Борис Поляков
«МОЛВА»
Документальная повесть
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК ВЛКСМ
„МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ11
1970

ЗКСМ1
П54
В Одессе, в центре Слободки, параллельно друг
другу идут две улицы: Бадаева и Гордиенко. Так и
в жизни шли они рядом — опытный чекист, коммунист,
Герой Советского Союза Владимир Александрович Мо-
лодцов-Бадаев и его верный друг, 14-летний связной-
разведчик, кавалер ордена Отечественной войны 1-й
степени Яша Гордиенко.
В мае, когда вспыхивают свечи каштанов, а ветер
разносит по скверам и паркам солоноватые запахи
моря, юные ленинцы спешат на свой большой
пионерский праздник к городскому Дворцу пионеров имени
Я. Гордиенко. Отсюда, от стен белокаменного дворца,
они колоннами направляются в парк имени Т. Г.
Шевченко, к братской могиле Неизвестного солдата.
Здесь, у могил героев, пионеры дают клятву быть
достойными тех, кто боролся и погиб за честь,
свободу и независимость нашей Родины... Здесь, у Вечного
огня, лежат две темнрмраморные плиты, на которых
золотом высечены знакомые нам имена — В. А. Мо-
лодцов-Бадаев, Я. Гордиенко. Им посвящена эта
документальная повесть.
7-6-3

Середина июля 1941 года.
«У меня чудесное настроение! Капитан представил
меня к награждению орденом «Румынская корона».
Еще десять дней, и я впереди своих солдат войду в
Одессу... Говорят, это изумительный город!»
(Из дневника младшего офицера 89-го румынского
пехотного полка)
«Солдаты! Враг разбит на всем фронте. Сделайте
последнее усилие, чтобы закончить борьбу, не
отступайте перед яростными контратаками противника. Только
вперед! За два дня вы овладеете самым большим
портом на Черном море. Вы покроете себя славой. Весь
мир смотрит на вас, весь мир ждет вашего вступления
в Одессу. Будьте на высоте. Ваша судьба в ваших
руках».
(Из фашистской листовки от 21 августа 1941 года)
«Господин генерал Антонеску приказывает:
Командиров соединений, а также командиров
полков, батальонов и рот, части которых не наступают со
всей решительностью, снимать с постов, предавать суду,
а также лишать права на пенсию. Солдат, не идущих
в атаку с должным порывом или оставляющих
оборонительную линию, лишать земли и пособий на время
войны. Солдат, теряющих оружие, расстреливать на месте.
Если соединение отступает без основания, начальник
обязан установить сзади пулеметы и беспощадно
расстреливать бегущих. Всякая слабость, колебания или
пассивность в руководстве операцией будут караться
беспощадно. 23 августа 1941 года».
3

«ВИНТОВКУ — И НА ФРОНТ!»
Враг бросил на штурм Одессы восемнадцать
дивизий — пехоту, кавалерию, танки. Фашистские самолеты
бомбили город, порт.
«Части Красной Армии и Военно-Морского Флота, —
сообщала листовка, расклеенная по городу, — вместе
со всеми трудящимися Одессы героически отбивают
атаки озверелого врага, нанося ему тяжелые удары.
Проявим еще большую храбрость и отвагу в борьбе
за родную Одессу!»
Со степи город спешно опоясывали траншеями и
противотанковыми рвами. На строительстве
оборонительных сооружений работали все, кто мог держать в
руках кирку, лопату, лом, — старики, женщины,
подростки.
На улицах вырастали горы мешков с песком и
известкового камня — возводились баррикады. Город
превращался в крепость.
В один из этих дней Яшу неожиданно вызвали в
райком комсомола.
— Все так же рвешься в бой? — спросил секретарь
райкома Яшу, едва тот перешагнул порог кабинета.
Яша прищурился, недоверчиво посмотрел на
секретаря. Чего это он вдруг? Разговор у них был вроде
недавно. Недели две назад. «Придет еще твое время,
повоюешь, — сказал тогда секретарь Яше и, посмотрев
на него усталыми, воспаленными глазами,
добавил; — А пока собирай хлопцев — и айда рыть окопы».
Прикрыв ладонью Яшино заявление, он дал понять, что
разговор окончен.
А вот сегодня его зачем-то вызвали в райком.
— Да разве один я, многие ребята хотели бы сейчас
быть там, — после небольшой паузы ответил Яша,
кивнув головой в сторону, откуда доносился гул канонады.
— Почему же до сих пор не удрали?
— Пробовали, не получилось, — он горько
усмехнулся, вспомнив, как первый раз их вернули с
полдороги, а второй — почти с передовой...
— А траншеи рыли?
Вместо ответа Яша молча показал ладони, покрытые
желтыми бугорками мозолей.
— Вот что, — секретарь встал, заходил по
кабинету. — Вашу мореходку скоро эвакуируют...
4

Сердце у Яши екнуло. Неужели придется уезжать с
училищем? «А как же родные? — хотел спросить он. —
Ведь дома — больной парализованный отец, мать,
сестренка Нина, брат Лешка».
Вдруг ухнуло так, что задрожали стекла и в стакане,
стоявшем на столе, задребезжала ложечка.
— Дальнобойными бьют, — определил секретарь.
Он вынул из стакана ложечку, положил на ворох
бумаг. — Тут один человек заходил, смотрел заявления
ребят, которые на фронт просятся. Твое заявление его
заинтересовало. — Затем, ничего не объясняя, неожиданно
спросил: — Где санаторий Дзержинского — знаешь?
Завтра вечером направляйся туда. Спросишь дядю
Володю. Можешь идти. Гбрдиенко! — остановил он
Яшу, когда тот уже пробегал по улице мимо его окна.—
Отнеси, пожалуйста, вот это на радио... Да, на
Манежную, сорок девять, где раньше был Дом народного
творчества. Здесь стихи фронтовиков.
Через открытое окно он протянул Яше пакет.
«Почему такая таинственность? — размышлял Яша,
шагая по улице. — При чем тут санаторий? Может, в
отряд добровольцев записывают там? Но зачем тогда
обращаться к какому-то дяде Володе? Отряд, даже
добровольческий, наверняка возглавляет командир.
А у командира — звание... И почему, наконец, надо
идти в санаторий завтра, а не сегодня?»
Да и что особенного в его заявлении? «Хочу бить
фашистских гадов. Прошу направить добровольцем на
фронт». Вот и все. Подпись. Число. Примерно так писали
в своих заявлениях и другие ребята — Саша Чиков,
Николай и Ваня Музыченко, Гриша Любарский, родной
брат Алексей, которого не взяли в армию из-за
плоскостопия.
День был солнечный, теплый. С моря дул свежий
солоноватый ветер. На Манежной улице у возведенной
баррикады мальчишки гоняли мяч. Возле дома сорок
семь две чернявенькие девчушки — видимо, сестрички,
так как были одеты в одинаковые синие
платьица-шотландки,— играли в классы. Еще одна девочка — она
была в розовой вязаной кофточке —стояла в тени под
акацией и наблюдала за игрой. На ступеньках дома
сидела женщина с грудным ребенком.
Яша подмигнул девочкам, на одной ноге проскакал
по квадратам, обозначавшим классы, и вбежал в подъ-
5

езд дома сорок девять. На стенах длинного коридора
висели гитары и мандолины, акварели. Здесь же, в
коридоре, пожилая женщина в очках в золотой оправе
сидела за небольшим столом и что-то печатала на
стареньком «ундервуде». К столу был прислонен большой
пузатый контрабас. Недалеко от женщины на высоком
стуле восседал молодой парень с винтовкой.
Увидев Яшу, парень наклонил к себе штык
винтовки: давай, мол, сюда.
— А, стихи фронтовиков! Это ей, — он кивнул в
сторону женщины. Та глянула на Яшу поверх очков, молча
указала глазами на край стола.
— Внимание! Воздушная тревога! — раздался вдруг
из тарелки репродуктора, высевшей над входной дверью,
голос диктора.
— Тебе, мальчик, лучше переждать здесь, —
посоветовала женщина, не отрываясь от своего занятия.
В следующее мгновение дом вздрогнул от страшного
взрыва. С потолка и стен посыпалась штукатурка.
Гитары и мандолины свалились на пол, жалобно зазвенев
струнами. Входная дверь распахнулась, оглушительно
захлопнулась и снова раскрылась. За первым взрывом
последовал второй, еще более сильный. Женщина
пронзительно вскрикнула, схватилась за голову. Парень
грохнулся со стула на пол. Яшу швырнуло к порогу»
Падая, он поранил руку о разбитый контрабас.
Еще три взрыва подряд. Коридор заволокла плотная
мгла...
Яша очнулся и стал ощупью пробираться к выходу.
Нащупал дверной косяк, шагнул на улицу. Соседнего
дома, на ступеньках которого недавно сидела женщина
с ребенком, не было. Над грудами щебня стелился
едкий дым. Девочка в розовой кофточке лежала навзничь,
придавленная стволом акации.
Посредине улицы, у баррикады, там, где мальчишки
недавно гоняли мяч, громоздилась крыша, сорванная
с дома, из которого он только что выбрался.
ДЯДЯ ВОЛОДЯ
Трамвай по Пролетарскому бульвару не ходил —
линия была повреждена. До санатория Яша добрался
пешком.
6

У железных ворот его остановил часовой
— Ты к кому?
— К дяде Володе.
— Ах, к капитану! Проходи, в главном корпусе он.
Косые лучи заходящего солнца приглушенной
позолотой легли на гладкие стволы деревьев. К главному
корпусу вела прямая платановая аллея. Вокруг стояла
сторожкая тишина. Лишь где-то в цветах жужжал
шмель.
У входа в здание Яша увидел мужчину в
полувоенной форме и девушку. Мужчина был выше среднего
роста, подтянутый, статный. Девушка, с небольшими
косичками, в ярком красном, сарафане, выглядела
подростком.
Мужчина перочинным ножиком вырезал из куска
дерева какую-то замысловатую фигурку и слушал
девушку.
— Боюсь я, — говорила девушка. — Когда стреляю,
глаза сами закрываются.
— Все, что вы говорите, Тамара, звучит как-то по-
детски, честное слово, — сказал вдруг мужчина,
положив ей на плечо руку. — Пока есть время, идите к
Петренко и просите его взять над вами шефство.
— Зачем же мы так долго говорили? — удивилась
девушка.
— Действительно: зачем? — усмехнулся мужчина и,
заметив Яшу, спросил: — К дяде Володе?
— Ага,— кивнул Яша. — К нему,
Девушка, видимо обидевшись на своего собеседника,
резко повернулась и, взбежав на крыльцо корпуса,
хлопнула входной дверью.
— Как, ничего? — мужчина протянул Яше вещицу,
которую вырезал из корня, — изящную фигурку.
— Ничего, — одобрил Яша. — Как живая.
Вещица и впрямь была хороша: встречный ветер
распушил-разметал волосы женщины, а сама она,
приложив ко лбу ладонь козырьком, смотрела куда-то
вдаль — рыбачка, ждущая родной парус.
— Вам бы с моим отцом на пару работать, во бы
артель получилась! — Яша поднял вверх большой палец.
— Он что, твой отец, тоже увлекается этим?
— Еще как! Соседи говорят, что продавай он своих
зверюшек, рыбачек, рыб диковинных — мы бы
миллионерами стали.
7

— А он что?
— Улыбается в усы и раздаривает свои фигурки
направо-налево. Совсем плох он стал, парализовало его.
—- Он, кажется, на «Синопе» когда-то плавал?
— Точно... А вы откуда знаете?
Мужчина пристально поглядел на Яшу.
— Так вот ты, оказывается, какой, — произнес он,—
что ж,.давай знакомиться: капитан Бадаев*, тот самый
дядя Володя, которого ты ищешь.
Из внутреннего кармана пиджака капитан достал
сложенный вчетверо лист бумаги в косую линейку.
— Узнаешь?
Яша кивнул. Да это его заявление.
— Не передумал?
Яша помотал головой — нет, не передумал.
— На фронте, знаешь ли, стреляют...
Большие карие глаза капитана испытующе смотрят
на Яшу.
— Знаю, что на фронте стреляют, — согласился Яша.
— И случается...
— Мне бы вот только винтовку или шпаер, —
прервал молчание Яша.
— Шпаер? — удивился Бадаев. — А что это такое?
— Как что? Пистолет.
— Ах, пистолет! Ну, ну...
Бадаев стал расспрашивать Яшу о друзьях,
родителях, любимых книгах. Яша разговорился, и вскоре ему
уже казалось, что с этим дядей Володей они знакомы
давным-давно. Он рассказал капитану и про своих
друзей из мореходки, и про шаланду «Диану», и про
походы в катакомбы.
— Неужели спускались в катакомбы? А я и не знал
об этом, — удивился Бадаев. — Одни, без взрослых?
И не страшно было?
Яша улыбнулся. Прошлым летом они проникли в
лабиринт через «барсучью нору» в скальной балке
недалеко от села Нерубайского.
Этот лаз был известен лишь их мальчишеской
компании. Как-то они заметили на камне-ракушечнике
изумрудную ящерицу. Она грелась на солнышке и,
казалось, не замечала опасности. Но как только ребята при-
* Подпольная фамилия Героя Советского Союза Молодцова
Владимира Александровича, который был послан в Одессу для
организации подполья.
8

близились к ящерице, она проворно шмыгнула под куст
шиповника и исчезла. Приподняв ветки, ребята увидели
в лимонно-серой глыбе камня трещину. Они вбили
в землю колышек, привязали к нему веревку и, замирая
от страха — дыра была узкая и темная, — один за
другим спустились вниз. Так они впервые пробрались в
катакомбы. Случайно обнаруженную дыру назвали
почему-то «барсучьей», хотя всякий раз, когда ребята
приходили в балку, на камне грелась все та же
темно-изумрудная ящерица...
В подземных лабиринтах, обширных, запутанных,
мрачных, всегда было холодно и сыро, риск заблудиться
в бесчисленных штольнях и штреках был огромный, но,
холодея от страха, ребята продвигались все дальше и
дальше. Иногда они вспугивали летучую мышь и в
ужасе шарахались от нее в сторону. Иногда, и это было
страшнее всего, гасла свеча, и ребят обволакивала
кромешная темень. Сбившись в кучу, вздрагивая от шбро-
хов и своих приглушенных голосов, мальчишки
испытывали себя, сочиняя полные жути небылицы.
Бадаев слушал Яшу с большим вниманием.
— Кто твой любимый герой? — спросил он, когда
Яша кончил рассказывать о катакомбах.
— Павка, — ответил Яша, не задумываясь. — Вот
был человечина, а?
— Корчагин-то? Да, огневой был парень.
— Завидую я ему.
— Ты хотел бы оказаться на его месте?
— А кто бы не хотел? Мы с ребятами не один раз
об этом толковали. Я в школе на эту тему даже
сочинение писал, — вспомнил Яша.
— И сколько же получил, пятерку?
Яша вздохнул:
— Вашу бы доброту да нашему учителю!..
«Слишком, друг мой, — сказал он, — стиль души у тебя
беспокойный».
— О твоем «стиле души» я уже кое-что слышал, —
улыбнулся Бадаев, — а сейчас, дружок, вот что,— в
голосе капитана появились озабоченные нотки. — Пройдем
ко мне.
Они поднялись на второй этаж и вошли в комнату
с табличкой «Главврач». Бадаев подошел к столу и, как
будто что-то вспомнив, начал выкладывать рядом с
железной пепельницей с изображением царицы Тамары
9

разную карманную всячину: алюминиевую, со
сломанным посредине зубцом расческу; черную авторучку;
синий, с острым, как пика, наконечником карандаш;
жестяную, видимо от шинели, пуговицу со звездочкой;
пачку «Норда» с добродушным белым медведем на ней,
и, наконец, небольшой плоский кольт, к которому Яша
так и прикипел взглядом. Когда содержимое карманов
иссякло, капитан достал из-под подушки потрепанный
томик рассказов Джека Лондона и положил его около
расчески.
— Вот, пожалуй, и все, — сказал он. — У тебя
тридцать секунд, понял? Смотри внимательно и запоминай,
где лежит...
Говоря это, Бадаев следил за бегом секундной
стрелки на часах.
— Кругом! — скомандовал он, когда стрелка
высекла последнее, тридцатое мгновенье.
Быстро поменяв местами некоторые вещи, капитан
разрешил Яше повернуться.
— Шпаер там же, — едва взглянув на стол, начал
Яша. — Царица Тамара тоже... Хотя — стоп,
пепельница стояла возле расчески, а сейчас около пуговицы.
Еще... Карандаш и ручку вы поменяли местами, а так
вроде все как было...
— Молодец, — похвалил Бадаев и повторил все
заново.
И снова Яша заметил все изменения на столе.
— Хорошо, очень хорошо, — сказал Бадаев и,
взглянув на часы, схватился за голову. — Мы с тобой
увлеклись! Через час «Коминтерн» в Севастополь уходит, а
я письмо, очень важное письмо не передал... Кажется,
все... Да, это уж точно, не успею. К тому же еще и
пропуска нет.
.— Пропуск! — Яша скептически махнул рукой.—
Вот еще! Можно и без него.
— Без пропуска в порт? Ну, знаешь ли!.. В порт
сейчас и мышь без специальной бумажки не проскочит.
— Мышь, может, и не проскочит, а я... Не верите?
Давайте ваше письмо.
— Ну?! А ты не шутишь? — медленно, словно что-то
обдумывая, произнес Бадаев. — Если тебе удастся
передать на эсминец письмо, буду очень обязан.
Когда Яша приблизился к трапу боевого корабля,
его встретил... капитан Бадаев.
10

— Вы?! — оторопел Яша.
— Как видишь. Только ты ушел, попутная машина
подвернулась.
— Потрясающе! — Яша с трудом перевел
дыхание. — Я так торопился...
— Да, потрясающе! — согласился Бадаев. — Как же
тебе удалось обойти часовых?
«Он меня проверял», — догадался Яша.
ЭНСК — ЭТО ОДЕССА
— Представь, что мы оба получили задание остаться
в городе, который будет занят врагом, — сказал как-то
Бадаев Яше.
— Красная Армия не оставит Одессу никогда!
— Не кипятись, выслушай. Допустим, что город
Энск, в котором нам предстоит действовать, похож на
Одессу. Времени у нас в обрез, мы прибыли накануне
эвакуации. Подумай, прикинь, где бы мы могли
обосноваться.
— Квартира должна быть с черным ходом? —
спросил Яша, начиная догадываться, что весь этот разговор
дядя Володя — теперь он называл капитана только
так — затеял неспроста.
— Обязательно с черным ходом. Но окна тоже
могут послужить входом-выходом. Важно только, чтобы
через окно можно было выбраться не на ту улицу, куда
ведет парадное, а в соседний переулок, в проходной
двор.
— Это задание?
— Задание-экзамен, — уточнил Владимир
Александрович.— Времени у тебя — неделя.
Задание было не из легких. Яша ломал голову, как
за него взяться. Помог случай. Враг захватил Беляевку
и перекрыл подачу воды в город. В Одессе срочно
начали рыть колодцы и бурить артезианские скважины.
За расходом воды был установлен строжайший
контроль— отпускали ее только по специальным карточкам,
которые выдавало горжилуправление. Яша заходил в
незнакомые квартиры и, представившись активистом гор-
жилуправления, интересовался, обеспечена ли семья
водой, проверял попутно, соблюдается ли
светомаскировка, и уходил, вежливо извинившись за непрошеное втор-
11

жение. Однако, несмотря на все его старания, ему не
везло. Одни квартиры не годились потому, что были
коммунальными и, стало быть, народу в них было как
семечек в подсолнухе. Другие просто не подходили.
Однажды, когда Яша после очередного неудачного
похода вернулся домой, мать велела ему позвать
сестренку из квартиры напротив.
Из шумной, обжитой, как улей, квартиры все
жильцы эвакуировались, она стала тихой, пустынной.
Нина играла в дальней комнате.
— Иди, я сейчас, — Яша проводил сестру и закрыл
за ней дверь.
То, что он искал по всему городу, оказывается, и
искать-то далеко не надо было. Вот она, квартира, в
которой, находясь в городе Энске, они с капитаном
Бадаевым жили бы как у бога за пазухой. Дом угловой.
Первый этаж. Вход не прямо с улицы, с Нежинской, а
в небольшом внутреннем дворике. Под аркой, что ведет
во дворик, еще один подъезд.
Яша представил себе, как, уходя от погони, он
ныряет под арку, пересекает дворик и мгновенно
скрывается в этой квартире. Шпик тоже влетает под арку
и застывает в растерянности. Куда бежать? Где искать
того, кого он только что преследовал? Здесь, в подъезде
под аркой, или там, в подъезде, что во дворике? Пока
шпик размышляет, он, Яков, выигрывает несколько
мгновений, запирает за собой дверь, вбегает в кухню,
открывает окно и прыгает в соседний двор, отсюда
прямо на перекресток двух улиц: Розы Люксембург и
10-летия Красной Армии...
Довольный находкой, Яша вышел из квартиры. И до
чего же он был удивлен, когда на лестнице ему
встретился дядя Володя.
— Чайком не побалуешь? Или прогонишь? —
спросил Бадаев и обнял Яшу за плечи.
Яша повеселел.
— А как задание? — в глазах капитана Яша
уловил хитринку.
— Пожалуйста!
Яша распахнул дверь соседней квартиры.
Бадаев осмотрел ее и улыбнулся:
— А еще в доме есть пустые квартиры?
— Да, — упавшим голосом ответил Яша, подумав,
что квартира не очень понравилась и с заданием он
12

не справился. — Наверху, на четвертом этаже. Там жил
доктор, но он перед самой войной уехал к сыну на
Дальний Восток.
— Пошли посмотрим, — сказал дядя Володя и
ободряюще похлопал Яшу по плечу.
Квартира доктора состояла из пяти просторных
комнат. Три из них были расположены по длинному
коридору слева, две — справа.
Из кухни черный ход вел на небольшую площадку,
на которую снизу, завиваясь резкой спиралью и минуя
все этажи, взбегала железная, похожая на штопор
винтовая лестница. Вела она и на чердак. Обследовав
ее, капитан и Яша убедились, что попасть на кухню
можно с внутреннего дворика, с первого этажа и из
подвала. А по подвалу можно пройти под домом по
улице 10-летия Красной Армии и выйти на Нежинскую
улицу.
— Ну что ж, пожалуй, на этом и остановимся, —
сказал капитан, когда они вернулись в квартиру
доктора и расположились в столовой.
Яша уселся в кресло-качалку и с удовольствием
стал раскачиваться взад-вперед.
Бадаев, попридержав качалку рукой, заговорил:
— Теперь, Яша, слушай меня внимательно: ты,
наверное, уже догадался, что город Энск — это и есть
Одесса-
Яша стремительно вскочил. Кресло, скрипнув,
отлетело к стене.
— Красная Армия перешла под Одессой в
наступление! — закричал он. — Она не оставит наш город!
Дядя Володя! — Яша схватил капитана за рукав
телогрейки. — Скажите, что это неправда! Красная Армия
не оставит Одессу!
— Нет, Яков, это правда. Неприятная, горькая
правда... Посуди сам, ведь ты человек взрослый: наш город
оказался в тылу врага. Частей Красной Армии здесь
немного, а какие идут бои — сам знаешь. С каждым
днем все ожесточеннее. Фашисты наседают, на смену
разбитым дивизиям они бросают новые, свежие. Нам же
подмога поступает только морем, из Севастополя.
А враг в Крыму рвется к Севастополю — главной базе
Черноморского флота. Вот почему решено эвакуировать
войска, защищающие Одессу, и за их счет усилить
оборону Крымского полуострова...
13

На глазах Яши Бадаев увидел слезы.
— Ну, ну, дружок, — капитан подошел к Яше. —
Выше голову! Наши уходят, уходят, но вернутся. Нам
же, бойцам особого фронта, партия поручает трудное и
ответственное задание...
НАЗНАЧЕНИЕ
После разговора с капитаном Бадаевым в квартире
доктора Яша словно стал на несколько лет старше.
Он был рад, что командир относится к нему как к
взрослому и доверил ему большую тайну. А после того,
как тот вручил ему шпаер — новый вороненый
браунинг, — он вообще почувствовал себя настоящим
бойцом. Теперь Яша чуть ли не каждый день почти
неотлучно находился при Бадаеве: бывал в катакомбах,
много ходил по степи и балкам вокруг села Нерубай-
ского, запоминал скрытые подходы к потайным щелям,
ведущим в подземные лабиринты. Вместе с капитаном
тщательно изучал город, обращая внимание на
проходные дворы и дома с выходами на разные улицы.
Особое внимание они обращали на порт и
прилегающий к нему район.
— Ну и как, научился стрелять из шпаера? — как-
то спросил Бадаев Яшу, когда они шагали по улицам
Слободки.
— Товарищ Петренко кого хочешь научит, —
ответил Яша. — Тамара Межигурская .на чтр боялась
брать оружие в руки, стреляет, как сам Петренко...
— С закрытыми глазами? — улыбнулся Бадаев,
вспомнив свой давнишний разговор с Тамарой у
главного корпуса санатория.
— Не-е! — протянул Яша. — Прицелится — бах! —
и в яблочко.
Лязгая гусеницами и поднимая клубы пыли, мимо
них прогрохотали два танка. На их башнях виднелись
глубокие вмятины.
— С ремонта, — заметил Владимир
Александрович. — Подлечились малость — ив бой! Герои>
настоящие герои...
**- Может, все-таки наши опрокинут фрицев,
погонят? — Яша с надеждой посмотрел на командира.
14

— Придет время — и погоним. До самого логова.
Иначе и быть не может!
За белым домиком в яблоневом саду Яша увидел
красноармейцев, возившихся у сорокапятки.
— Тоже ремонтируют. Видите, как щит согнуло?..
— Теперь ты знаешь, — сказал Бадаев после
небольшого молчания, — наш отряд будет находиться в
катакомбах. Но там, под землей, мы должны будем
знать все, что делается в порту, на железной дороге, в
городе и вокруг него. Помнится, ты рассказывал о своих
друзьях. Где они сейчас?
— Кто уехал, а кто и остался,
— И кто же остался?
— Многие: Саша Чиков, Гриша Любарский, брат...
Бадаев одобрительно кивнул головой, пристально
глядя на Яшу. Командиру все больше и больше
нравился этот подросток своей смекалкой, сообразительностью
не по летам, и Бадаев с некоторых пор серьезно стал
подумывать о том, к чему бы еще приспособить
смышленого, смелого парня. Служить связным между
катакомбами и городом — маловато для Яши Гордиенко.
А почему бы не собрать под началом Яши еще
пятерку смельчаков, которые знают город и его
окрестности как свои пять пальцев? Вот тебе и отряд.
Разведывательно-диверсионный. Особый. Ребята чудеса
будут творить!
Своими соображениями он поделился с Яковом
Федоровичем Васиным, своим заместителем, Константином
Николаевичем Зелинским, парторгом отряда, и
Федоровичем, руководителем городской группы.
— Пять-шесть подростков, таких, как Гордиенко,
умных и смелых, хорошо знающих город и его
окрестности, — и получится отличный особый
разведывательно-диверсионный отряд, — сказал он.
Васину и Зелинскому идея командира понравилась,
и они высказались на создание такого отряда.
Действительно, кому придет в голову, что
мальчишка-чистильщик, свободно разгуливающий по всему городу, —
разведчик, выполняет специальное задание подпольщиков?
— Затея заманчивая, но слишком рискованная, —
заявил Федорович. — Этот детский сад может
поставить под удар всю нашу подпольную организацию.
Однако капитан Бадаев думал по-другому.
«Заманчиво? Да, — размышлял он. — Рискованно?
15

Безусловно. Но разве вся наша будущая работа в
подполье — не сплошной риск? Все дело в том, чтобы
действовать умно, расчетливо, предугадывая на несколько
ходов вперед замысел противника и сводя этим долю
риска до минимума».
Ребят он любил и понимал. И верил им.
— Это же, Антон Брониславович, чудесное
поколение! Корчагинская закваска! — сказал он Федоровичу,
когда тот усомнился в его затее.
Но переубедить Федоровича не удалось. Тот упрямо
стоял на своем: из мальчишек, мол, конспираторов не
получится,— сырой и ненадежный материал. Что
касается Гордиенко, о котором он был много наслышан от
капитана, то он, по его мнению, составлял исключение.
Тогда Бадаев вынес свое предложение на обсуждение
совета отряда. Совет отряда одобрил идею
командира.
— Крепкие ребята? — спросил Бадаев Яшу. —
Положиться на них можно?
— Ребята — в-во! — поднял вверх палец Яша. —
Не струсят и не подведут, если что! Ручаюсь.
— Хорошо их знаешь?.. Ах, вместе выросли!
Познакомь меня с ними.
Вскоре Яшины друзья предстали перед капитаном.
Все они — Саша Чиков, Алексей Хорошенко, Гриша
Любарский, братья Николай и Иван Музыченко и
Яшин брат Алексей — рвались в бой, каждый был
готов выполнить любое задание.
— Какой народ, а? — восторгался Бадаев после
этого разговора и мягко журил Федоровича: — Плохо
еще, Антон Брониславович, мы этих ребят знаем, очень
плохо. Они же почти взрослые.
— В том-то и дело, что почти, — ворчал Федорович.
Он по-прежнему был против юношеского развед-
отряда.
До середины октября все Яшины товарищи,
прошедшие через бадаевское «сито», изучали подрывное дело,
учились изготавливать мины, стрелять, бесшумно
передвигаться, устраивать тайники, вести наблюдение, умело
уходить от преследования.
— Стрелять вам каждый день не придется, —
предостерег их капитан. — Все на первый взгляд будет буд-
ничнее, проще. Придется много ходить, внимательно
смотреть, ко всему прислушиваться и все хорошо запо-
16

минать. И, разумеется, соблюдать строжайшую
дисциплину, беспрекословно выполнять приказы своего
командира. Его слово, — Владимир Александрович кивнул
на Яшу, — мое слово...
РАДИОГРАММА В ЦЕНТР
Радиограмма В. А. Молодцова-Бадаева в Москву от
13 октября 1941 года:
«Партизанский отряд располагается в катакомбах
близ села Нерубайского, в шести километрах от
главного входа. Доставка оружия и продовольствия
закончена. Телефонная связь с постами охраны и наблюдения
установлена. Для работы в городе сформирована
молодежная группа. Во главе поставлен Яков Гордиенко,
смелый и энергичный парень».
ПАРТИЗАНСКИЕ ХОРОМЫ
В ночь на 16 октября Яша ушел в село Нерубай-
ское. Там, около церквушки, он должен был
встретиться с Бадаевым, чтобы получить последние инструкции
и наставления.
— Новоселье у нас, — крепко пожимая ему руку,
сообщил Бадаев. — Может, прогуляешься по нашему
подземному царству?
В обрывистой, окруженной виноградниками, садами
и баштанами балке возле Нерубайского они спустились
в катакомбы.
— Стой! Кого несет, ядрена-матрена! — остановил
их глуховатый голос, когда они углубились в штольню.
— Это я, Бадаев, — назвал себя командир.
— Какой там еще Бадаев, забодай тебя комар!
Ежели Бадаев, называй пропуск, а то пальну! —
рассердился тот, кто стоял за поворотом.
Владимир Александрович назвал пропуск, услышал
отзыв, и из-за поворота мигнула «летучая мышь»,
высветив фигуру бородатого старика с винтовкой в
руках.
— Правильно действовали, товарищ Гаркуша, —
похвалил командир часового. — Только вместо «Кого
несет?» следует говорить: «Кто идет?» А уж «ядрена-
матрена» — это лишнее, можно и без присказки. И что
за выражение — «а те пальну»? По уставу как?
2 Б. Поляков
17

— Что ты мне, товарищ командир, про устав, ядре-
на-матрена? — опершись на винтовку, как на палку,
заулыбался партизан. — Меня, старика, все равно под
устав не обстругаешь.
Владимир Александрович тоже улыбнулся и,
пожелав деду ни пуха ни пера, направился с Яшей по
штольне дальше, в глубь лабиринта, освещая перед
собой путь электрическим фонариком.
С каждой сотней метров кровля штольни
понижалась, неумолимо и властно придавливая путников к
земле. Дышать становилось все труднее.
Внезапно они наткнулись на баррикаду, из бойницы
которой на них грозно глядел зрачок пулемета.
— Стой! Пропуск?
— Шаланда. Отзыв?
— Штык.
Из-за баррикады навстречу командиру вышел Иван
Петренко с «летучей мышью». Он заведовал всем
оружием, находившимся в распоряжении отряда. В
катакомбах все знали Петренко, мастера спорта,
превосходного стрелка. Это он научил всех партизан стрельбе по
мишеням.
— Ну как, привыкли к новому месту? — спросил
его командир.
— Какое там! — Петренко махнул рукой. — Так и
кажется, что кто-то пялит на тебя глаза из темноты.
Так бы ему, сукину сыну, и врезал прикладом по его
противной роже... Гитлера бы сюда, в эту могилу, пусть
бы лучше он привыкал. Верно я говорю, Яша? Уж мы
бы его погоняли по этим дырам из твоего шпаера.
— Однако нам еще шагать и шагать, —
заторопился Бадаев и, попрощавшись с Петренко, направил луч
фонарика в новую штольню.
На партизанской базе Яша задержался. Едва они
прибыли в штаб, как дежурный, богатырского
телосложения парень в красноармейской форме, передал
командиру донесение наземной разведки. Наказав Яше
никуда не отлучаться, ужинать и располагаться на
ночлег, Бадаев тут же куда-то исчез.
Дежурный проводил Яшу в командирскую
«каюту» — она размещалась в соседнем забое, — принес
туда матрац, подушку, теплое ватное одеяло.
— Командировы, — прогудел он мощным басом и
показал на вырубленную в стене нишу размером с ва-
18

гонное купе. — В такие хоромы нас сегодня всех
поселили. Устраивайся, будь как дома.
— Но не забывать, что в гостях? Это вы хотите
сказать? — пошутил Яша, пробуя, удобно ли будет
лежать в нише.
— По мне, оставайся! — еще громче пророкотал
парень и спросил: — Есть хочешь? А то вместе бы.
Завхоз Иван Никитич расщедрился, по двести граммов
выдал. Историческое новоселье, говорит. Грешно не
отметить... Добрая душа, уважил.
Есть Яша не хотел.
— Неужто ни-ни? — удивился здоровяк, щелкнув
себя по шее. — Надо бы малость...
Судя по всему, новоселье он уже отметил.
— Вот вы о чем! — догадался Яша. — Только не
пью я. Даже ни-ни.
— Молодчина! — похвалил парень. — И' не надо,
не привыкай, ни к чему это. Но... приказ есть приказ!
А приказ начальника — закон для подчиненного. Ты
слышал, что сказал командир? Надо по-у-жи-нать.
Понял?
— Так точно, товарищ...
— Зови меня Ерусланом, — разрешил парень.
— Если вы, товарищ Еруслан, не возражаете, то я
поужинаю утром, — предложил Яша, залезая в нишу.
Но Еруслан был неумолим.
— Возражаю! — пробасил он во всю мощь своих
легких. — И притом категорически. Утро ~ это ведь
уже завтра, верно? А исторический день для завхоза —
это сегодня. Смекаешь?
— Тогда давайте так: я вам сейчас — свой ужин, а
вы мне утром — свой завтрак, — предложил Яша.
— Мужской разговор! — согласился Еруслан и
пожелал Яше спокойной ночи.
Только сейчас, оставшись один, Яша оглядел
жилище Владимира Александровича. Штрек как штрек.
Не слишком широкий и не очень высокий. Нормальный,
пригибаться не надо. В углу кованный железом сундук,
медный чайник, бачок с водой. Напротив у стены на
аккуратной каменной ножке квадратная каменная
плита —- стол. На нем телефон-вертушка, знакомый томик
рассказов Джека Лондона, фарфоровая чернильница,
пепельница с царицей Тамарой. Возле стола две
каменные «табуретки» и какая-то большая корзина, прикры-
2*
19

тая куском рогожи. На крюках, вколоченных в стену,—
полушубок, ватные брюки, автомат.
Яша убавил в висевшей над нишей «летучей мыши»
огонь, натянул одеяло до подбородка, закрыл глаза.
Так, с закрытыми глазами, он пролежал долго, может,
час или два, но сон не приходил. Где-то недалеко
раздавались голоса. Кто-то негромко пел об отважном
Ермаке и «товарищах его трудов». Да, в такую ночь
уснуть было нелегко. Там, наверху, с передовых
позиций в порт шли отряды красноармейцев. Оставшиеся
защитники Одессы до рассвета спешили попасть на
последние уходящие в Севастополь корабли. Завтра в
городе уже будут фашисты. Завтра... Каким же он
будет, этот завтрашний день? Яша достал карманные
часы — подарок командира, щелкнул крышкой.
Светящиеся стрелки показывали без четверти три. Завтра
уже наступило...
Задремал он только к самому утру, но тотчас
почувствовал прикосновение чьей-то руки.
— Проспишь все на свете! — рокотал Еруслан,
держа в руках два котелка с кашей. — Через двадцать
минут отправляемся на торжественную встречу гостей.
БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
Ровно в десять часов утра партизаны вышли из
катакомб и устроили засаду вдоль дороги, спускавшейся
в балку.
С командиром, Ерусланом и дедом Гаркушей Яков
залег в придорожной воронке. Еруслан и дед лежали
не шевелясь, напряженно смотрели вдаль. Бадаев
наблюдал за степью в бинокль.
Дорога была пустынной. Противник словно знал, что
его ждет, и не торопился.
Утро стояло теплое, солнечное. После пребывания
в затхлом и сыром подземелье было приятно лежать на
земле под открытым небом и вдыхать полной грудью
свежий степной воздух. Пахло дорожной пылью,
терпкой сухой полынью, неубранной ботвой дынь. Справа,
за балкой, о чем-то шушукались на ветру подсолнухи, за
виноградниками в багрянце садов утопали белые хаты
села Нерубайского.
Высоко над степью летела журавлиная стая.
20

— Улетают! — грустно протрубил Еруслан,
провожая взглядом растянувшийся клин журавлей. —
Слышите? Курлычат.
— Прощаются, — вздохнул дед.
Владимир Александрович оторвался от бинокля,
тоже глянул в сторону удалявшихся птиц.
— Придет весна, и вернутся, снова прокурлычут
свою песню.
— То другая уже будет песня, — добавил
Еруслан. — И кто знает, доведется ли ее услышать.
Владимир Александрович сделал вид, что не
расслышал, поднес к глазам бинокль и снова начал следить
за степью, за уходящей вдаль узкой лентой дороги.
«Такое утро — солнце, журавли... а сердце щемит,
как будто в тиски его кто намертво зажимает», —
подумал Яша.
— На, погляди, вон они, наши гости, — командир
протянул Яше бинокль. — Видишь?
— Ага, — прошептал Яша, хотя до показавшейся
колонны врага было несколько километров. — Офицера
на коне вижу, солдат с автоматами. Орут вроде что-то.
— Пьяные, наверно, — предположил дед,
прикрывая пулемет дынной ботвой. — Хлебнули для
храбрости, не иначе.
— Дадим им сейчас свинца на закуску, — пробасил
Еруслан, отбросив в сторону превратившуюся в
крошево папиросу, и начал укладывать перед собой в рядок
связки противотанковых гранат.
— Внимание! — скомандовал Бадаев. —
Показалась вражеская колонна. Всем укрыться и ждать моего
сигнала!
Яша отдал бинокль командиру, скосил глаза в
сторону. В следующей воронке притаились две Тамары —
Тамара-маленькая, Межигурская, и Тамара-большая,
Шестакова. Дальше, в придорожной канаве, устроились
другие партизаны. На баштане, где еще недавно зрели
крутобокие рыжие дыни, замаскировался в окопчике
Петренко.
Все замерли. И тут Яша увидел ежика! Шурша
ботвой, он направлялся прямо к их воронке.
— Смотрите, смотрите, кто спешит к нам! — Яша
просиял, толкнул локтем в бок Еруслана.
— Ух ты! — удивился Еруслан. — Ежишка, босячок
ты этакий! Никак на подмогу? Тикай, братец, тикай
21

отсель живо! — Еруслан звонко щелкнул пальцами,
затем приподнялся и бросил в ежика комочек земли.
Зверек остановился, замер, постоял немного, словно
и впрямь решал, как быть, потом повел мордочкой,
недовольно фыркнул и, свернув в сторону, покатился на
своих коротких невидимых ножках к ближней куче
сухой ботвы...
— Человек шестьдесят, не больше, — нацелив
бинокль на приближавшуюся вражескую колонну,
определил Бадаев и негромко крикнул: — Приготовиться!
— Приготовиться... готовиться... овиться, — тихо, от
бойца к бойцу, покатилось по цепи.
Все замерли. Лишь один ежик все никак не мог
успокоиться и возился в ботве, но спустя некоторое
время притих и он. Наступила немая, подсекающая нервы
тишина. В воздухе, как показалось Яше, словно
произошла внезапно какая-то перемена — из него как будто
улетучился моментально весь кислород. Иначе отчего
бы так трудно стало дышать и быстро-быстро, как
сумасшедшее, колотится сердце?..
Расстояние до фашистов сокращалось на глазах.
«Метров пятьсот, четыреста... триста пятьдесят», —
прикидывал Яша, чувствуя, что голова наполняется каким-
то нестерпимым звоном, а уши точно закладывает
ватой...
Впереди колонны на тонконогом белом коне
покачивался офицер. Солдаты следовали за ним пешком.
Враги... Все ближе и ближе... Уже почти можно
различить лица... Галдят что-то, ржут, как лошади.
Радуются, сволочи, что наконец-то дорвались до Одессы...
Наверняка радуются... Как же, вот она, перед ними.
И вдруг, как наяву, перед глазами Яши молнией
пронесся донельзя странный калейдоскоп лиц: матери,
Ромашки — так звали девочку, в которую он был
влюблен в первом классе и которая давным-давно уехала
с родителями куда-то на Урал; одноногого чистильщика
Бунька, выпивохи с «Привоза», бывшего юнги со
знаменитого броненосца «Синоп», на котором много лет
плавал отец; брата Алексея, с которым мастерили
«Диану»; и последнее — придавленной стволом акации
девочки в розовой кофточке, женщины с грудным
ребенком...
Яша крепко прижал к плечу приклад автомата,
опустил палец на спусковой крючок.
22

— Ты что? — испуганно прошептал Бадаев и сильно,
до боли, сжал Яшино плечо. — Спокойно...
Офицер посматривал по сторонам, туго натягивая
поводья, сдерживая коня. Было заметно, что тишина
настораживала и пугала его. Особенно подозрительно он
поглядывал на виноградники и тихие огни садов Неру-
байского. На балку, в которую, как в мешок, втягивался
его отряд, он внимания не обратил.
— Это огородное чучело на жеребце не троньте, —
заявил дед. — Оно — мое.
— Огонь! — привстав, крикнул Бадаев и прошелся по
колонне из автомата.
В то же мгновение раздался дружный винтовочный
залп, яростно застучали пулеметы.
— Вот вам, вот вам, — как в бреду, горячечно
повторял Яша, судорожно нажимая на спусковой крючок.
Лошадь под офицером взвилась на дыбы, заржала и;
скошенная пулеметной очередью, рухнула на дорогу,
придавив своей мертвой тяжестью уже мертвого седока.
— Землицы нашей захотели, сукины дети! — приго
варивал дед Гаркуша, загоняя в патронник очередной
патрон. — Так получайте, получайте, не стесняйтесь!
Солдаты метались, шарахались из стороны в сторону,
беспорядочно отстреливались, падали, сраженные
партизанскими пулями. Однако несколько человек укрылись
за" придорожными камнями, в бурьяне, и открыли
отчаянно-беспорядочный огонь из автоматов.
Яша увидел, как в трех-четырех шагах от воронки
вскипело несколько фонтанчиков земли, услышал, как
над головой просвистели пули.
— Ах, так! — прогудел Еруслан и, страшный и
гневный, оторвался от пулемета, выпрямился во весь свой
великаний рост и одну за другой швырнул две связки
гранат.
Столбы огня, оглушительный грохот, свист осколков,
крики — и все стихло. Бой закончился.
— Все, — сказал командир, вытирая со лба пот. —
В диске пусто.
— Амба! — пророкотал Еруслан, осматривая
поле боя.
— Будут помнить Гаркушу, — добавил дед и, достав
кисет, начал скручивать цигарку. Руки его тряслись,
махорка сыпалась с оторванного клочка газеты на землю.
— Неужели все? — удивился Яша, еще не веря тому,
23

что бой действительно закончился и что все произошло
так скоротечно.
Но факт оставался фактом: вражеский отряд был
уничтожен полностью. Бойцы Бадаева обвешивались
новенькими немецкими автоматами, подбирали гранаты,
набивали подсумки и карманы нерасстрелянными
трофейными рожками.
— Вот ты и получил настоящее боевое крещение, —
поздравил Бадаев Яшу. — А сейчас — в город! О том,
что участвовал в бою, никому, понял? Ни-ко-му! Первые
дни — никаких действий. Пока запасайтесь самоварами,
керосинками, примусами, кастрюлями, чайниками и
прочей дребеденью. Но открывайте мастерскую только после
того, как Федорович получит на это официальное разре-
24

шение властей... Каждый свой шаг согласовывать с
Федоровичем. Еще что? Кажется, все, остальное ты
знаешь, — и Бадаев притянул к себе Яшу, обнял.
— Ну, братишка, бывай! — Еруслан подошел к Яше
и, стиснув его в своих железных объятиях, поцеловал. —
Круто придется или обидит кто — зови Еруслана.
Обещаешь? Ну вот и хорошо...
— Ладно, — пообещал Яша.
Еруслан потоптался еще с полминуты, не зная, что
следует сказать напоследок, на прощанье, но потом,
решив, вероятно, что уже все сказано, наклонился, взял
в охапку четыре трофейных пулемета и, взвалив их на
спину, неторопливо зашагал за товарищами к входу
в катакомбы.
25

— Не задерживайся, сейчас каждая минута
дорога,— крикнул Бадаев Яше, когда тот подбежал к куче
ботвы, где спрятался ежик. Но ежика в ботве уже не
было...
КРОВЬ ЗА КРОВЬ
Шестнадцатое октября. Город словно вымер. Нигде
ни души. На улицах жуткая, пугающая тишина. Дверь
ли где хлопнет, ворота заскрипят, сорванный кровельный
лист загремит или зазвенит разбитое стекло — слышно
далеко-далеко...
Колонны вражеских войск входят в Одессу. Город
встречает врага зловещей пустотой.
Прижимая к животам приклады автоматов, пугливо
озираясь и с тревогой поглядывая на темные немые
квадраты окон, завоеватели шагают по улицам. В
напряженной тишине лишь раздается тяжелый стук кованых
сапог...
На стенах домов обращение командующего армией
корпусного генерал-адъютанта Якобича:
«Граждане города Одессы! Советую вам не
совершать недружелюбных актов по отношению к армии или
чиновникам, которые будут управлять городом.
Выдавайте тех, кто имеет террористические, шпионские или
саботажные задания, а также тех, кто скрывает оружие».
Треск автоматных очередей... Топот... Взрывы... Огни
пожаров.
Под предлогом поисков оружия оккупанты
врываются в квартиры —насилуют, убивают. И грабят. Тащат
все, что только можно утащить, — одежду, обувь,
посуду, мебель, музыкальные инструменты. Тех, кто кажется
им подозрительным, расстреливают, не выводя из
квартир...
Восемнадцатое... На Тираспольской площади и на
базарах появляются виселицы...
Девятнадцатое... По Люстдорфскому шоссе к бывшим
пороховым складам захватчики гонят толпы людей.
Клубы пыли, солдатская ругань...
Девять длинных приземистых зданий. Каждого, кого
солдаты подводят к порогу, обыскивают, заставляют
снять верхнюю одежду, отнимают часы, кольца.
В складах двадцать пять тысяч человек — старики,
26

женщины, дети. Ограбление закончено. Солдаты
закрывают склады, обливают их бензином и поджигают...
Девять гигантских костров... Вопли... Лай пулеметов...
Двадцатое... Стены домов пестрят строгими,
строжайшими и наистрожайшими указами, приказами и
распоряжениями, за невыполнение или нарушение которых
виновным грозит расстрел. Слово «расстрел»
напечатано аршинными буквами. Так, чтобы оно бросалось
в глаза издалека. Так, чтобы оно преследовало на
каждом шагу. Так, чтобы оно сеяло страх.
Двадцать второе октября. Поздний вечер. Маразли-
евская улица, бывшее здание НКВД напротив парка
имени Шевченко. В нем разместился штаб командования
оккупационных войск. У подъезда и на площади перед
зданием черные роскошные «мерседесы», «оппель-адми-
ралы», «хорьхи» и «оппель-капитаны».
Район Маразлиевской и прилегающих к ней улиц
оцеплен плотным кордоном солдат, ищеек гестапо и
сигуранцы*. В штабе идет совещание командования.
Присутствуют только генералы и высшие офицеры
немецкой и румынской фашистских армий — всего сто
пятьдесят человек... Из подвальных окон здания вырывается
ослепительный огонь... Страшной силы взрыв сотрясает
город. Оседая, горы камней и щебня погребают под
собой «мерседесы», «оппель-адмиралы», «хорьхи», «оппель-
капитаны» и их хозяев...
Война палачам объявлена.
На поиски «диверсионной банды» фашисты бросают
все силы. Для ускорения расследования из Бухареста
и Берлина прибывают специальные группы
следователей. За поимку и выдачу властям «преступников»
обещано колоссальное вознаграждение. Улицы и скверы
пустуют. Ищейки гестапо и сигуранцы врываются
в квартиры, совершают обыски, проводят облавы,
прочесывают квартал за кварталом.
Тюрьмы переполнены. Допросы и пытки ведутся
непрерывно. Днем и ночью. Но напасть на след
подпольщиков фашистам не удается, следствие безнадежно
топчется на месте.
«Кровь за кровь, смерть за смерть!» — такими
листовками в течение одной ночи подпольщики заклеивают
указы и приказы фашистов.
* Румынская военно-следственная полиция.
27

ДОМА
Еще в сентябре семья Гордиенко переехала из двух
маленьких комнаток в опустевшую квартиру напротив.
Над ними в квартире доктора поселился Петр Иванович
Бойко. Высокий, нос с горбинкой, густые вислые брови.
Что за человек, в семье не знали. Говорили о нем
всякое. Но Яша, а вслед за ним его старший брат Алексей
привязались к новому соседу, пропадали у него днями
и ночами.
— Что у тебя за секреты с этим длинным? — с
тревогой спрашивала мать.— Ты к нему совсем переселился!
— Какие там секреты! — отмахивался Яша. —
Слесарить нас с братом учит.
— А ему от этого какая прибыль?
— Мастерскую открыть хочет, чинить кастрюли,
сковородки, а нас в помощники возьмет, подработаем.
Но мать не успокаивалась.
— Скрытничает, таит от нас что-то, — жаловалась
она мужу. — Поговорил бы ты, отец, с ним, отругал.
— А за что же, мать, ругать-то? — хмурился отец.
— Да странно как-то все. Мореходку эвакуировали,
а он остался. Почему? Чует мое сердце, неспроста это.
— Верно: неспроста, —соглашался муж. — Придет
время, сам скажет, что к чему. В одном я, мать, уверен:
своих детей мы воспитали правильно.
С трудом поворачивая голову, Яков Яковлевич
смотрел на стену, где висели старые фотографии. Его взгляд
задерживался на одной из них. Вот он —матрос
революционного броненосца «Синоп» Гордиенко! Лихо
сдвинута бескозырка, на черной ленте — имя корабля.
Веселые глаза, удаль в лице, пышные боцманские усы.
Десять лет плавал он на «Синопе». Где только не
побывал, какие моря, страны не перевидал... А пришла
революция — стал матрос Гордиенко красным
пулеметчиком. Бил и гайдамаков, и деникинцев, и махновцев!
Эх, сейчас бы ему той удали и молодой силы!..
Матрена Диомидовна как бы догадывалась, о чем
думает муж, говорила с опаской:
— Лишь бы со шпаной не связался. Да еще этот
Бойко, что за человек — бог его знает. Нехорошо
говорят о нем. Будто был в строительном батальоне, а
потом утек оттуда. Будто жену с сыном бросил,
любовницу завел...
28

— Да все это злые люди треплют, а ты и
повторяешь. Яшка наш — парень с головой, твердый, плохому
человеку не доверится...
Но мать все это не убеждало. Она плакала ночами,
днем в тревоге металась от окна к окну, выглядывала
во двор, прислушивалась к шагам за дверью.
— Чисто Иисус Христос с креста снятый! — с ужасом
воскликнула она, когда Яша появился на пороге после
трехдневного отсутствия.— Нас бы с отцом хоть пожалел.
— Алексей знал, где я, — ответил Яша, смущенно
топчась на пороге.
— Да он сам под утро явился. Господи, с ума я с
вами сойду. Ты бы им что сказал, — обратилась она
к мужу.
Отец — небритый, с заострившимся носом и впалыми
щеками — лежал на кровати и, о чем-то думая, смотрел
в потолок на паутину трещин.
— Хватит, мать! Кажись, все уже переговорили,—
сказал он сурово. — Они уже взрослые, что к чему, им
виднее. Я бы на их месте тоже без дела не сидел.
Мать поднесла к глазам угол передника, ушла в
другую комнату.
— Где же ты все-таки был? — шепотом спросила
Нина.
Она поливала Яше из большого медного чайника —
водопровод не работал, — и все охала, рассматривая на
теле брата ссадины, царапины, синяки.
— Где был, там уже нет, — ответил Яша. — Много
будешь знать— скоро состаришься.
— Думаешь, я такая глупая, что ни о чем не
догадываюсь, да?
— Интересно...
— Очень интересно, — не унималась Нина. — Почему
ребята к вам с Лешкой зачастили? Какие такие у вас
секреты? Зачем вы с Лешкой вроде отделились от нас
и все в докторской квартире ошиваетесь? Разве тут
места мало?
— Лей же, ну! — приказал Яша громкой — тише,
чтобы не слышал отец: — Можешь ты не орать на весь
дом? И вообще...
— Что вообще?! — вскинулась Нина и окатила
брата холодной водой так, что струйки побежали по спине
за пояс, и он завертелся волчком. — Разве неправду я
говорю? И еще: что это на чердаке вы прячете, а?
29

— На чердаке?! — Яша мгновенно выпрямился.—
Ты лазила на чердак?
На чердаке, забитом разной рухлядью, была
спрятана запасная рация партизанского отряда, и Яша
отвечал за ее сохранность. «Эту вещь, — наказывал ему
Бадаев,— береги как зеницу ока». О рации на чердаке в
их группе не знал никто.
— Ты что побледнел? — испугалась Нина. — Нужен
мне твой чердак! Просто я видела, как однажды, еще
когда в городе наши были, ты с каким-то дяденькой
тащил туда что-то.
— Ну, это когда было! — махнул рукой Яша,
успокаиваясь.— Доктор, если помнишь, языков много знал,
и книг после него осталось тьма. Куда их было девать?
Не жечь же, не выбрасывать. Вот мы и снесли их на
чердак. Вернется человек — спасибо скажет.
— Врать ты научился — страсть! — сердито сказала
Нина и снова плеснула на него из чайника.
— Не веришь — проверь, — блаженно фыркая,
проговорил Яша. — Только учти, мышей и крыс там
развелось— ужас!
Нина вздохнула. Она очень любила брата, знала, что
и он ее любит. Несмотря на то, что ей еще не было
двенадцати, он относился к ней как к ровне, называл
«своим парнем». Когда он вдруг ошалело влюбился, «свой
парень» стал его личным курьером и чуть ли не
каждый день бегал в Красный переулок с «сов. секретными»
пакетами.
Но было это в той, другой жизни, до оккупации,
И казалось, что очень давно. Теперь же Яша
посерьезнел, стал замкнутым, где-то часто пропадал. Нина
видела, что ребята, которые бывали у них, во всем
повиновались Яше. Даже девятнадцатилетний Лешка — и тот
относился к младшему брату с особым уважением, как
будто старшим был не он, а Яков.
Умывшись, Яша натянул на себя свежую рубашку,
сменил порванные брюки и пригладил перед зеркалом
буйные огненные волосы.
— Ребята не приходили?
— Все были, все, — шепнула Нина. — Сашка,
Лешка, Гришка. Все тебя спрашивали.
— Чего вы там шепчетесь, как при покойнике? —
отец отложил в сторону перочинный ножик и
незаконченную фигурку скачущего всадника.
30

— Да нет, батя, мы так, — откликнулась Нина. —
Ну, я за водой пошла, — громко сказала она,
заговорщически глядя на брата. И, подхватив чайник, скрылась
за дверью.
— Я все слышал, — сказал отец. — Раз уж Нина
смекнула, то и от соседей это могло не укрыться.
Осторожнее надо, хитрее... Время-то какое... Береженого бог
бережет. Меня-то мог бы посвятить в свои тайны. Все
равно ведь догадываюсь.
— Раз догадываешься, зачем говорить? — нашелся
Яша и, подойдя к постели отца, поправил сползшее
одеяло. — Так надо, батя, понимаешь?
— Надо, значит надо, — вздохнул Яков Яковлевич и
своей исхудалой рукой сжал руку Яши. Было в этом
пожатии и тихое одобрение и молчаливая гордость за сына.
Яша сглотнул слюну, излишне громко спросил;
— Бойко не заходил?
— Твой-то теперешний духовный отец? Как же,
интересовался. Хвастался, что власти ему мастерскую
открыть разрешили.
У Яши в глазах мелькнула радость. А отец
продолжал:
— Не нравится он мне... Не нравится.. Пьет много...
Нехорошо... Так и совесть пропить недолго... Вечно у
него глаза как мерзлая картошка... Храбрится,
значительность на себя напускает, а сам как лист осиновый...
Боится он чего-то, что ли?
— Зря ты на него, — возразил Яша, одеваясь.
— Разве я его оговариваю? От сердца я... молодые
вы, горячие...
Отец еще хотел сказать что-то, но замолчал, устало
закрыл глаза.
ТРУДНЫЕ ДНИ ЛОКАТИНЕНТА* ХАРИТОНА
Следователь сигуранцы локатинент Харитон был
взбешен. Снова происшествие. Снова убийство! Среди
бела дня в двух шагах от примарии ** ножом в спину
убит германский офицер. И снова никаких следов.
Можно подумать, что в городе действуют невидимки. Четвер-
* Старший лейтенант (румын.).
** Муниципалитет (румын.).
31

того дня, накануне диверсии на Маразлиевской, в окно
дома, где офицеры устроили вечеринку, кто-то швырнул
противотанковую гранату. Позавчера в парке, возле
развалин Хаджи-бея, застрелили эсэсовца. Очевидцы
рассказывают, что к офицеру, любовавшемуся панорамой
порта, подошел какой-то паренек, в упор разрядил в
него пистолет и, воспользовавшись суматохой, скрылся...
Вчера в деревянном мусорном ящике недалеко от
гестапо обнаружен труп полицейского...
Размышления Харитона прервало появление в
дверях сержанта Костаки Аристотеля, прозванного
сослуживцами Лягушкой, Приземистый и толстый, с
маленькой приплюснутой головой и глазами навыкате, он
говорил резким квакающим голосом и впрямь был похож
на болотную лягушку.
— Господин следователь, вас требует к себе
господин полковник. Сию минуту! — проквакал он и
почтительно наклонил свою приплюснутую голову.
— Как там? — спросил Харитон, имея в виду
состояние «атмосферы» в кабинете Ионеску.
— Барометр падает, — не поднимая головы, квакнул
Аристотель и закрыл за собой дверь.
Полковник Георгиу Ионеску — он же Георгий
Андреевич Иванов — был матерый белогвардеец, бежавший из
Советской России после разгрома так называемой
добровольческой армии Деникина. Когда началась война,
он решил, что его час пробил. Вот когда, считал он, ему
удастся сполна отомстить красным и за имение,
отобранное у него в семнадцатом, и за пинок, полученный от
них в двадцатом, и за все свои долгие скитания за
границей. Хозяева тут же командировали его в
оккупированную Одессу вместе с другими бывшими
белогвардейцами, специалистами «по русскому вопросу» — Харито-
ном, Аргиром, Курерару. Особые надежды полковник
возлагал на прибывшего с ним Харитона, который
родился и вырос в Одессе, отлично знал город, его нравы
и обычаи.
Кабинет Ионеску — просторный, как танцевальный
зал, с голубыми колоннами, — находился на втором
этаже.
— Докладывайте, слушаю, — потребовал шеф
властно, не предложив Харитону сесть.
Был Ионеску мрачен и зол. Сузившимися глазами он
грозно смотрел на следователя.
32

Харитон кашлянул. Раз, другой... Так он делал
всегда, когда хотел выиграть несколько секунд и собраться
с мыслями.
— Пока докладывать нечего, — ответил Харитон,
пытаясь изобразить на лице подобие улыбки.
Ионеску презрительно хмыкнул.
— Где же вы пропадали, локатинент, эти три дня?
Не в бодеге* ли на Дерибасовской?
Харитон побледнел. Он знал: в гневе полковник
страшен. Говорят, в двадцатом он собственноручно как
изменника пристрелил своего сотрудника, который не
выполнил какое-то пустячное его поручение...
— Сегодня, локатинент, двадцать шестое, а мы
знаем о красных бандитах столько же, сколько знали до
того трагического вечера на Маразлиевской. Кто они и
сколько их? Где скрываются? Кто ими руководит? Чего
можно ждать от них в ближайшее время? И наконец,
что прикажете докладывать Бухаресту?
«Здорово, видно, его распекли», — подумал Харитон
и начал робко оправдываться:
— Я действовал так, как мы наметили, господин
полковник. Скитался по городу и, выдавая себя за
скрывающегося от облав красноармейца, искал надежное
убежище, заводил знакомства, прощупывал настроение
своих новых знакомых и пытался напасть на след
подполья. Но, к сожалению, господин полковник, Одесса,
как я все больше убеждаюсь, не та, какой мы ее знали
раньше. И люди не те. Большевики с ними что-то
сделали. Дети и те готовы вцепиться нам в горло. Офицера
СС у развалин Хаджи-бея застрелил подросток.
— Что же вы предлагаете? — перебил его Ионеску.
Харитон снова откашлялся, глянул на полковника.
— Люди не идут на откровенность, они напуганы и
ведут себя сверхосторожно. Поэтому я предложил
бы... — неровный, срывающийся голос Харитона звучал
робко, — временно отказаться от радикальных мер...
— Вы хотите сказать: от виселиц и расстрелов? —
уточнил Ионеску.
— Совершенно верно, — подтвердил Харитон
несмело.— Крайне напряженная обстановка не способствует
нашей работе. Мы сеем страх, пытаемся запугать
население и убедить его, что сопротивление бесполезно...
♦Винный погребок (румын.).
3 Б. Поляков
33

— Посмотрите, — Ионеску протянул следователю
первый номер только что вышедшей «Одесской газеты».
«Единение в общей работе», — прочитал Харитон
название передовой и быстро пробежал глазами места,
которые были подчеркнуты красным карандашом: — «Вам
много лгали о нас в советских газетах, рисовали всякие
ужасы и страдания, запугивали разными выдумками.
Мы говорим вам — не бойтесь... Всем честным людям,
труженикам, всем, кто с верой в бога хочет строить
мирную жизнь и заниматься полезной деятельностью,
наша помощь, содействие и защита!»
Харитон оторвался от газеты, глянул на своего шефа.
Тот наблюдал за ним и нервно стучал по столу
костяшками пальцев.
— Как видите, — сказал он с язвительной
усмешкой,—мы не только сеем страх и запугиваем...
На столе Ионеску затрещал телефон. Полковник
поднял трубку, и Харитон увидел, как лицо грозного шефа
вытянулось и посерело.
— Когда это произошло, господин оберштурмфю-
рер? —спросил Ионеску и, достав платок, вытер
выступившую на лбу испарину. — Дас ист шреклих, зер шрек-
лих, герр оберштурмфюрер... Яволь, яволь... * — и мягко,
словно хрупкую вещь, опустил трубку на рычаг. —
Немедленно, — прошипел он, наливаясь краской, —
зовите всех сюда!
Через полминуты все сотрудники особого отдела
сигуранцы были в кабинете своего шефа.
— Господа, — начал полковник, — полчаса назад
красные бандиты совершили еще одну крупную
диверсию: недалеко от города пустили под откос большой
эшелон с живой силой и техникой. Бандиты забросали
горящие вагоны гранатами, оторвались от преследования
и скрылись в катакомбах...
НА ПРИВОЗЕ
Хмурый осенний день.
Привокзальная площадь, еще недавно шумная,
многолюдная, сейчас тихая и пустынная. Кругом воронки,
висят оборванные струны трамвайных проводов. У оди-
* Это ужасно, ужасно... Конечно, конечно... (нем.).

нокого «оппеля», замершего возле полуразрушенного
здания вокзала, прохаживается немецкий автоматчик.
Зато на узкой и короткой Привозной улице, ведущей
к знаменитому Привозу — городскому рынку, идет
бойкая торговля мукой, крупой, рыбой, бельем, посудой,
новыми и старыми вещами, квашеной капустой,
маслинами, немецкими сигаретами. Кто продает, кто
покупает— понять невозможно. Обстановка суматошная,
ярмарочная.
Еще более оживленно на самом Привозе, похожем на
гигантский муравейник. Здесь меняла на меняле,
скупщик на скупщике, спекулянт на спекулянте.
«Запретное стало возможным, — ликует «Одесская
газета».— Сон превратился в явь. То, против чего
боролись коммунисты, — частная инициатива, — сейчас
получило полный простор.
...На этом же базаре существует бойко торгующий
винно-закусочный ряд, на котором на чистеньких
столиках продается рюмками водка и закуска. Ничего не имея
против такой торговли, считаем необходимым заставить
продавцов мыть рюмки и стаканы после каждого
употребления».
— Продаю осетрюгу, продаю осетрюгу, — басит
небритый, с многодневной щетиной курносый мужичок в
полосатом рваном бабьем свитере.
— Это осетрина или севрюга? — спрашивает у него
другой мужичок, протиснувшийся к «осетрюге» сквозь
толпу.
— Это рыба, — объясняет хозяин «осетрюги» и снова
басит: — Продаю осетрюгу!..
— Есть подошва, отличная подошва, — кричит еще
один небритый рыболов-любитель, хлопая себя по
ладони вяленой рыбиной размером с подошву для башмаков
пятидесятого размера.
— Покупайте семечки, морские семечки,
—предлагает свой товар — связки мелких черных как уголь
бычков — его сосед.
— Продаю слово, продаю слово, — озираясь,
негромко шепчет горбун, — плата по соглашению...
За небольшую мзду горбун сообщает, где откроется
новая бодега, где и какие будут продавать товары. Спрос
на «слово» огромный, торговля у горбуна идет лихо.
— Меняю прилишный дубовый гроб на
обыкновенную картошку! Пошмотрите, какой великолепный гроб,—
3*
35

шепелявит маленький сухонький старичок в накинутом
на плечи теплом платке. — Для шебя держал... Отлиш-
ный гроб!..
— Зачем тебе, деда, обыкновенная картошка? —
улыбается мальчишка с ноготок в огромной смешной кепке
и протягивает старику широкополую шляпу. — Возьми
лучше эту необыкновенную шляпу. Ей-ей, не пожалеешь!
Это же, глянь, не шляпа, а головной убор самого
Рокфеллера. Наденешь и станешь похож на Форда.
— Это ты шнова? Шгинь, «Метр ш кепкой», шгинь,
нешиштая шила, — сердится старичок и гневно топает
ногой. — А не то пожову шешаш кого надо. Вот ты уже
где у меня жа шелый день! — хлопает он себя рукой по
шее.
— Эх, деда-деда, — смеется Гошка, так зовут
мальчишку, прозванного на Привозе «Метр с кепкой».—
Не понимаешь ты юмора и трагедии текущего момента.
Шляпа — это вещь, а гроб, — он машет рукой, — даром
давай — не возьму. Если уж предлагать кому, то вон
тем,— он кивает на двух полицаев, подошедших к
пареньку-чистильщику в казацкой кубанке.
— В момент чтобы были как новый гривенник, —
не глядя на чистильщика, приказывает толсторожий
полицай и ставит на стульчик грязный сапог.
Другой полицай прислоняется к дереву и, закурив,
как коршун, что-то высматривает в рыночной суете.
— Готово, — говорит чистильщик. — Не сапоги, а
зеркало. С вас две леи, домнуле *.
— А вот это не хочешь? — полицай ржет и
показывает мальчишке кукиш.
— Дай ему по шее, — советует второй полицай,—
и потопали, кажись, нам пора.
Полицаи уходят.
— Горячий пролетарский привет честным
труженикам Одессы! — восклицает Гошка, остановившись перед
чистильщиком.
— Ах, это ты, «Метр с кепкой»! — радуется
чистильщик.— Жив, курилка?
— А что со мной станется? — отшучивается Гошка.—
Не фартовое, мастер, место выбрал. Да и вообще —не
доходное это дело, ей-ей!
* Господин (румын.).
36

Он важно усаживается на табуретке, достает из-за
пазухи пачку марок.
— Одна операция, и, — Гошка хлопает марками по
кубанке чистильщика, — недосчитались фрицы двух
ящиков галет. Правда, одного нашего пацана зашухерили,
чуть отбивную из него не сделали, но... — он разводит
руками, — сам понимаешь, время военное, потери
неизбежны.
— Не дело это, Гошка, — говорит чистильщик,
поправляя кубанку. — Поймают — печенку отобьют. Или,—
он делает выразительный жест рукой, — веревку на шею
и к первому фонарю подвесят.
— А блеск за леи и марки наводить — дело? — зло
щурится Гошка. — Мне стыдно за вас, гражданин
мастер. Очень стыдно. И вся Одесса за вас краснеет.
Заметив в толпе толстую румынку с сумочкой, он
вскакивает, словно его подбросило пружиной.
— Пардон, мастер! Меня, ей-ей, кажется, заждалась
гранд-дама.
Гошка галантно расшаркивается перед
чистильщиком, который смотрит на него с грустной улыбкой,
подтягивает брюки и важно, вперевалочку, направляется
вслед за «гранд-дамой».
В это время к Привозной улице со стороны вокзала
подъехал грузовик с солдатами.
— Полундра, землетрясение! — слышится чей-то
возглас, и вмиг рынок превращается в потревоженный
муравейник.
Солдаты и полиция перекрывают выход с Привозной
улицы, начинают проверять документы.
В противоположном конце переулка, у входа в
Привоз, раздается несколько выстрелов.
— Вон он, вон! — кричат полицаи и кидаются сквозь
толпу, расшвыривая всех и все на своем пути.
Выстрелы учащаются. Люди прижимаются к стенам
домов, и все становится видно, как на ладони. У входа
в Привоз, прижимаясь к воротам, стоит высокий
мужчина и почти в упор стреляет в бегущих к нему солдат
и полицаев.
Несколько солдат и полицаев падают. Но и
стреляющий как-то странно надламывается и опускается на
колени. Затем он поднимает голову и подносит пистолет
к виску...
37

САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ
Мужчину, покончившего с собой, а также своих
убитых и тяжело раненных солдаты и полицаи грузят в
машину и уезжают. Рынок пустеет. Лишь старичок
кряхтит у своего «великолепного дубового гроба», не зная,
то ли тащить его обратно домой, то ли плюнуть на него
и бросить.
— Видел? То-то... Настоящий был одессит, не то что
некоторые, — говорит чистильщику появившийся с
дамской сумочкой Гошка.
Чистильщик молчит, наклонив голову, укладывает
щетки в короб.
— Да оставь ты, деда, это сокровище! — обращается
к старичку Гошка. — Сколько оно стоит — сорок лей,
шестьдесят? На, держи, — он отсчитывает и вручает ему
деньги, затем пинает гроб ногой.
— Жалко брошать, — шепелявит дед. — Хранил
штолько лет!
— Как знаешь! — Гошка машет рукой, уходит.
Когда Гошка скрывается за углом ближайшего дома,
Яша — а это он — встает и не спеша направляется домой.
Псгиб еще один товарищ. Геройски! Что он
подпольщик — ясно! Но из какого отряда? И куда шел? Его,
наверно, ждут и не знают, что его кто-то выдал. Надо
сообщить дяде Володе, он, вероятно, связан с другими
отрядами и передаст кому следует. Да, придется
пробираться к катакомбам. Ребятам удалось узнать, где
гитлеровцы устроили базовый склад горючего. Находится
он рядом со спиртозаводом. Горючее подвозят в танкерах
из Плоешти. Говорят, что бензин авиационный.
Сведения об этом складе Бадаев просил передать в отряд как
можно быстрее. Кое-что они узнали еще третьего дня —
в порт прибыло пять транспортов с войсками. Недалеко
от города появился новый аэродром. В бывших
овощехранилищах гитлеровцы устроили склад артиллерийских
снарядов. А тут еще этот случай на рынке...
Путь домой неблизкий, но Яша не торопится.
Торопиться некуда. Все ребята на задании. Саша Чиков
ведет наблюдение в порту. Братья Музыченко шагают «в
село за продуктами»: следят за всем, что делается на
Московской дороге вблизи города. Гриша Любарский в
нефтегавани. Леша Хорошенко изучает подходы к
новому складу артиллерийских снарядов. Дома в примусной
38

мастерской только брат Алексей. Да и у него дел полно.
Поделиться бы новостью с Федоровичем — Бойко, да
разве его когда-нибудь застанешь на месте? Днем с
огнем не найдешь! Постоянно пропадает где-то до
полуночи и возвращается домой пьяный. Действия их, Яшиной
группы, его кажется, не очень-то интересуют... И
вообще с ним словно что-то случилось. Стал вспыльчивым,
резким. И всегда как будто чего-то боится. Войдет в
квартиру, приложит ухо к двери и минут десять стоит,
прислушиваясь: не идет ли кто по лестнице? А потом
обязательно спросит, не заметил ли кто из ребят
слежку за собой... Что это? Осторожность или... Нет, нет,
скорее всего осторожность!..
Однако скоро комендантский час, да и моросит, на
улицах ни души, пора возвращаться домой.
То, что произошло на рынке, не выходило у Яши из
головы. Солдаты и полицаи, судя по всему, появились
на Привозе не случайно. О подпольщике им кто-то
сообщил. Определенно!..
На улице Чкалова у столба с объявлением Яша
останавливается. Дядя Володя советовал просматривать
объявления регулярно. «Ресторан «Романия» (бывш.
Робина, ул. А. Гитлера, 12)... Играют два оркестра...
Выступление лучших артистов Оперного театра...
Первоклассная кухня, большой выбор порционных блюд, холодных
и горячих закусок, сладости (изготовленные на
сливочном масле под личным наблюдением Бакова). Водка,
вина, пиво, воды... Танцы, развлечения, игры, для
любителей открыт бильярд. Буфет а ля фуршет. Принимаются
заказы на сервировку столиков. Условия в конторе
ресторана с 9 до 18 часов».
Лучше бы не читал! Яша глотает слюну. С утра во
рту маковой росинки не было... Люди голодают, старик
вон дубовый гроб на картошку меняет, а тут — а ля
фуршет... играют два оркестра!..
Яша быстро пробегает глазами объявления. Вот это,
пожалуй, самое важное для него: «В последние дни
увеличились нападения цивильных особ на лиц,
принадлежащих к немецкой и союзной армиям. Поэтому
воспрещается всем цивильным гражданам с наступлением
комендантского часа оставлять свои квартиры. Окна
должны быть закрыты, двери тоже, но не на ключ. Кто
появится на улице или покажется в окне или у открытых
ворот, будет без предупреждения расстрелян. Это рас-
39

поряжение вступает в силу сегодня, с 15 часов дня.
Боевой комендант г. Одессы».
Рядом с распоряжением — новый приказ
командующего войсками города:
«...Каждый гражданин, проживающий в городе,
который знает о каких-либо входах в катакомбы или
подземные каменоломни, обязан в течение 24 часов с
момента опубликования настоящего приказа сообщить
о них в письменной форме в соответствующий
полицейский участок.
Караются смертной казнью жители тех домов, в
которых по истечении указанного срока будут
обнаружены входы в катакомбы, о которых не было сообщено
властям.
Несовершеннолетние нарушители сего приказа
караются наравне со взрослыми.
Приказ ввести в силу с 8 часов утра 5 ноября
1941 года».
Яша оглядывается. Поблизости никого. Он срывает
приказ и прячет в короб под щетки и баночки с
гуталином. Этот приказ надо обязательно передать дяде
Володе.
На улице Кирова он заглядывает в
продовольственный магазин. Прилавки пустуют. Пынтя, городской
голова, не спешит снабжать город продуктами.
ЛЮКС-ПОЕЗД ПРИБЫВАЕТ ПОСЛЕЗАВТРА
На следующий день, придя со своим коробом на
вокзал, Яша увидел, что район вокзала оцеплен полицаями.
— Случилось что? — спросил он у полицая.
— Топай, топай, — заторопил его тот.
«Полицай спокоен, — отметил про себя Яша. —
Стало быть, на облаву не похоже. Во время облавы они как
осы из разоренного гнезда. Тут что-то другое».
Уходить он не спешил. Окинул взглядом площадь и
поразился неожиданной перемене. Воронки исчезли.
На их месте чернели свежие гудроновые заплатки.
Трамвайные провода натянуты. Левое крыло вокзала,
разбитое бомбой, разобрано, часть правого — в лесах. На
уцелевших колоннах — лозунги на немецком и румынском
языках. На площади за трамвайной линией, ближе
к скверу, рабочие устанавливают трибуну. На путях под
40

парами два бронепоезда. По перрону прохаживаются
немецкие часовые. «Эге, — мелькнула (догадка, —
приезжают, видно, какие-то важные гости. Но кто и когда?»
Яша опустил на землю короб, достал пачку
немецких сигарет и, надорвав уголок, щелчком ловко выбил
сигарету.
— Прикурить не найдется?
— Ого! — полицай вскинул брови, жадно потянулся
к пачке. — Немецкие?
— Ага, германские. Угощайтесь.
«Угостился» полицай щедро — вытряс из пачки
половину ее содержимого.
— Пожалуйста, пожалуйста, берите еще, не
стесняйтесь, чего там, — предложил Яша, разминая в пальцах
сигарету. — У меня этого добра — сколько хочешь.
— Откуда? — заинтересовался полицай, чиркнув
спичкой.
— О! Это секрет фирмы. Если хотите — могу
предложить по дешевке...
— Сейчас?
— Сию минуту.
Яша порылся в коробе, вытащил три пачки.
— Рассчитаемся завтра или на днях, —- сказал
полицай, рассовывая пачки по карманам.
Это был явный грабеж среди бела дня!
— Э-э, нет, так не пойдет, — запротестовал Яша,
довольный тем, что полицай клюнул на приманку. — Деньги,
как говорится, на кон. Моя фирма в кредит не отпускает.
— Не прогорит фирма из-за трех пачек, ничего
с ней не станется, — проворчал полицай и с
удовольствием сделал глубокую затяжку. — Ничего курево,
дымить можно.
— Вы обижаете и меня и мою фирму! — воскликнул
Яша, искоса поглядывая на перрон. — Сигареты аж из
Берлина, высший сорт. Люкс!
— Да, да, у германцев все — люкс! — согласился
полицай. — Люкс-сигареты, люкс-поезд...
— Люкс-поезд? — удивился Яша, насторожившись. —
Чудно... Люкс-сигареты — это я понимаю. Ну, еще
там — люкс-штиблеты, люкс-шляпа, а чтобы люкс-
поезд?! Даже и не верится. Большое, видно, начальство
приезжает, раз люкс-поезд?
— Генералы из Берлина и Бухареста, графы и
бароны, — похвалился полицай, напуская на себя важность
41

и значительность — правительство нашей
Транснистрии *, все службы и управления.
— Ух ты! — Яша даже присвистнул. — Вот когда
у меня будет работка, — и он показал на короб. —
Срочно надо доставать новые щетки и люкс-гуталин. Когда
же мне появиться тут, чтобы не проморгать люкс-
клиентов?
— А уж об этом спроси у коменданта города, —
посоветовал полицай и заржал.
— Ну да! — Яша покачал головой сокрушенно и
поднял короб. — Наверное, и вправду придется идти к
коменданту...
Домой он не шел, а почти бежал, хотя ему и
мешал короб. Новость, которую он узнал, надо немедленно
сообщить в катакомбы. Люкс-поезд... Генералы из
Берлина и Бухареста... Правительство Транснистрии, графы
и бароны.
Прибывает люкс-поезд, видно, скоро. Завтра или
послезавтра. Но не сегодня. Во-первых, уже вечереет. Скоро
комендантский час. Улицы пустеют. Жизнь в городе
замирает. А в безлюдье, тем более ночью, тайком такие
«гости» вряд ли станут въезжать. Не солидно! Все-таки
генералы, бароны, черт бы их побрал! Во-вторых, будь
приезд этих кровопийц тайным, на вокзале не велись бы
приготовления. Наверняка городской голова господин
Пынтя распорядится согнать на привокзальную площадь
«верноподданное» население и обставит все с помпой.
И духовой оркестр будет, и хлеб-соль на вышитых
рушниках... Стало быть, вечер и ночь отпадают — слишком
неподходящее для такого случая время. Исключается и
послезавтрашний день. Лозунги — уж это он хорошо
приметил! — написаны на бумаге. А сейчас ноябрь, день
на день не приходится. Сегодня — солнце, завтра —
слякоть. Двое суток лозунги не провисят, раскиснут от
дождя, ветер их в клочья истреплет. Значит, завтра.
А вдруг — не завтра, а послезавтра? К дяде Володе
надо идти с точными данными.
«Полицай, — размышлял он, — брякнул, что данные
о прибытии люкс-поезда знает комендант. Что верно, то
верно...»
Яша замедлил шаги, сам еще не зная зачем, сделал
порядочный крюк и очутился на улице Бебеля.
* Транснистрии — территория Заднестровья,
объявленная фашистами губернаторством «Великой Румынии».
42

Он прошел мимо комендатуры, скользнул глазами по
окнам второго этажа. Вон они, угловые — раз, два,
три —окна коменданта. Четвертое окно, с балконной
дверью, находится за углом со двора. Во дворе, в двух
шагах от стены, почти ствол к стволу, растут
наперегонки два больших дерева — каштан и дикая груша. Под
этим шатром они, мальчишки, не раз прятались в
сильный ливень.
Несколько толстых веток, как руки, легли на перила
балкона. По бугристому стволу груши, а затем по
веткам-рукам ничего не стоит забраться на балкон.
Яша пересек улицу, зашел за дерево и, сняв короб,
остановился. Тут же, словно из-под земли, перед ним
появился Саша Чиков.
— А ты здесь зачем? — спросил он.
— Тебя пришел проведать, — ответил Яша. — Что
нового?
— Недавно у коменданта проходило какое-то
совещание. Надымили так, что генерал даже балконную
дверь открыл. Глянь!
Действительно, балконная дверь была приоткрыта.
«Эх, шапку-невидимку бы сейчас да через эту дверь
к коменданту в гости», — подумал Яша, вздохнув.
— Минут десять как совещание закончилось, —
продолжал Саша. — Машин было — тьма...
— А комендант что, у себя?
— Нет, погрузился в свой «оппель» и укатил
куда-то.
— Значит, там — никого?
— Кажется...
Яша метнул взгляд на балкон. Что, если? Он
почувствовал, как бешено заколотилось сердце и в висках
застучала кровь. «Поспешность и необдуманность в
нашем деле...» — вспомнились ему вдруг слова
Владимира Александровича. Но тут же эту мысль вытеснила
другая: «Бывают ситуации, когда успех дела могут
решить только быстрота и натиск...»
— Граната с тобой? — спросил Яша.
— Со мной, — ответил Чиков, еще не догадываясь,
что задумал его товарищ и командир.
— Держи короб. А я — туда. — Яша скосил глаза
в сторону балкона.
— Туда? Сейчас? Ты сошел с ума!
— Не тараторь! Слушай. Завтра прибывает спе-
43

циальный поезд. Генералы из Бухареста, графы и
бароны, правители Транснистрии, сволочь всякая. Усек?
Поэтому, наверное, и проходило совещание у коменданта.
Время прибытия поезда знают немногие. После
совещания на столе у коменданта могли остаться кое-какие
записи. Понял?
Чиков кивнул головой.
— Если понял, незаметно опусти мне в карман
гранату. Она мне может пригодиться. Действуй по
обстановке. Если что — прикрывай, а там останусь — уходи
и сегодня же проберись в катакомбы к нашим.
Сказав это, Яша кинул взгляд на часового. Часовой,
немолодой рослый солдат, в этот момент приблизился к
углу здания комендатуры, напротив которого стояли
друзья, круто, как по команде, повернулся на сто
восемьдесят градусов, зашагал в обратном направлении.
— Больше, кажется, поблизости никого, — сказал
Яша.
— Штиль, — прошептал Чиков, опуская другу в
карман пиджака ребристую лимонку.
Действовал Яша молниеносно. Перебежал через
улицу, шмыгнул в щель между створками ворот и
оказался во дворе под балконом. Еще два-три мгновения —
и он, вскарабкавшись по стволу груши, спрыгнул на
балкон, проскользнул в открытую дверь.
«Раз, два, три, четыре, пять...» — начал
отсчитывать секунды Чиков, наблюдая за улицей. «Сто десять,
сто одиннадцать, сто двенадцать... Что он там делает?
Почему застрял? Сто тринадцать, сто четырнадцать...»
Яша не показывался. «Сто двадцать пять, сто
двадцать шесть, — продолжал считать Саша. — Где же
он? Или схватили? Тогда бы я услышал возню,
выстрелы. Живым им Яков не дастся... Сто двадцать девять,
сто тридцать, сто тридцать один...»
«Наконец-то!» — обрадовался Чиков, глядя на
друга из-под руки.
Часового, видимо, что-то насторожило. Увидев
Сашу, он повел стволом автомата в сторону: не
задерживайся, мол, проходи.
— Мне бы чирк-чирк, — попятился Саша, достав
пачку сигарет.
— Пу! Пу! — наступал часовой, делая страшное
лицо.
— Не надо «пу-пу», ни к чему.
44

Часовой остановился и, выбросив руку вперед,
топнул ногой.
— Вас понял, хорошо понял...
Тем временем Яша спустился вниз и, выскользнув
из ворот, юркнул в проходной двор.
Друзья встретились на Дерибасовской.
— Ну, как экскурсия? Прошла удачно? — спросил
Саша.
— Графы и бароны прибывают послезавтра в
двенадцать часов дня. Расписание движения поездов
лежит на столе.
В ВОРОНКЕ
За город Яша выбрался легко. Выручила кромешная
темень, и помогло то, что раньше изучил чуть ли не
каждый проходной двор. Но главная трудность была
впереди — незаметно проскользнуть мимо засад врага,
оседлавшего все тропы, которые вели в катакомбы.
Каратели, боясь внезапных вылазок партизан, брали с
собой в секреты овчарок-волкодавов.
Яша шел вдоль обрыва, надеясь, что этот путь
самый безопасный. Осень, идут дожди, и здесь часто
бывают оползни и обвалы. «Вряд ли фрицы устроили тут
засаду, — решил он. — А если и устроили, то не у
самого обрыва». Через каждые сто-двести метров он
останавливался, прислушивался к малейшим шорохам и
звукам, припадал к земле и замирал, пристально
всматриваясь в темень. Больше всего он боялся овчарок. Они
могли подкрасться бесшумно и наброситься сзади.
Отбиться от них тогда было бы немыслимо.
Иногда Яше начинало казаться, что четвероногий
враг затаился где-то совсем рядом, и он спешно
отползал к самому краю обрыва. Если падать, то вместе с
овчаркой. В руке он сжимал браунинг и, спружинившись,
ждал, что вот-вот в воздухе мелькнет сильное тело
зверя. Несколько минут проходило в предельном
напряжении. Сердце, как маятник, гулко отсчитывало удары.
Когда до балки, где был потайной вход в катакомбы,
осталось меньше полукилометра, вспыхнули
прожекторы. Их лучи рассеяли темноту и старательно начали
прощупывать каждый метр. Яша прыгнул в ближайшую
воронку. И оцепенел: на дне воронки лежал полицай.
Он спал. Возле него валялся автомат. От шума полицай
45

открыл глаза и, не разобравшись спросонья, в чем
дело, выругался:
— Ты что как домовой?
Увидев незнакомого мальчишку, который наставил
на него пистолет, заморгал глазами. И приснится же
чертовщина какая! Инстинктивно его рука потянулась
к автомату.
— Назад! — приказал Яша. — Если
пошевельнешься — получишь пулю в лоб. Отними руку!
Стало быть, это не сон! Полицай подчинился. С этим
молокососом, видать, шутки плохи. Он не сводил с Яши
глаз, настороженно и зло следил за каждым его
движением.
В воронке было тесно. Яша попятился, присел.
Полицай мог изловчиться и выбить браунинг.
По лицу полицая было видно, что страх у него
проходит. Еще несколько мгновений — он окончательно
возьмет себя в руки, и тогда трудно сказать, чем
кончится эта встреча. Стрелять? Выстрел может услышать
другой секрет.
— Что, попался в мышеловку? — осклабился
полицай, приподнимаясь на локте. — Давай, парень,
договоримся так: я не видел тебя, а ты — меня. Поворачивай
оглобли — и дуй в город. Выберешься отсюда живым —
твое счастье, не выберешься — значит, на роду тебе так
написано. Проваливай, стрелять не буду. Вот те крест!
Яша сдвинул на переносице брови. Знал: стоит
повернуться, как этот верзила набросится сзади,
вырваться из его лап вряд ли удастся. А если и не набросится,
то пошлет пулю в спину.
— Поворачивайся на другой бок! — скомандовал
он. — Считаю до трех. Раз, два...
— Какой же ты дурной и горячий, — ухмыльнулся
полицай, поджимая под себя ноги и по-прежнему не
сводя с Яши глаз. — Конечно, ты можешь меня
застрелить и пробраться в свою преисподнюю, но знай, что
оттуда никто не выйдет. Немцы собираются замуровать
катакомбы. Скоро прибывает специальный батальон.
— Когда?
*— Мне они не докладывали. Может, через неделю, а
может, и раньше.
Полицай, наверное, считал, что мальчишка, как
птица в силках, не вырвется и тайна, которую он выдал,
далеко не уйдет. В соседней воронке второй секрет. Кро-
46

ме того, самое большее через полчаса придет смена.
Только бы заговорить мальчишке зубы.
Что делать дальше, Яша не знал. Оставаться в
воронке было опасно.
Щупальце прожектора проползло над воронкой.
От ослепительного света на какое-то мгновение Яша
зажмурился — и получил сильный удар сапогом в живот.
Падая, успел выстрелить.
Когда очнулся, было темным-темно.
Пошарил возле себя руками. Под пальцами
зашуршала сухая земля. У правой ноги нащупал браунинг.
Снова вспыхнули прожекторы. Привстав, Яша
увидел: пуля угодила полицаю в голову...
Надо выбираться из этой воронки и бежать к
балке. Расстояние до нее — пятьдесят-семьдесят метров,
не больше. Яша достал из кармана финку. Теперь он
знал, что делать, если еще раз встретится с врагом
лицом к лицу...
ВСТРЕЧА
Пятница, седьмое ноября. С утра главные улицы
города — Дерибасовская, Пушкинская, Ленина, Карла
Маркса, Приморский бульвар, а также привокзальная
площадь украшены фашистскими флагами. Сегодня
знаменательный день, незабываемая дата в жизни города:
прибывает «законное правительство Транснистрии»,
назначенное его величеством королем Михаем Первым.
Улицы подметены, завалы и баррикады разобраны.
Раньше, чем обычно, на Дерибасовской, 12
открывается кафе-кондитерская. Это словно сигнал.
Владельцы ресторанов тут же открывают двери своих заведений,
приглашают посетителей. «Милости просим, заходите! —
кричат зазывалы. — По случаю праздника цены на
водку, вина и пиво снижены. Закуска — бесплатно!»
К десяти часам «ликующее население» — толпы
переодетых полицаев, жандармов, гестаповцев и
румынских солдат — устремляются к вокзалу. Вслед за ними
тянутся представители делового мира, сотрудники при-
марии и районных претур *.
В церкви богослужение. Пастор произносит взволно-
* Участок (румын.).
47

ванную проповедь. На его глазах — слезы...
«Прихожане» — прибывшие с войсками за легкой поживой еще в
первые дни «освобождения» города проходимцы из
разных мест Румынии — тоже вытирают платками слезы
радости и счастья. Наконец-то сбывается то, о чем они
мечтали, отправляясь в эти края. Правда, и сейчас они
уже состоятельные люди, имеющие солидный капитал,
но с приездом высокопоставленных чиновников их
пребывание здесь будет узаконено, они получат приличные
должности, станут еще богаче...
Десять часов тридцать минут. На вокзале уже все
готово к встрече высоких гостей. В сквере возле
трибуны в окружении многочисленной офицерской свиты
командующий войсками генерал Гинерару, городской
голова Одесского муниципалитета Герман Пынтя и его
помощник Выдрашку, шеф гестапо полковник Шольц,
особоуполномоченный рейхсфюрера Гиммлера обер-
штурмфюрер Ганс Шиндлер, полковник Ионеску со
своими сотрудниками — майором Курерару, капитаном
Аргиром, локатинентами Тылваном, Друмешем, Жор-
жеску, Харитоном.
Вокруг начальства и офицеров вертятся в
ослепительно белых одеяниях официанты из ресторана «Рома-
ния» — угощают «чайком». На подносах фарфоровые
чайники, хрустальные фужеры. «Чаек» имеет вкус
коньяка.
Возле правого крыла здания вокзала, под лесами,
расположился военный оркестр. Звучат бравурные
мелодии.
Невдалеке под каштаном Харитон замечает
мальчишку-чистильщика. Задрав голову, он наблюдает за
воробьями, которые устроили на дереве драку. Харитон
усмехается. Сообразительный чертенок! Знает, где
можно подзаработать. Харитон направляется к
чистильщику. Тот, еще издали увидев клиента, достает из короба
щетки и начинает махать ими, как бы стряхивая с сапог
пыль.
— Ну и как, без дела не сидишь? — спрашивает
Харитон.
Чистильщик шмыгает носом:
— Что за работа? Один даст лею или марку, другой
подзатыльник. Вам на сколько блеска — на одну лею,
на две?
— Сначала посмотрим, каков блеск.
48

— О, такого блеска не найдется и в Париже.
— Тогда на десять лей.
Харитон меряет чистильщика с ног до головы
оценивающим взглядом. Из такой вот голодной шпаны можно
сколотить незаменимый легион тайных осведомителей.
— Скажи: тебе хочется заработать денег?
Холодные глаза Харитона испытующе сверлят
паренька.
— Гы-ы-ы! Шутите, господин! — смеется
чистильщик и шмыг-шмыг щетками по сапогу.
— Товарищи у тебя есть?
Настроение мальчишки моментально портится.
— До войны со мной многие водились...
— Ах, вон оно что! — Харитон качает головой. —
Им не нравится твое теперешнее занятие?
Мальчишка кивает утвердительно.
— Почему же ты выбрал эту профессию?
— Голод не тетка...
«Вот-вот, — радуется Харитон. — Голод может стать
моим надежным союзником. За кусок хлеба такие
оборвыши продадут и отца родного».
Где-то далеко что-то тяжко ухает. Гром? Осенью?
Бывает. И не только осенью, но и зимой, случается,
сверкнет в небе молния и прогрохочет гром.
Таинственная, непостижимая природа...
— Вы слышали? — замечает чистильщик,
укладывая щетки в короб. — Вроде гром...
— Да, почти как весной, — улыбается Харитон. —
Звать-то тебя как?
— Гришкой.
— Держи, Гриша. — Харитон протягивает
мальчишке деньги. — Сдачи не надо. Ты их заработал честно.
Да и праздник сегодня. Купи себе конфет, пряников и
вообще чего хочется.
— Спасибо, — благодарит «Гришка». — Так много
мне никто не давал.
— Наверное, не всегда стараешься. Сапоги вон
какие — горят!
Харитон кидает взгляд на часы, треплет
старательного, приглянувшегося ему парнишку по голове и
направляется к трибуне, возле которой образовалась
вдруг большая толпа. С чего бы так?
Подойдя к толпе, Харитон видит бледного как мел
начальника вокзала, который стоит перед таким же
4 Б. Поляков
49

мертвенно-бледным, без единой кровинки на лице,
командующим войсками генералом Гинерару.
— Может, ваш телефонист что-то напутал? — в
голосе генерала звучит металл. — Может, крушение
потерпел порожняк или бронепоезд?
— Порожняк и бронепоезда прибыли благополучно
и находятся на станции, — отвечает начальник
вокзала; Харитон начинает догадываться, что речь идет о
специальном поезде и что с ним произошло что-то
непоправимо ужасное...
50

Как бы подтверждая его догадку, генерал снимает
фуражку. За ним обнажают голову остальные...
По-прежнему над праздничной привокзальной
площадью звучат бравурные мелодии...
ВОЗЛЕ СТАНЦИИ ЗАСТАВА
«Партизаны из отряда В. А. Молодцова-Бадаева
сумели обойти кордоны оюандармов и недалеко от станции
Застава заминировали полотно железной дороги...
Прогрохотал порожняк. За ним проследовали несколько
дрезин, два бронепоезда. Но вот показался люкс-поезд.
Он шел на большой скорости. Как только паровоз
прошел над миной, раздался взрыв. Люкс-поезд с
титулованными чиновниками полетел под откос. Более 250
трупов извлекли фашисты из-под горящих обломков...»
(Из документов)
ОТВЕТСТВЕННОЕ ЗАДАНИЕ
— Мы уже волноваться начали, — сказал Гриша
Любарский, когда Яша появился в мастерской.
— Думаешь, что если начальство, то все тебя ждать
обязаны? — проворчал брат Алексей.
— Вечно ты, Леха, как самовар...
Яша улыбнулся, опустил короб на пол.
— Два часа ждем, — вступился за Алексея Саша
Чиков.
— Вы же знаете: я не на прогулке был.
Яша присел на топчан, обвел счастливым взглядом
товарищей. Вся группа была в сборе. На ведрах,
перевернутых вверх дном, тихо и чинно, как первоклассники,
сидели спокойные и рассудительные братья Иван и
Николай Музыченко; на массивном кованом сундуке,
который неизвестно откуда и зачем приволок Алексей, как
турецкий паша, важно и лихо восседал веселый и
удачливый Саша Чиков; под самыми «небесами», на верху
деревянной садовой лестницы, устроился сочинитель
страшных катакомбных сказов, отчаянный и
бесстрашный Леха Хорошенко; на табуретке в неизменной позе,
склонившись над дырявым чайником, сидел брат.
Любарский стоял у входа.
— Позаботься, Гришуха, о декорации, — попросил
Яша Любарского.
52

Гриша вышел на улицу, опустил железную, похожую
на жалюзи решетку, повесил огромный замок и через
вторую дверь под аркой вернулся в мастерскую.
— Порядок, — доложил он и занял место на
сундуке рядом с Сашей Чиковым.
— Ребята! — Яша поднялся. — День-то сегодня
какой, а?
— Пятница, — буркнул с «небес» Хорошенко.
— Правильно, пятница, но какая! — Яша вскинул
голову, глянул на Хорошенко. — Во-первых...
— Во-первых... — повторил Чиков и, подмигнув
товарищам, приготовился загибать пальцы.
— ..двадцать четыре года Октябрьской революции!
— Верно! — Саша загнул палец.
— Когда я был там, у наших, дядя Володя и все,
кого вы знаете, просили передать вам боевой привет,
поздравить с праздником и пожелать новых успехов.
Ребята зашумели, заговорили все разом: такой день,
а они, как кроты, сидят в темноте. Красный флаг бы
сейчас — и по улицам!..
— Или коменданта шарахнуть к чертовой
матери! — предложил Хорошенко. — Наши вон штаб
маханули, эшелон с солдатами, а мы все ходим да бродим.
— Тс-с! — Яша приложил палец к губам и
сказал: — Во-вторых, сегодня у Сашки день рождения.
Сколько тебе, Саша, — шестнадцать?
— Тоже верно, опять не соврал, — Чиков загнул
второй палец и зарделся до кончиков ушей. —
Сегодня — мой день рождения, я всего лишь на восемь лет
моложе Октябрьской революции!
Ребята снова зашумели, начали поздравлять
товарища.
Яша тем временем лезвием финки приподнял у
двери половицу и извлек из-под нее какой-то небольшой
сверток.
— На, — сказал он и протянул сверток Чикову. —
Это тебе подарок от дяди Володи.
Саша распеленал сверток, и все ахнули: Чиков
держал шпаер! Точно такой же, как у Яши!!
— Когда же у меня-то день рождения? — спросил
себя вслух Ваня Музыченко и осторожно дотронулся до
браунинга. — Ишь, настоящий!..
— Ну, Саня... — Николай поддел локтем
именинника. — Теперь тебе сам черт не брат.
53

— Теперь он развернется, — заметил Гордиенко-
старший. — Это я, частник, человек серьезный и
деловой, должен с утра до вечера корпеть над примусами,
чинить и штопать, как говорит братан, кастрюли да
самовары, а Чиков... Чиков теперь — фигура!
— Но и это еще не все... — Яша словно испытывал
терпение товарищей. Глаза его светились лукавством.—
Есть еще и «в-третьих»!
— Графы и бароны приехали? — Саша
вопросительно глянул на друга.
— В том-то и дело, что нет! — воскликнул Яша
торжественно и взахлеб начал рассказывать о недавних
событиях на привокзальной площади.
— Действительно историческая пятница! —
повеселел Гордиенко-старший.
— «Старика» * бы позвать, — предложил Яша.
— Нет его, даже не ночевал, — ответил Алексей.
— Тогда вот что, — Яша посерьезнел, опустился на
топчан. — Подвигайтесь-ка ближе, обсудим операцию,
которую нам поручил провести дядя Володя.
— Комендатура, да? — обрадовался Саша.
— Нет, не комендатура, — возразил Яша. —
Стрелять не придется. Операция, как сказал дядя Володя,
в сотни раз серьезнее, чем взрыв десяти комендатур.
Исключительно тонкая и ответственная...
ПЛАН ХАРИТОНА
Из среднего ящика стола Харитон достал карту
Одессы, прикрепил ее к стене. Так-с... Судя по всему,
в городе орудует отлично законспирированная банда
террористов, какими-то нитями связанная с
катакомбами. Жаль, не успели схватить на рынке этого
большевика, пустил себе пулю в лоб. И главное — при
загадочных обстоятельствах убит осведомитель, сообщивший
о его прибытии в город. За такие промахи в деникин-
ской контрразведке можно было и пулю схлопотать...
Харитон нервно ходил по кабинету, сопоставлял
факты, искал между ними невидимую на первый взгляд
причинную связь. А в том, что все последние события
были взаимно связаны, он не сомневался на ни
минуту.
* Подпольная кличка Федоровича.
54

Как правило, вылазке красных из катакомб,
рассуждал он, предшествует какой-либо террористический акт
в городе. Видимо, эти акты — отвлекающий маневр.
Полиция, сигуранца и гестапо бросают все силы на
поиски преступников в городе, а в это время партизаны
совершают диверсию на железной дороге. Так было
уже не раз. Стало быть, это не случайное совпадение
фактов. Нужно еще больше усилить охрану входов в
катакомбы, а в городе, в каждом квартале, заиметь
тайных осведомителей. Установить сеть круглосуточных
скрытых постов наблюдения.
Харитон посмотрел на часы. Четверть восьмого.
В семь тридцать у него свидание с оберштурмфюрером
Шиндлером. Пора поторапливаться. Тем более что он
сам попросил Шиндлера об этом свидании.
Официально расследованием дел, связанных с выявлением
подполья, занимается сигуранца, но и гестапо не дремлет.
Гестаповцы, он это знал хорошо, были бы рады утереть
нос «мамалыжникам» из сигуранцы.
Для себя он уже давно решил, что пора менять
седло и при первой возможности попытаться перейти на
службу в гестапо. Если удастся отличиться с
выявлением подполья, то можно рассчитывать на
благосклонность Шиндлера.
Оберштурмфюрер Ганс Шиндлер сидел у окна в
глубоком кожаном кресле и чистил пилочкой ногти. С
первых же слов следователя сигуранцы он понял: пороху
тот не изобрел.
— Мой план прост, — говорил Харитон. —
Замуровать и заминировать все входы в катакомбы, заживо
похоронить всех, кто там скрывается.
— Предлагаете превратить катакомбы в могилу? —
усмехнулся Шиндлер. — Но сколько вам известно
выходов на поверхность?
— Пока триста пятьдесят.
— По подсчетам наших людей, эта цифра
значительно больше. Примерно на пятьдесят.
— Но и эта цифра нуждается в уточнении. Местные
жители утверждают, что лазеек в эту преисподнюю
больше шестисот. Сейчас, как мне кажется, следует
прощупать каждый клочок земли, взять под прицел каждую
щель. Генерал Гинерару уже отдал соответствующий
приказ... В район Усатовских и Нерубайских катакомб,
а также Куяльника брошено несколько отрядов полевой
55

жандармерии. Мы перекрыли все дороги и тропы,
ведущие в Усатово и Нерубайское.
— И все-таки партизаны пустили под откос эшелон
с солдатами и люкс-поезд, — не без иронии заметил
Шиндлер.
Харитон и бровью не повел, хотя чувствовал, что
жилка на виске бьется все быстрее и быстрее.
— Было бы полезно сравнить наши и ваши данные
о проходах в катакомбах, — предложил Харитон.—
Уточненные сведения ускорят нашу работу.
— Разве дело только в этом?— удивился
Шиндлер. — Предположим, мы действительно превратим
катакомбы в могилу для тех, кто скрывается там. На
подходе к городу наш специальный батальон. Солдаты
прошли подготовку ведения наступательного боя в
сложных пещерных условиях. Скоро батальон будет здесь
и с ходу пойдет на штурм подземной крепости красных.
Думаю, за один-два дня с катакомбной проблемой мы
покончим. Но будут ли и после этого у нас все
гарантии, что подполье кончит свое существование?
Шиндлер не мог простить сигуранце случая с
раненым большевиком на Привозе. Упустили такую
возможность приоткрыть тайну подполья!
— Я высоко ценю вас как опытного контрразведчика
и даже хотел бы предложить вам со временем перейти
к нам, — продолжал он, играя пилочкой. — Но вы,
господин Харитон, долго находились в эмиграции и,
простите меня за откровенность, разучились понимать
своих соотечественников. В подполье, я думаю, красные
оставили не наивных простаков. Облавами их не
возьмешь. С ними надо вести тонкую войну. Войну умов.
Или вы не согласны со мной?
Харитон неопределенно пожал плечами. Его бесил
урок, который так небрежно давал ему сейчас Шиндлер.
Но хозяевам перечить не следует. Эту истину в
эмиграции он усвоил крепко.
— Впрочем, продолжайте, — разрешил Шиндлер, по-
прежнему иронически улыбаясь.
Взяв себя в руки, Харитон стал излагать свои мысли
дальше. Когда он заговорил об осведомительной группе
из подростков, Шиндлер положил пилочку на стол,
насторожился.
— Идея заманчивая, — заметил Шиндлер, — стоит
попробовать.
56

Высоко над городом послышался тяжелый гул
множества самолетов. Беспорядочно захлопали зенитки,
раздались сильные взрывы, и все потонуло в сплошном
грохоте.
— Русские? Откуда? И почему не было воздушной
тревоги?
Шиндлер вскочил, словно его подбросило пружиной,
и замер, пораженный открывшейся перед ним
картиной: зарево занимало полнеба.
— Они бомбят бензосклад возле спиртозавода! --
вскрикнул Харитон. — Как они пронюхали о нем? Мы
ведь только вчера заполнили емкости...
— Пока мы ведем бесплодные разговоры,
безнадежно топчемся на одном месте и строим планы, русские
времени не теряют, — зло бросил Шиндлер, закрывая
окно шторой.
Последние его слова заглушила пронзительная
сирена воздушной тревоги.
— Олухи! — выругался Шиндлер. — Кому нужна
она сейчас, эта воздушная тревога.
Позже, в сигуранце, Харитон узнал: бомбовый удар
по новому складу авиационного горючего был нанесен
точно. Не уцелела ни одна емкость. Уничтожены
десятки тысяч тонн горючего, предназначенного для
гитлеровских самолетов, которые действовали на южном
направлении. Бомбардировщики красных кто-то
корректировал с земли по рации и световыми сигналами.
КАРАТЕЛИ
Яша и Саша стояли на тротуаре возле
расщепленного обрубка каштана. Пышная шапка дерева,
срезанная тяжелым осколком, лежала у ворот дома на
противоположной стороне улицы Ленина. В дни обороны
эта улица пострадала особенно. Большинство домов
было разбито вражескими снарядами и фугасками. Везде
громоздились горы лимонно-серого камня —
ракушечника, из которого построена почти вся Одесса. Те дома,
которые уцелели, имели вид сиротливый, покалеченный.
Иссеченные осколками, в языках копоти, они
возвышались над руинами уродливыми глыбами.
За ближней от ребят грудой развалин, уткнувшись
в покореженный скелет полуторки, стоял обгоревший
57

«НИ» — похожий на броневичок времен гражданской
войны легкий танк. Такие одетые тонким броневым
листом боевые машины одесситы выпускали на заводе
имени Январского восстания в дни осады города.
В шутку рабочие называли свои детища «На испуг»...
Мимо по мостовой в направлении Оперного театра
двигалась колонна немецких автоматчиков. Колонна
была нескончаемой. В голове ее медленно, как на
похоронной процессии, шел тупорылый немецкий грузовик,
доверху набитый мотками проволоки и прожекторами.
Каждый солдат с трудом удерживал на поводке
крупную овчарку. Собаки злобно рычали, свирепо
рвались вперед. Редкие прохожие спешили укрыться
в подъездах, переждать, пока схлынет этот злобный,
рычащий и визжащий поток.
Какой-то солдат заметил сгоревший «На испуг» и,
подтолкнув соседа, захохотал. Возбуждение передалось
и волкодавам. Они заметались, зло натянули поводки,
залаяли.
— Потешаются, — процедил Саша сквозь зубы. —
Хотел бы я видеть их рожи, если бы с десяток этих
«На испугов» вырвалось из-за развалин и чесанули из
пулеметов.
— Какие здоровенькие, а?—Яша кивнул на
овчарок.— Чисто волки...
— И злющие! — заметил Саша. — Такой кобель
быка свалит. Интересно, куда их столько?
— Не догадываешься?
— Постой, постой...
Чиков посмотрел на Яшу.
— Неужели?
— Точно, — подтвердил Яша его догадку, — в
катакомбы.
— А почему через город? Есть же путь короче — по
Московской дороге.
— Страху хотят на людей нагнать. Сначала,
наверное, постараются ослепить партизан прожекторами,
а потом затравить овчарками.
— Вот сволочи! — не сдержавшись, выругался
Саша.— Установить бы сейчас пулемет и...
— Тише! Ты что, сдурел? — прошептал Яша,
оглядываясь с опаской. — Агенты сигуранцы на каждом
шагу, а ты!..
— Наших предупредить надо, — перейдя на шепот,
58

сказал Чиков взволнованно. — А то не дай бог, если
такая свора ворвется в штольни и штреки...
— Не ворвется, — процедил Яша сквозь зубы. — Там
уже ждут этих экскурсантов.
— А если?
— Делом бы занимался, — перебил его Яша. —
Восемьдесят семь, восемьдесят восемь... Смотри, смотри,—
он показал на громадную овчарку. — Ну и псина!
И еще одна... Да, трудно придется нашим. Очень.
Девяносто три, девяносто четыре...
— Гранату бы шарахнуть —вот был бы шорох,—
не унимался Чиков и вдруг рассердился:—Да брось ты
эту бухгалтерию! Какое, не пойму, это имеет значение:
сто овчарок или двести? Давай лучше прикинем,
нельзя ли чем помочь нашим.
— Есть у меня одна идея, — проговорил Яша
загадочно, не отрывая глаз от колонны. — Если удастся,
крепко поможем. Но для этого надо проверить, не
разучились ли мы стрелять из рогаток.
— Из рогаток?
Саша удивленно вскинул брови, глянул на друга
с недоверием.
— Потом объясню. Потопали. Все ясно: полторы
сотни овчарок, пятьсот автоматов, пять легких полевых
орудий. Орудия, видимо, установят против главного
входа и будут бить прямой наводкой...
СЛУХИ
Это было похоже на эпидемию. Одесса была
наводнена слухами. Одессу прямо лихорадило от разных
слухов. С непостижимой быстротой распространялись они
по всему городу.
— Знаешь,— сообщал по секрету на Привозе
торговец торговцу, — американский флот занял Соловки, и
Рузвельт сделал меморандум Румынии, Болгарии и
Венгрии, что, если они не отведут свои войска,
американский флот захватит Мурманск, Кронштадт и Генечинск.
— Генечинск? Так это же совсем близко от Одессы...
— А разве я сказал — далеко?.. И кроме того, всех
беспокоит Турция... Черчилль предложил Турции
выступить против Германии. За это он отдает ей
Севастополь, Одессу и Данциг...
59

— Господи, где же мы будем жить?
— Я знаю? Факт тот, что начинается что-то
кошмарное... Во всяком случае, сегодня с женой мы будем
ночевать в подвале.
— Почему?
— А ты хочещь, чтобы я спокойно смотрел, как мне
на голову будут падать бомбы различного калибра?
Нет, с меня таки хватит...
Через несколько минут о меморандуме Рузвельта,
предложении Черчилля и предстоящем ночном налете
советских бомбардировщиков становилось известно
всему многотысячному людскому муравейнику на
Привозе. Но звучали теперь те же новости по-другому:
— Говорят, американцы высадили десант в Гене-
чинске и Бердичеве; Румыния послала ультиматум
Америке; Рузвельт рассердился, и турки бомбили
Констанцу.
— Говорят, Турция без объявления войны напала
на Англию.
Одни слухи, как бабочки, жили недолго, и назавтра
о них даже не вспоминали, словно их никогда и не
было. Другие же, как неуловимый вирус гриппа,
оказывались неистребимо живучими и на редкость упорными.
— Слышали? — таинственно, с видом заговорщика
зашептал Харитону на ухо сосед, чиновник примарии,
вернувшись утром с Привоза. — Говорят, в катакомбах
прячутся... кто бы вы думали, а? Партизаны? Как бы
не так! Дивизии большевиков, вот кто! С пушками и
танками... Вот!
— Ерунда, — сердито ответил Харитон. — Кто-то
сеет панику.
Но новость его насторожила.
Когда он пришел в сигуранцу, о ней знали уже все.
Правда, многие считали, что это очередная байка,
которая не проживет и до вечера. Но минул один день,
другой, третий, а слухи о дивизиях Красной Армии,
которые якобы скрываются в катакомбах и ждут
условного сигнала к наступлению, не умолкали.
Больше того, с каждым днем они становились все
настойчивее. Молва подхватила их и, дополнив
подробностями, разнесла по всему одесскому Причерноморью.
Опережая официальные секретные донесения, она
долетела и до Берлина и до Бухареста. Берлин и
Бухарест немедленно сделали запрос руководству Трансни-
60

стрии. То, в свою очередь, обратилось в сигуранцу и
гестапо. Сигуранца и гестапо точных данных о том, кто
находится в катакомбах, не имели и на запрос
ответили уклончиво. В Берлине и Бухаресте всполошились
еще больше, потребовали сведений быстрых и
определенных.
Контрразведчики шефа гестапо полковника Шольца
и полковника Ионеску потеряли покой, лишились
отдыха и сна. Особенно проявлял усердие локатинент Ха-
ритон. Переодевшись, он бродил по городу, таскался
среди приезжего люда на Привозе, посещал бодеги и
рестораны, прислушиваясь к хмельным разговорам их
завсегдатаев.
И чем больше он усердствовал, тем больше
склонялся к выводу, что слухи не случайны.
В эвакуации советских войск из-под Одессы, по
мнению Харитона, было что-то странное. Несколько
месяцев большевики дрались за каждый метр земли, с
гранатами бросались под танки и вдруг, в течение одной
ночи, словно сквозь землю провалились. Не могли же
они так молниеносно и скрытно снять с передовой свои
части до единого красноармейца, погрузиться на корабли
вместе с техникой и незаметно уйти из города.
Непостижимо! Чушь какая-то! В истории войн не было еще
подобного случая, чтобы из осажденной крепости вот так
ушел — и будь здоров! — весь многотысячный
гарнизон, а те, кто наступал, не смогли помешать отходу.
Что, если они действительно укрылись в катакомбах?
Протяженность этих знаменитых подземных улиц и
переулков, как говорят, больше полутора тысяч
километров. Настоящий подземный город. Вторая Одесса!
Не одну, а несколько армий можно спрятать в такой
преисподней! Что, если, оставив окопы, большевики
устроили ловушку: заманили противника в западню,
чтобы однажды глухой ночью ворваться в город?
Немцы блокировали известные им входы в
катакомбы, попытаются вызвать красных на бой, проникнуть
в подземелье и затравить партизан собаками. Если там
отборные, хорошо вооруженные войска, вряд ли из
этого что-нибудь получится.
Надо действовать иначе, но как, как?
— Замуровать! Замуровать! Отравить газами!
Пусть подохнут, как крысы! — зло и бессильно шептал
61

Харитон, возвращаясь после многочасового шатания
по улицам в сигуранцу.
Вдруг он остановился. Газами? Но ведь это выход!
Мысль! Идея! Надо немедленно доложить Ионеску.
Нет, Шиндлеру, только Шиндлеру, пусть шеф знает,
какого бесценного сотрудника он может заполучить.
А если Шиндлер одобрит его план, можно поставить
в известность и Ионеску. Да, действительно, только
так! Только так!
И Харитон, резко повернувшись, молодым, упругим
шагом направился в гестапо.
СОРЕВНОВАНИЕ ПО СТРЕЛЬБЕ ИЗ... РОГАТКИ
В день, когда немцы пошли на штурм катакомб,
Яша и его товарищи собрались в глухом дворе одного
из полуразрушенных домов на Нежинской улице.
— Кто первый? — спросил Яша, отмерив пятьдесят
размашистых шагов от стены дома. — Мишень — вон та
форточка. У каждого — пять выстрелов.
— Ты бы сначала все-таки объяснил, зачем вся эта
карусель, — проворчал Ваня Музыченко.
Спокойный и рассудительный, он любил в каждом
деле ясность. На последнем собрании в мастерской
Яша сказал, что взрыв комендатуры временно
отменяется и что капитан Бадаев дал другое задание,
которое он, Яша, назвал «Молвой». Где только не
приходилось им побывать в последующие дни! Где только не
сеяли они разные слухи: и на Привозе, и на Новом
рынке, и в порту, и в бодегах, и прямо на улицах, и
далеко-далеко за городом — в селах и рыбацких
поселках. Посеяли они слухи о частях Красной Армии в
катакомбах, а дальше что? Что-то не видно, чтобы
оккупанты собирались удирать. Наоборот, еще больше
появилось их войск. А теперь новая непонятная затея:
стрелять из рогаток. Зачем? Правда, он понимал, что
дело, которому они служат, требует строжайшей тайны
и что не всегда ребята должны знать все то, что знает
командир, но воспринять это сердцем никак не мог.
И сейчас он обиделся.
Он сидел, нахохлившись, на груде камней, в сером
отцовском ватнике, в нахлобученной до бровей
огромной, потерявшей свой цвет кепке,
62

— Совсем раскис воробей, — заметил Яша.
— Устал он, — вступился за брата Николай. — Уже
который день по селам ходит. Ботинки разбил...
«И как я не подумал об этом? — упрекнул себя
Яша. — Ванюша тихий, безропотный, а мы его то
туда, то сюда. А дороги сейчас — грязь по щиколотки.
Да и невесело в непогоду одному шагать по степи».
Он подошел к Ванюше, опустил ему на плечо руку.
— Ну, чего ты, а? — спросил он, стараясь заглянуть
ему в глаза. — Ты не обижайся, отстреляемся — скажу.
— Я что? Я ничего... Честное слово!
Ваня поднял на Яшу свои большие, как у брата,
умные серые глаза, и Яша увидел, что прежней обиды
в них уже нет, остались только грусть и усталость.
— На, попытай счастье,— Яша протянул Ване
рогатку и свинцовые шарики. — Отличишься — сегодня
же пойдешь на боевое задание.
Ваня целился долго, старательно, но то ли
действительно очень устал, то ли излишне волновался, но ни
один шарик в форточку не влетел.
Гриша попал в форточку один раз. Николай,
стрелявший после него, — дважды. Саша Чиков поразил
цель три раза подряд! Четвертый и пятый шарики
угодили в раму.
— А ну-ка ты! — подзадорили ребята Яшу.
Волнуясь, Яша до отказа оттянул резинку,
прицелился, выстрелил. Свинцовый комочек влетел в
форточку. За первым — второй, третий, четвертый! Пятый
щелкнул по деревянной раме.
— Почти пять из пяти! — воскликнул Николай. —
Качать чемпиона!
— Погоди, — остановил его Яша. — Мы не
закончили. Задача усложняется. Сейчас мы — ты, Саша и
я — по очереди попробуем послать в цель вот такую
штуковину. — Яша достал из кармана брюк несколько
небольших стеклянных пузырьков, чем-то наполненных
доверху. — Пока в них земля, — сказал Яша
многозначительно.
Глаза у ребят загорелись. Все почувствовали:
затеяна «вся эта карусель» неспроста.
Николаю не повезло. Оба его пузырька врезались
в стену.
— Еще один! — он умоляюще протянул руку к Яше.
63

— Дай ему, дай! — зашумели ребята.
Яша вручил Николаю пузырек.
— Последний! — предупредил он.
Не повезло Николаю и на этот раз.
— Ах ты, черт! — сокрушался он, понимая, что
выбыл из числа участников будущей операции.
Выстрелы Чикова оказались удачными. Не
сплоховал и Яша.
— Итак, — подытожил Яша, тряхнув своей огненно-
рыжей шевелюрой, — на задание мы отправляемся с
Сашей. Остальные, как обычно, занимаются тем же, чем
и вчера: за Николаем — Привоз, за Гришей — порт,
Алексей Хорошенко — вокзал, а ты, — обратился он
к брату, — будешь торговать чайниками и кастрюлями
на Новом рынке. Там тоже бывает много приезжих из
дальних сел. Пусть и они подключатся к нашей
«Молве».
— А я? — забеспокоился Ваня. — Или списываешь
меня на берег?
— Тебя? На берег?! — удивился Яша. — Видели,
чего захотел? Не выйдет. Возьмешь мой короб и
побродишь по улицам. А что, где и как говорить — сам
знаешь. Поверят фрицы нашим сказкам, стянут,
испугавшись, в Одессу побольше своих войск — нашим на
фронте легче будет. Всё, можно расходиться.
— Ты же обещал все объяснить! — напомнил Ваня
с упреком.
— А верно, — спохватился Яша. — Разведанный
Хорошенко склад артиллерийских снарядов знаете? Тот,
что за городом?.. Так вот, в погребах снаряды уже не
умещаются. Ящики штабелями стоят под открытым
небом. А эшелоны подходят и подходят. Солдаты даже
не успевают их разгружать — забиты все пути.
Достаточно одной искры, чтоб...
— Да, но как ее высечь? — перебил Яшу Николай.—
Вокруг складов колючая проволока, овчарки гремят
цепями. Вышки там, патрули.
— Рядом со складами городская свалка, —
продолжал Яша. — На ней всегда полно воронья. А время
сейчас голодное. Кто обратит внимание на ребят, которые
охотятся за воронами? А как только патруль
зазевается, мы и пошлем два-три пузырька со специальной го-
рючкой в открытое окно вагона, на котором нарисованы
64

череп и кости. Удастся номер — отвлечем карателей от
катакомб, поможем нашим...
Товарищи не сводили со своего командира
восхищенных глаз.
НЕОЖИДАННЫЙ ВЫГОВОР
— Вы что тут делаль? — набросился на Чикова и
Яшу солдат. — Ах, стреляль бедный ворона, да? —
увидев болтающуюся на поясе Саши убитую ворону,
спросил он.
Друзья глуповато заулыбались.
— Ага, господин солдат, ворон промышляем, ворон.
Гитлеровец подозрительно посмотрел на
оттопыренные карманы «охотников».
— Имей паф-паф?
— Имей, имей, — закивал Яша и достал рогатку.
— И я тоже, — протянул солдату свою «паф-паф»
Саша.
— Хотель жраль, да? — допытывался тот.
— Еще как, если бы знали! — ответил Саша.
— Ты есть ошень меткий... как это?
— Снайпер, — подсказал Яша.
— Снапер, снапер, — повторил солдат, все еще с
недоверием косясь на карманы ребят.— Имей пистоль?
— Ни боже мой! — воскликнул Саша.
— Чьто?!
— Я говорю, ни боже мой! — объяснил Саша,
сделав испуганное лицо.— Нет у нас никакого оружия,
кроме этого. — Он потряс рогаткой перед носом солдата.
— Жителям города нельзя иметь огнестрельное
оружие,— добавил Яша.
Однако солдат не верил, что из рогатки можно
ухлопать такую огромную ворону. Он приблизился к Чико-
ву и, одной рукой держа автомат, другой быстро
ощупал Сашу с головы до пят. То же он проделал и с
Яшей.
— О-о! — промычал он, нащупав у Яши за поясом
что-то твердое. Отпрянув, он наставил на мальчишек
автомат.
— Поднимать руки, партизан!
Яша и Чиков покорно повиновались. В это время
приблизился еще один автоматчик. Чю-то сказав своему
5 Б. Поляков
65

напарнику, первый солдат подскочил к Яше и резко
расстегнул на нем телогрейку.
— Шнапс, — сказал Яша, опустив глаза на
торчащую под ремнем плоскую зеленоватую бутылку, —
самогон по-нашему.
— Шнапс? — Схватив бутылку, солдат повел носом
у горлышка и, обрадованный неожиданной находкой,
громко заржал: — Шнапс, шнапс!
Второй солдат опустил автомат и, тоже убедившись,
что в бутылке самогон, хлопнул Яшу по плечу.
— О! Ви есть не партизан, а кароший мальчишки.
Стреляль ворон, стреляль! И приходиль еще.
Хохоча, гитлеровцы направились вдоль колючего
забора, за которым лаяли охрипшие овчарки.
— Клюнули... Они до этого зелья падкие. Сию же
минуту вылакают, — сказал Яша.
— Кажется, самое время, — напомнил Саша,
закладывая в кожаное гнездо рогатки пузырек с горючкой.—
Я бью в окошко вон того пульмана, а ты — в
следующий.
Друзья прицелились и почти одновременно
выстрелили. Пузырьки с горючкой просвистели над проволокой
и скрылись в темных квадратах вагонных окон.
— Еще по одному, — предложил Яша, торопливо
вкладывая в гнездо второй пузырек. — На всякий
случай.
И снова пузырьки угодили внутрь вагонов.
— Бежим! — шепнул Яша и швырнул рогатку на
свалку. — Сейчас тут будет как в раю...
И действительно, не пробежали они и километра, как
на территории склада прогрохотало несколько взрывов.
А еще через две-три минуты взрывы стали такими, что
казалось, началось извержение вулкана.
Друзья оглянулись. Там, где недавно их обыскивали
солдаты, бушевало море огня...
В городе они расстались. Чиков зашагал в одну
сторону, Яша — в другую. Если что — друг друга они не
знают, вместе сегодня не были. Теперь наверняка часть
сил, сосредоточенных у катакомб, каратели бросят к
месту диверсии.
Яшу прямо-таки распирало от радости. Домой он
летел как на крыльях. Вот так салют, вот так удача!
Задали фрицам жару, ничего не скажешь. Не скоро
опомнятся от такого подарочка. Шутка ли: были скла-
66

ды — и нет складов. Уничтожено столько патронов,
снарядов, мин!
Мимо с воем проносились пожарные машины,
грузовики с солдатами. Прогрохотало несколько танков.
«Спешите, спешите, — ликовал Яша, — может, и вам
достанется». Со стороны пороховых складов по-прежнему
раздавались такие взрывы, что в городе из окон со
звоном вылетали стекла...
Взбежав по лестнице на четвертый этаж, Яша на
мгновение остановился, перевел дыхание. Эх, и удивит
он сейчас «Старика»!
Однако встретил его «Старик» хмуро. Расставив
ноги и заложив руки за спину, он стоял посредине
коридора и недобро смотрел на Яшу.
— Ваша работа? — кивнул он головой в сторону,
где ухали взрывы.
Улыбка с Яшиного лица сошла.
— Наша, — ничего не понимая, ответил он.
— Я так и знал, — сказал «Старик», и Яша увидел,
как лицо Федоровича мертвенно побледнело.
На душе у Яши словно что-то оборвалось. Неужели
сделали что-то не так?
— Вы что, совсем голову потеряли? — сжав кулаки,
Федорович пошел на Яшу. — Соображаете, что
натворили? Ну, говори, я кого спрашиваю? Хоть немного
шевелите мозгами? Или у вас здесь, — Федорович постучал
Яше по голове кулаком, — вакуум, абсолютная пустота?
Яша опешил. Чего-чего, а такой встречи, такой
благодарности от Антона Брониславовича он не ожидал.
Растерянно переминаясь с ноги на ногу, он виновато
вертел в руках кубанку и не знал, что ответить.
— Мы... мы хотели, как лучше, Петр Иванович, —
ошеломленный натиском «Старика», начал
оправдываться он, — нашим хотели помочь... Ведь фашистов у
катакомб как саранчи. А сегодня, сами знаете, они с
овчарками под землю поперли...
— А кто, кто вас просил об этой помощи? — наседал
Федорович, не давая Яше опомниться.
Все в Федоровиче кипело и клокотало от бешеной
ярости. А Яша моргал глазами и решительно...
решительно ничего не понимал. Не мог понять, хотя силился
и хотел.
— Не доложили почему? — в голосе «Старика»
звенел металл. — Это же безумие, мальчишество, черт
5*
67

знает что! Хороши помощнички!.. Разве сейчас время
для такой операции? Гитлеровцы как осы... Как злые
осы, а они — полюбуйтесь! — еще больше их злить
удумали. Они же немедленно начнут розыск, по следу
бросятся, кругом все вверх дном перевернут. Об этом вы
подумали?
— Мы думали о том, что там, в катакомбах, бой,
что нашим чем-то помочь надо, — повторил Яша,
оправляясь от растерянности. — Мы не только склады
уничтожили, но и отправили к господу богу немало фашистов.
— Наша городская подпольная группа важнее
десяти таких складов! Мы оставлены здесь, в тылу врага,
для чего? Для выполнения особых заданий. О-со-бых,
понимаешь? Вместо того чтобы затаиться на время,
конспирацию соблюдать — мы наводим ищеек на след. Ты
уверен, что за вами не проследили, что, возвращаясь
домой, не приволок за собой хвоста? Уверен?
— Уверен, — ответил Яша твердо, окончательно взяв
себя в руки.
Вдруг Федорович как-то обмяк, сник,
опустился на стул. Яшу даже напугала такая перемена в
настроении «Старика». Что с ним? Только что распекал,
все ходило в нем ходуном и вдруг — опущенные плечи,
висящие как плети руки, какая-то отрешенность в лице.
И голос... Голос «Старика» внезапно стал глухим,
словно простуженным.
— Подождать бы, пока все успокоится да
перемелется, — проговорил он, — а то с такой конспирацией в два
счета загремишь. Загремишь и опомниться не успеешь.
Федорович поднялся и устало направился в свою
комнату. Через несколько минут Яша услышал, как
«Старик» наливает себе в стакан самогонки.
«Старик» опытный, — подумал Яша, — ему виднее.
Может, действительно наломали мы сегодня дров и
поставили под удар всю городскую группу отряда?»
Подавленный, он вышел из квартиры и, шаркая
ботинками, стал медленно спускаться вниз...
ПОСЕТИТЕЛЬ СИГУРАНЦЫ
Поздний посетитель сигуранцы был одет
подчеркнуто франтовато. Лакированные, не по слякотной погоде,
туфли. Темно-серые брюки с острыми, как лезвие брит-
68

вы, стрелками. Щегольское, под цвет брюк, пальто с
широкими квадратными плечами, на голове — шляпа,
а глаза неспокойные, бегающие. Когда он вошел в
приемную шефа контрразведки, сержант Аристотель,
дремавший за столом в кресле дежурного, даже
приподнялся от удивления. Ну и щеголь! Прямо как со страниц
модного журнала. Сюда ли ему? Не перепутал ли он
случайно адрес? Тут же сигуранца, а не ресторан «Ша
нуар».
— Вам кого? — проквакал Аристотель и еще раз
придирчиво, как делал когда-то, принимая в
комиссионном магазине новую вещь, оценивающим взглядом
ощупал стройную фигуру невесть как попавшего к нему
франта.
— Мне к господину Харитону, — тихо ответил
вошедший.
— Он вызывал вас или... назначил вам свидание? —
Последние слова Аристотель постарался произнести как
можно мягче, с интимно-вкрадчивой интонацией Хари-
тона, но все равно вышло у него квакающе резко.
— Ни то, ни другое, — ответил посетитель и, сняв
шляпу, продемонстрировал сержанту безупречный косой
пробор. — Господин Харитон меня не вызывал и
свидание мне не назначал.
— Даже так? Подождите, я доложу о вас.
Фамилия?
— Садовой.
...Войдя в кабинет Харитона, Садовой приложил
руку со шляпой к груди, почтительно наклонил голову:
— Як вашим услугам.
— Смотря какие услуги вы предлагаете, — заметил
Харитон и, не поднимаясь, жестом пригласил
вошедшего сесть у стола в кресло.
— Хорошие услуги, господин следова-тель, —
присаживаясь на краешек кресла, поспешил заверить
Садовой. — Курить можно?
Харитон пододвинул посетителю коробку с
сигаретами.
— Советы оставили меня для подпольной работы,—
начал тот.
— Для подпольной работы?! — Харитон медленно
откинулся на спинку стула, машинально потянул руку
к ящику стола, где лежал пистолет.
Садовой уловил движение офицера и вздрогнул.
69

«А он не из храброго десятка», — отметил про себя
Харитон и, выдвинув ящик, достал... зажигалку.
— Именно так: для подпольной работы, —
подтвердил Садовой.
— Почему же в таком случае вы пришли сюда?
— Я никогда глубоко не разделял идеи
большевиков! — произнес Садовой глухо, нервно разминая
пальцами сигарету.
— Тогда зачем вы согласились остаться в подполье?
— Не по своей воле. Заставили. Вначале я
расстроился сильно, а потом, поразмыслив, даже, знаете
ли, обрадовался: это же отличная возможность
оказаться на вашей стороне!
— Почему же в таком случае вы не пришли к нам
сразу?
— Побаивался, что не поверите и вздернете на
первом столбе.
— М-да, подобная перспектива у вас была, —
усмехнулся Харитон, протягивая Садовому горящую
зажигалку. — Вот только не знаю, исчезла ли?
Садовой прикурил и, поблагодарив Харитона, сделал
глубокую затяжку.
— Видит бог: мои руки чисты...
— Видит бог или не видит — это еще посмотреть
надо, — возразил Харитон. — Как известно, тому, кто
запродал душу дьяволу, мечтать об ангельских крыльях
нечего.
— Мне кажется, что несколько переиначенный
вариант этого изречения более точен, — не сводя со
следователя настороженных глаз, сказал Садовой.
— Как же звучит он, этот ваш вариант? — пойнтере
совался Харитон, тоже закуривая.
— Кто запродал свою душу дьяволу, тот только и
может рассчитывать на крылья ангела, — ответил
Садовой.
— Гм... Любопытно, любопытно... — Харитон
ухмыльнулся, покачал головой. — Допустим, я —
действительно дьявол, а вы кандидат... в рай. Допустим,
что я могу выдать вам поношенные, но еще приличные
крылья ангела. — В голосе Харитона появились
бархатные, интимно-вкрадчивые нотки. — Допустим, торг
состоится... Но если учесть, что крылья — одни, а
желающих их получить — несколько, то, естественно,
сначала я должен узнать, что вы собираетесь дать мне
70

в придачу к своей душе? Вы знаете местных
подпольщиков? Их имена, адреса явок?
— К сожалению, нет.
— Так с чем же вы пожаловали?
— Вчера меня предупредили, чтобы я ждал гостей,
— Кого именно?
— Вероятно, связного с инструкциями.
— Почему вы так считаете?
— Потому что пока еще я ничего не сделал, хотя
обязан был начать деятельность уже давно.
— Что именно?
— Диверсии.
— Их было немало.
— Як ним не причастен.
— Доказательства?
— Вы их получите от самих подпольщиков.
— Когда, по-вашему, это случится?
— Все зависит от того, как у нас с вами пойдут
дела.
— Когда вы ждете связного?
— Послезавтра.
— Место встречи?
— Ресторан «Ша нуар», или «Черная кошка», как
его называют в народе.
— Время?
— Четырнадцать ноль-ноль.
— Вас кто-нибудь видел, когда вы входили к нам?
— Кажется, поблизости не было никого.
— Дорогу сюда временно забудьте, — посоветовал
Харитон. — Мы сами навестим вас.
— Но вы даже не спросили, где я живу.
— Надеюсь, вы сообщите свой адрес, — усмехнулся
Харитон. — Ведь разговор наш только начинается.
Поэтому есть предложение начать его со стопки хорошего
французского коньяка. Не возражаете?
«Наконец-то, — подумал Харитон, внутренне
ликуя, — фортуна повернулась ко мне лицом.
Наконец-то!..»
У МОРЯ
После неприятного разговора с Федоровичем прошло
около недели, а Яша все никак не мог прийти в себя.
Он похудел, осунулся. В душе он считал, что заместн-
71

тель командира обошелся с ним слишком круто и
несправедливо. Крайне несправедливо! Конечно, о
намеченной операции он должен был поставить «Старика»
в известность. Но не поставил, не посоветовался. И в
этом, бесспорно, его большая вина. Но, во-первых,
«Старика» несколько дней не было дома. Где он пропадал,
чем занимался — никто не знает. Вернулся он только
в то утро, когда у них все уже было решено. Во-вторых,
был «Старик» навеселе и, ни о чем не спросив, ничем
не поинтересовавшись, сразу же завалился спать.
Поэтому он, Яков, и принял решение не посвящать
Федоровича в план операции. Федорович находился в таком
состоянии, что мог запретить ее. И запретил бы,
непременно запретил, Яша сердцем почувствовал тогда это.
Операция прошла успешно. Одержана еще одна
победа. Так что стоило ли «Старику» устраивать ему
баню, стучать кулаком по голове и обзывать его
обидными словами? Разве не рискуют они ежедневно, собирая
данные о противнике? А операции, которые они
провели? Да и эта, последняя... Сколько жизней наших
солдат на фронте спасли они, лишив врага боеприпасов!
Ведь каждая пуля, мина, каждый снаряд таили в себе
смерть...
Но особенно угнетало Яшу, что он не может
пробраться в катакомбы. Пусть бы командир сказал, прав
он или действительно совершил серьезный проступок...
Пробиться в подземные коридоры каратели не смогли.
Об этом в городе уже знали все. «Беспроволочный
телеграф» моментально разнес сообщение о неудаче
гитлеровцев. Потрепали, говорят, партизаны фашистов
крепенько. А уцелевшие овчарки якобы, обезумев и озверев
от взрывов партизанских гранат и мин, в клочья рвали
своих солдат, прокладывая себе дорогу из штолен...
Вчера, купив «Одесскую газету», он направился в
парк к развалинам Хаджи-бея. Место для крепости
было выбрано турками удачно — на самой скале,
с которой просматривался весь огромный ковш залива
и открывались далекие морские дали. Здесь, возле
уцелевшей крепостной стены, был наблюдательный пункт
их разведгруппы. Сюда они по очереди наведывались
ежедневно, наблюдая за всем, что происходило внизу,
в порту, у причалов, и на внешнем рейде, за стеной
мола, рассекавшего гавань узкой косой. Позавчера у
причалов ошвартовались два больших транспорта с войска-
72

ми. Вчера еще два. Сгрузившись, войска потянулись
вдоль причалов по Приморской улице в направлении
Слободки и Шкодовой горы. В Усатово, стало быть, и
в Нерубайское, к катакомбам. Еще раньше по
Московской дороге со стороны Николаева в Нерубайское
прибыла колонна танков. После неудачного штурма
подземелий гитлеровцы, видимо, еще больше уверились в
том, что в катакомбах укрылись регулярные части
Красной Армии. Верно говорят: у страха глаза велики.
Крепко сработала «Молва»! В Усатово и Нерубайское
сейчас ни пройти, ни проехать... Войск в степи — тьма.
А уж в самих селах, где находятся главные входы в
катакомбы, — солдат на солдате, пушка на пушке,
пулемет на пулемете. И все эти войска и технику
гитлеровцы сняли с фронта,
У Хаджи-бея Яша проторчал несколько часов. Мимо
проходили полицаи, румыны, немцы, но, скользнув
взглядом по мальчишке, читавшем «Одесскую газету»,
равнодушно следовали дальше.
Клубясь, над гаванью повис туман. Густой, как
смесь ваты с грязью, он приполз откуда-то со стороны
Шкодовой горы, со степи, и, сея холодную изморось,
заволакивал приткнувшиеся к причалу вражеские
корабли, пробирался к молу, о который таранно ударяли
крутые волны.
Глядя на море, Яша вдруг вспомнил, как когда-то,
в раннем детстве, он мечтал стать летчиком. «Придет
время, — думал, — я сяду за штурвал самолета».
Не знал он тогда, что это лишь увлечение, большое,
сильное, но увлечение, а настоящая его любовь —
море. Да и могло ли быть иначе? Он был одесситом, к
тому же сыном моряка. А этим сказано все. Как
истинный одессит, он был убежден, что Черное море — са-
мое-самое синее, ласковое, грозное. Короче — самое,
самое... в мире! Впрочем, разве это не так? Спросите об
этом на Дерибасовской или на бывшей Молдаванке —
где угодно в Одессе спросите у первого встречного, и,
если он натуральный одессит, то, возмущенный вашей
бестактностью, он или ничего не ответит вам, или
вежливо-иронически спросит, в свою очередь: «Или вы не
из Одессы?»
Летчики были далеко и высоко. Их Яша видел
редко. А моряки — наши и не наши, моряки со всего
73

белого света — были в Одессе на каждом шагу. И уж
совсем рядом был отец...
Однажды один знакомый моряк, услышав, что он
мечтает о небе, поднял его на смех.
— Зачем тебе сдалось какое-то небо? — удивился
он. — Представь: шторм, твою шаланду раскололо, как
грецкий орех, ты в воде... Тонешь, но плывешь. Наконец
выбираешься на берег, радуешь своих родственников.
А если тебя что-нибудь расколет там, в небе? Шо?
Парашют? Не говори глупостей. Сильный ветер или, не
дай боже, ураган — и ты в Турции... Шо, радует тебя
такая перспектива?.. Нет, если ты по метрике одессит,
то лучше уж плавай. Ты меня понял, юнга?
«Юнга», конечно, понял, что веселый и удачливый
моряк шутит, говорит не всерьез. Но, как бы там ни
было, он приобрел старую рассохшуюся шаланду,
заштопал дыры, прошпаклевал ее, просмолил хорошенько
и вместе с друзьями отправился в ijiefi на рыбалку.
И море переманило его. На смену одной мечте
пришла другая — стать моряком, штурманом дальнего
плавания. После семилетки выбор профессии был
сделан окончательно: он поступил в мореходное училище.
Всего год он носил форму курсанта. Всего год... Если
бы не война, был бы он сейчас на втором курсе...
— Ты что здесь расселся?
Яша оторвал взгляд от моря, повернулся. Широко
расставив ноги и заложив руки за спину, перед ним
стоял полицай.
— Думаю, — ответил Яша, глядя полицаю в глаза
без боязни. — Смотрю в море и думаю... Время
сейчас, сами знаете, какое: нельзя не думать.
— А ты, видно, заливать мастер! Проваливай, тут
тебе делать нечего.
Полицай был прав: больше у Хаджи-бея делать
было нечего. Внешний рейд пустынен. Следует
уходить.
До позднего вечера он просидел с Алексеем в
мастерской над чайниками и кастрюлями, а ночью
отправился за город, надеясь, что на этот раз ему повезет
больше и он сможет проникнуть в катакомбы. Но
обойти вражеские кордоны ему не удалось. Слишком много
войск было на Московской дороге и в степи вокруг сел.
Пришлось ни с чем возвратиться обратно.
74

СОВЕЩАНИЕ
Совещание работников особого отдела сигуранцы
было секретным. Оберштурмфюрер Шиндлер
присутствовал на нем в качестве гостя. С безразличным
видом, словно все, о чем шла речь, его абсолютно не
интересовало, закинув ногу на ногу, оберштурмфюрер
сидел в стороне от всех у окна в черном кожаном
кресле.
— В данный момент, господа, — начал Ионеску, —
доблестные войска фюрера ведут сражение за главную
цитадель большевиков — Москву и не сегодня-завтра
совершат то, чего, к сожалению, в свое время не смогли
сделать объединенные силы Антанты: уничтожат
Советы. Наша миссия более скромная — способствовать
победе на территории Транснистрии.
Речь шефа сотрудники слушали молча.
— Недавно к нам поступили сведения, что
координационный центр Подполья находится в катакомбах и
возглавляет его некто Павел Бадаев, капитан, чекист
из Москвы. — Ионеску сделал паузу, скосил глаза на
оберштурмфюрера, желая увидеть, какое впечатление
произвел он на него этим сообщением.
Но Шиндлер даже бровью не повел. О посещении
Садовым сигуранцы ему стало известно от Харитона
в тот же вечер. Полковник, который ничего не знал
о двойной игре своего сотрудника, был чрезвычайно
удивлен равнодушием гестаповца.
— Уже несколько раз мы засекали работу
передатчика красных в районе села Нерубайского...
Прочесывание местности ничего не дало. Красные поднимаются
на поверхность только ночью и успевают исчезнуть
раньше, чем их заметят наши солдаты. Подобрать ключ
к их коду нам не удалось. Но есть все основания
полагать, что красный резидент передает данные
разведывательного характера, которые каким-то образом
получает из города. Есть предварительные сведения, что
в городе действует немногочисленная, но мобильная
разведгруппа большевиков...
Контрразведчики-локатиненты Жоржеску, Тылван,
Друмеш, капитан Аргир и майор Курерару, которые еще
не знали о Садовом, ловили каждое слово полковника.
Один Шиндлер сидел, не меняя позы, со скучающим
видом.
75

«Боже! — подумал полковник. — Кого только не
посылал ты мне в друзья, но такого самодовольного
позера ты послал мне впервые...»
Но полковник Ионеску ошибался, думая, что обер-
штурмфюрер невнимателен. Наоборот, гестаповца
интересовало все, о чем говорил полковник. Слушая его,
он сопоставлял информацию Ионеску с той, которую
получил от Харитона. Не водит ли локатинент его за
нос? Не кормит ли баснями или крохами от обеда?
Нет, похоже, Харитон выкладывает все, что знает сам.
«Задача Садового, — вспомнил Шиндлер рассказ
Харитона, — заключалась в том, чтобы организовать
группу сопротивления, начать диверсии и ждать
связного с дальнейшими инструкциями. О прибытии
связного его предупредили. В назначенное время Садовой
пришел в «Ша нуар», но, кроме переодетых
сотрудников сигуранцы, там никого не оказалось. Связной не
появился. Странно... Неужели подпольщики заподозрили
Садового? Основания у них были: Садовой
бездействовал. Что, если, назначив ему встречу, они проследили
весь его дальнейший путь? Могли они это сделать?
Вполне. А коль скоро это так, крылья небожителя ему
обеспечены...»
Почувствовав на себе взгляд полковника, обер-
штурмфюрер на мгновение отвлекся от своего занятия.
— Исключительно интересно, господин полковник!
Исключительно! Я весь внимание.
На лице Ионеску заиграла улыбка. Он продолжал:
— Нет никакого сомнения, что центр подполья
находится в катакомбах. Не исключено и то, что
в городе действует не одна, а несколько групп
подпольщиков, и у каждой своя специализация. У одной —
пропаганда, у другой — диверсии, у третьей —
террористические акты. Следовательно, и наши тактические
ходы и средства по отношению к каждой из них
должны быть разными. Уже две недели, как почти в каждом
квартале мы установили скрытые посты наблюдения.
А чем больше расставленных сетей, тем вероятнее улов.
— И все-таки «рыбе» удается уходить из неводов, —
вставил Шиндлер. — Удивительная «рыба»!
Харитон глянул на Шиндлера и опустил глаза.
Не получилось у него ничего с осведомительским
легионом из подростков.
76

Мальчишка, которого он как-то встретил случайно
на вокзале, куда-то пропал, а те, кого он сам пытался
завербовать в легион, оказались несговорчивыми
дураками. Так что его затея лопнула как мыльный пузырь.
— В течение трех дней, как вам известно, —
продолжал Ионеску, — отборная германская часть
пыталась пробиться в катакомбы. Чем это кончилось, вы
знаете. Потеряно двести солдат только убитыми. А
продвинулись на сто метров. За три дня. Поэтому уместно
спросить: стоит ли продолжать борьбу обычными
средствами?
— Господин полковник намерен что-то предложить?
Ионеску кивнул:
— Совершенно верно. Намерен. Я предлагаю,
господа, атаковать их более эффективными средствами.
В некоторые колодцы, которые, как я полагаю, ведут
в катакомбах к местам наиболее вероятного
расположения баз подпольщиков, а возможно, и дивизий
Красной Армии, пустить отравляющий газ. Меры, как
понимаете, вынужденные, но необходимые. Они избавят
нас от лишних хлопот...
— Газовая атака? — задумался майор Курерару. —
Но если Советы прослышат о ней, они раструбят об
этом на весь мир, обвинят нас в варварстве.
— А знаете, что ответил мудрец, когда его спросили,
какая разница между цивилизацией и варварством? —
с иезуитской усмешкой заметил Шиндлер. —
«Цивилизация, — ответил он, — это когда убивают врага на
расстоянии, не соприкасаясь с ним, а варварство —
когда отсекают ему голову мечом». Мы же, как вы
можете убедиться, не собираемся размахивать мечом. Во-
первых, газовая атака отрезвляюще подействует на
горячие головы красных. Во-вторых, не забывайте, что
не Красная Армия находится у стен Берлина, а войска
фюрера через несколько дней пройдут победным
маршем по улицам Москвы. Мы станем победителями, а
победителей, как известно, не судят.
— Совершенно верно, — поддержал его Ионеску, —
к тому же необходимо учитывать еще одно
чрезвычайно важное обстоятельство. Вот уже несколько месяцев
мы вынуждены держать против невидимого фронта
красных две полнокровные дивизии. Представляете,
господа, что это такое? Две дивизии, около двадцати
тысяч солдат, которые нужны там, на фронте!
77

— Предположим, газовая атака состоялась.
Красные в катакомбах уничтожены, — сказал капитан Ар-
гир. — Но ведь будут ликвидированы лишь те, кто
прячется под землей, а те, кто находится в городе,
останутся.
— Когда голова будет отделена от туловища, дела
у нас пойдут быстрее, — засмеялся Шиндлер.
Локатинент Харитон не проронил на совещании ни
слова. Однако он с трудом скрывал чувство торжества,
которое испытывал в душе. Теперь он знал: карьера
обеспечена!
СООБЩЕНИЕ ВАНИ МУЗЫЧЕНКО
— Давай, Чапай, докладывай, — сказал Саша Чи-
ков, когда Яша вошел в мастерскую и плотно закрыл
за собой дверь. — Мы тут без тебя времени не теряли.
Подарки фрицам приготовили — будь здоров!
— Спрятали?
— А ты как думал? Спрятали.
— У меня же, ребята, — Яша вздохнул, усаживаясь
рядом с братом, — новости неважнецкие. Не был я
в катакомбах, не прошел. Фрицев в Нерубайском —
один на другом сидит и третьего погоняет.
— Де-ла-а! — протянул Хорошенко.
— Надо все рассказать «Старику», — предложил
Николай. — Он посоветует.
— Жди! — Махнул рукой Гордиенко-старший. —
Пьянствует твой «Старик» вторые сутки.
— Но здесь такой случай! — поддержал Гриша
Николая.
— Федорович сейчас как труп, — сказал Алексей,-—
в таком состоянии он тебе насоветует!.. Недавно у меня
была с ним беседа. Он приказывает сидеть и не
рыпаться, временно прекратить всякую деятельность.
Не понимаю я что-то его. Иногда мне даже кажется,
что он тяготится нами, что наша работа его
совершенно не интересует. Одно я только понял после разговора
с ним: надо соблюдать строжайшую конспирацию.
— Если разобраться, — вставил Николай, — то он
тем и занимается, что соблюдает конспирацию и
ничего не делает.
— Ладно, ребята, нечего языком чесать, — остано-
78

вил товарищей Яша. — «Старик» за свою работу перед
дядей Володей отчитается. Я говорю сейчас о другом.
Ситуация сложная. Связи с отрядом нет. «Старик» за
то, чтобы подождать, когда к нам придет связной из
катакомб. До его прихода мы должны сидеть и ждать.
Но я думаю, что за бездействие дядя Володя нам
спасибо не скажет. Не имеем мы права ждать у моря
погоды... Да, — спохватился он, обведя взглядом
товарищей. — А «Воробышек» где, Ваня?
В этот момент в дверь постучали: стук-стук, пауза,
снова два удара подряд.
— Припорхал воробей, его позывные, — повеселел
Николай и смело отодвинул стальную задвижку.
Запыхавшийся, с рубиновыми щеками, Ваня не
вошел, а как-то торопливо, словно за ним гнались,
прошмыгнул внутрь, щелкнул заДвижкой и, тяжело дыша,
устало прислонился к дверному косяку.
— Ты что запыхался? Бежал?
Яша в тревоге шагнул к Ване, снял с его плеча
короб.
— Ага, бежал, — кивнул Ваня и, не отдышавшись,
начал рассказывать.
Новость, которую он принес, страшная,
потрясающая...
Сегодня с утра он отправился на Греческую. Там,
около Соборного сквера, почти настоящий каток. Даже
с джазовой музыкой, которая доносится из кинотеатра
«Акса». Короче, место бойкое. Потолкаешься,
потрешься среди публики — на Привоз ходить не надо... И вот
недалеко от него остановились два полицая. Один —
худой, костлявый, ну, прямо Кащей Бессмертный, а
другой — как колода в несколько обхватов. Тонкий и
толстый. Ваня, конечно, кепку на самые глаза — и
бочком к ним, бочком. Ведь полицаи — кто не знает! —
трепачи известные. Прислушался — так, ничего
особенного, разговор про «Эльдорадо», театр легкой комедии.
Открывается на Полицейской, шестнадцать. Гвоздь
новой программы — музыкальный этюд «Рыжая» и
легкий фарс «Пуговица от штанов». Оба — и толстый и
тонкий — как-то ухитрились попасть на репетицию и
теперь делились впечатлениями.
Потом вдруг «Кащей» захихикал и сказал:
— А представление на Картамышевской — тоже
вещь! Не слышал? Ну, знаешь!..
79

Ваня подвинулся к полицаям еще ближе.
— Скоро партизанам в катакомбах хана, — говорил
«Кащей». — Газ под землю пускать будем, потравим
красных — и шито-крыто!
— Да ну? — ужаснулся толстяк. — Не загибаешь?
Побожись!
— Вот те крест! На Картамышевской как сделали?
Нашли под домом дыру, пустили в нее газ, а дом
рванули. Теперь очередь за выходами из катакомб в Неру-
байском...
Потрясенные, ребята молчали. То, о чем сообщил
Ваня, не укладывалось в голове. Неужели фашисты
применят газ!
— Это же варварство, нет, хуже... — Хорошенко
нервно заходил по мастерской.
— Так они же фашисты, — сказал Гордиенко-старший
и, выпрямившись, со злостью швырнул в угол чайник.
Яша тяжело вздохнул, положил руки на колени, на
которых красовались огромные заплатки.
— Шуметь не надо. Ни к чему. Выход я вижу
один — идти снова.
— Ты устал, ты не сможешь, — зашумели ребята.
— Ничего, — остановил их Яша. — Дорогу туда
и обратно я изучил, так что...
В дверь постучали.
— За работу, быстро! — скомандовал Яша. —
Кто — за паяльник, кто — за напильник. А ты, —
кивнул он Саше, — приготовь шпаер и встань за дверью.
Стук повторился: три отрывистых удара, небольшая
пауза, два удара, пауза, один удар.
— Никак «Старик»? — удивился Яша и обратился
к брату: — А ты говорил...
Он не ошибся. В мастерскую действительно вошел
Антон Брониславович.
— Над чем колдуете? — спросил он, внимательно
вглядываясь во встревоженные лица ребят.
По тому, как вздрагивали его кустистые брови, Яша
понял: «Старик» чем-то сильно взволнован. Во всяком
случае, чувствовалось — появился он не случайно.
— Новости, Петр Иванович, обсуждаем, — начал
Яша, назвав Федоровича так, как называли его все
подпольщики их группы, и пододвинул ему табуретку, —
а новости не из приятных. Давай, Ванюша, только
коротко.
80

Антон Брониславович сел, наклонил голову.
— Да, да, все так, я уже знаю, — выслушав
сбивчивый Ванин рассказ, произнес он глухо. — Гитлеровцы
и вправду пустили газ в катакомбы на Картамышев-
ской, а дом взорвали. Сейчас готовятся к еще более
страшному...
Он умолк, неподвижно уставился на шипящую
фиолетовую струю огня паяльной лампы, которую держал
Алексей. В мастерской наступила гнетущая тишина.
Все неотрывно следили за Федоровичем, за нервным
подергиванием его густых темных бровей.
— Что же делать, Петр Иванович? — отважился,
наконец, нарушить молчание Саша. — Надо
действовать.
Словно собираясь с мыслями, Федорович потер
виски, лоб, затем поднял голову, глянул на ребят.
— Вот что, хлопцы: время позднее, пора
расходиться. Сюда скопом больше не заявляться. Если кто
понадобится— вызовем. А пока сидите дома, и главное —
никакой отсебятины. Поняли? Про конспирацию не
забывайте... А ты, — он остановил взгляд на Саше, —
и ты, — Федорович обернулся к Гордиенко, —
останьтесь, есть разговор.
Когда ребята разошлись, Федорович пригласил
Сашу и Яшу наверх.
— Пистолеты в порядке? — спросил он. — Что ж,
отлично. Сейчас отправимся на задание. Надо
уничтожить предателя.
Ребята переглянулись. Наконец-то Федорович
поручает им настоящее дело. А они ругали «Старика»,
подозревали его бог знает в чем...
КРЫЛЬЯ «АНГЕЛА»
Полковник Ионеску метал громы и молнии.
— За безопасность «Ангела» отвечали вы! Лично! —
кричал он, бегая вокруг Харитона. — Проморгать
такого перспективного агента! Не найдете убийц — фронт
вам обеспечен. Всё, можете быть свободным.
Харитон щелкнул каблуками, покинул кабинет
шефа. В коридоре к нему подошел локатинент Друмеш.
— Есть новости. Дворник дома, где жил «Ангел»,
видел, кто заходил к Садовому перед его смертью...
6 Б. Поляков
81

«ХАЛЫ!»
Примерно к полуночи, счастливо миновав
многочисленные вражеские засады, Яша добрался до
злополучной воронки, от одного воспоминания о которой у него
пробегали по спине мурашки.
Ночь была глухая, морозная. Яша плотнее
закутался в маскхалат, удобно устроился в небольшой снежной
ложбинке и затаил дыхание. Не послышатся ли голоса
жандармов, не звякнет ли оружие? Прошла минута,
другая, третья... По-прежнему было тихо. И эта
тишина вызывала в нем неясную тревогу. Неужели фашисты
сняли пост? Вряд ли. Скорее всего он перенесен куда-
нибудь ближе к балке. Но куда? Где затаился враг?
От лаза Яшу отделяло метров шестьдесят-семьдесят.
В другое время он пробежал бы их за восемь-девять
секунд. Сейчас же он вынужден был лежать,
«прощупывать» тишину и обдумывать каждый свой шаг,
каждое движение...
Яша достал карманные часы, щелкнул крышкой.
«Эта штука специально для таких полуночников, как
ты», — вспомнил он слова командира, глядя на
фосфорическое свечение стрелок. Стрелки показывали без
четверти двенадцать.
Яша еще раз прислушался. Тихо. Лишь иногда
набегал, шурша поземкой, с моря ветер. Осторожно
работая локтями и разгребая снег, Яша пополз вперед.
Воронка? Он остановился, перевел дыхание. Никого.
Можно продвигаться дальше. Еще два-три
мгновения — и еще один рубеж был преодолен.
Через каждые пять-шесть метров Яша припадал
к земле, озирался, хотя увидеть что-либо в шаге от себя
было невозможно...
До балки оставалось метров пять, как он снова чуть
не свалился в воронку. Из-под локтей, осыпаясь,
зашелестел сухой снег. Покатились комья мерзлой земли.
Посмотрел вниз: воронка глубокая, вероятно, от
фугасной бомбы.
— Вас ист дас? * — раздался со дна воронки
встревоженный голос.
Фашисты! Полицаев и жандармов сменили немцы.
Вот куда перенесен пост! В страхе Яша попятился, ста-
* Что это? (нем.).
82

раясь спрятать голову за бугром, но сделал это
поспешно, неосторожно.
— Хальт! — вверх метнулся луч фонарика.
— Хальт! — тоже скомандовал Яша, в свою
очередь, направив вниз свет своего фонарика.
На дне воронки в маскхалатах сидели двое
немецких солдат. Увидев над собой занесенную руку с
гранатой, солдаты оторопели, бросились лицом вниз. К их
удивлению, взрыва не последовало...
Когда они, ругаясь, выбрались из воронки,
которая чуть было не стала их могилой, наверху никого не
было. Однако не померещилось же им! Они явственно
видели фонарик, руку, готовую швырнуть вниз гранату,
и даже запомнили, что граната была их, немецкая,
с длинной деревянной ручкой!
Солдаты пошарили фонариками и увидели на снегу
следы. Следы вели в балку...
КАМЕННЫЙ ПЛЕН
Воспользовавшись испугом и замешательством
солдат, Яша прыгнул в сторону от воронки — и, словно
в бездонную пропасть, полетел куда-то вниз, натыкаясь
на кусты и камни.
«Склон балки!» — мелькнула у него радостная
догадка, и в то же мгновение, ударившись грудью о что-
то твердое, он едва не потерял сознание, почувствовав
во рту жестковатый привкус крови... Молниеносно
вскочив на ноги, он чуть не взвыл от новой боли —
в лицо вонзились какие-то иглы. Мигнув фонариком,
хотя делать этого не следовало, он мгновенно забыл
о всех своих болях. «Чугунной тумбой» оказался
припорошенный снегом выступ подземной скалы, глыба
камня-ракушечника, а ужалившие иглы — колючками
шиповника.
Удача! Ему повезло. Он у трещины. Глыба
ракушечника и куст шиповника — заветные ориентиры. Вот
она, «барсучья нора».
Яша разгреб снег под глыбой, приподнял нижние
ветки куста, закрывавшие трещину, сдвинул камень и
поспешно нырнул вниз, не забыв, опускаясь,
замаскировать за собой отверстие. Еще несколько метров по
наклонной вниз, затем поворот вправо, зигзаг влево —
6*
83

и там, в глубине скалы, как за надежным щитом, он
будет в полной безопасности.
Добравшись до поворота, он остановился.
Прислушался. Наверху застрочили автоматы. «Опомнились!»
После зигзага щель поползла круто вверх, юркнула
вниз, метров двадцать шла строго по прямой, резко
метнулась вправо, еще раз вправо, вильнула влево и
затем, как удав, проглотивший кролика, немного
вспучилась и зазмеилась дальше, вглубь, откуда веяло
могильной сыростью.
Вскоре Яша оказался в просторной пещере. Он
зажег прихваченный из дому огарок стеариновой свечи —
фонарик и целую свечу решил беречь — и мрак,
зловещий, холодный, разжал свои щупальца, на несколько
шагов отполз.
Только теперь, оказавшись в полной безопасности,
если можно было считать безопасностью одинокое
пребывание в катакомбах, где каждый неосторожный шаг
мог стоить жизни, Яша почувствовал, как он устал и
как нестерпимо ноют ушибленные места. Он вытер
пересохшие губы, потер грудь и, смахнув кубанкой со
лба известняковую пыль, прислонился спиной к сырым
холодным камням.
Отдохнув, Яша миновал пещеру и снова нырнул
в узкий тоннель. Воздух здесь был еще более затхлым.
Дышать становилось все тяжелее — сказывался
недостаток кислорода. Язычок свечи уменьшился.
Через несколько десятков шагов тоннель начал
сужаться. Вскоре Яша уже передвигался на четвереньках
и, наконец, вынужден был лечь и поползти. Тут было
самое неприятное место — знаменитое «горлышко»,
в котором когда-то застрял Алексей Хорошенко.
«Горлышко» тянется метра полтора-два и затем
переходит в большой коридор.
Немного передохнув, Яша углубился в «горлышко»
и заметил, что с каждым движением все туже и туже
входит в узкое отверстие прохода, прочно закупоривая
его своим телом. «Нечистая сила», — процедил он
сквозь зубы, начиная злиться. Ворочаться в проходе
становилось все труднее. «Неужели осел потолок?
Похоже, что так...» Щуплый и ловкий, он всегда, как
угорь, свободно проскальзывал это дьявольское место.
Посветив свечой, Яша ужаснулся: по «потолку»
бежали ломаные линии трещин. Из них с тихим шорохом
84

сочились песчинки... Яша сделал еще несколько
осторожных движений и застрял окончательно. «Спокойно,
без паники! Надо беречь силы», — приказал он себе.
Он был один-одинешенек, замурован в этом склепе.
Звать на помощь было бесполезно. Больше того —
опасно! Крик мог вызвать колебания воздуха, а это,
в свою очередь, могло привести к обвалу. В катакомбах
в опасных местах на стенах до сих пор сохранились
партизанские предупреждения: «Громко не
разговаривать! Осторожно, возможен обвал».
Яша лежал неподвижно и лихорадочно думал о том,
как высвободиться из каменных тисков. Впереди в
вытянутой руке слабо колыхался куцый язычок свечи,
высвечивая конец «горлышка» и начало коридора.
Поставив свечу так, чтобы она не мешала, Яша пальцами
уцепился за шершавые, как наждак, ноздреватые
камни ракушечника и напряг мышцы, стараясь, подтянуть
себя вперед хотя бы на сантиметр-полтора! Тщетно!
Каменные тиски держали его мертвой хваткой. Тогда,
разозлившись, теряя самообладание, он начал упорно
хвататься за камни, пытаясь сдвинуться с места.
Но вскоре истер пальцы до крови и бессильно уронил
голову на землю, чувствуя, что к горлу подкатился
тяжелый и душный ком...
Свеча догорала. Ее края оплавились и расползлись.
Еще две-три минуты, и, мигнув последний раз, она
погаснет. Это напугало Яшу еще больше. В его
положении остаться в вязкой, кромешной темноте — это
неминуемая гибель, смерть: в пещерах и шахтах, он
слышал, в последнее время развелось множество крыс. Эти
твари шныряют по лабиринтам целыми стаями, в
темноте им ничего не стоит напасть на человека.
Нет, без света нельзя. Ни в коем случае. Надо
предпринять что-нибудь, пока мигает этот тусклый
язычок свечи. Но что? Что-о?
И тут ему показалось, что из мрака за каждым его
движением следят чьи-то глаза, что рядом кто-то есть...
Он знал, что это страх, что надо взять себя в руки, но
поделать с собой ничего не мог. Взгляд этих глаз —
он не знал, чьи они, кому принадлежат, — он ощущал
почти физически.
И вдруг... вдруг его осенило! Чего на нем только не
надето! И свитер, и пиджак, и телогрейка! Все снять!
Непременно снять. Надо выбраться назад и все снять.
85

Яша оттянул носки ботинок и, как крючком
зацепившись за камни, напряг мышцы ног. Тело подалось
назад. Немного. Может быть, на сантиметр или на
полсантиметра. «Не беда!» — приободрился он и повторил
все сначала. Пламя свечи снова отодвинулось от него.
И так сантиметр за сантиметром.
Высвободившись из каменных тисков, он выложил
из карманов брюк гранату, электрический фонарик,
стеариновую свечу, браунинг, запасную обойму к нему,
спички, финку, из-за пазухи — краюху хлеба, завернул
все в одежду, обвязал ремнем, прикрепил узел бечевкой
к ноге и, не теряя ни минуты, юркнул в проход. На этот
раз «горлышко» пропустило его беспрепятственно, и он
очутился в коридоре.
Быстро одевшись, он рассовал по карманам свои
нехитрые пожитки и зажег фонарик, так как свеча уже
догорела. Коридор был длинный, с высоким
потолком. Было здесь еще более сыро и холодно. Пахло
плесенью.
Он уже было собрался идти, как вдруг услышал
далекий шум прибоя. Шум приближался; было слышно,
как, дробясь, волны разбиваются о прибрежные камни,
накатываются на песчаную отмель и, шипя, уползают
обратно, чтобы через минуту-другую снова наброситься
на берег в пенной ярости. Наконец рокот прибоя умолк,
и теперь слышался тихий, убаюкивающий напев ветра
в снастях парусника...
Не будь Яша знаком с катакомбами, он бы
испугался, решив, что вышел к морю или море проникло в
подземелье. Но Яша знал, что это пели пористые камни
ракушечника и что их песни напоминают звуки прибоя.
Эта иллюзия близости моря всегда пугала тех, кто
впервые попадал в катакомбы и неожиданно оставался
наедине с их обманчивой тишиной. Когда-то,
давным-давно, Черное море занимало большую площадь и район
территории катакомб был частью морского дна. Со
временем море отступило. А камни, словно тоскуя о нем,
зовут его обратно, вспоминая те времена, когда над
ними гуляли морские бури и штормы,
Оргаино-приглушенная песня камней наполняла
сердце безотчетной тревогой, рождала тоску. Заглушить
ее, убежать от нее было нельзя. Камни были
кругом...
86

СОЛНЦЕ ДЕДА ГАРКУШИ
Яша помнил: через шестьдесят-семьдесят шагов от
«горлышка» коридор делится на четыре рукава.
Держаться надо было правой руки. Этот крайний правый
рукав был штольней, которая могла привести в
расположение отряда. При условии, конечно, если хорошо
знаешь дорогу, разбираешься в еле приметных
указателях подземного партизанского фарватера и не
пойдешь по ложному пути, неверно истолковав тот или иной
знак. А таких путей в катакомбах несчетное множество:
через каждые двадцать-тридцать метров — разветвления
в три-четыре хода, замысловатые, как ребус, петли,
закоулки, тупики, пещеры, залы... Не поможет в
катакомбах и компас: здесь его показания не точны. А карт,
к сожалению, нет. Стало быть, выход один: катакомбы
надо знать. Иначе заблудишься моментально,
погибнешь.
У перепутья Яшу остановил глухой, простуженный
голос:
— Стой! Кто идет?
Голос был удивительно знакомый, но прозвучал так
неожиданно и властно, что захолонуло сердце. Яша
вздрогнул, точно его внезапно ударили в грудь, и, чуть
не выронив фонарик, попятился за выступ.
— Свои! — ответил он сдавленным голосом.
— Ежели свой, докажи, что нашего полку!
Бычками торгуешь?
Это было началом пароля.
— Бычки кончились. Перешел на балалайки.
— Что так?
— Стало опасно выходить в море: протекает
шаланда.
— Ну, коли так, ядрена-матрена...
Вспыхнул фонарь «летучая мышь».
— Дедушка Гаркуша! — обрадовался Яша, услышав
знакомое «ядрена-матрена», и кинулся к «летучей
мыши».
Был дед в брезентовой куртке, натянутой поверх
полушубка, в солдатской шапке-ушанке. С головы до ног
присыпанный известняковой пылью, он был похож на
привиденье.
— Яша! Вот так гость, ядрена-матрена! —
обрадовался бородатый старик, тиская Яшу своими огромными
87

лапищами. — Как попал сюда? Здесь же «слепой»
участок.
— Что вы, дедушка?! Вовсе не слепой! — смеялся
Яша, тоже обнимая старика.
— Ты мне байки не рассказывай, — сказал Гаркуша,
присаживаясь на камень. — Нет здесь выхода.
— Не с небес же я свалился.
— А кто тебя знает... Ты, я слышал, можешь в одно
верблюжье ухо войти, в другое выйти.
Польщенный похвалой, Яша приосанился, поправил
на голове кубанку.
— Есть, дедушка, выход, есть. И недалеко, — сказал
он, радуясь, что может удивить деда Гаркушу, которого
до войны все считали самым большим знатоком
подземных лабиринтов.
Дед Гаркуша был потомственным каменотесом,
добытчиком строительного камня, и проработал в
катакомбах свыше тридцати лет. В партизанском отряде
В. А. Молодцова-Бадаева он был проводником.
— Неужто эта дырка с маково зернышко ведет
наверх?— размышлял он вслух, слушая Яшу. — Тогда
почему нет тяги?
— В том-то и секрет...
Яшу просто распирало от радости. Удивил-таки он
деда-академика. Не все, оказывается, тот щелки-лазейки
знает.
— Сверху лаз укрыт глыбой и кустом шиповника.
Это во-первых, — продолжал Яша, начав загибать
пальцы. — Во-вторых, его маскирует дно балки:
чертополох там — помните? — выше головы... В-третьих, когда
мы спускаемся, наглухо закрываем дыру камнем-
задвижкой...
— Вон оно что, ядрена-матрена! — покачал головой
Гаркуша, доставая кисет. И начал рассказывать о своих
многодневных мытарствах по лабиринтам в поисках
выходов на поверхность.
— Крепко законопатили гады все выходы, вот и
ищем новые...
Гаркуша подробно расспросил Яшу о длине
«горлышка» и щели, прикинул в уме, сколько времени уйдет
на то, чтобы превратить щель в сносный лаз.
— Да, отчаянный ты хлопец, боевой,
ядрена-матрена, — говорил он, дымя козьей ножкой и хлопая Яшу
по плечу.
88

— Я слышал, что кто-то сопит и возится, — кивнул
он в сторону, откуда пришел Яша, — да, признаться,
думал: крысы. Третьего дня было целое нашествие на
продовольственный склад. Еле отогнали.
— Дедушка, мне пора.
Яша встал, одернул телогрейку.
Гаркуша тоже поднялся.
— Это же какая удача, что мы встретились! —
сказал он. — Без тебя мне бы ни за что не найти тут
выход, а тебе без меня — дорогу в отряд. Старую штольню
обвалом перегородило, надо идти кружным путем, а это
не близко — километров восемь... Куда же ты без меня,
а? Да и неужто, думаешь, я ночевать тут буду?
И они зашагали по штольне, освещая путь фонарем.
— Как там, на палубе? — спросил словоохотливый
дед. — Тепло или дожди, слякоть? Листья небось
облетели?
— Облетели листья, давно осыпались, — ответил
Яша, стараясь не отставать. Гаркуша шагал
размашисто, ходко. — Море штормит сильно, похолодало, идут
дожди.
— Что же тебя принесло? Пожаловал с чем?
— Дедушка... — начал Яша и осекся. Он хотел
спросить, что можно сделать, если фашисты начнут
заполнять катакомбы газом, но вовремя спохватился: об
этом он должен был сообщить только командиру,
А Гаркуша Яшино молчание истолковал по-своему.
— Понимаю, понимаю... Давай о другом. Как там,
в городе?
Неожиданно Гаркуша остановился, поводил у стены
«летучей мышью».
На стене углем было нарисовано несколько
картинок: какие-то причудливые деревья, ромашки, рожь,
бегущий по волнам парусник. И над каждым рисунком
плавилось несколько солнц.
— Зачем столько? — удивился Яша.
— Чтобы светлее было, — улыбнулся дед грустно.—
Пост тут наш был, вот каждый и малевал. А это моя
мазня, — показал он на хату, вокруг которой стояли
подсолнухи. — Гарна хатына, а?
— А фонари зачем к подсолнухам подвесили? —
спросил Яша.
— Вот холера! И тут подшутили над старым! —
заулыбался Гаркуша. —Еруслана работа. Ну, погоди ж
89

ты, бисов сын, не посмотрю, что как гренадер, таких
тебе, ядрена-матрена, фонарей навешаю... Давай, Яков,
не отставай.
И Гаркуша уверенно, не останавливаясь на
перекрестках, повел Яшу по новому, только ему известному
«фарватеру» в расположение партизанского отряда...
БОЛЬШОЙ ПРАЗДНИК
Из темноты перед Яшей возникла глубокая ниша.
Внутри тускло горела подвешенная на крюк «летучая
мышь». На каменных стеллажах громоздились мешки,
ящики, бочки. В проходе между стеллажами стояли
двое мужчин. Один рослый, косая сажень в плечах,
другой чуть пониже, но тоже стройный, по-спортивному
элегантный. Яша сразу узнал обоих: Еруслан и капитан
Бадаев. Живые, невредимые!
Лицо Еруслана было озабоченно. В руках богатырь
держал блокнот и огрызок карандаша.
— Нет, товарищ капитан, как ни крути, ни верти,
а ничего не получится, — сказал он. — Мешки, считайте,
полупустые, бочки и ящики — тоже... Придется
урезывать, переходить на двухразовое...
Командир задумался, сел на бочку.
Гаркуша кашлянул в кулак, выступил из темноты
на свет.
Бадаев заметил старика, поднялся, порывисто
шагнул навстречу и остановился, как громом пораженный.
Яша! Рядом с дедом Гаркушей стоял Яша Гордиенко!
— Ты?!
Бадаев подался вперед, крепко обнял Яшу.
— Как же ты к нам? Какими ветрами, каким чудом?
— О-го-го-о-о! — протрубил Еруслан удивленно и
на радостях сгреб в объятия всех сразу — Яшу, деда
Гаркушу, командира.
— Ну и медведь... — проворчал Гаркуша,
освобождаясь из железных Еруслановых тисков. — Тебе,
шатуну сибирскому, и одноразовым питанием обойтись
можно. Все кости переломал.
О своем недавнем намерении «навешать» Еруслану
«фонарей» он, видимо, уже забыл...
А командир и Еруслан смотрели на Яшу и не могли
насмотреться»
90

Пришлось Яше подробно описать свои ночные
приключения.
— Ты по порядку... Обо всем, — попросил Бадаев.—
Присаживайся, — он подвел Яшу к бочке, усадил, сам
устроился на камне. — Обо всем и подробно. Чужих тут
нет, все свои, так что не стесняйся.
Еруслан и дед Гаркуша подсели к ним,
приготовились слушать.
— У меня очень важное сообщение... — Яша
вопросительно глянул на командира.
— Сначала о ваших делах, о положении в городе, —
сказал Владимир Александрович, — для нас это важнее
важного.
Яша рассказал о проведенных операциях, обрисовал
обстановку в городе, передал добытые их группой
данные о противнике.
— «Молва»-то наша как поживает? — низкой
октавой прогудел Еруслан. — Или на убыль пошла?
— Да нет, зачахнуть не даем, — ответил Яша. —
Ребята по селам ходят, поддерживают слухи. Нервишки
фашистам взвинтили — дальше некуда.
— Это очень сейчас важно: не дать угаснуть
«Молве»,— сказал командир. — Чем дольше проторчат здесь
в бездействии дивизии оккупантов, тем лучше... А
теперь, будь добр, о Садовом. Когда вы к нему шли, вас
кто-нибудь видел?
— Дворник.
— Не чистая, значит, работа.
— Он в подъезде торчал, — объяснил Яша. —
Любопытный такой мухомор. Как говорится, деду сто лет
в обед, а он как шустрая кумушка — зырк да зырк
глазами. «Вы к кому так поздно?» —спрашивает. «К
родственнику, к свояку, — пояснил Антон Брониславович
и для пущей важности высунул из кармана брюк
горлышко бутылки. — Болен он, прослышали, вот и решили
проведать. Да и как не навестить, если живет бирюк
бирюком и, наверное, воды подать некому». Но с ходу
заговорить деду зубы не удалось. «Ах, тот, на четвертом
этаже, — обронил он, — что бирюк он, верно, нелюдимо
живет, дружбу ни с кем не водит и даже вот это, — дед
щелкнул себя по шее, — предпочитает без свидетелей.
А в последнее время что-то шибко закладывать стал —
чуть не на четвереньках в квартиру вползает». —
«Сейчас-то он дома? —спросил Саша. — А то, может, зря про-
91

гулялись?» — «Раньше, промежду прочим, я вас вроде
не примечал», — дед посмотрел на нас с недоверием.
Особенно подозрительно покосился на Антона
Брониславовича. «А раньше он больше у нас гостевал», —
нашелся Федорович.
— Да, парламент с этим дедом вы развели порядоч-
92

ный, — заметил Бадаев, переглянувшись с Ерусла-
ном. — Надо бы уточнить, кто он да что и дышит чем,
не связан ли, чего доброго, с полицией или сигуранцей...
Впрочем, это уж наша забота. Продолжай, Яша.
Однако дальнейший Яшин рассказ был недолог.
Видя, что от дворника просто так не отделаешься, а время
идет, Федорович предложил старику подняться с ними
и выпить за здоровье «свояка». Идти с незнакомыми
людьми дворник побоялся и остался внизу. Открыл им
Садовой не сразу. Долго возился с запорами, гремел
цепочкой, несколько раз уточнил, не ошиблись ли
гости адресом, попросил повторить пароль и только после
этого впустил в квартиру. Чувствовалось, что столь
93

поздних гостей он не ожидал и чем-то сильно
встревожен. «Чем вы занимались в последнее время?» — задал
ему вопрос Антон Брониславович и опустил руку в
карман. Это был условный сигнал. Саша тут же занял
место у окна, а Яша прислонился к двери. Садовой
почуял неладное, заметался по комнате. «Что это, —
взвизгнул он, — допрос?» — «Я спрашиваю: что вы
успели сделать?» — повторил Федорович. «Передайте
Бадаеву, — сорвался на крик Садовой, — что завтра
в одиннадцать утра я жду его возле кинотеатра «Ак-
са». Отчет о своей работе я дам ему лично». — «На
встречу с Бадаевым ты пойдешь один или с тем типом, с
которым чокался в сигуранце?» — уточнил Федорович.
Садовой побледнел, бросился к кровати. Но достать
оружие из-под подушки не успел. Чиков и он, Яша,
выстрелили в него почти одновременно...
— Когда вы уходили, дворник по-прежнему торчал
в подъезде? — спросил Бадаев.
— Нет, внизу не было никого, — ответил Яша.
— Этот дом теперь обходите стороной, — наказал
Бадаев.
«Говорить или не говорить о взрыве пороховых
складов?» — колебался Яша. Но Бадаев как бы уловил ход
его мыслей и, как тогда, в первый день их встречи в
санатории Дзержинского, положил ему на плечо руку.
— Чего замялся? Не все, чувствую, выложил.
«Э, была не была!» — решился Яша и рассказал об
уничтожении складов.
— Надо же, из рогаток! — дымя своей «сигарой»,
удивлялся дед Гаркуша. — Был бы орден, тут же
приколол.
— Бу-у-дет у него орден, обязательно бу-у-дет,—
трубно гудел Еруслан.
— Отлично придумали! — похвалил Бадаев. —
Поздравляю! Только, смотрите, берегите себя. — Он вдруг
спросил:—А «Старик» как, Петр Иванович? Каково
вам в одном шалаше? Ты о нем почему-то ни слова.
— Живем... — ответил Яша нехотя.
— Не договариваешь ты чего-то, — покачал головой
Бадаев. — А в нашем деле, не раз толковали об этом,
не должно быть недомолвок.
Рассказ Яши о «Старике» командир, дед Гаркуша и
Еруслан выслушали в глубоком молчании, не перебивал.
— Даже, говоришь, отругал за пороховые? —Бадаев
94

задумался, вопросительно посмотрел на товарищей.—
Странно... Ничего не понимаю...
В углу штрека тихо, как шмель, зажужжал телефон.
Бадаев подошел, снял трубку. По тому, как он
выпрямился, расправил плечи, все поняли: произошло что-то
большое, значительное.
— Сам слышал, своими ушами? — спросил он
строго того, кто звонил. — Не напутал? Повтори еще раз,
пожалуйста.
Глаза Бадаева счастливо лучились. Сняв шапку-
ушанку, он запустил пятерню в слипшиеся волосы,
широко улыбнулся.
— Сообщи Васину и Зелинскому, пусть собирают
людей. Я буду на базе через минут двадцать. А пока
передай новость на все посты. Да, да, сейчас же, сию
минуту!
Он мягко опустил трубку, постоял секунду-другую,
глядя торжествующе на товарищей, затем
воскликнул:
— Друзья! Вот и сбылось. Только что
передали сводку Совинформбюро. Выиграно сражение под
Москвой. Фашисты разбиты, бегут. Ура, товарищи.
Ура-а-а!
И под землей, в сырых и мрачных катакомбах, в
неприступной для фашистов подземной крепости
раздалось «ура!». Люди ликовали, обнимали друг друга,
целовались. То, во что верили, то, во что не переставали
верить, свершилось!
— Налей-ка нам, Ерусланушка, из нашего «энзе»,—
сказал Бадаев.
Дед Гаркуша снял шапку, трахнул ею оземь.
— Не скупись, медведь, не скупись! Заодно и за
сынков, за героев наших, чарку выпьем.
Всем на удивление, дед Гаркуша обходился на
радостях без своего знаменитого присловья.
«Как же сказать им, как? — переживал Яша. —
Нельзя оттягивать дольше. Кто знает, когда гитлеровцы
начнут свое черное дело». Но он подождал, пока Еру-
слан плеснет из фляги каждому спирту в кружку,
чокнулся со всеми, проследил, как они выпили, выпил сам,
поперхнулся, выслушал шутки в свой адрес и затем,
набравшись храбрости, обратился к командиру:
— Владимир Александрович, я не сказал самого-са-
мого главного:
95

РАДИОГРАММЫ
В Москву: «Гитлеровцы блокируют катакомбы,
охотятся за радиостанцией. На этих днях применили
газ, очевидно хлор. Пока опасность удалось
предотвратить. Установили непроницаемые перегородки,
предварительно устроили сквозняк, направили поток воздуха
в отдаленные штольни. Руководил этими работами наш
партизан, старый шахтер Гаркуша. Надеемся, что
теперь опасность миновала, но противник продолжает
замуровывать выходы, чтобы лишить нас воздуха. Мы
минируем подходы...»
Из Москвы: «Сведения о блокаде и газовой
атаке мы уже получили из других источников.
Консультировались с опытными специалистами по камне
разработкам. Вы поступили правильно. Подготовьте запасные
выходы для доступа воздуха, В случае необходимости
переходите в другой район...»
* * #
«Группа самолетов одного нашего соединения,
действовавшего на Южном фронте, успешно атаковала
крупную мотоколонну противника. Бомбами и
пулеметным огнем уничтожено 129 немецких автомашин и до
двух батальонов вражеской пехоты». (Сообщение Сов-
информбюро.)
Сведения о выходе этой фашистской воинской части
из Одессы на Николаев принес в катакомбы Яша Гор-
диенко.
ПРЕДАТЕЛЬ
Первыми на место происшествия в квартиру
Садового прибыли сотрудники из ближайшего
полицейского участка. Бегло осмотрев ее, они тут же поспешили
заявить, что случай самый обыкновенный и не
заслуживает особого внимания: «Убийство с целью
ограбления». Опровергать эту сомнительную версию сигуранца
не стала, а, наоборот, искусно поддержала ее,
распространив слух, что якобы убитый занимался разными
спекулятивными махинациями и скупкой золота. Ход
был хитрый. Пусть подпольщики знают, что сигуранца
поверила предположению полиции, а потому и не пред-
96

принимает решительных мер по розыску настоящих
убийц.
На самом деле реакция сигуранцы на гибель
«Ангела» была резкой, мгновенной. Как только раздался
звонок из полиции и в сигуранце стало известно
о случившемся, работники отдела Ионеску тут же, не
теряя ни минуты, бросились на Преображенскую.
Переодевшись в обычный городской костюм, лока-
тинент Друмеш пошел на квартиру Садового и, увидев
«двоюродного брата», «с которым еще вчера обедал
в ресторане», мертвым, пустил такую трогательную
слезу, что, глядя на него, шумно засморкались и
любопытные кумушки, которых всегда предостаточно там, где
что-либо стряслось.
— Были у вашего родственника драгоценности? —-
спросил Друмеша полицай, составлявший протокол.
— Были ли, не знаю, но думаю, что могли быть, —
ответил Друмеш, не сводя глаз с «любимого братца».—
Коммерческий был человек, деловой.
— Кхм, кхм... — нарочито громко, чтобы обратить на
себя внимание, кашлянул в кулак дворник,
приглашенный полицией в качестве понятого. — Свояк к нему вчера
приходил с двумя парнишками, с сыновьями вроде.
Друмеш насторожился, но не повернулся, позы не
изменил — все так же скорбно глядел на посиневшее
щетинистое лицо «Ангела». Но дед умолк,
выжидательно уставился в затылок Друмеша.
— Свояк... Какой там свояк! — хмыкнул Друмеш.—
Грабитель, наверно, а пацаны — шпана уголовная...
И куда только полиция смотрит?
— Но, но! — прикрикнул на него полицай,
шаривший в шкафу.
— Что ты, что ты, мил-человек! — шепелявя,
запротестовал дед. — Скажешь тоже... Обходительный был
человек, вежливый. Даже самогоном грозился
попотчевать, а ты говоришь — грабитель... Да и мальчонки
на шпану не похожи. Да ты-то свояка и сыновей его
должен знать, а?
— Какой он из себя? — спросил Друмеш. — И
мальчишки...
Дворник задумался, пожал плечами.
— Как какой? Высокий такой, представительный.
В шляпе. Лицо, как у тебя, длинное, а вот нос
другой — точно ястребиный, с горбинкой. Что еще? Бро-
7 Б. Поляков
97

ви... Да, да, брови, пушистые они у него — густые и
как сажей намазанные... Признаешь?
— Ну, ну... А пацаны?
— Мальчишки как мальчишки, — продолжал
дворник, поняв Друмеша ио-своему, — оба как на одну
колодку — небольшого росточка, рыжеватые. Только
один, в кубанке который, с веснушками, а другой, что
в кепке, — без них, без веснушек...
— А раньше, папаша, ты их видел?
Полицай, строчивший протокол, оторвался от своего
занятия, поднял голову.
— Нет, раньше я их не примечал. Они сказывали,
когда к нему шли, что он, царство ему небесное, —
дворник кивнул на тело Садового, — любил больше
у них чаи гонять. Да и недавно он тут поселился, не то
в конце сентября, не то в начале октября.
«Может, действительно навещал свояк», — подумал
Друмеш про себя, а вслух сказал:
— Был у него свояк, верно, но только погиб он,
под бомбу попал.
— Как — под бомбу? — Дед оторопело заморгал
глазами, испуганно шмыгнул носом.
— Бомба, она разве разбирает, где хороший человек,
а где плохой? Упала на голову человеку — и все тут...
— Неужто были грабители? А я-то еще думал,
почему они так поздно к нему?
Соседки, толпившиеся в дверях и норовившие
заглянуть внутрь, в квартиру, лихорадочно зашушукались...
Эх, если бы знал «проницательный» дед-дворник, кто
перед ним, кому он по простоте душевной описал
внешность поздних гостей «Ангела»! Но не раскусил он
«двоюродного брата» Садового, принял его искусную
игру за чистую монету. А вскоре, сам того не ведая и
не желая, оказал ищейкам сигуранцы еще одну услугу.
И случилось это так...
Харитон и Друмеш шли по Преображенской.
Недалеко от полицейского участка они увидели шагавшего
им навстречу знакомого старика.
— Куда путь держим? — спросили они,
поздоровавшись с ним за руку.
— Гуляю, здоровье поддерживаю, — ответил
старик, обрадовавшись встрече и возможности посудачить
о том, о сем.
Вдруг он встрепенулся, прищурил глаза.
98

— Эка, неужто они?!
Харитон и Друмеш посмотрели в сторону, куда
показывал дворник.
— Во-он, видите? — горячечно прошептал старик.
По противоположной стороне улицы шли, о чем-то
оживленно разговаривая, двое — высокий мужчина в
длинном коричневом пальто и шляпе и мальчишка в
кубанке... Федорович и Яша.
— Глаза стали не те, — пожаловался дворник, —
но кажется, они, те, что заходили тогда вечером к
вашему родственнику... Точно, они!
Контрразведчики молча выразительно
переглянулись, пожелали дворнику «хорошего здоровьица» и чуть
ли не бегом направились вслед за свернувшими за угол
дома, на соседнюю улицу, высоким мужчиной с
ястребиным носом и его маленьким спутником...
В тот же вечер переодетый локатинент Друмеш
постучался на квартиру к Федоровичу и, представившись
работником городской примарии, попросил его пройти
с ним. «Выправка кадрового офицера, — определил
Федорович, окинув взглядом стройную фигуру
«работника примарии». — Не иначе, как из сигуранцы».
Он шагал рядом с молчавшим Друмешем и проклинал
тот день, когда согласился остаться в подполье.
Собственно, как это произошло? — подумал он. — Почему
он оказался в особом чекистском отряде? Это же
форменное недоразумение, случайная ошибка. Какой он,
к черту, чекист?! Всю жизнь он был связан с
торговлей: то заведовал разливочным цехом на пивоваренном
заводе, то руководил колбасной фабрикой, то был
управляющим облвинтреста. Года два, правда, заведовал
продовольственным магазином областного управления
НКВД, а поэтому и писал в анкете: с такого-то по
такое-то время — служба в НКВД.
Досадная, глупая строчка в анкете! Пустяк, в
сущности, почти описка, каких-нибудь два-три слова,
неточно зафиксировавших суть дела. Никакого,
абсолютно никакого отношения не имел он к НКВД. Нет, раз
уж так вышло, раз не миновать разговора начистоту
с новой властью, то он попросит, точнее потребует,
чтобы она, эта новая власть, подошла к нему
объективно. Видит бог, о подполье он и не помышлял. Да и
какой из торгового работника, далекого от политики,—
подпольщик? Даже смешно... Как все это получилось?
7*
99

Он им расскажет. Он работал директором конторы
культторга. В контору и склад попала бомба. После
бомбежки он прибежал в горком партии, чтобы
выхлопотать транспорт и вывезти наиболее ценные товары.
Дело, конечно, было не в балалайках и роялях, а в том,
чтобы убраться подобру-поздорову подальше от грохота
и ужасов войны. Но в горкоме его появление в такое
время расценили по-своему и вместо грузовика
предложили... должность комиссара в формировавшемся
строительном батальоне. Он не возражал, согласился.
Впрочем, имело ли смысл возражать, отказываться от
комиссарства? Мигом отобрали бы партбилет, а без
него что за жизнь? Да, несколько дней он был в
строительном батальоне, ремонтировал на границе мосты и
дороги. А потом «заболел», отстал от батальона и
оказался в Одессе. Надеялся отсидеться, затеряться в
неразберихе военного времени, но не вышло. Однажды
встретил знакомого из облторготдела, а тот сосватал
его на должность управляющего главпарфюмера.
Нелепая была работа по военному времени, но что было
делать? Все чем-нибудь занимались: одни рыли окопы,
другие в этих окопах воевали. Он тоже не бил баклуши.
Ну, а потом его вызвали в отдел кадров и «как
бывшему чекисту» предложили пойти на подпольную
работу — в анкете же черным по белому было написано,
что он когда-то работал в НКВД!.. Отказаться он не
мог — лишился бы сразу всего на свете. Как
руководитель филиала партизанского отряда Бадаева он
сделал немного, так немного, что новая власть могла бы
отнестись к нему снисходительно, тем более что он
чистосердечно расскажет и о себе и об отряде... Впрочем,
вся его деятельность в основном сводилась к тому, что
он приказывал соблюдать конспирацию и отговаривал
бойцов-подпольщиков от проведения крупных
диверсий. Вот и Якову Гордиенко недавно он помешал
взорвать Дом офицеров на улице 10-летия Красной Армии.
За диверсии, которые были совершены бадаевцами и
группой Гордиенко, он не в ответе. Бадаев сам по себе,
а Гордиенко подчинялся больше Бадаеву, чем ему,
Федоровичу... Единственный грех на его совести —
убийство Садового. Почему он это сделал? Боялся
разоблачения, боялся...
—- Сюда, пожалуйста, — прервал его размышления
Дпумеш.
100

Как от удара, Федорович содрогнулся, побледнел:
«работник примарии» вводил его в сигуранцу...
ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ МОСКВЫ
«...На некоторое время прекратите связь со своими
людьми, работающими в городе. Ваше сообщение о том,
что для блокады одесских катакомб сосредоточено
16-тысячное войско, подтверождается. Учтите, что за
входами в катакомбы, кроме открытого наблюдения,
установлена тайная слежка полевой жандармерии
противника. Примите все меры к сохранению себя и своего
подполья, реже выходите в эфир».
Эту радиограмму Владимир Александрович не
получил. Радист в катакомбах принял ее спустя
несколько часов после того, как вместе со связной Тамарой
Межигурской капитан Бадаев ушел в город на встречу
со «Стариком».
ОТВЕТ ЦЕНТРУ
«...Последний срок возвращения был назначен на
вечер десятого февраля. В этот день «Кир» * и его
связная не вернулись.
Чтобы выяснить причины задержки, послали в город
вторую связную — Тамару Шестакову. Дали указание —
при любой обстановке в городе возвратиться в тот же
день в катакомбы. Связная не вернулась. Ее нет до
сих пор...»
Оказалось, что есть вещи более страшные, чем
газовая атака, — предательство. Именно об этом и
свидетельствуют строчки из архивных документов.
«Гордиенко готовился к выполнению большого и
трудного задания по взрыву дома, где находилась
комендатура. Но в результате предательства Бойко-Фе-
доровича юный герой был схвачен ночью во время сна
палачами сигуранцы. Вместе с Яшей был схвачен и его
бесстрашный командир и чекистский учитель Владимир
Александрович Молодцов-Бадаев. Арестовала
сигуранца и Яшиных друзей по группе...
Чтобы Молодцов не ушел от ищеек сигуранцы,
предатель запер черный ход на лестницу-штопор, наглухо
забаррикадировал дверь на чердаке дома. Так
знаменитая конспиративная квартира в доме на Нежин-
* Подпольная кличка В. А. Молодцова-Бадаева (прим. авт.).
101

ской, 75 стала западней для командира и его боевых
друзей — Яши, Гордиенко-старшего, Тамары Межи-
гурской...»
ОЧНАЯ СТАВКА
(Из трофейных следственных документов)
«Яков Гордиенко. Украинец. Год рождения —
1926-й. Проживает на улице Нежинской, в доме № 75.
Волосы и брови каштановые. Глаза карие. Лицо
овальное... Характерные черты: бесстрашный...
Проведена очная ставка государственного
преступника Якова Гордиенко с Бойко-Федоровичем.
Следователь * к Гордиенко:
— Ты знаешь этого человека?
Гордиенко:
— Пет.
Следователь к Бойко-Федоровичу:
— А вы?
Бойко-Федорович:
— Это мой связной... командир молодежной группы...
Бойко-Федорович к Гордиенко:
— Яша, брось запираться. Наша карта бита.
Лучший выход из положения — быть правдивым. Не
упрямься, расскажи о засекреченных входах в
катакомбы, о том, где Молодцов прячет рацию.
Гордиенко:
— Жаль, иуда, что у меня нет шпаера... Вспомни,
как ты ползал передо мною на коленях...
Следователь к Бойко-Федоровичу:
— Расскажите о случае, о котором упоминает ваш
связной.
Бойко-Федорович:
— Однажды Яков пришел ко мне и сказал: «Я
начал минировать Дом офицеров на улице 10-летия
Красной Армии» Я приказал ему отложить операцию. Даже
подчеркнул, что это распоряжение Молодцова.
Мальчишка мне не поверил. Он выхватил браунинг и
направил его на меня. «Врешь! — крикнул он с яростью. —
Я только что от Молодцова. Дядя Володя требует дел,
а ты отсиживаешься, как крот». Тут я стал просить
* Харитон.
102

Якова не делать безрассудного шага, убеждал
всячески, что пользы эта операция в данный момент не
принесет...
Гордиенко:
— Ах, вот что! Ты продался и боялся, как бы за
взрыв тебе не снесли голову, шкуру свою спасал...
Следователь к Гордиенко:
— Значит, ты подтверждаешь, что готовил
диверсию?
Гордиенко:
— Я ничего не подтверждаю.
Следователь:
— Помнится мне, когда мы с тобой познакомились,
ты говорил, что у тебя нет товарищей. А оказывается,
ты был командиром разведотряда, собирал сведения
для Москвы. Кто, кроме тех, кого мы уже арестовали,
помогал тебе?
Гордиенко:
(Молчание)
Бойко-Федорович:
— Яша, ты же умный парень. В молчанку, пойми,
играть глупо. Да и незачем. Здесь уже все о нас
известно, все. Нам остается лишь подтвердить эти
сведения и кое в чем их дополнить.
Гордиенко:
(Молчание)
Следователь:
— Ничего, заговоришь!..
Следователь к Бойко-Федоровичу:
— Как был убит Садовой?
Бойко-Федорович:
— Он предложил свои услуги...
Следователь:
— Прошу отвечать по существу...»
ИНДУЛЬГЕНЦИЯ! НЕТ, НЕ НАДО!
Свидания с Яшей были запрещены. Передачи для
него не принимались. Он, руководитель молодежной
разведгруппы и «неуловимый диверсант-невидимка»,
был для сигуранцы не просто преступником, а
преступником особо опасным. Государственным! Поэтому
допрашивали его лучшие кадры тайной румынской жан-
103

дармерии. Но безуспешно. Развязать язык мальчишке
не удалось. Тогда за него принялся Харитон. Он узнал,
что Яша хотел стать штурманом, и на это решил
сделать ставку.
— Не прогуляться ли нам? — вызвав Яшу из
камеры, спросил он. — Например, в Аркадию, к морю?
Харитон вывел Яшу во двор тюрьмы, распахнул
перед ним дверцу черного «оппель-капитана».
— Садись, — пригласил он, указав на заднее
сиденье. Сам занял место рядом.
Ехали молча. Водитель был занят баранкой, а
Харитон был погружен в свои мысли. Но Яша
догадывался, что молчание следователя — уловка,
тактический ход и затеяна эта поездка неспроста.
День стоял теплый, весенний. Деревья почернели.
Пахло клейкими, набухшими почками. «Еще день-два,
и все зазеленеет», — отметил про себя Яша. И —
странное дело! — Харитон как будто прочитал его мысли.
— Да, весна... птицы возвращаются, —
проговорил он.
Высоко в солнечной синеве тянулась цепочка
журавлей.
«Придет весна, и вернутся, прокурлычут свою
песню», — вспомнил Яша слова командира, когда они
лежали в засаде под Нерубайским и ждали врага.
«Вот и вернулись, курлычут... — На глаза Яши
набежали слезы. — Только этого не хватало!» — мелькнула
мысль, и Яша до боли закусил губу.
У моря «оппель» остановился.
— Жди нас тут, — бросил Харитон шоферу.
Яша заметил, как шофер покосился на него и
опустил руку в карман. Заметил он и то, что неподалеку,
приткнувшись к дереву, стоит еще один «оппель». Стало
быть, о побеге помышлять нечего.
Яша выбрался из машины, постоял немного, вдыхая
свежий, пьянящий воздух, и вдруг странно качнулись
верхушки пирамидальных тополей, поплыла из-под ног
земля...
— Что с тобой?
Харитон встревоженно подхватил его под мышки,
участливо заглянул в глаза...
— Ничего... это я так, нога подвернулась, —
отстраняясь от Харитона, ответил он, стыдясь охватившей его
слабости и того, что ее увидел враг.
104

— Нет, нет, это от воздуха, от свежего воздуха...
Харитон суетился, не отпускал Яшу. Говорил он
негромко, так, как обычно говорит врач у постели
больного.
— Тебе надо больше, как можно больше гулять.
«Подлец!» — с ненавистью подумал Яша, до боли
закусив нижнюю губу.
Море штормило. Погоняя друг друга, к берегу
бежали взлохмаченные светло-изумрудные валы. На их
гребнях курчавилась седая пена.
Яша смотрел вдаль и чувствовал, что к горлу
подкатывается тугой предательский ком и какая-то пелена
заволакивает глаза. Весна... Штормящее море...
Пляшущее среди волн солнце... И ветер, крепкий соленый
ветер... Это, наверное, он бросил в глаза соленые брызги...
Только бы не заметил Харитон!..
Голос Харитона, мягкий, вкрадчивый, приглушенный
шумом прибоя, доносился словно откуда-то издалека:
— Взвесь... сделай выбор... тебе же еще несколько
лет до совершеннолетия! Стоит ли умирать в эти годы?
Те, под землей, в катакомбах, почти что уже мертвецы.
Если они не задохнутся от недостатка воздуха, то
погибнут от голода... Но мы гуманные люди. Мы хотим
их спасти...
Очередной вал могуче ударил о прибрежные
камни — и перед Яшей, как взрывы, взметнулось несколько
водяных столбов. Яша глубоко вздохнул, расправил
плечи. Хороший штормяга, крепко вспахал море!
— ...Твои грехи, хотя они и тяжкие, могут быть
прощены, — продолжал Харитон. — По молодости лег
кто не делал ошибок! Но ты сам должен помочь себе.
Сам, понимаешь?
— И чем же я должен уплатить за индульгенцию,
которую вы мне предлагаете? — Губы Яши тронула
ироническая усмешка. Он был рад, что вспомнил такое
мудреное слово. Сейчас оно пришлось как нельзя кстати.
Харитон хмыкнул, посмотрел на Яшу так, словно
видел его впервые.
— Чем, говоришь? Правдивыми показаниями. Тогда
бы ты и смог получить... индульгенцию, начать жизнь
по-новому. Тогда бы ты смог окончить мореходное
училище, побывать в дальних странах. Знал бы ты, какие
города есть на белом cBeie! Неаполь... Тулуза... Буэнос-
Айрес... Рио...
105

Не отрываясь Яша глядел на море. Неаполь... Рио...
Красивые, вероятно, города. Отец много рассказывал
о них.
— Мог бы ты выбрать и другую профессию,
модную в наш век, — профессию летчика...
Яша вздрогнул. Непостижимо! Этот иезуит,
оказывается, знает его сокровенные мечты и устроил ему еще
одну пытку...
А Харитон говорил, говорил, говорил...
— Так что же: согласен? — спросил он наконец.
— Вы о чем? — удивился Яша. — Ах, об
индульгенции! Нет, спасибо. Совестью не торгую.
Харитон побагровел. И изо всех сил наотмашь
хлестнул Яшу стеком по лицу.
После этого допрашивал Яшу сам Иванов-Ионеску.
Результаты были те же — результатов не было. Тогда
его передали в руки Жоржеску, о котором говорили,
что у него не молчат даже немые. Более двух месяцев
он истязал Яшу, применяя самые зверские пытки. Пытал
жаждой: несколько дней давал есть одну селедку и не
давал ни глотка воды. Пытал бессонницей: избивал до
полусмерти, бросал в камеру, зажигал ослепительную
лампочку и приказывал надзирателю следить, чтобы
«преступник» ни на мгновение не сомкнул глаз. Пытал
электрическим стулом, голодом, раскаленными
прутьями... Но отличиться не удалось и ему.
В конце концов палачи решили применить
последнюю пытку — свидание с матерью. Мать должна была
сделать то, чего не смогли сделать они, — повлиять на
Яшу, убедить его рассказать о подполье. Мать
посоветовала молчать.
Во время одного из свиданий Яков попросил сестру
Нину принести ему карандаш и бумагу. Кусочек
графита Нина спрятала в бублик. Чистую бумагу передать
не удалось. Писать Яше приходилось на обрывках
газет, на грязных клочках бумаги. Письма он прятал в
шов мешочка, в котором Нина приносила ему
передачи...
«ПРИЗНАНИЕ СТАРИКА АРКУШЕНКО»
— Господин оберштурмфюрер! Вторая Одесса все-
таки существует. Слухи подтверждаются.
Харитон торжественно вытянулся, затем почтительно
106

наклонил голову, положил на стол перед Шиндлером
несколько исписанных листов бумаги: «Протокол
допроса Аркушенко, катакомбиста из отряда Бадаева».
Шиндлер внимательно глянул на следователя
сигуранцы и, промычав что-то нечленораздельное, пробежал
глазами первые строчки: «Я, начальник жандармского
поста села Маяки Орхей Т., приказал допросить задор-
жанного. При этом назвавшийся Аркушенко Иван
Гаврилович, старик шестидесяти восьми лет, показал...»
Шиндлер кивнул Харитону на кресло, решительно
подвинул к себе протокол.
«Я находился в катакомбах под Нерубайским с
16 октября 1941 года по 7 июня 1942 года, — читал
он. — В этих катакомбах скрывается примерно целая
Советская Армия, вооруженная пулеметами,
автоматами. Большевики имеют много мин, свое организованное
НКВД. Имеют продукты: пшеницу, картофель, вино,
спирт. В катакомбах есть электро-, радио- и
телефонные установки, мельница, поддерживается связь с
Москвой и другими городами... В этих катакомбах
примерно около трех армейских дивизий, если не больше.
Есть вода, бани, хорошие помещения для сна, улицы,
по которым проходят люди. Имеется площадь для
собраний, где собираются для проведения митингов и
инструктажа. Имеется большая радиостанция,
принимаются все страны».
В то же день о показаниях партизана «Аркушенко»
стало известно в Берлине. Операция «Молва»
продолжалась.
ПИСЬМА
«Мой срок истекает. Помилования не жду. Они
отлично знают, что я из себя представляю. Сегодня меня
три раза водили на допрос и били на протяжении
четырех с половиной часов. Подвешивали на крюк и
резиновой палкой, опутанной проволокой, колотили по
ребрам. Били по жилам на руках. После этой пытки
я стал плохо слышать. Три раза я терял сознание...»
«Я почти оглох. Правый глаз, кажется, мне выбили...
Но никакие пытки не вырвали фамилий товарищей...
Я был как бы помощником «Старика», а фактически
выполнял всю работу: водил ребят на дело, собирал
107

сведения. Я готовился взорвать дом, где были немцы,
но мне помешал «Старик». Эта собака меня боялась...
Он знал, что у меня не дрогнет рука подняться на
провокатора. Стрелял я в провокаторов, но не всех
перестрелял. Жаль, что не успел развернуться!..»
«Не унывайте, все равно наша возьмет. Еще будет
время, и рассчитаются с гадами...»
«Наше дело победит. Советы... стряхнут с нашей
земли «освободителей». За кровь партизан, расстрелянных
«турками», они ответят в тысячу раз больше. Мне
только больно, что в такую минуту я не могу помочь моим
ребятам по духу...»
«Достаньте мои документы. Они закопаны в сарае,
в 30—40 сантиметрах от точила под первой доской.
Там лежат фото моих друзей и комсомольский билет.
У меня не вырвали, что я комсомолец. Есть там и
коробочка. Можете ее вскрыть. В ней наша клятва...
Еще раз прошу: не забывайте нас, отомстите...»
И вдруг: «Я еще думаю побороться с «турками»,
если удастся номер...»
Как гроб тесная тюремная камера-одиночка. Сквозь
узкую щель оконца сочится дневной свет. На залитом
водой цементном полу лежит узник — полуголый,
избитый до полусмерти. Ноги в кандалах, на руках —
наручники. Узник — Яша Гордиенко. Вода вокруг Яши
в ржаво-бурых пятнах — от крови. На железном стуле,
прикованном к стене, затаились две огромные крысы.
Яша открывает глаза. Крысы вздрагивают.
Вздрагивает и он. Снова эти мерзкие твари! Вчера, очнувшись
от пыток, он увидел крыс впервые. Они осторожно
следили за ним из угла камеры. Принюхивались, не
решаясь подкрасться. Увидев, что Яша зашевелился,
крысы исчезли сами. Сегодня, обнаглев, крысы забрались
даже на стул. Напружившись, приготовились к прыжку.
«Плохи, совсем плохи мои дела, — подумал Яша. —
Если крысы набросятся — не отбиться: руки и ноги
скованы».
Приподняв голову, Яша яростно плюет в крыс.
Это единственное, что он может сделать...
Еще несколько минут он лежит неподвижно, затем
108

с трудом поднимается. Шатаясь, направляется к стулу.
Усаживается. Из щели в стене извлекает клочок
бумаги, кусочек графита. Надо торопиться. За каждым
его движением в дверной глазок шпионит надзиратель.
Если надзиратель заметит бумагу, снова поволокут на
допрос. Снова будут пытать. И действительно, в
следующее мгновение глазок в двери засветился.
Надзиратель начал быстро шарить по камере. «Еще одна
крыса!» — с ненавистью подумал Яша.
Кружится голова. Ледяная вода ломит босые ноги.
Написать товарищам, что снова подвешивали на крюк
и резиновой дубинкой били по ребрам? Или о том, что
опять забивали под ногти раскаленные иглы? Нет, не
стоит.
Что ему здесь не сладко, они и так знают. Есть дела
поважнее. Нужно сообщить на волю, почему не удался
побег из тюрьмы, о том, как его предали... Впрочем,
что расписывать неудачу? За последние дни он узнал
имена предателей и тайных осведомителей сигуранцы.
Вот о чем надо писать. Красная Армия вернется.
Обязательно вернется. От расплаты предатели не уйдут.
Не должны уйти... Надо написать о верных друзьях-
товарищах — Саше Чикове, Ване Воробышке, его
брате Николае, об Алексее Хорошенко, Грише
Любарском, об Алексее, брате. Геройские, хорошие ребята.
Не дрогнули и не выдали врагу тайн. Ни под какими
пытками. Как и его, всех их приговорили к расстрелу.
И обеих Тамар — Межигурскую и Шестакову. Тамару-
маленькую и Тамару-большую. И дядю Володю, их
бесстрашного командира, тоже... к расстрелу...
Душный, тяжелый ком предательски подкатывается
к горлу... Председатель суда сказал им, что они имеют
право подать ходатайство о помиловании на имя его
величества короля Румынии Михая Первого. «Мы на
своей земле, — гневно бросил ему в лицо дядя
Володя. — А на своей земле мы у врагов пощады не
просим». Хорошо сказал. За всех...
Яша разглаживает на коленях бумагу. Писать
неудобно. Дрожат, не слушаются руки. «Пишу и не
знаю, удастся ли написать еще раз. Скоро меня
расстреляют. Уже зачитали смертный приговор... Запомните
эти фамилии (запишите): Федорович, Белоусов,
Дашкевич, Трофимова, Козубенко, Малукало... Это
предатели. Когда придут Советы, отнесите этот список куда
109

надо. Мне и моим друзьям было бы легче умирать,
если бы знали, что этих собак прибили...
Смерти я не боюсь. Я умру, как подобает
патриотам Родины. Прощайте, дорогие!»
Гремит засов, дверь камеры со скрежетом
открывается, и конвойный вталкивает избитого Гошку,
давнего Яшиного знакомого по Привозу. Несколько
мгновений Гошка смотрит на Яшу и, не узнав его,
прислоняется к стене.
Яша глазами подзывает Гошку.
— Гоша!
Услышав свое имя, Гошка внимательно смотрит на
Яшу и, наконец, узнает его. На его глазах появляются
слезы. Он подходит к Яше, обнимает его.
— Прости, плохо я думал о тебе...
— Ладно, Гошка, ладно... Не о том сейчас говорить
надо, не о том... Нас предали, понимаешь? Предали.
Их, сволочей, никто на воле не знает... Поклянись, что
выполнишь мою просьбу. Тебя выпустят. Поколотят и
выпустят... Наверно, снова стащил что-то у фрицев?
— Касторки налил соседу в кастрюлю. А он где-то
служит...
— Все равно выпустят. Клянись, что поможешь.
— Клянусь.
Яша отрицательно качает головой.
— Не так.
— Как одессит клянусь.
— Не так.
— А как, как? Ты скажи!
— Родиной поклянись... Самым дорогим...
— Клянусь...
...Утро. Туманное, серое. Гремит засов.
— Гордиенко! — голос надзирателя сонный,
недовольный.
— Ты помнишь, какую дал клятву! — шепчет Яша
Гошке. — Смотри!
— Гордиенко!
По лицу Гошки катятся слезы.
— Ну-ну, не надо, — говорит Яша, толкая Гошку
скованными руками. — Не надо...
Шел второй год войны. Стоял июль. До Дня
Победы над врагом оставалось 1018 дней...

СОДЕРЖАНИЕ
«Винтовку — и на фронт!» 4
Дядя Володя 6
Энск — это Одесса 11
Назначение 14
Партизанские хоромы 17
Боевое крещение 20
Кровь за кровь 26
Дома 28
Трудные дни локатинента Харитона .... 31
На Привозе 34
Самый обычный день «"8
Люкс-поезд прибывает послезавтра 40
В воронке 45
Встреча 47
Ответственное задание 52
План Харитона 54
Каратели 57
Слухи 59
Соревнование по стрельбе из... рогатки ... 62
Неожиданный выговор 65
Посетитель сигуранцы 63
У моря 71
Совещание 75
Сообщение Вани Музыченко 78
Крылья «Ангела» 81
«Хальт!» #2
Каменный плен 83
Солнце деда Гаркуши 87
Большой праздник 90
Предатель 96
Очная ставка 102
Индульгенция? Нет, не надо! 103
«Признание старика Аркушенко» 106
Письма 107
111

Поляков Борис Андреевич
«МОЛВА». М., «Молодая гвардия», 1970.
112 стр. с илл. («Юные герои») ЗКСМ1
Редактор Н. Захарченко
Художник И. Пчелко
Художественный редактор В. Плешко
Технический редактор М. Солышко
Сдано в набор 22ДН 1969 г. Подписано к пе*
чати 17/11 1970 г. А00630. Формат МхЮв'/эя. Бума-
га № 2. Печ. л. З.б (усл. 5,88). Уч.-изд. л. 6;
Тираж 100 000 экз. Цена 18 коп. Т. П. 1969 г.,
№ 83. Заказ 2575.
Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая
гвардия». Москва, А-30, Сущевская, 21.