ТРАДИЦИОННАЯ
КУЛЬТУРА
КИТАЯ

АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ
ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»

ТРАДИЦИОННАЯ
КУЛЬТУРА
КИТАЯ
Сборник статей
к 100-летию
со дня рождения
академика
Василия Михайловича
Алексеева
ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ
ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
МОСКВА 1983

ББИ 72.3
Т 65
РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ
М. В. Баньковская, Л. Н. Меньшиков, В. В. Петров,
И. С. Смирнов, Н. Т. Федоренко,
Л. 3. Эйдлин (ответственный редактор)
В книге освещаются различные стороны многогранной на¬
учной, . преподавательской и популяризаторской деятельности
крупнейшего советского синолога академика В. М. Алексеева-
(1881—1961), исследуется его вклад в разные области китае¬
ведения— филологию, этнографию, историю, теорию и практику
перевода, поэтологию, фольклористику; ряд статей представля¬
ет собой оригинальные исследования проблем, намеченных не¬
когда в работах В. М. Алексеева. К сборнику приложена биб¬
лиография трудов В. М. Алексеева и работ о нем, вышедших,
с 1972 по 1982 г.
^ 4403000000-217	.
Т	2(0-83
013(02)-83
ТРАДИЦИОННАЯ КУЛЬТУРА КИТАЯ
Сбрриик*статей
к 100-летию со дня рождения академика В. М. Алексеева
1'еАйЯТор //,	(!. Смирнов. Младшие редакторы Г. А. Бурова,.
М, И Новицкая. Художник А. Власик. Художественный редактор'
Н Л, Врман. ТекиическиП редактор Г. А. Никитина. Коррек-
к)|> В. В. Воловик
IIБ № 14833
(дамп В Нйбор 13 08.83. Подписано к печати 26.10.83. А-13676. Фор-
цат ООХОО'/и. Ьумагп типографская № 1. Гарнитура литературная.
Печать высокая. Уел. н. л. 13,0. Уел. кр.-отт. 13,0. Уч.-изд. л. 15,76.
1ира* 3000 экл. Изд. № 5470. Зак. № 377. Цена 1 р. 90 к.
1 ленная редакция восточной литературы издательства «Наука»
Москва К-31, ул. Жданова, 12/1
Эя типография издательства «Наука». Москва Б-143, Открытое шоссе, 28
© Главная редакция восточной литсратурш
издательства «Наука», 1983.

Доклады. Статьи. Сообщения
Л. 3. Эйдлин
ЧЕМУ УЧИТЬСЯ У АЛЕКСЕЕВА
Замечательному явлению русской и советской многонациональ¬
ной культуры, которому имя Алексеев, исполнилось 100 лет.
Василий Михайлович Алексеев родился в Петербурге 14 янва¬
ря 1881 г. Согласно терминологии тех времен, он был из низов
общества, а мы бы сказали — из самой гущи российского народа.
«Ход воспитания моего,— написал он,— был обычен для трущоб¬
ной рабочей среды... Отец, собираясь из последних сил, отдал меня
в гимназию... „Воспитание“ мое в этот период моей жизни было
ужасно. Изгоняемый из душной комнаты, а впоследствии даже
угла, где мы ютились, на улицу, я болтался целыми днями на дво¬
ре... Дома были вечные слезы, жестокие побои, угрозы без конца,
пьянство и разнузданность угловых жильцов». Товарищ Алексеева
по университету академик И. Ю. Крачковский на 60-летии Алек¬
сеева в 1941 г. вспоминал о матери юбиляра, «существовавшей тя¬
желым трудом прачки»: «Одно я понял и сорок лет тому назад,—
сказал тогда Крачковский,— что уже студентом вы были челове¬
ком, который сам себя создал, без всякой посторонней помощи».
Это правда, подтвержденная самим Алексеевым. «Я воспиты¬
вал себя сам, меня не надо было ни хвалить, ни ругать; ни поощ¬
рять, ни заставлять; ни высмеивать, ни жалеть. Но я всегда был
благодарен своим учителям, стараясь больше от них брать, чем
упражнять на них неблагодарную, кулуарную за спиной критику».
Характеризуя себя таким образом, Алексеев напоминает нам о
своей нелегкой судьбе учителя, не миновавшего «неблагодарной
критики».
Он вырвался из среды бедности, загнанности, среды петербург¬
ских подвалов и углов Достоевского и сумел на всю жизнь сохра¬
нить свойственную ему благородную простоту и искренность. Все,
что создано им, само свидетельствует об этом.
Речь идет не только о специальных синологических трудах, ко¬
торым Алексеев безраздельно посвятил свою жизнь. Ученым напи¬
сано многое, касающееся науки вообще, науки и жизни человека,
вернее, науки и нравственности. Как ни странно, труды эти, напри¬
мер статьи о востоковедах, погибших в Великую Отечественную
войну, или работы о советской синологии, об университетском пре¬
подавании синологии, до сих пор так и не были напечатаны: счаст¬
5

ливая судьба Алексеева складывалась и трагически. На его пути
всегда находились люди, почему-то уверенные в большей своей
компетентности, и уж в большем своем патриотизме во всяком
случае. Только теперь, благодаря таланту и усердию дочери уче¬
ного М. В. Баньковской и одного из лучших наших китаистов,
В. В. Петрова, извлечены из небытия архивов драгоценные руко¬
писи, освещающие взгляд Алексеева на науку и задачи человека
науки. Эти рукописи и цитируются в настоящей статье.
Можно ли нравственность отделить от науки? Нравственность
лежит в основе всякой человеческой деятельности, в том числе и
научной. Лишь находясь на позициях высокой нравственности, спо¬
собен исследователь оценивать так или иначе события истории и
восхвалить, как это сделал китайский летописец II—I вв. до н. э.
Сыма Цянь, поступок наследников государства Гучжу братьев Бои
и Шуци, отказавшихся есть «чжоускую крупу» завоевателей и из¬
бравших голодную смерть. «Чжоуская крупа», как и библейская
чечевица, не нейтральна и требует нравственной оценки. Челове¬
чество понимает это с древнейших времен.
О своем нравственном идеале Алексеев не всегда Гшсал прямо.
Почему так необычайно проникновенны его работы об Ольденбур¬
ге, о Марре, о младших товарищах? А все потому, что, говоря о
них, он подразумевал и себя — каким он был и каким надлежит
ему быть. Недаром замечает Алексеев по поводу статьи С. Ф. Оль¬
денбурга об иранисте В. А. Жуковском, что в ней Ольденбург пи¬
сал pro domo sua (о себе самом). Так надо читать и Алексеева,
с одной лишь поправкой: он думал, что только хочет быть таким,
как почитаемые им ученые, мы же знаем, что именно таким он
и был.
Искренность в жизни п искренность в науке для Алексеева
были однозначны. Искренность, предполагающая наполненность
открытого людям внутреннего содержания, а нс зияющую пустоту,
ютовую к восприятию всякой случайной дребедени. «Искренний
ученый» п «рабочий человек» — не было большей похвалы в устах
Алекеееии.
К Алексееву вполне применимы сказанные им по отношению к
Ольденбургу слова о том, что тот «своим примером и убеждением
спас многих от влияния квартиры, вещей, „гостей" и прочих до-
нольно твердых оболочек обывательской среды, в которых распари¬
ваются, демобилизуются и иммобилизуются ученые организмы».
Здесь предстает перед нами наука в своей незапятнанности обыва¬
тельской жадностью. И это при том, что Алексеева меньше всего
можно было заподозрить в изнуряющем тело и душу аскетизме.
Он знал толк в хорошей еде и в винах, и двери хлебосольного
алексеевского дома были широко распахнуты для друзей. Алексеев
ратовал за науку не мучающую, а радующую человека, но отвер¬
гающую благополучие мещанина. Он пишет жене из Лондона, ку¬
да был послан в научную командировку, в августе 1923 г. «Я здесь
хожу одетым, несомненно, хуже всех и не могу ничего себе сшить,
ибо я высчитал, что мне нужно приносить в жертву все, кроме еды
6

насущной, в течение двадцати дней, чтобы сшить себе костюм. Нет,
не хочу, ибо презираю этого рода ценности. Так что в Питере я
„европеец", а здесь „азиат". Но в театры обязательно пойду, и в
разные. То невещественное, что я приобретаю здесь, еле сводя кон¬
цы с концами, далеко превосходит вещественное... Багаж мой
осложняется книгами до чрезвычайности».
Необходимо отметить демократизм Алексеева в науке. Он не
признавал диалогов с высоколобьгми знатоками поверх «черных
голов» (как сказал бы китаец) и всегда обращался к широчайше¬
му читателю, выражая самые сложные свои мысли ясными слова¬
ми. Поразительна запись, относящаяся к февралю 1950 г.: «Поче¬
му-то странно рад успеху в Агитпункте — ожидал обратного. Го¬
ворил совсем серьезно перед совершенно неподготовленной публи¬
кой». Статья Алексеева для стенной газеты с полным правом
привлекается биографом ученого М. В. Баньковской, потому что
она и по простоте, и по сложности своей находится в том же ряду,
что и его статьи в научных журналах. Алексеев относился с со¬
чувствием ко всему новому в науке, даже в том случае, когда но¬
вое это не отвечало устоявшимся его вкусам. Тарахтение же тер¬
минами ради самих терминов, щегольская демонстрация таблицы
умножения, призванной оставаться в пределах литературоведче¬
ских лабораторий, вызывали в нем чувство горестного недоумения
так же точно, как возмущало его наглое дилетантство.
Еще Алексеева выделял артистизм—даже среди того яркого
созвездия востоковедов, которое придало такой блеск нашей оте¬
чественной науке конца XIX — первой половины XX в. Единствен¬
ный среди них сумел он соединить науку с искусством. Поставив
историю литературы во главу угла своего изучения Китая, Алек¬
сеев с наибольшим увлечением занимался китайской поэзией. Сам
предмет его занятий предполагает определенную широту охвата
мировой, и прежде всего своей национальной, культуры. Этой ши¬
ротой свободно владел Алексеев: достаточно обратиться к любому
из его синологических сочинений, чтобы увидеть, как легко и
прочно увязаны суждения ученого с его взглядом на историю об¬
щечеловеческой культуры, начиная с Библии, которую он ценил
особо, видя в ней ключ к пониманию истоков европейских куль¬
турных ценностей. Такая позиция Алексеева была сознательной и
преднамеренно противопоставленной «узости» в науке. «Узкий
ученый,—по Алексееву,— это обожатель предмета своей специаль¬
ности, это ученый, т. е. выученный и занимающий штатное место
ученого, обыватель. Он идет за своим предметом, как баран за
сеном: тепло, хлебно, приятно...» Мы слышим здесь яростную не¬
нависть к «хлебности» и «обывательщине», притворяющимся
наукой!
Для Алексеева было неприемлемым нарушающее научное бес¬
пристрастие обожание «предмета своей специальности». Напом¬
ним, что в этом он не расходится с давней традицией русской нау¬
ки: как сообщает Ольденбург в статье «Памяти Василия Павло¬
вича Васильева и о его трудах по буддизму», в инструкции, дан¬
7

ной Васильеву при отправке из Петербурга в Пекин, был совет
«хранить беспристрастие, необходимое для научной работы, и не
делаться ни „китайским патриотом**, ни китаененавистником».
Алексеев старался не смешивать любовь к науке («научное чув¬
ство») с любовью к ее предмету и не упускал случая подчеркнуть
это свое убеждение. «Ученый, влюбленный в свой предмет, есть
пропагандист, миссионер — все, что угодно, но не ученый от
науки».
Это общее положение Алексеев хочет подтвердить на собствен¬
ном примере: «Я не люблю китайцев больше, чем французов, нем¬
цев, англичан. Не люблю их литературу больше русской, фран¬
цузской, английской, их язык... Я люблю искание правды и пропо¬
ведь ее. И этим озаряется вся моя жизнь». Очень убедительно все
это, и в то же время не слишком ли категорично? Действительно,
науку, т. е. поиски истины, надо всегда предпочесть безоглядной
любви к изучаемому предмету, но все же... не становится ли до¬
стоин особого внимания и сам изучаемый предмет? Сомнениям,
однако, приходит конец, когда взгляд наш падает на следующую
строку и мы читаем: «Но когда я пробегаю глазами где-нибудь и
что-нибудь, слово „Китай** как будто написано для меня совер¬
шенно особым шрифтом — красным, что ли... Рука тянется к ка¬
рандашу и листочку. Карандаш ерзает то негодующе, то восхи¬
щенно... Стало быть, я, кажется, действительно люблю Китай!»
Да, он любил Китай и любил его народ, но никогда любовь эта
не ослепляла его и не мешала строгому непредубежденному взгля¬
ду на предмет изучения. При всех обстоятельствах он оставался
ученым. Так что противоречий здесь нет!
Но вернемся к алексеевской широте. Он начал свою научную
деятельность с «Поэтических категорий» танского поэта второй
половины IX в. Сыкун Ту, чем было определено и все дальнейшее
направлению его работы. Изданная нм в 1916 г. книга «Сыкун Ту.
Поэма о поэте» может быть названа энциклопедией традиционной
китайской ммелн, т. е. мысли не только поэтической, но и фило¬
софской, но н исторической. Книга насыщена переводами китай¬
ской по):пп1 п китайских конфуцианских, даосских, буддийских
сочинений. Алексеев доказал свою способность быть тем единст¬
венным человеком, в эрудиции которого достижения европейской
культуры объединились с великим наследием мудрецов и поэтов
«Поднебесной». Он был и тем единственным человеком, кто через
четверть столетия, оказавшись во время Великой Отечественной
войны в Казахстане наедине с одним лишь толковым китайским
словарем «Цы юань», нашел в себе силы совершить подвиг пере¬
вода китайской классической прозы и поэзии.
Алексеев мечтал написать книгу о китайской народной картине.
Обстоятельства сложились так, что выпустил он книгу о китай¬
ской поэзии. Случайность в том, что не осуществилась работа о
картине, но нет случайности, а есть закономерность в замене ее
трудом о поэзии, закономерность в полной подготовленности Алек¬
сеева к этому труднейшему исследованию, обнаружившему, я бы
8

сказал, поражающую воображение умственную и душевную мощь
тридцатипятилетнего ученого. В 1911 г. Алексеев уже опубликовал
в своем переводе-исследовании четыре «стихотворения в прозе поэ¬
та Ли Бо, восхваляющие природу». Мы можем считать эти стихо¬
творения началом перевода китайской поэзии на русский язык, и
каким началом: «Каждый год та же картина. Приходит весна —
распускаются цветы. Но вот цветам конец — и весне смена. Быстро,
быстро мчит свои воды длинная река. Слежу взором за бегом ее
волн и мысленно провожаю их туда на восток, до самого моря.
Увы! Также и весна — она не останется у нас, раз ее время про¬
ходит... Вот уже совсем скоро природа повеет дряхлою старостью.
И как досадно мне, что нельзя перекинуть по лазоревому небу
какой-нибудь длиннейший канат, чтобы привязать им летящее к
закату белое светило!» Алексеев открыл и нашей науке и нашему
искусству китайскую поэзию.
В числе других профессоров — историков западных и восточных
литератур — Алексеев был приглашен Горьким в издательство'
«Всемирная литература». В статье «Об Александре Блоке», опуб¬
ликованной в десятой книжке «Вопросов литературы» за 1980 г.,
Е. Книпович пишет о приводившем Блока в негодование разрыве
между «огромным объемом знаний и академической косностью»
или даже тупостью в восприятии искусства» у профессоров, засе¬
давших во «Всемирной литературе». Дальше мы читаем: «Общее
определение „профессора" не препятствовало особому отношению
к тем редким представителям этого „рода", в работе которых сум¬
ма знаний сочеталась с артистизмом и способностью к обобщени¬
ям. Первым среди них был Василий Михайлович Алексеев (о том,
что их притяжение было взаимным, В. М. Алексеев сказал мне
много лет спустя). Вообще, доклады академиков-востоковедов
Блок ощущал как некое „крушение" привычного европоцентризма
в представлениях об искусстве. Так, в 1920 г., вернувшись с, за¬
седания редколлегии „Всемирной литературы" после доклада
В. Алексеева, он стал, волнуясь, объяснять мне, что в культурном
наследии великих и древних народов Азии, например Индиц, Ки¬
тая, есть, по-видимому, немало поэтов, по силе равных Гомеру».
Привлекшая Блока художественная сторона алексеевского ге¬
ния нашла свое выражение в переводах: они неотделимы от ис¬
следования, и неправильно было бы рассматривать их как нечто
обособленное, плод искусства в отличие от плода науки. В быт¬
ность свою непременным секретарем Императорской Академии
наук Ольденбург писал Алексееву 3 мая 1915 г. по поводу готовя¬
щейся последним книги о Сыкун Ту: «Читать вашу корректуру в
той обстановке, в какой это приходится делать мне, значит испы¬
тывать муки Тантала: нужно бы сидеть часами и думать часамгиг
над каждой строкой этой дивной поэмы, а уделять можешь разве'
несколько часов и несколько минут... Как родна нам эта поэзия-,
как близок нам этот китаец IX века! Только вчитавшись в листы
вашей книги, я понял, как глубоко вы правы, отдаваясь китайской
поэзии, какое это будет великое приобретение для красоты жизни
9>

людей, когда китайская поэзия вольется в мировое сознание и чув¬
ство. Книга ваша трудная и требует громадного напряжения чита¬
ющего, но когда преодолеешь восход на эту высокую трудную гору,
то видишь такие дали, что забываешь о восхождении».
Восхищение Ольденбурга можно дополнить намного более
поздними строками из благодарственного стихотворного послания
Г. А. Шенгели:
И многое в хрустальных стансах тех,
Чей перевод вы мне прислали щедро,
Созвучно мне,— хотя проникнуть в недра
Их тайных дум, им разрубить доспех
Едва ль я смог... Но в них душа артиста,
В них бархат слив и яшмы холодок
И, в коготках короткосложных строк.
Трель соловья — из серебра и свиста!
Таковы необыкновенные переводы Алексеева, и, читая их, уже
и не представляешь себе другого человека, в силах которого было
бы так перевести трудновоспринимаемые по смыслу и труднопере¬
водимые по словарному составу и образному строю хотя бы ран¬
ние китайские прозопоэтические сочинения, груды которых, подго¬
товленные в Боровом в годы войны к публикации, еще только в
самой малой своей части дошли до читателя. Уже и не представ¬
ляешь себе другого перевода, кроме этого — со всею его громозд¬
костью, с очаровывающим неровным ритмом, который надо было
почувствовать внутренне и которому безраздельно веришь, отда¬
ваясь ему целиком.
Вот небольшой отрывок из сочинения танского поэта Ло Бинь-
вана «К стихам моим о том, как под дождем искал я хризантему»
(сам Алексеев писал, что оно «необычное и оригинальное даже для
своего века (VII в.) и потому так же необыкновенно трудное для
перевода на другие языки»). «Цветы на крыльце: развилась хри¬
зантема; н опять здесь, как было в саду,— там, где древнему
Яну-поэту приносили в кувшине вино. На прибрежье листок, и
склонилась сосна: они прямо плывут над заводью — там, где бо¬
гатый поэт привязал бы парчою ладью. Дальние горы в неровных
хребтах, и тучка-клочок готова лететь за свободным степным
журавлем. Каплет да каплет в пустынном дворе, и бамбуковый
лист говорит; он свой голос смешал со звучаньем дождя. Брошу
шапку свою, заломивши углом, в кабинете средь книг; похожу, по¬
смотрю на ячмень в пробегающем ветре. Церемонно и чинно прой¬
дусь по террасе, где лютня меня ожидает, и, сев, буду слушать те¬
ченье воды. В моих письменах головастые древние знаки стремят¬
ся упасть в потоки поэм, и под кистью моей молодые драконы ки¬
даются друг перед другом в ученое море. Полог жемчужный в
воду глядится, и ветер рождает мне волны „качающейся росы“;
камень парчовый грязью покрыт, и мох засырел на откосе речном,
где печатает след черепаха».
И задаешься вопросом: почему же это? Почему, несмотря на
кажущуюся с первого взгляда неловкость некоторых оборотов,
10

всегда находишься в плену алексеевского перевода? Может быть,
потому, что ты ему веришь? Да, достоверность его вне всяких со¬
мнений. Тому порукой честь ученого. И все же не сразу находишь
ответ на этот вопрос. А он прост. Переводы Алексеевым китайской
классической поэзии (я имею в виду и прозопоэтические произве¬
дения)— единственные в мире, потому что великих китайцев на
этот раз переводил человек, способный с душевной их мощью, с
силой их ума, с поэтическим их гением, с нравственной их высотой
соотнести свои такие же качества.
Нравственные законы, выработанные для себя ученым, в успе¬
хах Алексеева играют не второстепенную роль. Безжалостный в
самооценке, беспощадный к себе, Алексеев готов был к любой кри¬
тике, но с одним лишь условием — порядочности, честного отрица¬
ния. От хитросплетений околонаучного свойства Алексеев был да¬
лек: «крутня» — одно из самых презрительных его слов.
Не щадя и не оберегая себя от критики, Алексеев не считал
необходимым щадить и своих друзей, коль скоро того требовала
наука. (Он бы попросту не понял, если бы его стали убеждать
в обратном, да и удивлялся, когда такое бывало. Я смотрю с неж¬
ностью на буквы, написанные остро зачиненным его карандашом
на полях моих старых рукописей,— мне дороги здесь и порицание
и одобрение, как дорога была живая его рука, научный критицизм
которой все-таки никогда не отделялся от общей доброжелатель¬
ности.)
Но нельзя нс сказать и о другом. В безбоязненной и беспощад¬
ной искренности по отношению к самому себе и к другим, Алек¬
сеев безоговорочную критику ставил рядом с безоговорочной же
похвалой, давая этим пищу всегда находящимся любителям выхва¬
тывать нужные им цитаты. Не раз трагические эпизоды жизни'
Алексеева возникали из-за непонимания им того, что сказанное
для добра может быть недобросовестно применено во зло. Отзыв 1
о книге-диссертации Ю. К- Щуцкого, особенно ценимого Алексее-1
вым, пестрит замечаниями: «Недодумано», «Синтез „Книги перс-
мен“ у вас вышел довольно куцый и бледный...» И что же в конце
концов? «Ни одна книга не доставляла мне такого сосредоточен¬
ного удовольствия и поучительности». «На старости я сызнова
живу!» «Да послужит она образцом для наших докторантов и да
научит их любви к науке и научному достоинству!» И все это об
одной и той же книге. Такою своей критикой Алексеев утверждал
нравственность как первооснову науки. Не перестаешь восхищать¬
ся этой критикой, созданной как будто исключительно для поря¬
дочных людей! Только поиски истины, только желание добра кри¬
тикуемому, полное отсутствие боязни недоразумений, незатемнен-
ность научных суждений личными отношениями — вот главное в
алексеевских оценках. Приходится пожалеть о том, что порою на¬
ми утрачивается секрет подобной критики.
А может быть, стоит поискать этот «секрет» среди записок
Алексеева, бережно собранных его дочерью? «Наилучшим качест¬
вом человека является храбрость, как на войне, так и в мирной
II

жизни. Не отступать перед тем, что ты определил себе как луч¬
шее, как смысл твоей жизни, и, наоборот, наступать грудью, не
щадя жизни, на все то, что ты считаешь подлостью и злом. Толь¬
ко такие люди, как бы их ни было мало, дают жизни смысл».
Для Алексеева добро и зло существовали не прагматически, не в
применении только к самому себе. (Вспомним известную шутку
драматурга Е. Шварца: «Интеллигентным человеком я называю
того человека, который хорошо ко мне относится». Алексеев даже
в шутку этого бы не сказал.) Добро и зло существовали для Алек¬
сеева как понятия общие и совершенно определенные. Добро при¬
влекало его, зло же, в любом виде, вызывало активную неприязнь,
которую он выражал, не задумываясь над последствиями. Он был
Дон Кихотом в облике Санчо Пансы.
Нет такой области синологии, которой не коснулся бы Алек¬
сеев как в истории, так и в современности, в которой нс остался
бы след его раздумий. Никогда не посетила Алексеева мысль о
своей исключительности. Он «вечный был работник» и так и рас¬
сматривал себя, и в этом видел задачу жизни, задачу научную,
возвышая ее до задачи патриотической. «Трезвый патриот больше
делает, чем говорит. Честно работать, отдавая все свои силы свое¬
му честному делу, а не отлынивать от него — вот в чем настоящий
патриотизм». Он доказал это и своею работой и своим нежеланием
есть «чжоускую», то бишь американскую, крупу еще тогда, когда
на Родине крупы было далеко не вдосталь. «Теперь расскажу те¬
бе следующее,— писал он жене, Н. М. Алексеевой, в июле 1923 г.
из Лондона.— Ко мне обратились с предложением выставить мою
кандидатуру на пост профессора Колумбийского университета в
Нью-Йорке. Я поблагодарил за честь и отказался, убежденный те¬
перь более, чем раньше, что за границей мне жить будет трудно
и что моя деятельность — на родине». Обратите внимание: он не
советуется с женой, а просто сообщает ей о своем решении как
о само собой разумеющемся для них обоих.
Мы можем смело утверждать, что и поколение Алексеева уже
воспитано Великой Октябрьской социалистической революцией и
Советским государством. Но понимало ли то первое советское по¬
коление научной интеллигенции уже в начале 20-х годов до конца
все величие и всю глубину свершаемых революцией в России со¬
бытий? Даже если тогда Алексеев, как и ряд других востоковедов
из его окружения, еще не полностью отдавал себе в этом отчет,
все равно ничто не могло толкнуть его на гибельный путь разлуки
с родиной: «Мое место, говорил я, в России, и хотя жизнь в Пари¬
же соблазнительна, особенно по сравнению с Петербургом, все же
я буду жить только там... Будем верить в новую жизнь».
Алексеев жил согласно нравственным правилам, которых он
придерживался неукоснительно и которые отражены им в отры¬
вочных записках — иногда через много времени после совершаемо¬
го, но в таком случае уже и в назидание следующим поколениям.
«Молодость ученого,— пишет он,— должна быть пассивной. Иначе,
пристрастившись к собственному писанию, он быстро получит от¬
12

вращение к другим — и получится из него только самовлюбленный
болтун с атрофированной чувствительностью и чуткостью». Как
видим, и здесь прежде всего забота о нравственном состоянии уче¬
ного, вещи более хрупкой, нежели уровень необходимых знаний.
В записках Алексеева нетрудно разглядеть пережитую им боль
несправедливости, достававшейся на его долю, боль неосуществле¬
ния многих его намерений. И все-таки в них всегда всепобеждаю¬
щий оптимизм уверенности в своей полезности людям. «Иногда я
думаю, что стоит жить хотя бы ради того, чтобы, чувствуя себя
заклейменным молодежью как жалкий и отсталый, знать, что это
не так, что ты молод и полон широких и глубоких дуновений, иду¬
щих на тебя со всех сторон земли, а не только из твоего уголка».
«Заклейменный молодежью». Странно читать это сейчас о класси¬
ке нашей синологии. А дело в том, что в пору борьбы китайского
народа за освобождение от феодального и империалистического
угнетения, в пору эту некоторым молодым людям, изучавшим Ки¬
тай и вдохновленным пламенем великой борьбы китайского наро¬
да, могло казаться, что прилежность в занятиях китайским языком
не столь уж необходима для помощи современному им Китаю.
В запальчивости они безоговорочно критиковали научные занятия
Алексеева и, как им казалось, схоластические его взгляды на ли¬
тературу и культуру Китая, чем и вызвали эти горькие слова.
Алексеев принадлежал к породе самоотверженных созидателей.
Заботящихся о собственной славе в науке рассматривал он как
разрушителей человеческих достижений. Он прожил жизнь веры в
•себя, в свой талант, в накопленные знания и в то же время сомне¬
ния в себе, неудовлетворенности совершенным им.
В предисловии к сочинению «Скорблю о том, что ученый не
встречает судьбы» китайский поэт Тао Юаньмин говорит: «Дано
телу пристанище на сто лет, а они во мгновение ока, в миг вздоха
уже прошли!» Вот они, эти прошедшие сто лет, из которых три
десятилетия у Алексеева были судьбою отняты. «Однако все-таки
кое-что совершил и этим живу»,— писал он незадолго до смерти
в декабре 1950 года.

В. В. Петров
К 100-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ
АКАДЕМИКА В. М. АЛЕКСЕЕВА
(Юбилейные мероприятия в Ленинграде)
Востоковедная общественность Ленинграда торжественно от-
метила 100-лстие со дня рождения выдающегося ученого, осново¬
положника советской синологической школы академика Василия
Михайловича Алексеева. 14 января 1981 г. в Малом конференц-за¬
ле Академии наук СССР состоялась научная сессия, организован¬
ная Ленинградским отделением Института востоковедения
АН СССР, Восточным факультетом ЛГУ им. А. А. Жданова к
восточной комиссией Географического общества СССР. В работе
сессии участвовали дочери академика В. М. Алексеева, его учени¬
ки, ленинградские и московские китаеведы, представители других
востоковедных специальностей, студенты, аспиранты, сотрудники
библиотек, музеев, архивов Ленинграда.
Кратким вступительным словом сессию открыл председатель во¬
сточной комиссии член-корреспондент АН СССР проф. Д. А. Оль-
дерогге, отметивший, что академик В. М. Алексеев принадлежал
к блистательной плеяде крупнейших востоковедов первой полови¬
ны XX в., которые принесли отечественной ориенталистике миро¬
вую славу.
Первым на утреннем заседании с докладом «В. М. Алексеев а
предмете, методах и проблемах синологии» выступил В. В. Пет¬
ров (ЛГУ). В докладе «В. М. Алексеев и его труды по истории
китайской литературы» д. ф. н. Л. Н. Меньшиков (ЛО ИВ) дал
аналитический обзор трудов В. М. Алексеева о китайской класси¬
ческой литературе. Он особо подчеркнул вклад В. М. Алексеева
в изучение китайской эстетической мысли и поэтики, творчества
Ляо Чжая, китайской классической прозы гувэнь. Докладчик убе¬
дительно сформулировал общие принципы, которыми руководство¬
вался В. М. Алексеев в своих литературоведческих исследованиях.
С большим вниманием выслушали участники сессии насыщен¬
ный фактами доклад д. ф. н. О. Л. Фишман (ЛО ИВ) «В. М. Алек¬
сеев и журнал „Восток*4». В докладе были отражены и размах, и
многообразие, и пафос научной, преподавательской и переводче¬
ской работы В. М. Алексеева в годы издания «Востока».
К. ф. н. В. Т. Сухоруков (Москва, ИВ) доложил собравшимся
«О некоторых особенностях переводческого стиля В. М. Алексее¬
ва». Оценив переводы В. М. Алексеева, отличавшиеся четко выра¬
женной индивидуальностью, как выдающиеся произведения сло-
14

весного искусства, докладчик подробно рассмотрел некоторые
частные проблемы (ритмизация русских переводов прозы гувэнь,
намеренная европеизация китайских терминов, прием внутритек¬
стового комментария).
М. В. Баньковская, дочь академика В. М. Алексеева, подели¬
лась планами написать книгу об отце и познакомила присутство¬
вавших на заседании с фрагментами из будущей книги. Это разде¬
лы об отношениях В. М. Алексеева с его учителями (С. Ф. Оль¬
денбургом), коллегами (И. Ю. Крачковским) и учениками
(Н. А. Невским и Ю. К. Щуцким). Выступление М. В. Баньков-
ской воссоздало черты неповторимой личности В. М. Алексеева:
последовательность его нравственных идеалов, неиссякаемый энту¬
зиазм в работе, непримиримость ко всему, что препятствовало, по
его мнению, прогрессу науки.
Дневное заседание сессии открылось докладом к. ф. н.
С. Е. Яхонтова (ЛГУ) «В. М. Алексеев и проблемы изучения ки¬
тайского языка». Отметив новаторство В. М. Алексеева, первым в
синологии применившим методы экспериментальной фонетики при
изучении звуков пекинского диалекта, докладчик сосредоточил
внимание на вопросах, которые В. М. Алексеев разрабатывал в
ходе латинизации китайской иероглифической письменности, а так¬
же на неоспоримых научных достоинствах «Большого китайско-
русского словаря», составлявшегося под руководством и при ак¬
тивном участии В. М. Алексеева.
В докладе д. и. н. проф. Г. Я. Смолина (ЛГУ) «В. М. Алексеев
и историческая наука о Китае» содержалась характеристика тру¬
дов В. М. Алексеева, так или иначе связанных с историей Китая.
Напомнив о том, что В. М. Алексеев проявлял интерес к археоло¬
гии и нумизматике, к жанрам традиционной китайской историо¬
графии, к проблеме периодизации, к отражению исторических сю¬
жетов в литературе Китая и на китайской народной картине,
Г. Я. Смолин подчеркнул важность подхода В. М. Алексеева к ис¬
тории Китая как к составляющей части мирового исторического
процесса.
О работах В. М. Алексеева, посвященных этнографии, фолькло¬
ру, народным верованиям Китая, рассказали д. ф. н. Б. Л. Рифтин
(Москва, ИМЛИ), прочитавший доклад «Китайская народная
культура в трудах академика В. М. Алексеева», к. ф. н. Д. Н. Вос¬
кресенский (Москва, ИСАА при МГУ), выступивший с докладом
«Китайский гадательный культ и его отражение в литературе
(В. М. Алексеев как исследователь бытовых культов в Китае)» и
к. и. н. А. М. Решетов (ЛО ИЭ), сделавший доклад на тему: «Кол¬
лекции Музея этнографии, собранные В. М. Алексеевым».
Были также заслушаны сообщения к. и. н. А. Н. Хохлова (Моск¬
ва, ИВ) «Письма В. М. Алексеева в ЦГАЛИ» и к. и. н. Т. А. По-
•стреловой «В. М. Алексеев и Сюй Бэйхун». А. Н. Хохлов говорил
«об интересных архивных находках, в том числе о письме
В. М. Алексеева В. В. Розанову, в котором была дана резкая от¬
поведь статьям последнего в газете «Новое время». Факты, харак¬

теризующие дружеские отношения В. М. Алексеева с известным
китайским художником Сюй Бэйхуном, привела Т. А. Пострелова.
В заключительном слове декан Восточного факультета ЛГУ
член-корреспондент АН СССР проф. М. Н. Боголюбов подвел ито¬
ги сессии и указал на ее научное значение.
В тот же день, 14 января на кафедре китайской филологии
восточного факультета была развернута книжно-иллюстративная
выставка, функционировавшая затем в течение трех месяцев. В ви¬
тринах были выставлены печатные труды В. М. Алексеева, работы
о лем. Богатая подборка фотографий иллюстрировала важнейшие
вехи в жизни и деятельности великого синолога, знакомила с мар¬
шрутами его путешествий по Китаю. В экспозиции были представ¬
лены также образцы китайской каллиграфии, лубка, почтовых кон¬
вертов и бумаги из коллекций В. М. Алексеева.
Накануне сессии, 13 января большая группа ленинградских и
московских китаистов посетила Шуваловское кладбище. У могилы
В. М. Алексеева с кратким словом выступили заведующий кафед¬
рой китайской филологии ЛГУ проф. Е. А. Серебряков, д. ф. н.
Б. Л. Рифтин, д. ф. н. Л. Е. Черкасский, д. ф. н. В. Ф. Сорокин,
В. В. Петров, к. и. н. Ю. Л. Кроль.
15 января в Государственном Эрмитаже приняла первых посе¬
тителей приуроченная к юбилею выставка китайского лубка иэ
уникальной коллекции, собранной В. М. Алексеевым в Китае.
Выступившая на церемонии открытия к. и. н. М. Л. Пчелина рас¬
сказала о развернутой в отделе Востока экспозиции, о сюжетах,
жанрах и символике китайской народной картины.
25 февраля 1981 г. Ленинградская писательская организация
провела в Доме писателей им. В. В. Маяковского литературный
вечер, посвященный 100-летию В. М. Алексеева. С воспоминания¬
ми о В. М. Алексееве выступили проф. А. В. Федоров, теоретик пе¬
ревода и литературовед, и проф. А. 3. Розенфельд, исследователь¬
ница и переводчица персидской и таджикской литературы. О раз¬
личных аспектах переводческого творчества В. М. Алексеева гово¬
рили синологи к. и. н. Ю. Л. Кроль, д. ф. н. Л. Н. Меньшиков,
к. ф. н. Н. А. Спешнев, Е. А. Торчинов. Живой интерес присутству¬
ющих вызвал рассказ М. В. Баньковской о существовавшем в
20-х годах литературном кружке востоковедов, в шутку назван¬
ном ими Малакой — Малой академией. На собраниях Малаки, ду¬
шой которой был В. М. Алексеев, читали свои переводы и стихи
китаисты Ю. К. ГЦуцкий и Б. А. Васильев, иранист Е. Э. Бертельс
и др. В фойе Дома писателей участники вечера имели возмож¬
ность познакомиться с выставкой эстампажей, лубка и почтовых
конвертов из коллекций В. М. Алексеева.
Проведенные в Ленинграде юбилейные мероприятия не только
напомнили о непреходящем значении огромного вклада академи¬
ка В. М. Алексеева в отечественную синологию, о сохраняющейся
по сей день актуальности его научных идей и проектов, но и до¬
бавили немало нового к нашим представлениям о его многогран¬
ной, поистине титанической деятельности.

В. В. Петров
В. М. АЛЕКСЕЕВ О ПРЕДМЕТЕ, ПУТЯХ РАЗВИТИЯ
И ПРОБЛЕМАХ СИНОЛОГИИ
Отечественная синология прошла в своем развитии ряд этапов.
Первый из них охватывает вторую половину XVIII — первую поло¬
вину XIX в. На этом раннем этапе синология в России была пред¬
ставлена «информаторами-полиграфами, без исследовательского’
начинания» [А, № 147, с. 175] *. Изучением Китая занимались ки¬
таеведы-самоучки, овладевшие китайским языком на месте, в Пе¬
кине, где они пребывали в составе Российской духовной миссии.
Учениками миссии были И. К. Россохин (1717—1761), А. Л. Ле¬
онтьев (1716—1786), П. И. Каменский (1765—1845), С. В. Липов-
цов (1770—1841), 3. Ф. Леонтьевский (1799—1874). Их переводче¬
ская и эпизодическая преподавательская деятельность в Азиатском
департаменте МИДа или в Академии наук всецело подчинялась
практическим потребностям. Узкопрактический подход распростра¬
нялся и на преподавание китайского языка в Казанском универ¬
ситете, начатое в 1837 г. тоже китаеведами-самоучками, выходцами
из Российской духовной миссии,— Д. П. Сивилловым (1798—1871)
и О. П. Войцеховским (1793—1850).
Печатная продукция информаторов-полиграфов выполняла поч¬
ти исключительно ознакомительную функцию, и, пожалуй, только-
отцу Иакинфу — Н. Я- Бичурину (1777—1853), «сумевшему при
скудности средств познания страны дать такое разнообразие отве¬
тов на основные вопросы нашей любознательности» |6], удалось
заметно превзойти непосредственных предшественников и совре¬
менников и своими многочисленными публикациями, содержащими
достоверную и разностороннюю информацию о Китае, вызвать жи¬
вой интерес к синологическим штудиям в ученых и литературных
кругах России. Не случайно поэтому первый этап в развитии оте¬
чественной синологии называют бичуринским.
Второй этап приходится на вторую половину XIX в. Централь¬
ной фигурой этого периода русской синологии несомненно был
академик В. П. Васильев (1818—1900), создатель и признанный
глава первой русской синологической школы, выступившей «с про-
* Буква А отсылает к полной библиографии трудов В. М. Алексеева, сос¬
тавленной В. В. Петровым. № 1—230 см. «Литература и культура Китая». М.,
1972, далее — по настоящему изданию. Буква О отсылает к библиографии работ
о В. АГ Алексееве, составленной В. В. Петровым.— Прим. ред.
2 Зак. 377
17

граммой, весьма новой для своего времени» [А, № 196, с. 28].
Благодаря трудам В. П. Васильева русская синология сделала
мощный рывок вперед: от миссионерского любительства к целена¬
правленному изучению Китая и университетскому преподаванию
китайского языка.
Из школы В. П. Васильева, базой которой на протяжении более
полувека был факультет восточных языков С.-Петербургского уни¬
верситета, вышли такие китаеведы, как С. М. Георгиевский (1851 —
1893), А. О. Ивановский (1863—1903), П. С. Попов (1842—1913),
П. П. Шмидт (1869—1938), А. В. Рудаков (1871 —1949), А. И. Ива¬
нов (1878—1937), Г. Ф. Смыкалов (1877—1955). Каждый из них
оставил заметный след в истории русского китаеведения.
Школа В. П. Васильева имела несомненные достижения. К ним
относятся капитальные труды о китайском буддизме, создание гра¬
фической системы китайских иероглифов, первая в Европе история
китайской литературы, переводы ряда историко-географических
источников, фундаментальный китайско-русский словарь. Однако
школа В. П. Васильева хотела во всем оставаться самобытной, а
это вело к отрыву ее от мировой синологии, к замкнутости, пре¬
одолеть которую удавалось немногим ее представителям. Эта шко¬
ла старалась сочетать узкопрактические цели с научными, предпо¬
читала в преподавании зубрежку иероглифов и текстов по готовым
учебным хрестоматиям, оказывалась нередко в плену экзотики.
По словам В. М. Алексеева, «основным злом и вместе с тем со¬
блазном школы Васильева было убеждение в том, что пессимизм
«есть самая сильная форма критицизма» [А, № 265, с. 97].
В русском китаеведении второй половины XIX в. продолжали
сохранять определенные позиции и выходцы из Российской духов¬
ной миссии, а некоторые из них — сам В. П. Васильев, К. А. Скач¬
ков (1821—1883), Д. А. Пещуров (1833—1913) —были привлечены
к преподаванию китайского языка в С.-Петербургском университе¬
те. На этом этапе из среды миссионеров выдвинулся очень круп¬
ный синолог—П. И. Кафаров (Палладий, 1817—1878), который в
отличие от В. П. Васильева стремился разрушить замкнутость
русского китаеведения и преуспел в этом. Он был, по определению
В. М. Алексеева, «первым ученым, применившим к синологии ме¬
тод работы только по источникам, а не по стереотипным информа¬
циям китайских энциклопедистов» [А, № 147, с. 175].
Третий этап хронологически совпадает с первой половиной
XX в. Это время научно-педагогической деятельности академика
В. М. Алексеева (1881—1951), основоположника и главы второй
отечественной синологической школы. С его именем связаны ко¬
ренные перемены в изучении Китая и китайского языка в нашей
стране. В. М. Алексеев по-новому понимал и формулировал зада¬
чи синологии, дал мощный стимул формированию ее отдельных
«отраслей и направлений, разработал и внедрил новые методы ис¬
следования и преподавания. Он вывел русскую синологию на по¬
добающее ей место в мировой науке о Китае. В своей научной,
лреподавательской, популяризаторской, организационной деятель-
18

кости Василий Михайлович руководствовался продуманной и по¬
следовательной программой и внес в ее реализацию огромный
вклад.
Школу В. М. Алексеева прошли Ю. К. Щуцкий (1897—1946),
Б. А. Васильев (1899—1946), К. К. Флуг (1893—1942), А. А. Дра¬
гунов (1900—1955), А. А. Штукин (1904—1963), К. И. Разумов¬
ский (1905—1942), А. А. Петров (1907—1949), А. Г. Шпринцин
(1907—1974), Л. И. Думай (1907—1979), Ю. В. Бунаков (1908—
1942). В деятельности этих китаистов, каждый из которых имел
свое лицо в науке, четко просматривалось «исследовательское на¬
чинание», поскольку они разделяли мысль, сформулированную их
великим учителем: «Надо делать разницу между ученостью и нау¬
кой, ученым знатоком и ученым исследователем. Один — это депо,
другой — лаборатория» [2].
Параллельно с академическим и университетским китаеведени¬
ем в 20—40-х годах успешно развивалось практическое преподава¬
ние китайского языка и китаеведных дисциплин. Значительный
вклад в подготовку китаеведных кадров в Москве, которая наряду
с Ленинградом стала ведущим синологическим центром, внесли
В. С. Колоколов (1896—1979), И. М. Ошанин (1900—1982) ^
Г. С. Кара-Мурза (1906—1945), А. П. Рогачев (1900—1981),
Л. Д. Позднеева (1908—1974).
Характеризуя данный этап, нельзя не сказать о том, что резко-
возросший интерес к Китаю и его современным проблемам вызвал
к жизни мощный поток публикаций, среди авторов которых мень¬
шинство составляли синологи, а большинство — политики, журна¬
листы, военные, т. е. лица, не владеющие китайским текстом, но-
очевидцы, участники или современники событий в Китае, о кото¬
рых они писали с разной степенью достоверности, делая попутно
экскурсы в историю, этнографию, историю культуры.
Вторая половина XX в.— это четвертый этап в истории отечест¬
венной синологии. Он характеризуется прежде всего тем, что на
смену универсалам-энциклопедистам, какими были и Бичурин, и
Васильев, и Кафаров, и Алексеев, пришли ученые, как правило,,
реализующие свои научные потенции в отдельных отраслях сино¬
логии, т. е. синологи-лингвисты, синологи-литературоведы, истори¬
ки Китая и историки китайской философии, синологи-этнографы^
синологи-искусствоведы и т. д. Составляя коллективы, объединен¬
ные в институтах Академии наук, в Московском, Ленинградском и
Дальневосточном университетах, в музеях и библиотеках, в прак¬
тических учреждениях, они осуществляют разносторонние исследо¬
вания в соответствии с обширной научной программой и ведут
преподавание, ориентируясь на самые высокие, современные требо¬
вания. В этих коллективах работают прямые ученики В. М. Алек¬
сеева, ученики его учеников, представители нового поколения си¬
нологов, заявившего о себе в полную силу в 60—70-х годах, китае¬
веды, пришедшие с практической работы или совмещающие ее с
учеными занятиями и преподаванием. Бросаются в глаза объем
печатной продукции, посвященной Китаю, значительное расшире¬
2*
1»

ние сферы исследований и актуализация их тематики, применение
в синологии новых методов, в том числе тех, что рождены в сопре¬
дельных отраслях востоковедения, а также в других общественных
и гуманитарных науках. Достигнут заметный прогресс, обеспечива¬
ющий советской синологии ведущее место в синологии мировой,
хотя, справедливости ради, надо признать, что и сегодня остаются
на повестке дня и ждут воплощения в жизнь многие планы и за¬
мыслы В. М. Алексеева, которые он в свое время выдвигал и обос¬
новал, обращаясь к научной общественности.
Не жалея сил на разработку этих планов, В. М. Алексеев смот¬
рел далеко вперед, уверенный в том, что «элемент будущего есть
элемент жизни — ради него постараться, кажется, стоит» [5].
Вместе с тем он не забывал оглянуться назад, критически оцени¬
вая путь, пройденный отечественной и мировой синологией, и из¬
влекая из прошлого опыта то, что предупреждало от повторения
ошибок и помогало пролагать принципиально новые пути в науке.
Могучий новаторский пафос, характерный для всей научной и пре¬
подавательской деятельности В. М. Алексеева, сливался с новатор¬
ским пафосом самой эпохи, ибо победившая социалистическая ре¬
волюция в корне меняла отношение общества, в том числе научной
общественности, к Китаю и ставила перед востоковедением совер¬
шенно новые задачи, грандиозные по масштабам и ответственней¬
шие по характеру их связи с политическими и социальными про¬
цессами, происходившими на Востоке и во всем мире. «Великая
Октябрьская социалистическая революция,— писал В. М. Алексе¬
ев,— революционизировала всю нашу науку, и в том числе китаи¬
стику... Советские китаисты стали изучать Китай по-новому, как
того требует марксистское мировоззрение, совершенно отойдя от
колониальной экзотики...» {А, № 188, с. 79].
Только теперь, по прошествии нескольких десятилетий, стано¬
вится ясно, какой нужно было обладать смелостью, какой интел¬
лектуальной мощью, какой верой в правоту своих научных идей,
какой уверенностью, питаемой прежде всего реальным знанием и
умением, чтобы, избрав иной путь, чем тот, каким шли великие
предшественники, начать формирование новой школы, окончатель¬
но сложившейся и обретшей силу уже в советское время.
Во многих работах Василий Михайлович обращался к опыту
прошлого, к истории отечественной и мировой синологии, равно
как и востоковедения в целом, к оценке предшественников и со¬
временников, учителей и учеников. Часть этих работ, в большин¬
стве своем еще не печатавшихся, включена в том избранных тру¬
дов В. М. Алексеева, изданный Главной редакцией восточной ли¬
тературы под названием «Наука о Востоке». Нет сомнений в том,
что эта книга даст богатую пищу для размышлений. Из нее чи¬
татели узнают, какие требования предъявлял Василий Михайло¬
вич к китаистам, и в первую очередь к самому себе, что ценил и
что отвергал в опыте предшественников, с какой увлеченностью,
решимостью и принципиальностью отстаивал свои взгляды, с ка¬
ким пафосом сражался против экзотики и дилетантизма. «Наука
2)

о Востоке» поможет увидеть, как он смело шел к намеченным
целям, не страшась конфликтов, обид, обострения личных отно¬
шений, упреков в предубежденности и нетерпимости; не подда¬
ваясь отчаянию, когда его не понимали или не хотели понять; не
сдавая своих позиций, когда недоброжелатели по недомыслию или
тем более набивавшие себе цену откровенные конъюнктурщики
злонамеренно извращали суть его идей и предпочитали рыцарским
поединкам, победу в которых одерживает беспристрастная исти¬
на, наветы, оговоры, мелочное сведение личных счетов. Читая се¬
годня работы Василия Михайловича, мы видим, что он жил одной
заботой: он хотел, чтобы отечественная китаистика находилась на
высоте задач, которые ставила перед нею эпоха. Чтобы это была
настоящая, передовая наука, творимая достойными людьми.
И остается только сожалеть, что идеям Василия Михайловича
пришлось так долго ждать встречи с теми, кто в конечном счете
воспринял и наследовал эти идеи, осознал их размах, перспектив¬
ность и созидательный пафос или же пришел к аналогичным иде¬
ям самостоятельно, затратив, однако, на поиски научной истины
куда больше времени и усилий, чем если бы своевременно прочи¬
тал то, о чем писал В. М. Алексеев сорок или пятьдесят лет тому
назад.
В. М. Алексеев не раз излагал свое мнение относительно пред¬
мета, путей развития и проблем синологии и корректировал его,
если в том возникала необходимость. Рамки краткого сообщения
не позволяют изложить взгляды Василия Михайловича достаточ¬
но полно, и я позволю себе лишь напомнить о некоторых важных
мыслях, высказанных в разные годы и по разным поводам, но
довольно легко, без каких-либо насильственных манипуляций вы¬
страиваемых в систему, определявшую характерное для Василия
Михайловича понимание синологии как науки.
Итак, начнем с того, как толковал Василий Михайлович тер¬
мин «синология» и что он считал предметом синологических ис¬
следований.
В. М. Алексеев понимал под синологией «комплекс разных
наук, в особенности общественных, гуманитарных (история, лите¬
ратуроведение, археология, лингвистика, филология, палеография,
источниковедение, социология и т. д.), опирающихся на китайский
текст» [А, № 147, с. 174].
В другом месте он писал: «...синологию как востоковедную нау¬
ку придется признать... термином для обозначения целого комп¬
лекса наук, требующих... введения в свои операции китайского тек¬
ста как объекта и субъекта исследований» i[A, № 265, с. 119].
В этих определениях подчеркивается два момента. Первый: си¬
нология представляет собой комплекс наук о Китае, китайской
культуре и китайском языке. Второй: эти науки могут рассматри¬
ваться как компоненты синологии при условии, что они опираются
на китайский текст. Иными словами, синология изучает Китай—-
прежде всего и по преимуществу — на базе китайских ис¬
точников.
21

Рассуждая о предмете синологии, Василий Михайлович под¬
черкивал, что формулируемое им определение отличается от тра¬
диционного понимания синологии только как китаеведной фило¬
логии.
«...Приравнять синологию к китаеведной филологии было бы
несправедливым ограничением науки... В этом отношении нам сле¬
дует решительно отойти от науки Запада и от старой синологии,,
которая расценивала всю нефилологическую продукцию как вме¬
сте с тем и несинологическую...» {А, № 265, с. 116],— писал Васи¬
лий Михайлович в большой обзорной статье «Советская синоло¬
гия», подводившей итоги китаеведных исследований в СССР. Эт
важное уточнение, имеющее принципиальный характер.
Термин «синология» воспринимался научной общественностью
по-разному и порою вызывал резкие возражения как научно*
несостоятельный. Противникам этого термина изучение Китая, обо¬
собленное в рамках синологии, казалось анахронизмом, дискреди¬
тирующим методологические установки о единстве общечеловече¬
ской истории и культуры. Делая уступку оппонентам, Василий Ми¬
хайлович тоже полагал, что со временем синология, как и востоко¬
ведение в целом, перестанет существовать как самостоятельная
отрасль гуманитарной науки. «Мы допускаем,— писал он,— что*
словом „синология14 обозначается понятие диффузное и отживаю¬
щее свой век (вместе с понятием и словом „востоковедение11)» [А,.
№ 265, с. 159]. Случалось, он называл синологию «временным тер¬
мином» [А, № 265, с. 120]. Но тут же, вступая в спор с самим
собой, приводил контрдоводы, возвращаясь в конечном счете к
утверждению, что время, когда отпадет потребность в термине
«синология», настанет не так скоро, как казалось некоторым. Он
говорил: «...тем не менее на данном отрезке времени это слова
„синология11 нам нужно, как обозначающее те самые установки...
которые действуют, пока китаизм не растворился в мировой куль¬
туре. Но и тогда его историческое наследие вряд ли будет рас¬
шифровываться вне этих установок» [А, № 265, с. 159].
Наиболее развернутую аргументацию в пользу существования
синологии как отдельной отрасли востоковедных знаний
В. М. Алексеев приводил в статье «Советская синология»: «...как
для нас, так и для самих китайцев синология может и должна
быть термином, тяготеющим к некоторому постоянству, ибо, по¬
скольку китайский культурокомплекс во всех своих многообразных
исторических и бытовых фазисах, отложившихся и запечатленных
в самом китайском языке, есть нечто столь специфичное, что даже
для частичной операции с ним необходимо предварительное и це¬
лостное овладение им — а последнее совершается только научным
путем (эмпиризм, в особенности практический, ведет к дилетант¬
ству и убогому любительству),— постольку сама наука, его охва¬
тывающая, как субстрат-объект и как творящий субъект должна
предшествовать всяким, тем более частичным с ним операциям, а
это и есть синология» [А, № 265, с. 120].
Таким образом, продолжал Василий Михайлович, «надо под
22

синологией... разуметь научную теорию китайского культурокомп-
лекса и его выразителя — китайского языка... но она не замкнута
в самой себе, а располагается по линиям мировой науки о приро¬
де и человеке» [А, № 265, с. 120].
Наконец, я позволю себе процитировать письмо Василия Ми¬
хайловича к С. А. Полевому, жившему тогда в Пекине. Василий
Михайлович писал, что «особенно резко звучит нападающий голос,
который желает уничтожить термин „синология4*, к которому я
никакого сантимента, правда, не питаю, но думаю, что он неиз¬
бежно реален, ибо под синологией я разумею науку о китайском
автохтонном комплексе как о целом, части которого, конечно, об¬
рабатываются во всякой иной методологической плоскости» [4].
Здесь уместно подчеркнуть постоянство Василия Михайловича
в определении предмета синологии, только ей присущего. Сино¬
логия изучает китайский культурокомплекс как целое, но это во¬
все не означает, что ее отрасли изолированы от родственных им
общественных и гуманитарных наук. Историю китайской филосо¬
фии целесообразнее изучать в контексте всего китайского культу-
рокомплекса, но непременно с использованием того методологи¬
ческого арсенала, каким располагает философская наука.
Конечно, дело заключалось не только и не столько в термине.
В начале XX в., как уже отмечалось в приведенном выше истори¬
ческом обзоре, произошло «расчленение комплексной синологии на
ряд специальностей (историки, филологи, философы, лингвисты,
искусствоведы и т. д.), каждая из которых в этих разветвлениях
обрела для себя новые источники вдохновения и по-новому углуб¬
ленные методы. Наука оказалась многопредметной» [А, № 196,
с. 28]. Прекрасно понимая, что процесс дифференциации неизбе¬
жен и исторически обусловлен, Василий Михайлович говорил о
нем как о «главнейшем достижении» в развитии синологии. Одна¬
ко его беспокоили и определенные издержки этого процесса, и
прежде всего симптомы явной недооценки знания китайского куль-
турокомплекса в целом как условия успешного движения вперед
отдельных отраслей синологической науки. Его раздражало так¬
же, когда он видел, как «на китайский феномен и формулы текста
накладываются европейские -измы, и они в таком виде полуфабри¬
катов поступают в штамповальню: получается вполне европейский
продукт» [4].
Василий Михайлович был убежден в том, что только интегри¬
рованное знание Китая, т. е. знание китайского культурокомплекса
в целом, способно обеспечить подлинный прогресс синологии, в
том числе и ее отдельных отраслей. Овладение всем культурокомп-
лексом, по мнению Василия Михайловича, заметно увеличивало
исследовательский потенциал синолога. Нужно ли идти вразрез с
комплексом? — задавал вопрос Василий Михайлович и тут же от¬
вечал: «Нет, если комплекс — это наука, в которой разрушение
комплекса (например, яфетидологическая теория) не есть еще не¬
пременный метод прогресса» »[4]. Иными словами, знание Китая
и китайской культуры в целом Василий Михайлович считал обя¬
23

зательным для каждого синолога независимо от узкой специаль¬
ности.
«Во всяком случае,— писал он,— советская синология, именно-
и только как таковая, могла вывести из безответственного люби¬
тельства целый ряд областей знания и одиозной этикетке „узкого-
специалиста14 всегда противополагала самую широкую осведом¬
ленность, без которой китаист не может читать свой так называе¬
мый „узкоспециальный текст11» [А, № 265, с. 159].
Заметим, кстати, что эта «широкая осведомленность», нацелен¬
ная в первую очередь на обязательное знание Китая, китайского-
культурокомплекса, подразумевала, в представлении Василия Ми¬
хайловича, и знание мировой культуры, без которого становились
неполноценными, а порою бесплодными попытки синологов понять
и объяснить явления китайской истории, философской мысли, ли¬
тературы, быта. Василий Михайлович предостерегал китаистов от
замкнутости в границах какой-либо одной отрасли синологической
науки или еще конкретнее — в сфере изучаемого предмета, но не
ограничивался такой трактовкой, рассматривая эту самую замкну¬
тость еще и в другой плоскости. Он решительно заявлял: «Судить
о великой культуре со школьными знаниями и мозгами нельзя.
Прежде чем быть синологом, надо быть европеологом, т. е. иметь
о европейской культуре (как пункте для сравнений) твердое по¬
нятие» [А, № 265, с. 305].
Давая определение синологии, Василий Михайлович неизменно
подчеркивал решающее значение китайского текста. Он видел в
китайском тексте и объект, и единственно надежный инструмент
исследования. Поэтому он всегда считал необходимым отделять
синолога от писателя о Китае. Не отказывая последнему в праве
на существование, он никогда не соглашался уравнивать его зна¬
ния со знаниями синолога, владеющего китайским текстом. По его
убеждению, научная теория китайского культурокомплекса «непре¬
менно соединена с овладением китайским языком на предмет сво¬
бодного исследования всех китайских источников и в полной не¬
зависимости от переводов и других типов информации из вторых
рук... Только таким образом ставимые и решаемые вопросы могут
входить в синологическую продукцию и считаться синологически
грамотными» {А, № 265, с. 120—121].
Именно такие требования Василий Михайлович предъявлял
своим ученикам и коллегам. Он декларировал их, в частности, в
своей речи на защите диссертации Ю. К. Щуцкого: «...крайним до¬
стижением китаиста, предшествующим объемлющей и настоящей
критике и научному обобщению, является полное усвоение текста
вместе с его предметом (что бывает далеко не всегда), проникно¬
вение в самую толщу китайских идей. И если это достаточно труд¬
но для китайской истории, еще труднее — для китайской литера¬
туры...» [А, № 265, с. 374].
Ю. К. Щуцкий сумел преодолеть эту трудность в работе над
сложнейшим текстом «Книги перемен», и Василий Михайлович
особо хвалил его за это. Практически во всех отзывах на труды
24

других китаистов или при определении синологической квалифи¬
кации того или иного ученого В. М. Алексеев обязательно оцени¬
вал, а в случае необходимости анализировал уровень владения ки¬
тайским текстом.
Василий Михайлович напоминал: «...синология продолжает
■оставаться одной из труднейших дисциплин, ибо изучает текст,
требующий наиболее сложных подступов и навыков» [3]. По соб¬
ственному опыту он знал, что синологу нельзя полагаться ни на
метод лобового штурма, ни на внезапное озарение. Ни то, ни дру¬
гое не есть надежный способ проникновения в китайский текст,
■особенно если это текст старый да еще специфический по своему
характеру. Если это, скажем, даосский текст типа «Бао Пу-цзы»
Гэ Хуна, или эстетологический типа «Вэнь синь дяо лун» Лю Се,
дли поэтический типа стихов Ли Хэ, то китаист будет заранее об¬
речен на неудачу, если попытается атаковать такой текст с на¬
скока, целиком полагаясь на словарь (даже очень хороший и пол¬
ный) и грамматику (тоже достаточно совершенную). Смысл тек¬
ста скорее откроется тому, кто ведет его «осаду» по всем прави¬
лам филологической науки, мобилизуя и активизируя ресурсы
реального знания, как накопленные в процессе всего предшествую¬
щего изучения китайского языка и культуры, так и приобретаемые
в ходе работы над данным, переводимым текстом. Казалось бы,
все эти истины банальные, очевидные, однако время от времени
их нелишне повторять, предотвращая все еще встречающиеся ре¬
цидивы недостаточно серьезного отношения к китайскому тексту.
В речи на защите диссертации О. О. Розенберга Василий Ми¬
хайлович говорил: «...текст для китаеведа есть как бы особая спе¬
циальность... Мне текст должен быть показан с тою же очевид¬
ностью, с какою математическое откровение показывается в теоре¬
мах и выкладках геометрии и алгебры читателю и слушателю.
Текст должен быть превращен в нашу мысль путем перевода, ис¬
следования и синтеза. Вот пути синолога!» <[А, № 265, с. 353].
Именно этими путями шел сам Василий Михайлович. Класси¬
ческий пример наилучшего освоения текста (перевод — исследова¬
ние— синтез), давшего блестящий результат, являет собой диссер¬
тация Василия Михайловича — его знаменитая «Китайская поэма
о поэте». Тот же подход был им использован и позже, в работе
над такими сложными текстами, как «Лунь юй», «Ода изящному
слову» Лу Цзи, «Категории живописи» Хуан Юэ, «Категории
письма» Ян Цзинцзэна.
Сошлюсь также на слова Василия Михайловича о Поле Пел-
лио, в перечень важнейших заслуг которого он ставил то, что вы¬
дающийся французский синолог «дал нашей науке впервые самый
совершенный, дотоле неизвестный и недоступный филологический
метод исследования китайского текста, сделав синологию во всех
ее статьях, и особенно в статье ее филологии, наукой вполне пере¬
довой, а не любительской, каковой она в известной степени была
до него» ш-
Надо сказать, что Василий Михаилович трезво оценивал огра¬
25

ниченные возможности синолога-иностранца, для которого китай¬
ский язык не является родным и который китайскую культуру вос¬
принимает со стороны, отягощенный при этом своими националь¬
ными традициями и привычками. Прекрасно зная, что «проникать
в душу народа— сложный путь» [А, № 265, с. 353], Василий Ми¬
хайлович писал: «Редкий из нас дорастает до поэтической мощи,
охватывающей и чарующей туземного читателя и эстета; редкий
из нас видит в китайском поэте личность, а не фразы для упраж¬
нений, совершенно тождественные у всех китайцев... Получаемое
нам» образование загромождает пас условиями языкового мышле¬
ния и эстетических оценок настолько, что подойти к литературно¬
му явлению страны, даже изучавшейся нами в течение долгих лет,
мы не можем, мы не умеем» [А, № 265, с. 369].
Где же выход из положения? «Чем заместить нам, европейцам,
недостающую силу знания туземца, для которого только и был пи¬
сан изучаемый текст?» {А, № 265, с. 364] —спрашивал Василий
Михайлович и отвечал: «Читать и критиковать продукцию новых
китайцев» {А, № 265, с. 364], имея в виду под «новыми китайца¬
ми» современных китайских синологов. Его радовало, что китай¬
ский ученый «выходит из состояния конфуцианского маразма и на¬
чинает изучать свою страну объективно» [6], осваивая и применяя
современные методы. «...Заслуга синологии, иностранной науки о
Китае, уже в том, что молодые китайцы... желающие сказать но¬
вое слово в синологии, получили к этому стимул и возможность и
даже самый словарь от европейцев, которые извлекли китаеведе¬
ние из местной оболочки и вовлекли его в мировую науку, откры¬
тую критицизму и поиску всех и всякого» [А, № 265, с. 360].
В архиве В. М. Алексеева хранится тетрадь, датированная 6 ап¬
реля 1925 г. и озаглавленная «Проекты моих работ». Объявленные
в ней темы подтверждают, насколько внимательно Василий Ми¬
хайлович следил за исканиями и успехами новой китайской сино¬
логии. Он предполагал написать рецензию на книгу Ван Говэя
«История китайского театра», планируя при этом «построение на
ней новых лекций о китайском театре» >[5]; собирался отрецензи¬
ровать «Историю китайской литературы» Се Уляна, «Очерк исто¬
рии китайской философии» Ху Ши («особенно главу о Лао-цзы»),
«Методы изучения истории Китая» Лян Цичао; следил за совре¬
менными журналами («Дунфан цзачжи», «Госюэ цзикань», «Гэяо»,
«Сяньдай пинлунь»). В сферу его интересов попадали и граммати¬
ка Лю Фу, и ученая деятельность Ло Чжэньюя, и трактат Лян
Цичао о Тао Цяне, и словарь «Чжунхуа да цзыдянь».
Когда Василий Михайлович отзывался о своих учениках и кол¬
легах, он старался специально подчеркнуть их осведомленность в
современной китайской синологии. Он, например, хвалил К. К. Флу-
га за то, что тот «не сторонился науки нового Китая — напротив,
стремился идти в стезе современных китайских научных поисков»
{А, № 265, с. 103].
При этом Василий Михайлович прекрасно видел, что процесс
сближения мировой и национальной китайской синологии ослож¬
26

няется многими факторами, о которых никак нельзя забывать (ев¬
ропоцентризм и уступки экзотике у западных ученых, национали¬
стическая самовлюбленность у китайских). «Досадно,— писал он,—
что разобщение китайской синологии с европейской все еще про¬
должается при обоюдном и тлетворном высокомерии» [А; № 177,
с. 35]. Сам Василий Михайлович с этим никогда не мирился, и
советская синология, следуя его примеру, шла и продолжает идти
путем преодоления разобщенности между национальными синоло¬
гическими школами.
Столь же важным, как использование опыта современной ки¬
тайской синологии, В. М. Алексееву представлялось знание тради¬
ционной китайской науки, системы и сущности традиционных
взглядов китайцев на мир, общество, письменное слово, на эстети¬
ческие и моральные ценности. В этой связи нелишне напомнить,
что именно В. М. Алексеев ввел в университетскую программу
чтение исторической критики (Люй Цзуцянь, Су Сюнь, Су Ши, кур¬
сы о принципах чуньцюизма), что именно он первым в мировой
синологии приступил к серьезному изучению памятников тради¬
ционной эстетической мысли Китая и добился немалых успехов,
работая в этом направлении. Знать старую китайскую науку, ис¬
ходившую, как правило, из своеобразных и очень не схожих с
европейскими концепций исторического или литературного разви¬
тия, нужно было, по мнению Василия Михайловича, для того, что¬
бы уяснить, какими идеалами и теориями вдохновлялись китайцы,
когда писали свои династийные истории или, скажем, трактаты о
поэзии. Он обращался к синологам: «Перевести как можно больше
ши лунь и вэнь лунь!» [А, № 265], т. е. рассуждений об ис¬
тории и рассуждений о литературе. Исследования последних лет
свидетельствуют о том, что призыв Василия Михайловича услы¬
шан, но по-прежнему сохраняет злободневность, ибо по намечен¬
ному пути сделаны лишь первые шаги.
Обязательным компонентом в процессе освоения китайского
культурокомплекса было для Василия Михайловича знание «живой
традиции», получаемое в ходе изучения китайской народной кар¬
тины, бытовой эпиграфики, фольклора, народных культов и закли-
нательных изображений, храмового синкретизма. Каждый, кто
знаком с творческим наследием Василия Михайловича, без труда
приведет достаточно убедительных иллюстраций его постоянного
и последовательного интереса к «непосредственному познанию ки¬
тайских живых культурных массивов» [А, № 228, с. 18].
Прогресс синологической науки Василий Михайлович связы¬
вал также с развитием научной критики. Он считал закономерным
критическое отношение к любым теориям, к любым выводам, к
любым гипотезам, даже если эти теории, выводы и гипотезы при¬
надлежали самым авторитетным и знаменитым исследователям.
Василий Михайлович, как уже говорилось, подчеркивал особую
роль новой китайской синологии, но это вовсе не означало, что он
во всех случаях готов был соглашаться с нею. Напротив, он предо¬
стерегал синологов от «шаганья робкого в хвосте китайской нау¬
27

ки» [А, № 265, с. 305]. «Надо идти дальше ее»,— говорил он [А,
№ 265, с. 305]. На практике это реализовалось, например, в его
откликах в печати на публикации современных ему китайских ав¬
торов— на труды Ху Ши, на биографический словарь писателей
Тань Чжэнби.
Василий Михайлович, случалось, бывал резок в своих критиче¬
ских приговорах, но это объясняется в первую очередь его требо¬
вательностью и к другим, и к самому себе. Он проводил четкую
границу между научной критикой и научными распрями, примеры
кохорых, увы, знала история мировой синологии (скандальный кон¬
фликт между Потье и Жюльеном, выпады Фарженеля против Ша-
ванна, ссора Джайлза и Уэйли). Полемике, принимающей оттенок
личной вражды, он противопоставлял примеры принципиальной
критической позиции таких синологов, как Шаванн, Пеллио, Мас-
перо, считая их неспособными на сведение личных счетов «именно
потому, что все эти лица вооружены подлинным знанием, не гоня¬
щимся за конечными формулами и литературною ловкостью. Они
понимают — на этот раз нелицеприятно,— что в науке важна толь¬
ко истина. Своих учителей и друзей (Шаванна, Кордье) Пеллио в
своих примечаниях вечно исправляет, не вызывая в них никакой
горечи и оскорбленного чувства. И это должно служить всем нам
образцом научного поведения» [А, № 265, с. 368—369]. Добавлю
от себя: должно, но, к величайшему сожалению, служит еще не
всем и не всегда.
Вернемся, однако, к тому, о чем говорилось выше. Овладение
китайским культурокомплексом во всей полноте его достигается
только одним путем — через китайский текст. В свою очередь, ис¬
тинное проникновение в китайский текст невозможно без овладе¬
ния китайским культурокомплексом. Получается, что перед сино¬
логом встают одновременно две сложнейшие задачи, ни одна из
которых не может быть решена изолированно от другой. Каждая
из двух задач требует огромной затраты времени и сил.
В. М. Алексеев задавался вопросом: каким образом современный
китаист мог бы облегчить себе решение этих задач? Единственно
разумный и доступный путь к решению он видел в научной орга¬
низации труда, за которую ратовал настойчиво и последовательно.
Он понимал, что «наука повелительно требует выработки наилуч¬
ших и наиболее практических подходов к ней» [3]. НОТ обеспе¬
чивала такие подходы, хотя и не снимала все трудности. В январе
1936 г. Василий Михайлович прочитал большой курс аспирантам
Института востоковедения «Научная организация труда в новом
востоковедении». В дальнейшем он читал аналогичные курсы в
ЛВИ, в университете, для аспирантов и студентов-выдвиженцев.
Василий Михайлович знал, как важно для синолога свободное вла¬
дение справочной литературой о Китае — европейской, китайской,
японской. Современный синолог, говорил В. М. Алексеев, представ¬
ляет собой «продукт анализа и справочников» |А, № 265, с. 364],
поскольку он, по вполне понятным причинам, не в силах соперни¬
чать в начитанности со старыми китайскими эрудитами. Справоч¬
28

ник не заменяет собой эту начитанность, но облегчает подход к:
китайскому тексту. Учитывая все это, Василий Михайлович под¬
готовил к печати «Рабочую библиографию китаиста» — книгу-само¬
учитель, которая, по его замыслу, была призвана стать научно вы¬
веренным и практически удобным руководством, позволяющим ки¬
таисту ориентироваться в море справочной литературы на всех
языках.
И еще об одном хотелось бы упомянуть в разговоре, затрагива¬
ющем общие представления В. М. Алексеева о синологии. В свое-
время находились люди, утверждавшие, будто бы Василий Ми¬
хайлович, всецело поглощенный китайской стариной, намеренно’
отгораживался от современного или, как говорили тогда, нового
Китая, исключая последний из круга своих интересов и ученых
занятий. Тот, кто знаком с трудами В. М. Алексеева, не может
согласиться с подобным утверждением, столь далеким от истины.
Убедительные аргументы, опровергающие этот обывательский миф'
(к сожалению, живучий), изложены в докладе В. Ф. Сорокина на
одной из конференций. «На всем жизненном и творческом пути
Василия Михайловича,— говорил В. Ф. Сорокин,— его мысль была’
занята проблематикой живого, действительного Китая» [О, № 70,
с. 103].
Именно так было. Причем с самого начала ученой деятельно¬
сти. Вот что писал С. Ф. Ольденбургу магистрант Алексеев в
декабре 1906 г. из Пекина: «Усиленно слежу за современной
жизнью Китая. Она меня сразила. Китай неузнаваем или будет
таковым вскоре. Реформы ошеломляют народ, но быстро и по-
канчивают с рутиной, в один миг...» [А, № 265, с. 27]. Надо воз¬
дать должное проницательности Василия Михайловича, не только’
следившего за текущими реформами, но и предчувствовавшего еще
более разительные перемены в китайской жизни.
Конкретные примеры, приводимые В. Ф. Сорокиным, можно до¬
полнить. Можно, скажем, вспомнить, что в 1909 г. Василий Ми¬
хайлович перевел программную статью Лян Цичао из газеты
«Бэйцзин жибао», и не его вина в том, что «С.-Петербургские ве¬
домости» отказались напечатать готовый перевод; что в 1912 г. он
перевел «Катехизис революционера» — новый республиканский
«Сань цзы цзин». Можно вспомнить публикации Василия Михай¬
ловича в журнале «Восток». Давайте еще раз перелистаем тетрад¬
ку 1925 г. с проектами намеченных работ и сразу же найдем в
ней очередные подтверждения. Вот некоторые из заявленных Ва¬
силием Михайловичем тем: «Восток и Запад в китайской совре¬
менной дискуссии», «Из новых систем разрушения конфуцианской
культуры (Чэнь Дусю)», «О борьбе нового Китая со старым»,
«Из современных китайских журналов», «Современные новеллы»,
«Новая поэзия и сяошо».
Никто, по-видимому, не станет отрицать, что Василий Михай¬
лович преимущественно исследовал китайскую классическую лите¬
ратуру, но это не означает, что он игнорировал литературу новую,
рожденную XX веком. Он одним из первых прореагировал на появ¬
29

ление новой китайской поэзии на байхуа, опубликовав в журнале
«Восток» заметку «Изучаете ли вы новую поэзию?» (1925), и об¬
ратил внимание на пьесы Чэнь Дабэя — первые шаги китайской
драматургии на байхуа. Вспомним суждения Василия Михайлови¬
ча в печати о стихотворных «Опытах» Ху Ши и, увы, неопублико¬
ванную по сей день большую статью об этой нашумевшей книге.
Вспомним, что именно Василий Михайлович в 1936 г. про¬
изнес речь памяти Лу Синя на собрании в Институте во¬
стоковедения.
Он первым откликнулся на переводы русской литературы в
Китае, напечатав в «Востоке» статью «Русские писатели в китай¬
ских переводах» (1922) и обзор специального номера журнала
«Сяошо юэбао» «Изучение русской литературы» (1923). Критикуя
ранние китайские переводы с русского за их несовершенство, Ва¬
силий Михайлович сумел, однако, разглядеть, что «Китай явно
движется вперед в понимании России и русской литературы» [А,
.№ 40, с. 79]. К этой очень современной теме он обращался и в
дальнейшем — в обзоре «Русские писатели в современном Китае»
(1937), в большой статье «Горький в Китае» (1940), в докладах
о новейшем китайском переводе «Евгения Онегина» (1945) и
«Пушкин в Китае» (1949).
А вот поверхностные, любительские писания о новом Китае
В. М. Алексеева действительно раздражали. Он не мог согласиться
и не соглашался со снисходительным отношением к синологической
неграмотности, которую обнаруживал в публикациях о современ¬
ном Китае. Общий исходный принцип формулировался им так:
«Новый Китай сложнее старого, как и новая математика сложнее
старой, а следовательно, изучение нового Китая требует к себе
не менее, а более серьезного и требовательного отношения, чем
изучение Китая традиционного» [А, № 265, с. 371]. Подобный под¬
ход к делу и ныне заслуживает подражания.
Все сказанное выше надлежит рассматривать лишь как нача¬
ло разговора о том, что и как писал В. М. Алексеев о синологии
и о миссии ученого-синолога. Разговор этот, надо думать, будет
продолжен, поскольку материал далеко еще не исчерпан. У чита¬
теля может сложиться впечатление, что тональность данного со¬
общения продиктована тем, что оно приурочено к юбилею. Не ста¬
ну ни оправдываться, ни объясняться, ни тем более отрицать свое¬
го пристрастного отношения к ученому, столетие которого мы от¬
мечаем. Однако, уверен, что каждый, кто прочитает книгу
В. М. Алексеева «Наука о Востоке», согласится с тем, что идеи
и мысли великого русского китаиста не утратили актуальности,
что они действительно стоят того, чтобы о них вспоминали и го¬
ворили, что они остаются руководством для каждого синолога, ко¬
торый намерен серьезно работать в науке.
Время идет вперед, но, вглядываясь в день вчерашний, мы
вдруг обнаруживаем, что слово, сказанное много лет назад, все
еще живо, что оно работает на день сегодняшний и — что еще важ¬
нее— способно сослужить добрую службу в будущем. Именно та¬
30

ким представляется пишущему эти строки слово Василия Михай¬
ловича Алексеева в синологической науке и о синологической
науке.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Алексеев В. М. Записка о научной деятельности чл.-корресп. АН СССР,,
профессора и д. чл. Французского Института Поля Пеллио. Машинопись. Ар¬
хив М. В. Баньковской.
2.	Алексеев В. М. Научная организация труда в новом востоковедении. Ма¬
шинопись. Архив М. В. Баньковской.
3.	Алексеев В. М. Основные тезисы рабочей библиографии советского кита¬
иста. Машинопись. Архив М. В. Баньковской.
4.	Алексеев В. М. [Письмо к С. А. Полевому]. Автограф. Архив М. В. Бань¬
ковской.
5.	А л е к с е е в В. М. Проекты моих работ. 6.IV.1926. Рукопись. Архив М. В. Бань¬
ковской.
6.	Алексеев В. М. Россия и Китай (опыт очередного напоминания). ЛО ААН
СССР, ф. 820, on. I, № 330.

Л. Н. Меньшиков
В. М. АЛЕКСЕЕВ —ИСТОРИК
КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
В деятельности В. М. Алексеева прежде всего поражает разно¬
образие его научных интересов и тот размах, который он придавал
всему, что делал. Всю жизнь он вел неутомимую библиографиче¬
скую работу, стремясь учесть и оценить все выходящее в свет в
Китае и о Китае. Недавно вышедший в свет сборник его трудов, по¬
священных науке о Востоке {А, № 265), и давно ожидающая пуб¬
ликации «Рабочая библиография китаиста» (см. i[A, № 190]) —ос¬
новные плоды этой работы, а сколько еще повседневного труда
по разысканию, выписке, регистрации и научной оценке выходя¬
щих книг — это все вряд ли когда-нибудь будет учтено в полной
мере.
Рядом с этим целеустремленное коллекционирование материа¬
лов по китайскому народному искусству, эпиграфике, фольклору —
и, как результат, целая серия статей, посвященных различным ви¬
дам китайского народного творчества, которые, даже и отнюдь не
полностью собранные, составили солидный том «Китайская народ¬
ная картина» [А, № 228], изданный посмертно. Последние два де¬
сятка лет своей жизни В. М. Алексеев руководил составлением
«Большого китайско-русского словаря» (макет, сопровожденный
подробнейшей статьей, излагающей цели, методы и исходные ма¬
териалы словаря, издан был в 1948 г.) [А, № 203]. Картотека, со¬
ставленная под руководством и при активном участии В. М. Алек¬
сеева, вошла полностью в картотеки словарей И. М. Ошанина и
не вышедшего еще большого словаря. Благодарные составители
каждый раз хотя бы мимоходом этот факт отмечают.
Я уж не говорю о преподавательской деятельности, без кото¬
рой академик В. М. Алексеев себя не представлял. Всю жизнь он
разрабатывал учебные программы, в которых старался решить две
основные проблемы: как в отведенные скудные часы уложить не¬
объятный комплекс основных знаний о китайской культуре и как
сделать преподавание увлекательным, чтобы учащийся не отвра¬
щался от преподаваемого предмета, но уходил бы с лекции пол¬
ным желания углубить и развить свои знания. Неопубликованное
«Обозрение преподавания» в полной мере показывает устремления
университетского профессора В. М. Алексеева, отразившиеся в
его учебных программах. Ко всему сказанному нужно добавить,
32

что всю свою жизнь В. М. Алексеев вел беспрестанную лекторскую
работу, читая публичные лекции, количество которых неисчисли¬
мо; что информация о новшествах, которые можно увидеть в со¬
временном ему Китае, тоже составляет изрядную долю его науч¬
ного наследия... Наиболее точное представление о всех сторонах
его занятий можно найти в рукописи составленного самим
В. М. Алексеевым свода «Мои годовые отчеты за XXX лет Совет¬
ской власти».
Наверное, почти каждого из перечисленных видов деятельности
хватило бы, чтобы заполнить всю жизнь иного ученого. Но у
В. М. Алексеева кроме всего этого было дело, которому он посвя¬
щал наибольшее количество своего исследовательского времени и
которое, несомненно, являлось главным делом его жизни,— изуче¬
ние китайской литературы. Можно было бы разделить работу
В. М. Алексеева в этой области на два основных направления:
переводы произведений китайской литературы и изучение ее исто¬
рии. Однако у В. М. Алексеева оба направления, каждое из кото¬
рых требовало само по себе выработки особых принципов, при¬
емов, методов, оказываются совершенно друг от друга неотдели¬
мыми. Поэтому я буду говорить о них вместе, памятуя, что (если
перефразировать известное изречение Су Дунпо о Ван Вэе) «в его
переводах исследования, в его исследованиях переводы».
В. М. Алексеев не признавал выборочных переводов, т. е. такого
подбора переводимых текстов, который был бы призван подтвер¬
дить любимые идеи исследователя, даже если при этом опускают¬
ся тексты и отдельные пассажи из них, эти идеи не подтверждаю¬
щие и тем более прямо опровергающие. (Что греха таить, мы слиш¬
ком часто встречаемся с таким сомнительным методом изучения
материала в весьма или не весьма ученых трудах.)
Первые переводы с китайского выполнены были, как это ни
странным может сейчас показаться, на белорусский язык («Гульня
мячам у падводным царствЬ> и «Даос з гор Лао», 1910) {А, № 9,
10]. Эти публикации в популярном издании можно было бы и не
упоминать, если бы они не были «первыми ласточками», предве¬
щавшими последующий поток переводов из Пу Сунлина — Ляо
Чжая.
В следующем, 1911 г. появились «Стихотворения в прозе поэта
Ли Бо, воспевающие природу» i[A, № 19], знаменовавшие начало
усердных трудов по переводу и истолкованию сложнейшей части
китайской литературы — ритмической прозы гувэнь. Здесь же впер¬
вые В. М. Алексеев поднял вопрос о принципах перевода, к ко¬
торому он многократно потом возвращался, как в дореволюцион¬
ное, так и особенно в советское время.
В 1912—1915 гг. В. М. Алексеев почти не публикует научных
работ (за четыре года всего семь номеров в сводной библиогра¬
фии его трудов, составленной В. В. Петровым). Причина этого
не в одновременной занятости дальневосточной нумизматикой на
основе коллекций Эрмитажа, библиографической работой в Азиат¬
ском музее и преподаванием на Восточном факультете Петербург¬
3 Зак. 377
33

ского университета, и даже не в том, что в 1911 г. он ездил в
Париж и Лондон для работы в библиотеках и музеях, а в мае —
июле 1912 г. был в командировке в Китае и совершил путешествие
по его южным городам, а потом писал отчет и приводил в порядок
собранные материалы.
Среди опубликованных в эти годы статей мы обнаруживаем две
(1913 и 1914 гг.), представленные первоначально в качестве докла¬
дов о текущей работе и посвященные произведению поэта Сыкув
Ту (837—908) «Категории стихов» («Ши пинь») [А, № 22, 26].
Творение Сыкун Ту в них впервые названо тем названием, которое
прочно вошло в историю русской синологии: «Поэма о поэте» [А,
№ 27]. А в 1916 г. В. М. Алексеев публикует свою магистерскую
диссертацию, посвященную этому произведению, и на магистерской^
защите «Поэмы о поэте» произносит знаменательную речь «Об оп¬
ределении китайской литературы и об очередных задачах ее исто¬
рика» [А, № 29], где излагает свою программу литературоведче¬
ских исследований. Потом, как мы увидим, он неоднократ¬
но к поднятым вопросам возвращался, расширял, уточнял и углуб¬
лял свою программу, но впервые ее основы были заложены-
в 1916 г.
«Поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту» явилась первым фунда¬
ментальным произведением В. М. Алексеева. История создания
этого исследования интересна и поучительна (во многих деталях:
она мне известна по рассказам самого В. М. Алексеева). Будучи
в 1906—1909 гг. в Китае, Василий Михайлович учился читать и
понимать сложные китайские тексты с помощью китайских учите-
лей-сяньшэнов. Он любил именно сложные тексты, над которым»
надо было посидеть и подумать, в которые необходимо вникнуть,—
тексты простые, понятные с первого чтения, не давали основы для
углубленного исследования. (Помню конфузный случай, происшед¬
ший со мной в конце 40-х годов. Я читал для студенческой курсо¬
вой работы сцены из романа с описанием соколиной охоты, где
была непонятная мне терминология. Я попросил у В. М. Алексеева
консультаций. «Дайте мне текст домой, мне надо вчитаться»,—
сказал он. На следующем занятии он вернул книгу со словами:
«Нашли о чем спрашивать, тут и подумать не над чем».)
Итак, В. М. Алексеев, тогда начинающий ученый, нередко стал¬
кивался с хорошо известным каждому из нас случаем, выражае¬
мым формулой «иероглифы все знаю, понять ничего не могу». Тол¬
кование сяньшэна оказывалось неожиданным. Ученик обращал
внимание сяньшэна на то, что даже авторитетный словарь «Кансиг
цзыдянь» таких значений не предусматривает, на что сяньшэн от¬
вечал: «Я сам себе словарь». И в качестве доказательства своей
правоты приводил тексты, намек на которые заключался в разби¬
раемой цитате. Как источник для анализа таких намеков был'
назван словарь XVIII в. «Пэй вэнь юнь фу» (перевод В. М. Алек¬
сеева: «Конкорданс рифм изящной литературы»). В нем собрано-
более миллиона иероглифических сочетаний без истолкования их,,
но зато с приведением контекстов, где эти сочетания содержатся^
34

Вдумчивому читателю этих контекстов было достаточно для вос¬
становления истории зарождения и бытования тех или иных
фразеологизмов, в неисчислимом множестве встречающихся в ки¬
тайской литературе всех направлений. Обилие намеков, реминис¬
ценций, имен исторических и литературных, приобретших нарица¬
тельный смысл, ставит нередко неодолимые препятствия для неис¬
кушенного ума к точному понимаю текстов. Но у В. М. Алексеева
ют таких препятствий только разгорался аппетит. Он выбрал для
исследования один из труднейших текстов классической литерату¬
ры Китая — «Категории стихов» Сыкун Ту, текст вполне в его вку¬
се, где чуть ли не каждое слово требовало особого осмысления.
Не помогали ни китайские комментарии, входившие часто друг с
другом в полное противоречие, ни английский перевод Г. Джайлза,
•в значительной части неверный и ни в каких частях не обосно¬
ванный научно.
В. М. Алексеев поставил себе задачу: истолковать текст поэмы
-с максимальной достоверностью, допускаемой методами филологи¬
ческого исследования («филология — наука точная»,— по любимо¬
му выражению В. В. Петрова). Беря одно за другим все без ис¬
ключения слова поэмы, он проверял — прежде всего по конкордан¬
су «Пэй вэнь юнь фу»,— в каких значениях и в каких контекстах
■они встречались в предшествующей литературе. Все тексты, при¬
влеченные к исследованию как свидетельства правильности толко¬
вания, приводились в приложении. Дословный перевод (неудобочи¬
таемый и неудобопонимаемый для неподготовленного читателя)
сопровождался переводом-парафразом, где на основе исследова¬
тельского комментария были раскрыты все намеки, и мысль, за¬
ключенная в той или иной строфе («стансе») поэмы, становилась
ъполне ясной. В первой части диссертации история поэмы, место
юе в развитии китайской эстетики и заключенные в ней идеи де¬
монстрировались в сводном виде. При таком методе исследования
книга вместе с приложениями составила 780 страниц печатного
текста, и для человека, который стремится понять и выучиться,
этот объем представляется отнюдь не чрезмерным. Все здесь глу¬
боко продумано, оправдано, обосновано.
В «Поэме о поэте» В. М. Алексеев впервые в китаеведении —
равно русском и европейском — представил точный филологиче¬
ский метод во всем его объеме и во всем блеске доказательной
.аргументации. И до сих пор в синологии не создано такого труда,
который смог бы стать в один ряд с «Поэмой о поэте». «Поэма о
поэте» была издана в 1916 г. небольшим тиражом, однако вполне
достаточным для диссертации и для распространения наличных
экземпляров среди компетентных специалистов того времени. В на¬
ше время число специалистов — только китаеведов, не говоря уж
о филологах, работающих в смежных областях и в общетеорети¬
ческом плане,— выросло неизмеримо, а число экземпляров оста¬
лось прежним. Переиздание труда В. М. Алексеева в интересах
правильного формирования научных кадров и дальнейшего разви¬
тия китаеведной филологии представляется совершенно необходи¬
3*
35

мым, своевременным и даже срочным. Издательство пока не от¬
кликнулось на наши неоднократные призывы.
Октябрьская революция, предоставившая востоковедной науке
в целом и китаеведению в частности невиданную ранее массовую
аудиторию, потребовала значительной перестройки научных заня¬
тий. Не перечисляя всего нового, с чем пришлось столкнуться в то
время ученым, остановлюсь более подробно на деятельности
В. М. Алексеева во «Всемирной литературе», основанной
A. М. Горьким, задачей которой было приближение научных зна¬
ний к массам и ознакомление новой, демократической аудитории
с шедеврами мировой литературы — идеи, весьма близкие
B.	М. Алексееву. Как и следовало ожидать, он становится дея¬
тельным участником нового предприятия наравне с С. Ф. Ольден¬
бургом, И. Ю. Крачковским, Б. Я. Владимировым. Впервые (и мо¬
жет быть, единственный раз в его жизни) В. М. Алексеев получил-
возможность исследовать, переводить, комментировать, оцени¬
вать— и при этом публиковать свои работы незамедлительно. Его
переводы, статьи, обзоры, рецензии заполняют китайскую часть
пяти номеров журнала «Восток» (1922—1925), выпускавшегося
«Всемирной литературой». Для того же издательства В. М. Алек¬
сеев составляет (1919) весьма обширный по тем временам план
переводов памятников китайской литературы [А, № 269].
Именно в это время В. М. Алексеев задумывает полный перевод
новелл Пу Сунлина (Ляо Чжая) «Странные истории из кабинета
неудачника». Со свойственной ему энергией он подготовляет четы¬
ре и публикует подряд два сборника рассказов:	«Лисьи чары»
(1922) [А, № 38], «Монахи-волшебники» (1923) |А, № 47]. Дея¬
тельность издательства «Всемирная литература» прекратилась в
середине 20-х годов, и еще два тома рассказов Ляо Чжая выходят
много позже: «Странные истории» (1928) i[А, № 91] в издатель¬
стве «Мысль» и «Рассказы о людях необычайных» (1937) —в ака¬
демическом издательстве [А, № 133].
Изучение творчества Пу Сунлина — одного из ярчайших пред¬
ставителей демократической литературы — дало возможность напи¬
сать серию статей об этом авторе, совершенно по-новому пред¬
ставивших судьбы китайской словесности в новое время (при ди¬
настии Цин). Кроме хорошо известных статей 1934 г., «К истории
демократизации старинной китайской литературы» [А, № ПО] и
«Трагедия конфуцианской личности и мандаринской идеологии в
новеллах Ляо Чжая» if А, № 115], В. М. Алексеев дал четкие
и меткие характеристики творчества этого писателя в предисло¬
виях ко всем четырем сборникам; из них наиболее полным и все¬
сторонним следует считать предпосланное последнему из сборни¬
ков— «Рассказам о людях необычайных». В этом предисловии
В. М. Алексеев подробно охарактеризовал особенности стиля Пу
Сунлина, показал на примерах, в чем трудности адекватной пере¬
дачи их на русском языке, и наглядно продемонстрировал, каким
образом он эти трудности преодолевает, добиваясь в своих пере¬
водах точности филологической и художественной. Как показыва¬
36

ют и другие работы В. М. Алексеева, он придавал большое зна¬
чение выработке принципов перевода, который, будучи верным
букве и духу подлинника («точным, как документ»,— по его люби¬
мому выражению), сохранял бы также и художественные особен¬
ности, обаяние оригинала. Могут сказать, что это невозможно, что
точность и художественность требуют уступок в ту или иную сто¬
рону. Однако само наличие переводов В. М. Алексеева этот тезис
опровергает и показывает, что дело «просто» в таланте перевод¬
чика.
Второе направление исследований китайской литературы — изу¬
чение ее истории — в период 1917—1941 гг. продолжает линию, на¬
меченную в речи «Об определении китайской литературы и об
очередных задачах ее историка». В. М. Алексееву принадлежат
статьи, одинаково названные «Китайская литература» (в сборни¬
ке «Литература Востока», 1920 г. [А, № 32]; лекции, читанные в
Париже в 1926 г. и изданные в 1937 г. А, № 135]; в сборнике
«Китай», 1940 г. [А, № 139]). В каждой из этих статей и лекций
В. М. Алексеев заново, всякий раз с новых сторон ставит все те
же вопросы: что входит в понятие китайской литературы с тра¬
диционной и нынешней точек зрения, какова очередность изуче¬
ния явлений китайской литературы, какие методы должно при¬
менять? Каждый раз В. М. Алексеев находит новые слова и ха¬
рактеристики, вскрывает новые стороны процессов и явлений, и
потому его одноименные статьи повторяют друг друга в незна¬
чительной степени, не исключая, но дополняя одна другую.
Если переводы и изучение Ляо Чжая можно считать завер¬
шенными к концу 30-х годов (хотя В. М. Алексеев мечтал про¬
должить их до полного собрания новелл Пу Сунлина на русском
языке), то очерки истории китайской литературы явились как бы
подготовительным этапом к следующему периоду его литературо¬
ведческой деятельности, развернувшейся во всю силу во время
Великой Отечественной войны и после нее.
В годы войны, в эвакуации, оторванный от библиотек и актив¬
ного научного общения с коллегами, В. М. Алексеев задумывает
огромный труд, который мог быть по силам только ему, его неуем¬
ной энергии и умению все подчинить поставленной цели. Он ре¬
шил представить историю китайской литературы в образцах и
очерках, написав 200—250 монографий, в которых перевод и ис¬
следование были бы слиты воедино. Нельзя сказать, чтобы
В. М. Алексеев не думал (и более того — не работал) в этом на¬
правлении ранее. В довоенный период им были опубликованы та¬
кие статьи (включавшие и переводы с комментариями), как «Ки¬
тайский поэт о китайской музыке», «Тайны живописи Ван Вэя»
(обе опубликованы в 1934 г.) [А, № 109, 111], «Конфуций в гимне
и эпиграфике» (1935) {А, № 121], серия переводов с предисловия¬
ми в журнале «Восток» и одноименном сборнике. В 1923 г. вышла
«Антология китайской лирики» в переводах Ю. К. Щуцкого [Аг
№ 41], которую В. М. Алексеев снабдил тематическими синтеза¬
ми и предисловиями, демонстрируя основные направления и темы,
37

занимавшие умы китайских поэтов в период Тан. Но во всех этих
статьях и обобщениях еще не было замысла, связывавшего их во¬
едино. Будучи в эвакуации, В. М. Алексеев решает прежде всего
создать основу для будущих монографий, переведя возможно боль¬
ше образцовых сочинений китайской литературы. Это должны бы¬
ли быть переводы, отражающие все особенности подлинника, «точ¬
ные, как документ», и в то же время это должны были быть
переводы художественных произведений, но без упрощений, со¬
кращений и других вмешательств в текст, приводивших, по мнению
В. М. Алексеева, к появлению банального текста перевода вместо
яркого и образного, сложного и многообразного подлинника. Этот
первый, переводческий этап В. М. Алексеев в целом завершил.
Им было подготовлено две антологии: классической прозы и клас¬
сической поэзии, из которых первая опубликована менее чем на
треть i[A, № 221, 222], из второй же напечатаны лишь отдельные
стихотворения.
(В. М. Алексеев при отборе материала, подлежащего переводу
и исследованию, шел послушно за отбором китайских антологий,
справедливо полагая, что носители китайской культуры лучше всех
понимают, что в их литературе действительно значительно,— отбор,
производимый иностранцем, приводит к тому, что предпочтение
отдается вещам, отвечающим иностранному вкусу. Поэтому выбор¬
ки из подготовленных им антологий лишают его замысел одной
из главных установок: представить китайскую литературу во всей
ее сложности, без скидок на трудности текста и непривычность
образов и приемов. Обе антологии должны быть опубликованы
целиком, без каких бы то ни было сокращений.)
Второй этап должен был состоять из цепи очерков, посвящен¬
ных отдельно каждому из шедевров и раскрывающих историю на¬
писания произведения, его художественные особенности, заключен¬
ные в нем идеи и способы передачи особенностей оригинала на
русском языке. О том, что успел сделать В. М. Алексеев, можно
судить по его рефератам, опубликованным в 1946—1947 гг., и по¬
смертно вышедшему отчету «Мои работы над материалами по ис¬
тории китайской литературы (1942—1943)» в сборнике «Китайская
литература» [А, № 260]. Наиболее ясное представление о выбран¬
ном направлении исследований дают статьи, каждая из которых —
часть общего замысла: «Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи»,
1944 [А, № 141]; «Китайский поэт-пейзажист о вдохновении и
своем пейзаже», 1945 [А, № 143]; «Отражение борьбы с завоева¬
телями в истории и литературе Китая», 1945 [А, № 145]; «Утопи¬
ческий монизм и китайские церемонии в трактатах Су Сюня», 1945
tfA, № 148]; «Песнь моему прямому духу китайского патриота
XIII века Вэнь Тяньсяна», 1946 [А, № 151]; «Артист-каллиграф и
поэт о тайнах искусства письма», 1947 {А, № 154]; «Китайский па¬
линдром в его научно-педагогическом использовании» [А, № 207],
а также и другие статьи в томе его избранных работ (А, № 260].
Даже простое перечисление всех монографических тем, заяв¬
ленных и выполненных В. М. Алексеевым, заняло бы слишком мно¬

го времени. Я скажу только, что, к сожалению, многие темы ис¬
следований, завершенные для самого В. М. Алексеева, оказыва¬
ются невосстановимыми для нас. В целях экономии времени он
выработал свою особую методику записи. Все относящееся к теме
(материалы, мнения исследователей, свои мысли, соображения) он
фиксировал в своих невероятного объема картотеках с помощью
особого кода таким образом, чтобы при первой же возможности
напечатания в кратчайший срок оформить все собранное, класси¬
фицированное и расположенное должным образом в картотеке.
Но то, что сам автор расшифровывал в предельно короткие сроки,
лишь в редких случаях удавалось расшифровать нам, готовившим
его сочинения в печать...
Итак, основные идеи В. М. Алексеева, руководившие им в ра¬
боте, которая должна была завершиться в виде никогда ранее не
виданной истории китайской литературы, были следующими:
Для бесспорного истолкования текста необходимо выявить тра¬
дицию во всей ее полноте. Только тогда перевод и интерпретация
его приобретут надежный фундамент. Самые красивые идеи долж¬
ны быть оставлены, если их невозможно подтвердить описанным
образом.
История литературы слагается из истории отдельных произве¬
дений, и процесс развития литературы может быть понят и рекон¬
струирован только после их изучения и постановки в общую цепь.
Следовательно, написанию истории китайской литературы дол¬
жен предшествовать период монографических исследований, без
которых истории нет.
Для выяснения общности и различий путей развития литератур
разных народов необходимы сравнительные этюды (типа: Гора¬
ций—Лу Цзи, Буало — его китайские современники). Такие срав¬
нения должны делаться при равном знании сопоставляемых лите¬
ратурных явлений.
В. М. Алексеев дал много ярких образцов, в которых перечис¬
ленные идеи воплощены в полной мере. Нам остается «только»
найти в себе силы идти по намеченному им пути.

О. Л. Фишман
В. М. АЛЕКСЕЕВ И ЖУРНАЛ «ВОСТОК:
Почти невозможно дать сколько-нибудь полное представление
о В. М. Алексееве — ученом, учителе, организаторе науки и чело¬
веке, этой наукой жившем и в нее погруженном. Слишком много¬
образными и многосторонними были его научные интересы, слиш¬
ком велик и обширен был круг тем и проблем, привлекавших к се¬
бе его внимание, слишком велика была его научная продукция
(особенно если учесть множество его докладов, лекций, публич¬
ных выступлений), чтобы мы могли даже просто рассказать обо
всем этом, не говоря уж о глубоком анализе. В. М. Алексеев один
работал как целый научный коллектив, причем коллектив такого
высокого уровня, к которому можно лишь стремиться и мечтать
приблизиться.
Понимая всю невозможность не только охарактеризовать, но
даже перечислить все стороны деятельности В. М. Алексеева, я ре¬
шила попробовать показать, как на протяжении четырех лет (с
1922 по 1925 г.) он один заменял целый китаеведческий коллектив
в журнале «Восток». В пяти номерах—выпусках этого журнала
(их вышло всего пять) помещено 44 публикации за подписью
«В. Алексеев» или «В. А.»: 24 рецензии, 4 библиографические за¬
метки, 6 небольших статей информационного порядка, 2 большие
статьи, вводная заметка к публикации переводов Ю. К. Щуцкого
и 7 публикаций переводов В. М. Алексеева, но в этих семи —
11 рассказов Ляо Чжая, 5 стансов из цикла Ли Во «Древнее»,
36 четверостиший Ли Бо, «Тайны живописи» Ван Вэя, 3 произ¬
ведения Оуян Сю и перевод автобиографии профессора Пекинско¬
го университета Лю Вэньдяня, взятой из журнала «Новый Китай»
1920 г., т. е. переводы 57 произведений — с VIII в. по 20-е годы
нашего. Прибавим к этому вводные статьи и заметки к переводам,
парафразы и подробные комментарии — создается впечатление, что
все время Василия Михайловича должно было уходить на работу
в журнале «Восток».
На самом же деле в эти годы В. М. Алексеев преподавал в
Институте живых восточных языков, заведовал кафедрой ино¬
странных языков и преподавал английский язык с особой фонети¬
ческой студией в Географическом институте, читал на этнографи¬
ческом факультете этого института курс истории китайской куль¬
туры, читал курс китайского народного искусства на историческом
факультете Института истории культуры, был профессором анг¬
40

лийского языка в этом институте и в Политехническом, препода¬
вал основы языкознания и культуроведения в 14-й трудовой школе
Петроградского района, вел занятия с аспирантами Научно-ис¬
следовательского института сравнительной истории языков Восто¬
ка и Запада при Петроградском университете. Преподавательская
нагрузка составляла 30 часов в неделю. Помимо этого В. М. Алек¬
сеев был в эти годы старшим научным сотрудником Российской
Академии истории материальной культуры, членом коллегии экс¬
пертов «Всемирной литературы» (коллегия заседала два раза в
неделю), выступал с докладами на заседаниях, в 1923 г. находился
в командировке в Англии, Франции и Германии, где работал в
крупнейших библиотеках и музеях, занимаясь при этом не только
своими исследованиями, но и изучая пополнения этих библиотек
материалами по Дальнему Востоку (сведения об этих пополнениях
напечатаны в библиографическом разделе 4-го и 5-го выпусков
«Востока»). В 1924 г. в связи с переездом Азиатского музея АН
в новое помещение В. М. Алексеев провел перерегистрацию китай¬
ского и китайско-маньчжурского книжных фондов, реформировав
старые каталоги и составив соответствующие картотеки; в 1925 г.,
к 200-летию АН СССР оборудовал юбилейную выставку Азиатско¬
го музея по истории китайской книги; из собственных коллекций
организовал научно-показательный музей при Китайском кабинете
Ленинградского института живых восточных языков, был консуль¬
тантом по Дальневосточному отделу Публичной библиотеки...
Трудно поверить, что человеку под силу так работать, а Ва¬
силий Михайлович работал, и, как всегда, увлеченно и самозабвен¬
но. Он охотно вошел в редколлегию журнала «Восток» вместе с
С. Ф. Ольденбургом, И. Ю. Крачковским, Б. Я. Владимировым
и директором издательства «Всемирная литература», другом Горь¬
кого— А. Н. Тихоновым (псевдоним писателя Сереброва).
Во вступительной статье к первому выпуску «Востока» (1922)
С. Ф. Ольденбург говорил о том, что нет непроходимой пропасти
между Западом и Востоком, на Востоке тот же общечеловеческий
мир с теми же явлениями, теми же законами, человек на Востоке
тоже прежде всего человек вообще. «Мы хотим поставить Восток
ближе к широким кругам русских сознательных людей, ибо мы
знаем, что старый Восток, великий творец в области духа, дал нам
вечные образцы, которые никогда не потеряют своего значения для
человека и никогда не будут так повторены». При этом, подчерки¬
вал С. Ф. Ольденбург, новый Восток тоже полон великих возмож¬
ностей. «Мы уверены, что России и Западу нужно знать и древний
и новый Восток, без этого знания наша жизнь будет беднее и од¬
ностороннее ... необходимо полное взаимное понимание, к чему
мы стремимся и хотим по мере сил помочь» ifI, с. 6].
В. М. Алексеев разделял эти убеждения С. Ф. Ольденбурга, и в
«журнале литературы, наук и искусства» (таков подзаголовок
«Востока») он пропагандировал и популяризировал знания о Ки¬
тае, Китае старом и Китае новом, становящемся.
Нужно сразу оговорить два момента: «Восток» был адресован
41

интеллигентным кругам читателей, которых редколлегия знакоми¬
ла с духовной культурой старого Востока, культурой и жизнью
нового Востока, в рецензиях и библиографических заметках рас¬
сказывая о сложных явлениях и фактах, поясняемых в примеча¬
ниях и вводных статьях. Стоит только внимательно познакомиться
с содержанием пяти выпусков «Востока», чтобы понять, как инте¬
ресовала Алексеева живая современность Китая. Его рецензия на
книгу Ху Ши [А, № 50] и большая статья «Учение Конфуция в
китайском синтезе» {А, № 83], посвященная другой книге этого
автора, перевод автобиографии Лю Вэньдяня «Как сменялись мои
идеалы» [А, № 72], обзоры китайской прессы [А, № 34, 36, 50,
69], статьи «Печать в Китае» ;[А, № 39] и «Очерки современного
Китая» [А, № 50], дающие картину интеллектуальной жизни Ки¬
тая начала 20-х годов, блестящий критический разбор китайского
перевода рассказа Толстого «Три смерти» [А, № 40], сообщения
о выходящих в Китае новых справочных пособиях [А, № 50], пере¬
изданиях старопечатных книг и классических романов {А, № 65,
74, 75, 78, 80], рецензия на два номера «Штудий Пекинского уни¬
верситета» [А, № 64], пристальный интерес к работам других ки¬
таистов, занимающихся проблемами нового Китая (рецензия на
журнал «Новый Китай» [А, № 53]),— все это свидетельство того,
что В. М. Алексеев не только знал новый Китай, но и живо от¬
кликался на происходившие там события. Причем этот интерес
не оставлял его никогда: еще в 1910 г. появилась статья «Совре¬
менная реформа китайского образования» [А, № 14]; в 1926 г. в
Париже он читал лекцию о некоторых проблемах современного
Китая [А, № 88]; шестая лекция в Музее Гимэ посвящена «лите¬
ратурной революции» и новой поэзии Китая {А, № 135, с. 193—
229]; в 1929 г. во французском журнале была опубликована его
статья «Проблемы современной китайской литературы» if А, № 93];
к теме «Русские писатели в современном Китае» [А, № 134] он
возвращается в 1937 г.; в 1945 г. делает доклад о новейшем пере¬
воде «Евгения Онегина» на китайский язык; в том же году пишет
статью «Горький в Китае» i[A, № 142]; две его статьи посвящены
переводам Ленина на китайский язык [А, № 105 и № 124]; в 1934,
1947, 1948 гг. выходят рецензии на новые справочные пособия в
Китае [А, № 112, 164, 177, 204]; «Рабочая библиография китаиста»
(см. [А, № 190]) пополняется все новыми и новыми названиями.
Этот перечень свидетельствует и еще об одном характерном
факте: от материалов, опубликованных в журнале «Восток», как
бы тянутся нити—нити, идущие из прошлого, и нити, ведущие впе¬
ред, в будущее; в «Востоке» концентрируются темы, которым
В. М. Алексеев оставался верен всю жизнь. Так, во втором вы¬
пуске журнала В. М. Алексеев опубликовал небольшую статью
«Китаеведение в Париже» [А, № 45], в третьем выпуске сообщил
об отдельном издании статьи Шаванна о китайской символике
[А, № 59], там же дал объективную оценку двум вступительным
лекциям Краузе в Гейдельбергском университете о проблемах и
методах синологии в университетском преподавании [А, № 58], в
42

пятом выпуске он рецензирует журнал «Asia Major» [А, № 81],
одобряя инициативу немецких синологов. Значительно раньше
он опубликовал «Заметки об изучении Китая в Англии, Франции и
Германии» [А, № 4]	(1906 г.); и потом, до конца жизни,
В. М. Алексеев считал своим долгом следить за работами
западных синологов, откликаться на них, знакомить с ними сту¬
дентов в университетском курсе «Введение в синологию».
В третьем выпуске «Востока» В. М. Алексеев публикует рецен¬
зию на книгу Яковлева и Чжу Цзяцзяня «Беседы о китайском
театре» [А, № 61], в которой высказывает плодотворную мысль,
что трудность восприятия европейцами китайского театра заклю¬
чается в том, что европейскому зрителю нужно соединить в себе
два одинаково открытых мира; в 1926 г.— читает лекцию в Лондоне
о китайском театре, в 1927 г. в связи с выставкой АН СССР
'«Театр народов Востока» участвует в составлении путеводителя по
выставке [А, № 90] и читает лекции о китайской драме, в 1935 г.
помещает в газете статью о специфике китайского театра [А,
№ 128].
В уже упоминавшихся статьях о Ху Ши, в опубликованной в
третьем выпуске «Востока» резко отрицательной рецензии на пере¬
вод «Даодэцзина» Изабеллы Мийрз, вышедший в Глазго в 1916 г.
(перевод этот В. М. Алексеев характеризует как «произведение не¬
обузданной фантазии, для которой китайский текст — лишь пред¬
лог для разговоров на излюбленные темы» [А, № 62, с. 183]), в
рецензии на переиздание в Китае японской Трипитаки |А, № 78]
и даосского канона [А, № 66], в рецензии на статью Масперо
«Этюды о даосизме» {А, № 82], во вступительной заметке к пере¬
водам из Ляо Чжая [А, № 73] — во всех этих работах В. М. Алек¬
сеев все время находился в кругу тем, пронизывавших все его
штудии: конфуцианство, буддизм, даосизм, их место в китайской
культуре, их роль в литературе и жизни китайского народа. Нет
необходимости перечислять публикации, предшествовавшие публи¬
кациям в «Востоке», и следующие за ними работы, в которых
В. М. Алексеев продолжал размышлять на эти темы. Напомню
только, что после опубликования в 1916 г. «Поэмы о поэте» [А,
№ 27] никто не сумел ярче и глубже сказать о даосизме, никто
не сумел так показать связь между мировоззрением поэта, его
«символом веры» и его творчеством.
Как уже говорилось, В. М. Алексеев опубликовал в журнале
«Восток» — журнале, одной из главных задач которого было озна¬
комление читателя с литературным наследием Востока,— 57 своих
переводов — задачам журнала отвечали пристрастия одного из са¬
мых активных его участников.
В первом выпуске «Востока» В. М. Алексеев поместил перевод
четырех рассказов Ляо Чжая под общим заголовком «Лисье цар¬
ство» ([А, № 37] (эти рассказы вошли в сборник «Лисьи чары» [А,
№ 38]), в пятом выпуске — семь рассказов под общим названием
«Таланты китайского судьи»'[А, № 73] (вошли в сборник 1937 г.—
«Рассказы о людях необычайных» [А, № 133]). Напомню, что пер¬
43

вые переводы Ляо Чжая (два рассказа) были опубликованы еще
в 1910 г., последний сборник — четвертый — вышел в 1937 г., но
Василий Михайлович продолжал работать и совершенствовать эти
виртуозные переводы до последних недель своей жизни. Поражает
емкость и четкость кратких введений к переводам из Ляо Чжая в
журнале «Восток», характеризующих главное: автора, его мировоз¬
зрение, особый язык новелл.
В кратком введении к публикации десяти переводов Ю. К- Щуц-
кого «Из китайских лириков» {А, № 35] В. М. Алексеев говорит
о принципах перевода (точный перевод подлинника требует мас¬
сы сложных примечаний и редко удается; приближенное перело¬
жение, напоминающее оригинал духом, размером и всеми особен¬
ностями, может удаться, может и не удаться, но оно приемлемей
для читателя, не привыкшего к точным переводам) и характеризу¬
ет перевод Щуцкого как «очень точный и вместе с тем поэтический
по своему оригинальному укладу» [А, № 35, с. 39]. В следующем,
1923 г. вышла книга Щуцкого с предисловием и вводными обоб¬
щениями В. М. Алексеева, но к этим обобщениям прямой путь
уже шел от статьи 1910 г.— «Темы тайской поэзии», вошедшей за¬
тем в университетский курс «Китайская поэзия в образцах и ха¬
рактеристиках» ‘[А, № 260, с. 99—115].
«Тайны живописи» Ван Вэя [А, № 42] и три произведения
Оуян Сю [А, № 49] переведены ритмической прозой; В. М. Алек¬
сеев характеризует эти свои опыты как «основанные на пропорцио¬
нальном китайскому чередовании ритмов и поэтому передающие
литературную эмоцию с наибольшим приближением к оригиналу.
Эти переводы почти не нуждались в примечаниях, ибо смысловая
задача решалась „беглым пером“» [А, № 260, с. 504]. Этому прин¬
ципу, совершенствуя его «благозвучную ритмичность», В. М. Алек¬
сеев следовал и в 40-х годах, работая в эвакуации в Боровом над
переводом шедевров китайской художественной прозы и поэзии.
Первые переводы из Ли Бо («Стихотворения в прозе поэта Ли
Во, воспевающие природу») были опубликованы в 1911 г. В ввод¬
ной заметке к переводам пяти стансов из цикла Ли Бо «Древнее»
В. М. Алексеев говорит о том, что европейские переводчики «на¬
бросились на произведения Ли Бо, освященные именем и тради¬
цией, а главное — хрестоматией, и в несколько лет Ли Бо стал
известен читающей Европе. Конечно, так нельзя обращаться с ве¬
ликим поэтом, но пока нет полного перевода его многочисленных
произведений и пока нет вообще научных исследований, дело из
этой колеи не выйдет» [А, № 43, с. 35]. Эта мысль продолжает
высказанное в статье 1917 г. 1[А, № 29] положение о необходимо¬
сти монографических исследований творчества китайских поэтов и
полных переводов их произведений. Здесь же «перекличка» с «Поэ¬
мой о поэте», вышедшей в 1916 г.: Ли Бо писал «о содержании
вдохновения, Сыкун Ту — о формуле вдохновения». Весь цикл
«Древнее» — «весьма замечательная поэма о поэте, как носителе
всекитайской древней героической традиции» [А, № 43, с. 35].
Во вступительной заметке к четверостишиям Ли Бо, помещен-

етым в пятом выпуске «Востока», очень интересно замечание о том,
что, с китайской точки зрения, наиболее поэтичны именно те про¬
изведения, которые не совпадают с нашими ни в поэтической сущ¬
ности, ни в окраске. Мысль эта будет развита в докладе 1947 г.—
«Китайская поэзия в китайской поэтической оценке» [А, № 260,
с. 187].
Перевод четверостиший Ли Бо, так же как и «Древнего», точ¬
но следует оригиналу: пяти- и семисложным стихам соответствуют
пять и семь значащих слов. Оставаясь искусством, перевод ста¬
новится здесь наукой. Эквилинеарность, эквиритмичность, переда¬
ча национального стиля подлинника через движение стиха, точное
•следование синтаксису оригинала, сохранение его образности — все
это достигает тут совершенства. «Осенняя заводь» и «Переправа
в Хань» — шедевры, при чтении которых не знаешь, чем больше
восхищаться — мастерством ученого, который сумел так глубоко
проникнуть в затемненную сферу специфического, или мастерст¬
вом переводчика, сумевшего это специфическое передать весомым,
сочным языком, без экзотизации или, наоборот, денационализации
подлинника. В В. М. Алексееве ученый-эрудит и блестящий лите¬
ратор сосуществовали. Отсюда и мастерство его переводов, отсюда
и высокая научность этих переводов, примечаний к ним, пара-
-фразов и введений. Переводы, опубликованные в журнале «Во¬
сток», были адресованы читателям-неспециалистам, но В. М. Алек¬
сеев стремился поднять читателей до себя — в своих синтезах, па¬
рафразах, комментариях знакомя читателя с национальной и куль¬
турно-исторической средой подлинника. Выбор вещей для перево¬
да не был связан ни с узкими и условными рамками хрестоматий-
вого отбора, ни с ограничениями «легких текстов»: переводились
■произведения, которые могли полнее и ярче представить русскому
читателю китайского литератора, произведения, характерные для
этого писателя или поэта и составившие целую эпоху в истории
китайской литературы (Ли Бо, Ван Вэй, Оуян Сю, Ляо Чжай).
Выбор лексики был продиктован богатейшей эрудицией переводчи¬
ка, его огромной начитанностью в китайской литературе и собст¬
венной его принадлежностью к литературе русской. Средствами
русского языка Василий Михайлович Алексеев умел не только вос¬
становить неповторимую индивидуальность китайского автора, но
•и творчески воссоздать его личность, делая ее, такую далекую от
вас, близкой и понятной всем, умеющим чувствовать красоту че¬
ловеческой мысли, переданной чеканным полновесным словом.
Л И ТЕ РАТУРА
1. Ольденбург С. Ф. [Предисловие].—«Восток». Кн. I. Пб., 1922, с. 6.

Д. Н. Воскресенский
В. М. АЛЕКСЕЕВ —ИССЛЕДОВАТЕЛЬ
КИТАЙСКОЙ КЛАССИКИ
И ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ
В. М. Алексеев как ученый-литературовед прежде всего знаме¬
нит своими исследованиями классической литературы, будь то
высокая проза гувэнь, классическая поэзия или средневековая но¬
велла, а также другие жанры, созданные на вэньяне, т. е., как пи¬
сал В. М. Алексеев, на «условном, книжном, иероглифическом
языке» [А, № 260, с. 309]. Интерес и пристрастие ученого к ки¬
тайской классике (мы здесь и далее имеем в виду старую китай¬
скую литературу на книжном языке) никоим образом не свиде¬
тельствует о какой-то односторонности исследовательского инте¬
реса В. М. Алексеева (о чем в свое время говорили его критики),
так как для ученого интерес к классике никогда не подразумевал
пренебрежения к другим спектрам китайской культуры и литера¬
туры. Этот интерес В. М. Алексеева к китайской классической ли¬
тературе рождался из убежденности в необходимости понять и
осмыслить все ответвления сложной «конфуцианской культуры»,
которая за сотни лет своего существования, соприкасаясь с други¬
ми культурными пластами, создала огромные ценности, запечат¬
ленные в «письменном слове». Без понимания этой своеобразной
и сложной культуры (и литературы) трудно и даже невозможно
понять специфику китайского духовного бытия в его историческом
движении, громадную роль традиций, силу культурной инерции,
которая, кстати сказать, вовсе не тормозила духовное развитие
общества.
Хорошо понимая огромную роль старой, конфуцианской куль¬
туры и литературы и ее место в общем культурном балансе Ки¬
тая, В. М. Алексеев тем не менее отнюдь не абсолютизировал ее,
не считал этот культурный пласт высшей и единственной цен¬
ностью. Напротив, он часто (там, где это было необходимо) сопо¬
ставлял его (но не противопоставлял) с другими культурными
пластами или явлениями, не менее значимыми и играющими, по-
его мнению, -большую роль в формировании духовной жизни лю¬
дей. Китайская культура в его исследованиях (а мы здесь имеем
в виду и литературу, которой он посвятил большинство своих,
научных работ) предстает у него в тесном переплетении разных
элементов, как единое, хотя и многосложное явление. Вот
почему среди многочисленных трудов В. М. Алексеева мы нахо¬
46

дим его магистерскую диссертацию, посвященную философской
поэзии, и его дневники — раздумья о разных сторонах самой обы¬
денной жизни китайцев (отметим, что они не просто заметки на¬
блюдательного иностранца, но глубокие размышления ученого над
содержанием и судьбами китайской культуры и литературы в раз-
пых их видах), а позднее — и его переводы высокой прозы гувэнь
и утонченной новеллистики и работы в области народного лубка.
Иначе говоря, ученый интересовался духовной культурой китайцев
в самых разных ее проявлениях, что отразилось и на его литера¬
турных изысканиях.
Уже в этой пестроте исследовательских тем, колеблющихся
■между самыми «высокими» и «низкими» полюсами, можно видеть
.замечательную черту ученого — его умение мыслить широко и не¬
предвзято. Наряду с похвалами, которыми он удостаивал «высо¬
кую» конфуцианскую культуру и литературу, мы видим его кри¬
тические замечания по поводу элементов обособленности, элитар¬
ности, изолированности некоторых ее сторон от широких слоев на¬
рода. И, наоборот, хвалебных оценок удостаивались у него многие
явления простонародной культуры и литературы. Именно в таком
■единстве подхода к явлениям китайской культуры (и литературы)
проявлялась исследовательская мысль ученого, когда он занимал¬
ся литературой на книжном языке. Изучая ее, он как бы мысленно
(порой он писал об этом открыто) сопоставлял ее с демократиче¬
скими жанрами. Примером могут служить исследования и пере¬
воды Пу Сунлина.
В. М. Алексеев обратил внимание на творчество этого великого
китайского автора не только из-за чисто повествовательных до¬
стоинств его творчества (сюжетная затейливость, богатая фанта¬
зия, изысканный слог и пр.). Наверное, в творчестве старого ма¬
стера он увидел еще одну особенность — причудливое переплете¬
ние разнохарактерных сторон китайской духовной культуры в ее
«высоких» и «низких» материях. Пу Сунлин для В. М. Алексеева
служил как бы неким литературным образцом или эталоном, поз¬
воляющим понять духовный мир старых китайских литераторов с
их сложным видением жизни и отнюдь не однозначным творче¬
ством.
В статье «К истории демократизации китайской старинной ли¬
тературы (О новеллах Ляо Чжая)» ученый писал о новеллах Пу
Сунлина как о примерах «фатального расхождения писателя с
-массовым читателем» [А, № 260, с. 309], подчеркивая одну из
главных причин этого явления — «неслышимость» иероглифическо¬
го языка для широких слоев населения, а потому его «условность».
С другой стороны, ученый отмечал (он говорил об этом неодно¬
кратно) еще одну сторону пусунлиновских новелл — их исключи¬
тельную насыщенность элементами народного бытия и народной
культуры, что, в частности, делало этого писателя необыкновенно
популярным среди разных слоев китайского общества. В этом слу¬
чае «условный» язык писателя (а речь фактически идет не только
о стиле Пу Сунлина, но и о стиле старой китайской прозы вооб¬
47

ще) с его усложненным культурным багажом, по логике ученого,
как бы уже переставал быть недоступным и непонятным. Он ста¬
новился общедоступным культурным явлением. Как бы противо¬
реча себе (а на самом деле прибегая к логическому парадоксу),
В. М. Алексеев говорил о языке того же Пу Сунлина как о «жи¬
вом и блещущем всеми живыми красотами живого и подлинного
вдохновения» (см. \[А, № 260, с. 310]).
Интересно, что в последней фразе трижды упоминается слово
«живой», что далеко не случайно. В. М. Алексеев, по-видимому,
хотел подчеркнуть, что граница между так называемым «нежи-
вйм» и «живым» в культуре и в литературе, т. е. между изощрен¬
ной сложностью и общедоступной простотой у таких авторов, как
Пу Сунлин (мы подчеркиваем это, так как существовали и другие
литераторы, которые возводили литературный эзотеризм в своего
рода литературный культ), была далеко не абсолютной, скорее —
условной и зыбкой. В комментарии к той же статье В. М. Алек¬
сеев отмечал: «Любопытно, что Ляо Чжай писал на этом языке
не в силу какой-то традиционной непреклонности и из желания
признать литературою только эту условную форму языка. В самом
тексте его новелл мы постоянно встречаем полуразговорные (в сти¬
ле цы) строфы. А недавно опубликованный сборник (1929) его
поэтических произведений на полуразговорном и даже сугубо раз¬
говорном бийхуа („Ляо Чжай байхуа юньвэнь“) показывает его
исключительное мастерство именно в этой области. Таким обра¬
зом, Ляо Чжай совершенно сознательно придал своим новеллам
уклад условного языка, тем более еще, что новеллы, написанные
на полуразговорном языке (хотя бы „Цзинь гу ци гуань“ и др.),
были ему известны. Одним словом, мы в его лице имеем автора
отнюдь не одностороннего, педантично последовательного и вооб¬
ще неживого упрямца» [А, № 260, с. 310]. Это замечание ученого
(сделанное к тому же как бы между прочим, в комментарии, и, по
нашему мнению, не доведенное до логического конца) для нас
чрезвычайно интересно и важно, так как оно раскрывает своеобра¬
зие художественного мира старых китайских авторов, которые по¬
рой сочетали в своем творчестве самое возвышенное и самое про¬
стое. Китайские литераторы выступали как бы в нескольких ипо¬
стасях: как проводники традиционной литературной изощренно¬
сти— я и как носители широкой общедоступности — су. Об этом
и свидетельствует творчество многих авторов, особенно тех, кто>
свои литературные поиски не замыкал в рамках только классиче¬
ских жанров, но искал новые формы. К ним можно отнести ав¬
тора «Путешествия па Запад» У Чэнъэня, замечательного собира¬
теля произведений народных жанров Фэн Мэнлуна, литераторов
Лин Мэнчу, Цзинь Шэнтаня, интересного и сложного автора Ли
Юя, Пу Сунлина, автора «Сна в Красном тереме» Цао Сюэциня и
многих других. Все они раскрывали свой художественный талант
в разных художественных формах — «высоких» и «низких».
Чтобы проиллюстрировать это литературное явление, мы при¬
ведем некоторые факты из творческой жизни двух китайских авто¬
48

ров, во многом непохожих, однако в какой-то степени близких,,
во всяком случае в той области, о которой здесь идет речь. Мы
имеем в виду Фэн Мэнлуна и Пу Сунлина, живших, как известно,
в одну эпоху — в XVII в. Для нас эти два литератора особенно
интересны потому, что оба они, принадлежа частью своего творче¬
ства к сфере высокой классики, не только не гнушались демокра¬
тических жанров литературы, но, наоборот, внесли значительный
вклад в их развитие. Демократический пласт в их творчестве весь¬
ма силен.
Фэн Мэнлун — один из выдающихся литераторов первой поло¬
вины XVII в. Он оставил заметный след в классических жанрах
литературы, таких, как ши, в эссеистике — гувэнь, в жанре класси¬
ческой драмы. Это та область литературного творчества, которой
отдавали дань едва ли не все старые литераторы Китая. Творче¬
ство в этой сфере создало Фэну известность, однако особенно его
не прославило. Существовала другая сфера его творческой дея¬
тельности, которая, соприкасаясь с первой, играла вполне само¬
стоятельную роль. Это — демократический пласт его литературно¬
го творчества, сфера приложения его интересов в области народ¬
ной культуры. Творчество в этой области сохранило имя Фэна в
веках. Фэн Мэнлун известен как собиратель и редактор произве¬
дений повествовательной прозы (романов, повестей)—художест¬
венных жанров, которых, как известно, чуралась литературная
элита. Именно благодаря Фэну дошли до нас отредактированные-
им многие произведения повествовательных жанров (например,
средневековый роман «Повествование о том, как три Суя распра¬
вились с нечистью» — «Сань Суй пин яо чжуань», или «Сказание
о разделенных царствах» — «Легочжи чжуань»). Именно он явля¬
ется фактическим создателем бесценной коллекции городских по¬
вестей, появление которых в ту эпоху положило начало бурному
развитию этого богатейшего в художественном отношении демо¬
кратического жанра (напомним, что Фэн был не только редак¬
тором старых повестей хуабэнь, но и автором многих оригиналь¬
ных произведений — нихуабэнь). Создавая произведения высокой
прозы и поэзии, Фэн Мэнлун одновременно возродил ранее нико¬
му не ведомые (или не замеченные) народные песни (так называе¬
мые «песни гор» — шаньгэ)—простые и бесхитростные, немного
наивные и искренние произведения народной культуры. Среди про¬
стонародных демократических жанров, к которым он проявлял ин¬
терес, можно обнаружить и еще более «приземленные» (а с точки
зрения литературной ортодоксии — вульгарные) произведения, вро¬
де комических притч или фривольных и грубоватых анекдотов.
В демократических жанрах Фэн (как и некоторые другие авторы)
выражал те свои художественные идеи и те интересы, которые
он не мог выразить в других видах литературы. Две сферы твор¬
ческих интересов китайского литератора отразили своеобразную
двухмерность художественного мира китайской словесности.
Не менее интересно творчество Пу Сунлина (младшего совре¬
менника Фэна), известного прежде всего как представитель высо-
4 Зг-к. 377
49>

зшй литературы. Именно в ней великолепно проявился замечатель¬
ный художественный талант Пу Сунлина-классика. В собрании со¬
чинений Пу можно также найти много других образцов «тради¬
ционной» литературы: поэтические произведения ши, образцы вы¬
сокой прозы вэнь и т. д. Как и у Фэна или других старых китай¬
ских литераторов, это — так сказать, область его традиционных
поэтических интересов, которой он посвятил значительную долю
своего литературного таланта. В этом мире высокой классики он
черпал вдохновение, считал его вместилищем великих художест¬
венных ценностей. Но существовала и другая страница творческой
биографии Пу — его «простонародные пьесы» — лицюй, которые
•отражали демократический пласт в художественном творчестве пи¬
сателя. Это были произведения, не только написанные иным, неже¬
ли новеллы, языком, но и созданные как бы в совершенно ином
художественном ключе. Наличие такого демократического пласта в
творчестве китайского литератора говорит о своеобразной сочетае¬
мости (естественной и гармоничной) разнородных художествен¬
ных явлений в творчестве старых китайских литераторов, так про¬
ницательно подмеченной В. М. Алексеевым.
Что же такое лицюй, интересовавшие Пу Сунлина-«некласси-
ка»? Коротко говоря, это один из типичных жанров или видов
простонародной литературы, хотя лицюй и создавались порой та¬
кими высококультурными литераторами, как Пу Сунлин. Интерес¬
но, что почти все лицюй соотносятся с новеллами, однако, кроме
■общей фабулы, нисколько на них не походят. По своей форме они
ючень различны: например, одни делятся на главы хуэй, как это
vбывaлo в прозе, другие на ляни, как в произведениях прозо-поэти¬
ческих жанров; в одних лицюй есть пролог, как в городской пове¬
сти или драме (поэтому пролог называется по-разному: «сецзы» и
-«кайчан»); некоторые лицюй начинаются прямо с прозаического
текста (и открываются специфическими клише: «Рассказывают,
что...»), другие с арий и речитативов и т. д. Такая свободная ор¬
ганизация лицюй свидетельствует об их принадлежности именно к
простонародной литературе, которой, вообще говоря, свойственна
такая «раскованность» в организации художественного материала.
Очень важной особенностью лицюй является «низкий» характер
сюжетов, основанных, как правило, на самом обыденном материа¬
ле, взятом «из жизни». Содержание почти всех лицюй (как и, ска¬
жем, многих повестей Фэна и Лина, а также Ли Юя) восходит к
чисто бытовым ситуациям, в которых действуют обыкновенные,
простые люди, а не герои и небожители. Акцент на реальность и
^бытовой характер ситуаций (в отличие от новелл, в большей сте¬
пени зависимых от элемента сверхъестественного, волшебного) не¬
редко придает лицюй общественное звучание и критическую заост¬
ренность. Известно, в частности по замечаниям В. М. Алексеева о
'творчестве Пу Сунлина, что такая заостренность отчетливо видна
и в новеллах, но там она часто обволакивается некоей метафорич¬
ностью, между тем в демократических жанрах (таких, как лицюй,
городская повесть, комические притчи) она подчеркнута и даже об¬
£>0

нажена. Не потому ли, вообще говоря, старый китайский автор-
классик (как Пу Сунлин и др.) охотно прибегал к произведениям
демократических жанров, поскольку они давали ему возможность
ярче и убедительнее подчеркнуть критические и социальные черты
в сюжете. Во всяком случае, содержание некоторых лицюй в их.
сопоставлении с параллельными новеллами (новелла о сюцае-
Чжан Хунцзяне и лицюй под названием «Чрез невзгоды прошед¬
ший»— «Мо нань цюй») говорит именно об этом.
Едва ли не самая замечательная черта лицюй (впрочем, как:
и других демократических жанров)—их язык, приближающийся
к нормам разговорной речи. В нем китайский литератор находия
то, чего не было в книжном языке,— богатство живой народной
речи. У Фэн Мэнлуна и других близких ему литераторов мы видим
повести, написанные на байхуа, у Пу Сунлина — его лицюй, осно¬
ванные на нормах разговорной речи. Она господствует не только
в диалогах и монологах героев, но также и в авторской речи, да¬
же в ариях и речитативах (кстати сказать, речитатив, являющийся
в лицюй весьма распространенной формой художественной речи,,
иногда в еще большей степени, нежели прозаический текст, под¬
черкивает именно изустный характер лицюй). Любопытно, что та¬
кой высокий стилист, как Пу Сунлин, в своих лицюй выступает
как простонародный автор. Он охотно и свободно использует в-
тексте просторечия, диалектизмы, вульгаризмы. Нередко в тексте
встречаются слова, письменное обозначение которых в силу их раз¬
говорного характера мы не найдем даже в самом подробном сло¬
варе. Для них Пу Сунлин написал особый тезаурус «Простонарод¬
ные слова из повседневного обихода», кстати сказать, уже сам по
себе отражавший тот интерес, который проявлял писатель к «низ¬
ким» формам культуры.
Исследование лицюй Пу Сунлина, мира повестей Фэна и рас¬
сказов Ли Юя, других старых китайских авторов продолжает тра¬
дицию, зародившуюся в работах В. М. Алексеева, традицию изу¬
чения «простонародной» сферы в творчестве китайского средневе¬
кового писателя-классика. Особую культурную наполненность этой
сферы он, в частности, раскрыл в своих работах о народной куль¬
туре и народных культах. Исследования В. М. Алексеева, в част¬
ности, тем и необыкновенны, что в них, пусть и в беглых по форме
замечаниях, мы находим подступы к решению сложных проблем
китайской культуры и литературы, проблем, не лежащих на по¬
верхности, но составляющих глубинное существо духовного мира
Китая. В заключение еще раз повторим сказанное в начале.
В. М. Алексеев очень многое сделал для изучения китайской ли¬
тературной классики, однако его роль в исследовании простона¬
родных демократических жанров китайской словесности весьма
значительна, а ряд его замечаний о простонародной литературе
носят характер принципиальный, сохраняя и по сей день несомнен¬
ную научную продуктивность.
4*

В. Ф. Сорокин
В. М. АЛЕКСЕЕВ И ИЗУЧЕНИЕ
. КИТАЙСКОГО ТЕАТРА И ДРАМАТУРГИИ
Из трех родов литературы — а для китайской литературы, быть
может, правильнее говорить о четырех родах, выделив бессюжет¬
ную (эссеистическую, философскую, лирическую и т. д.) прозу в
особую ветвь,— драматургия в наименьшей степени привлекала
внимание академика В. М. Алексеева. Так, в очерке 1920 г. «Ки¬
тайская литература» [А, № 32] драматургии отведено менее де¬
сятка строк: упомянут лишь «Западный флигель», и то в связи с
разговором о теме любви в литературе Китая. Почти столь же ла¬
конична, хотя на этот раз суммарна, характеристика драматургии
в «историко-библиографическом очерке» того же названия (1939 г.
[А, № 139]). Более подробные оценки драматургии в целом, ее
отдельных разновидностей и их репрезентативных образцов содер¬
жатся в некоторых других работах В. М. Алексеева, особенно по¬
священных театру, но и их удельный вес в наследии ученого очень
скромен.
Почти не обращался к драматургии и Алексеев-переводчик: мне
известен лишь перевод первого цикла арий Чжан Гуна из того же
«Западного флигеля» — правда, представленный в двух версиях:
эуквальном переводе и поэтическом переложении. А ведь, как из-
зестно, ученый не мыслил исследования без переводов.
Чем объяснить подобное положение? Во всяком случае, не не-
деоценкой литературных достоинств и значения этого рода лите-
затуры. Подобному предположению противоречат недвусмыслен-
ше высказывания В. М. Алексеева, вроде следующего: «Китай-
:кая драма таит в себе величайшие сокровища поэзии» [А, № 228,
'. 86]. Можно было бы сказать, что в своем отношении к драме
ученый следовал за своим веком и за своими предшественниками.
5 самом деле, хотя В. П. Васильев в своем очерке истории китай¬
кой литературы дал весьма высокую оценку драматургической ли-
ературе, хотя Базэн, Жюльен и Дэйвис (их имена упоминает в
той связи Алексеев) еще в первой половине прошлого века пере¬
ели несколько юаньских цзацзюй, серьезного изучения китайской
раматургии в Европе не велось до середины века нынешнего. Как
оворил Конфуций по другому поводу, ее «почитали, но держали
а расстоянии». Недостаточно ценилась — до Ван Говэя — драма
в самом Китае. Но ведь в других случаях Алексеев не останав-

ливался перед ломкой сложившихся мнений и систем ценностей.
Значит, были какие-то внутренние причины, определявшие выбор
им ориентиров в необозримом, как он любил подчеркивать, море
китайской словесности.
Как мне представляется, ученого неизменно влекли к себе про¬
изведения малых жанров, будь то в стихах, ритмической или по¬
вествовательной прозе (конечно, Ляо Чжай значителен по объему,
но это все-таки лишь собрание самостоятельных новелл). Зало¬
женные в них идейные и эстетические концепции — а они больше
всего занимали ум Алексеева — представлены в более концентри¬
рованном виде, они более доступны для всестороннего, исчерпы¬
вающего анализа и комментирования. Этого нельзя сказать о пье¬
сах классического периода, относящихся к вещам средне- или
крупноформатным и многоплановым (заметим, что и классический
роман не входил в круг постоянных интересов ученого).
Еще более важным, быть может, явилось то, что В. М. Алек¬
сеев прежде столкнулся с драмой как с одним из компонентов
театрального представления и лишь потом как с явлением лите¬
ратуры. А китайский театр, один из самых всеобъемлющих и ор¬
ганичных компонентов традиционной культуры страны, с самого
начала подчинил ученого своему столь своеобразному очарованию
(что можно сказать далеко не о всех китаеведах). Впрочем, «с са¬
мого начала» — пожалуй, преувеличение. В дневниковой записи от
31 августа 1907 г. читаем: «На площади перед храмом Конфуция
идет представление. Голоса актеров, крики разносчиков и гул тол¬
пы сливаются в общий своеобразный шум... Капельмейстер играет
на барабане баньгу, от него — ритм, основа всей музыки, приспо¬
собленной к жесту и роли. Повелительный жест воеводы, слово,
на которое надо обратить внимание, поворот головы и даже
глаз,— все монолитно связано с музыкой, все ей подчинено. Эта
музыка китайцев пьянит и завлекает, мелодия создает настроение.
Однако ознакомление с ее достоинствами требует немалой борьбы
с самим собой, т. е. преодоления своих, всосавшихся в плоть и
кровь, привычных оценок. Что касается меня, то я все же далеко
не всегда могу почувствовать и понять, что происходит в китай¬
ском оркестре. Мне больше говорит музыкальный речитатив акте¬
ра: эти медленные слова на фоне сильного ритма создают совер¬
шенно особую поэзию для знающего китайский язык и ценящего
его музыкальность» [А, № 220, с. 229].
Поэзия на первом месте, как явление более привычное, но с
акцентом на ее музыкальность и в неразрывном сочетании с рит¬
мическим рисунком сопровождения. Не забудем, что речь идет
'большей частью о пьесах позднецинского театра, когда литератур¬
ный уровень драматургии заметно снизился по сравнению с «золо¬
тым веком», т. е. лучшими образцами цзацзюй и чуаньци. Изъятые
из контекста спектакля, без «монолитно связанной» с ними музы¬
ки, тексты тогдашних пьес вряд ли могли произвести сильное впе¬
чатление на человека, уже приобщившегося к поэзии Ли Бо и Ван
Вэя. А коль скоро она более привычна и понятна, центр тяжести
53

«борьбы с собой» перемещается на более трудные для европейско¬
го восприятия стороны эстетики китайского театра (но «попутное
высказываются и важные соображения о драматургии).
В итоге появились рассчитанные на неподготовленного европей¬
ца, но полные интереса и для китаиста, блестящие и темперамент¬
ные описания китайских театральных помещений, атмосферы, в
которой проходили представления, амплуа актеров и свойственной
каждому из них линии сценического поведения, бутафории, костю¬
мов, грима, музыкального сопровождения... И на каждом шагу —
горячее стремление побудить этого «среднего европейца» сбросить,
с глаз шоры, показать ему красоту непривычного и закономерность
экзотического, напомнить, что всякий театр, и европейский в том
числе, по-своему условен и что, усвоив «правила игры», можно по¬
лучать наслаждение и от представления, порожденного чуждой
театральной культурой.
Вот лишь один из многих примеров: «Китайский театр в срав¬
нении с европейским идет в искусстве другим путем. Китай —
страна интенсивной культуры, которая не оставила ни одного яв¬
ления жизни в первоначальной форме... И китайский театр весь
утрирован до полной потери протокольного сходства с жизнью.
В процессе веков выработалась эта генеральная стилизация, утри¬
ровка, эксцесс. Из каждой вещи символика китайского театра из¬
влекает ее суть и уже потом оперирует этой самой сущностью.
На китайской сцене не игра вещей, а игра идей...
Однако все условности китайского театра существуют только
в представлении европейца. Китаец их не видит: он понимает их
необходимость, но к ним привык и воспринимает их как нечто
естественное. Именно так и надо подходить к китайскому театру.
Вся специфика китайского театра — это не чей-то экспрессионист¬
ский фокус, а следствие многовековой эволюции театра, который
несет на себе историю не менее чем в две тысячи лет... Китайское
театральное представление в самом своем принципе рассчитано на
знание и ответное воображение зрителя. Система сценических
условностей, напоминающая сложный алфавит, который надо
знать, чтобы уметь читать то, что подается, требует, чтобы зри¬
тель работал вместе с артистом. Фантазия и знания требуются
именно от зрителя, а не от режиссера, как у нас,— и это никак не
характеризует китайского зрителя более наивным, чем мы» [А,
№ 228, с. 107].
Сколько ярких мыслей и тонких наблюдений на протяжении
двух абзацев! И как не пожалеть, что эти мысли на протяжении
десятилетий если и были известны, то лишь очень узкому кругу
специалистов. В результате наш зритель в 50-е годы оказался так
же неподготовлен к встрече с китайским театром, как и при пер¬
вом приезде Мэй Ланьфана в 1935 г. (Попутно заметим: равным
образом жаль, что не была известна приведенная выше оценка
Алексеевым «величайших сокровищ» драматической поэзии,—в
противном случае, надо надеяться, не появились бы высказывания
вроде содержащихся в предисловии к изданной в 1959 г. хресто-
54

■матии «Китайская литература» и отказывающих китайской драме
в праве быть причисленной к подлинной литературе.)
Ко времени написания (1926—1935) большинства работ
В. М. Алексеева о китайском театре 1 европейские работы на дан¬
ный сюжет были немногочисленны. Большинство из них он спра¬
ведливо расценивал как дилетантские и поверхностные, выделяя
лишь книгу художника Александра Яковлева (текст Чжу Цзя-
цзяня), на которую дал подробную рецензию в журнале «Восток»
{А, № 61]. Также написанная «дилетантом», она отмечена острой
наблюдательностью и неподдельной заинтересованностью автора.
Сейчас положение, конечно, изменилось. Эстетическая природа
китайского театра, специфика исполнительского мастерства, теат¬
ральная музыка стали предметом профессионального изучения не
только в Китае, но и за его пределами. И нам представляются
наиболее плодотворными те работы, которые лежат в русле алек-
сеевской традиции — при взгляде на предмет руководствоваться
представлениями и оценками породившей его культурной традиции
и среды (хотя и не ограничиваться ими), класть в основу иссле¬
дования оригинальный, значительный по содержанию китайский
текст. Мне кажется, что к таким работам можно отнести книгу
■С. А. Серовой «„Зеркало просветленного духа“ Хуан фань-чо и
эстетика китайского классического театра», в которой содержится
перевод и исследование известного трактата конца XVIII в. по
теории актерского мастерства.
Фигура китайского актера, его «довольно запутанное историче¬
ское состояние» привлекали пристальное внимание В. М. Алексее¬
ва. Да, актер — «презренный шут», чье человеческое достоинство
постоянно унижается, раб хозяина труппы, отбившийся от семьи
и «порядочных» соседей изгой. Ему и его ближайшим потомкам
закрыт путь в ученое сословие, ученых же за участие в делах
театра лишают принадлежности к их привилегированной касте.
И в то же время он — «истолкователь героического предания, по¬
стоянный обладатель героической речи, героического жеста и, как
показывает история, часто не одного только жеста, но и граждан¬
ского мужества» [А, № 228, с. 89].
Примеры такого мужества, порой доходящего до самопожерт¬
вования, наиболее полно представлены в статье «Актеры-герои на
страницах китайской истории» (1935 г., |А, № 119]). Ученый ин¬
терпретирует их как результат воздействия официальной идеоло¬
гии старого китайского театра, конфуцианства, с его требованием
воплощения нравственных идеалов в жизни. Проповедуя со сце¬
ны возвышенные истины, показывая неминуемое торжество добра
и посрамление зла, актер порой ощущал себя как бы обязанным
и в жизни соответствовать этим нормам. Предостерегая против
расширительного толкования приводимых им примеров («ведь
■факт, и даже не один, что привыкшие к дворцовому содержанию
1 «Китайская драма и китайский актер на китайской народной картине»,
«Курс лекций о китайском театре», «Актеры-герои на страницах китайской исто¬
рии».
55

и дворцовой интриге актеры, когда им давали свободу, вели себя
попросту подло» [А, № 228, с. 354]), В. М. Алексеев тем не менее
на первый план выдвигает те факты гражданского мужества, ко¬
торые были «некоторым просветом в жизни актера — раба челове¬
ческих вожделений». И это характерно для позиции ученого, не¬
изменно стремившегося выявить и выпукло показать демократи¬
ческие тенденции, проявления свободолюбия и гражданственности,
имевшие место в разные эпохи истории Китая и его культуры.
Как явствует из многочисленных высказываний В. М. Алексее¬
ва, он считал, что на китайской сцене почти безраздельно господ¬
ствовала конфуцианская идеология. Это утверждение, по-видимо¬
му, верно в отношении позднецинского театра, особенно его «сто¬
личной» разновидности. Ученый дает этому факту неоднозначную
оценку. С одной стороны, народу прививались «вкусы высшей ари¬
стократии», рассказывалось о событиях чуждого народу чинов¬
ничьего мира, со сцены проповедовался принцип безусловной вер¬
ности государю. С другой стороны — восхваление добра и пори¬
цание зла, какими бы высокопоставленными ни были их носители,
прославление народных идеалов — честности, мужества, благород¬
ства. Со стремлением продемонстрировать на сцене «то, о чем го¬
ворил Конфуций», Алексеев связывает «необыкновенную серьез¬
ность китайской драмы, ее исключительную историчность, героизм,,
трагическое величие» [А, № 228, с. 76]. Влияние конфуцианства,
по его мнению, «умеряло» идущую из глубины веков религиозность
китайского театра.
И еще одна парадоксальная ситуация была предметом размыш¬
лений В. М. Алексеева — проблема «драмы и зрителя». Ведь не
только переполненные литературными намеками и книжными ас¬
социациями тексты драм, написанных в «классическом стиле», но
даже и либретто простонародных пьес «не так уж просто» и дале¬
ко не всегда понятно на слух. Дополнительные трудности вызыва¬
ют специфика актерского выговора и диалектные различия. «И тем
не менее пьесы родны и интересны каждому китайцу, без деления
на классы. Простой китаец может не слышать весь текст либрет¬
то, но содержание его он всегда знает» [А, № 228, с. 80]. Он знает
его из исторических преданий, передаваемых сказителями, из на¬
родных картин. Потому-то, считает ученый, театром может на¬
слаждаться— конечно, по-разному — и утонченный эрудит, и полу¬
образованный, т. е. не сумевший сдать государственных экзаменов
начетчик и не вкусивший книжной премудрости «человек с улицы».
Для В. М. Алексеева китайский театр «есть не что иное, как
совершенно логическое проявление всей китайской культуры»,
«сложное и оригинальное явление», в создании которого участво¬
вали «родная история, претворенная в глубоких недрах народной
фантазии в легенды, предания и эпос, художественная литература,
напитавшаяся из этого живительного источника и в свою очередь
обогатившая его, необозримые богатства народной поэзии, народ¬
ные верования и привнесенные религии, учение Конфуция, прони¬
завшее всю общественную жизнь страны» [А, № 228, с. 66].
56

Ученый верил в будущность китайского традиционного театра,
неразрывно связанную с его обновлением, первые признаки кото¬
рого В. М. Алексеев улавливал в сценическом творчестве Мэй
Ланьфана. Он был «убежден, что китайский актер, экстенсивно
развивая свое искусство, создаст совершенно новый стиль игры»,
но что «лишь непрерывная органическая связь китайского актера
с классическим прошлым позволит ему создать нечто такое, что
послужит развитию всечеловеческого искусства» [А, № 228,
с. 110]. Кажется, что эти слова сказаны не полвека назад, а сей¬
час, в ходе идущих в КНР дискуссий о судьбах и перспективах
театра сицюй.
За прошедшие полвека, конечно, немало сделано в сфере изуче¬
ния китайского театра и драматургии. Еще больше предстоит сде¬
лать. И в этой работе научные концепции В. М. Алексеева, его
принципы и методика, пусть выработанная на материале других
родов литературы, по-прежнему будут служить ориентирами, по¬
могающими идти вперед.

Ю. Л. Кроль
В. М. АЛЕКСЕЕВ КАК ПЕРЕВОДЧИК
КИТАЙСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ ПРОЗЫ
(на примере переводов из Сыма Цяня)
Среди китаеведов широко принято считать вершиной достиже¬
ний В. М. Алексеева как переводчика его переводы новелл Пу
Сунлина (см., например, [2]). Между тем сам В. М. Алексеев счи¬
тал такой вершиной свои переводы китайской классической прозы,,
выполненные им в 40-х годах (см. [А, № 260, с. 512]). Такое рас¬
хождение во мнениях и побудило меня предпринять опыт стилисти¬
ческого анализа алексеевских переводов китайской классической
прозы.
В качестве материала для анализа я выбрал алексеевские пе¬
реводы из Сыма Цяня [А, № 221, с. 79—155], составляющие более
четверти книги «Китайская классическая проза». В свое время
первая встреча с этими переводами произвела на меня такое силь¬
ное впечатление, что я безоговорочно принял их как цельное ху¬
дожественное явление.
Как известно, В. М. Алексеев был не только талантливым пере-
водчиком-практиком, но и теоретиком, много писавшим по пробле¬
мам перевода с китайского:	научный склад ума побуждал его
осмыслять и теоретически обосновывать каждый свой шаг в обла¬
сти переводческой практики. Поэтому у меня явился соблазн, ис¬
пользуя его «программные» теоретические высказывания, попы¬
таться представить эту практику как реализацию системы проду¬
манных переводческих принципов. Целесообразнее всего и начать
с их изложения.
Еще в статье «Китайская литература» (1920) В. М. Алексеев
считал отличительной чертой китайской изящной литературы ее
стремление культивировать «слово как украшение» [А, № 260,
с. 54]. Как он позднее подчеркивал в предисловии к «Рассказам
о людях необычайных» (1937), она написана на «иероглифическом
(искусственно-книжном) языке», который непроизносим, не читаем
вслух и доступен лишь зрительному восприятию. Отсюда отчуж¬
денность этого языка от «простой слышимой речи» с ее лексикой;
он насыщен литературными намеками, образами и цитатами, тре¬
бующими от читателя китайской книжной образованности и «креп¬
кой ассоциативной памяти». Со всем этим связана его способность
создавать для читателя «какой-то особый литературный мир, осо¬
58

бое литературное настроение», единственное в своем роде (см. [А,
№ 133, с. 7—8, 14]).
Переводим ли такой язык принципиально? И да, и нет, считает
В. М. Алексеев. Его перевод на «всегда слышимый и всегда про¬
износимый литературный русский язык» таит в себе «трудность,
переходящую в невозможность», так как, по мнению В. М. Алек¬
сеева, неправильно упрощать этот китайский язык при переводе.
В русском языке нет форм, «демонстративно удаляющих русский
перевод от русской слышимой речи», поэтому китайские диалоги
из Ляо Чжая непереводимы. Но «чисто литературная масса тек¬
ста, слагающаяся из описаний, рассказов о событиях, характери¬
стик и прочего», может быть переведена с помощью «сильных по
выразительности, лаконичности, литературному изяществу и так
далее выражений... которые достойно (т. е. в достойных и доста¬
точных пропорциях) отразят именно оригинал, в котором нет ни
лишних, ни недостающих слов, а не китайский пересказ...»
В. М. Алексеев видел свою задачу переводчика в том, чтобы в сфе¬
ре русского языка «совершенствоваться в наибольшем приближе¬
нии к подлиннику» (см. [А, № 133, с. 15—16]).
Спектр возможных видов перевода представлялся ему ограни¬
ченным двумя крайними противостоящими друг другу тенденция¬
ми. Первая из них — путь «свободно-писательского перевода», ко¬
торый означает создание «своего собственного произведения на
развалинах оригинала»; вторая — путь «точного филологического
перевода, имеющего характер документа»: он лишен «читаемости»
и представляет собой «точную подстановку русских слов под
иероглифы». Как переводчик новелл Пу Сунлина В. М. Алексеев
выбрал для себя — в соответствии, как он считал, с мерой собст¬
венной одаренности — путь перевода «среднего» по отношению к
двум указанным, т. е., по существу, компромиссного, переходного
между ними. Эта компромиссность обусловлена тем, что перевод¬
чик Ляо Чжая выполняет двойную задачу: с одной стороны — «до¬
стижение читаемости русского текста», с другой — «создание учеб¬
ной книги китаиста» i[A, № 133, с. 17].
Это наложенное им на себя ограничение имело стилистические
последствия: по его собственным словам, он «остерегался вводить
в переводческую речь слишком личные элементы» и «сознательно
не прибегал» к свободно-писательской манере (см. [А, № 133,
с. 17]). На наш взгляд, это заявление противоречит мнению кри¬
тики, что В. М. Алексеев — «ярко выраженный пример „субъектив-
ного“ переводчика, проявляющего свою субъективность именно в
сфере стиля» [2, с. 86]. Правильнее было бы назвать его перевод-
чиком-стилистом, стремившимся, опираясь на объективные крите¬
рии ученого, а не только на интуицию, к недосягаемому идеалу
«перевода-трансплантации» из культуры в культуру, а не к «пере¬
воду-трансформации, измененному до такой степени, что это уже
скорее новое литературное произведение» [А, № 260, с. 67, 68].
Но доля правды в приведенном мнении критики все же есть.
Общая художественная задача, поставленная себе В. М. Алек¬
59

сеевым, ясна: он хотел воссоздать на почве русского слова непо¬
средственный эффект «неслышимого», «сложного и тонкого» [А,
№ 47, с. 9] китайского литературного языка, принципиально отлич¬
ного от языка слышимого. Причем стремился создать русский эк¬
вивалент не языка какого-либо одного китайского автора, одного
литературного жанра или одной, допустим, ханьской, эпохи, а язы¬
ка всей китайской изящной литературы вэнь К Работая над выпол¬
нением этой задачи, В. М. Алексеев развивался как переводчик.
Если, трудясь над Ляо Чжаем, он, по его собственным словам,
оставался как переводчик в «фазисе документальности», то в рит¬
мических переводах 1923-го, 1937-го и особенно 40-х годов он вы¬
двинул принцип «художественной документальности», пытаясь
«соединить два начала: филологическую точность» (иногда он на¬
зывает ее научностью в смысле точности и полноты передачи слов
оригинала) с «благозвучною ритмичностью, подражающею китай¬
скому оригиналу». В 40-х годах он считает, что в прежних его пе¬
реводах «русский язык был слугой» и что этому языку «надо было
сообщить самодержавие». Слово «стиль» не сходит с его уст;
«складная русская речь — великое дело»,— говорит он (см. [А,
№ 260, с. 502—504, 510—512]).
Вот как определяет В. М. Алексеев принципы своей художест¬
венной ритмической прозы: 1. «Все слова текста должны найти
себе искусное (а не дубовое и не сусальное — одним словом, точ¬
ное) отражение в переводе». 2. «Добавки „для ритма“ не должны
выходить за пределы синонимических амплификаций». 3. «Ритм на
ритм и тон на тон. Чередование ритмов должно быть строго отра¬
жено». 4. «Неритмические части должны быть выделены». 5. «Пол¬
ная свобода русских ритмов, но в некоторых случаях хорошо бы
соблюдать если не стопы, то такты (как в музыке), отражающие
оригинал» [А, № 260, с. 504]. Это знаменует сдвиг в сторону ху¬
дожественного перевода. Я постараюсь показать это на примере
переводов из Сыма Цяня.
Какими же средствами создавал В. М. Алексеев русский экви¬
валент стиля китайской изящной словесности?
Во-первых, путем выбора лексики. Он считал, что «выбору рус¬
ского тона и русского настроения в лад китайскому сопутствует...
и выбор русских слов. При столь примечательной разобщенности
оригинала с переводом переводчик-китаист должен компенсировать
свои заведомые немощи, как-то: соблюдение ритма, рифмы, напе¬
ва, дистанции между языком слышимым и неслышимым и т. д.—
именно выбором русских слов, помня вещие слова Тургенева о
великом и свободном русском языке» [А, № 260, с. 505]. Если мне
правильно удалось понять мысль В. М. Алексеева, нигде им прямо
не высказанную, то, полагаю, он считал, что «иероглифический
язык» должен был быть передан русским языком, стилистически
1	В связи с этим отмечали «неправомерное» распространение стилистических
приемов1 найденных при переводе ханьских фу, на произведения других жанров,
другой тональности, других эпох, которые В. М. Алексеев переводил в «едином
„ханьском" или, если угодно, „алексеевском" стиле» [2, с. 85].
60

странным, непривычным для читателя. И потому он черпал как
стилист из разных, стилистически противоположных стихий, со¬
единяя в единый сплав, казалось бы, несоединимое.
Наметим эти стихии русского языка.
Бросаются в глаза щедрые вкрапления в его богатейший рус¬
ский словарь иностранных слов, на что не раз указывалось (см.
[А, № 221, с. 34; 2, с. 85—86]). Зачем ему была нужна эта ино¬
язычная лексика? На это он намекнул сам, дав «невероятный»,
«карикатурный» пример языка, «химерического, но претендующего*
на соблюдение пропорций неслышимости Ляо Чжаева диалога».
Нормальную фразу «Барышня, что это ты такая невеселая? Если
я смогу помочь тебе — не откажусь!» он представил в таком фан¬
тастическом виде (да еще предназначенном для ушей безграмот¬
ной женщины, знающей только русский язык): «Синьорина, a quoi
bon детрессы и тристессы? Эвентуально силу девлопировать — не
откажусь; sic!» |[А, № 133, с. 15; ср. А, № 47, с. 9—10; А, № 260,
с. 74]. Как кажется, здесь моделью для него был тот «жаргон»,
к которому нередко прибегали (а порой и сейчас прибегают) очень
хорошо знающие европейские языки русские люди, пересыпающие
свою речь иностранными словами или оборотами, словами, произ¬
веденными от иностранного корня, кальками и т. п. Для нас важ¬
но, что В. М. Алексеев искал эквивалент «неслышимого» китай¬
ского литературного языка в иностранной речи, как-то, пусть чу¬
довищно, спаянной с русской. Мне кажется, в этом ключ к по¬
ниманию функции слов западного происхождения, всех этих «кан¬
цон», «кантат», «эпопей», «эрудитов», «графов», «маркизов» в его
переводах: он прибегал к ним, как справедливо замечает В. Т. Су¬
хоруков, «желая подчеркнуть все ту же высокую „литературность*4
оригинала, резко отделяющую его от стихии просторечия» [2,
с. 85].
В. М. Алексеев писал: «...русский переводческий язык не может
удовлетворить основной своей задаче — приближения к языку ори¬
гинала без соответствующей трансформации образного языка пу¬
тем заимствования терминологически явно и законно выраженного
международного элемента. Родной язык должен продолжать свою
историю XVIII в. и вбирать в себя непереводимые элементы или
лексики, или семантики, вплоть до кальки» [А, № 260, с. 505].
Сочная и яркая русская речь В. М. Алексеева, куда вкраплены
иноязычные слова, в свою очередь, соткана из стилистически не¬
однородных элементов.
Одна из стихий, из которых он черпал,— это живой русский
разговорный язык (ср. [1, с. 224]). Его Сыма Цянь пишет Жэнь
Шаоцину: «...да разные тут мелкие делишки наседали, вас пови¬
дать мне редко удавалось» [А, № 221, с. 80]; «человек, так, сред¬
ненький, не более того» [А, № 221, с. 82]; «...я смолоду уже все
проморгал свои неудержимые таланты» ([А, № 221, с. 84]; «Вое¬
начальники в верблюжьих дохах ошарашены были, боялись, тряс¬
лись» [А, № 221, с. 86]. Его Сыма Цянь говорит о Сян Юе: «Да
стал еще ворчать, что, мол, князья мои бунтуют,— то это уж того,
61

трудненько допустить!» [А, № 221, с. 135—136]. Очень часто он
■строит фразу, в частности, риторический вопрос с подчеркнуто
разговорной интонацией: «...ведь можно же их считать хорошими
людьми или, может быть, нет, как?»; «А это за что? За какие та¬
кие его добродетели было?»; «Позвольте, тогда ведь то самое, что
именуем стезею небес мы, что же это?» [А, N° 221, с. 127, 128].
Черпал В. М. Алексеев и из русского народного языка, подчас
даже языка сказки, когда ему случалось передавать притчи, встре¬
чающиеся в речах так называемых «скользких говорунов»2.
И — по контрасту с этим — очень широко черпал он из образ¬
цов русского «высокого штиля», в том числе исторической и рели¬
гиозно-философской прозы, манифестов и указов XVIII—XIX вв.
Так, его Сыма Цянь пишет об основании династии Хань:
«А упраздненье всех волнений и казнь разбойников открытых, и
усмиренье, утвержденье страны, среди морей лежащей, и оконча¬
тельное водворенье монарха в благостыню трона — все это сдела¬
лось в Ханьском доме» [А, № 221, с. 137]. Подчас такая русская
лексика архаична. И тем эффектнее рядом с нею выглядит точно
найденный современный оборот иноязычного происхождения:
«<Срам, поношенье — вот критический тот пункт, где мужество про¬
явлено бывает» /[А, № 221, с. 81].
В. М. Алексеев провозгласил принцип «точного», «научного
перевода китайских художественных произведений», понимая, что
пытается «совместить несовместимое» (см. {А, № 260, с. 511—512,
504]). Как, собственно, может установка на научность органиче¬
ски войти в область художественного перевода (если не говорить
о подготовительном этапе понимания текста)? По-моему, только
«если удастся «перевести» эту установку на язык художественных
.приемов. И мне кажется, что установка на точность была освоена
В. М. Алексеевым как своеобразный стилистический прием. Он
нередко переводил на русский язык как бы «дословно», т. е. пере¬
давая прямое лексическое (а не контекстуальное) значение китай¬
ского слова и «выбивая» нужное контекстуальное значение из
2	Так, у него фигурируют выражения «владыка-царь» [А, № 221, с. 84] и
«царь-государь» [А, № 221, с. 87]. Вот алексеевские переводы двух эпизодов из
■биографии «скользкого говоруна» Чуньюй Куна. «А Чуньюй Кун стал с князем
говорить по этому поводу намеками, вот как: „В нашем царстве есть большая
птица. Сидит она на княжеском дворе. Три года уже как не летает, да и не поет.
Вы, князь, знаете, что это за птица?" Князь отвечал: „Эта птица коль не лета¬
ет, так не летает, а раз взлетит, так прямо в небеса. Не поет, так не поет — и все,
-а запоет, так всех вас изумит"» [А, № 221, с. 108}. «Кунь отвечал: „Вот видите,
сегодня иду это я с востока сюда и вижу: сидит у дороги человек и молится об
урожае, причем в руке у него свиное корыто и чарка с вином, и молится он так:
С чашку малый бугорок,
да даст мне полный коробок!
На грязце, да на болоте
целый воз моей заботе!
Пять хлебов обильно да взрастут,
полный дом богатства будет тут.
И я видел, что держит он в руке убогое, а желает многого. Поэтому я и
-^смеюсь"» [А, № 221, с. 109].
(62

русского слова-перевода окружающим его контекстом. По проис¬
хождению это стремление к «дословности» было связано с задаче»
дать точный перевод. Но в контексте «китайской классической
прозы» оно трансформировалось в стилистический прием, который"
стал средством передачи по-русски особенностей китайского много¬
значного слова, где всегда ощутимо первое значение, способом по¬
вышения выразительности русской речи, иногда выявления парал¬
лелизма. Это «дословность» с установкой на «остранение».
В. М. Алексеев переводит: «...вижу я себя с испорченным те¬
лом, сидящим в вонючей грязи» [А, № 221, с. 79]; «Теперь и вы,.
Шао-цин, захвачены в вину, не знающую дна» [А, № 221, с. 80];
«В приманку повесил себя самого у самой он пасти тигра и прямо*
скакнул он на варвара лютого, дикого ху» [А, № 221, с. 86];
«...когда вино зашло за все пределы, то здесь и блуд. Коль удо¬
вольствие зашло за все пределы, тогда — тоска» if А, № 221, с. 111];
«Год холодеет — тогда только знаем о том, что сосна или туя
последними будут линять...» {А, № 221, с. 128]; «Как могут срав¬
ниться они с такими, которые грубо лишь судят, равняясь по пош¬
лым людям, и с толпою плывут и ныряют, откуда получают и сла¬
ву и имя себе?» [А, № 221, с. 153]. Кстати сказать, на такое «вы¬
бивание» из слов нужных контекстуальных значений незримо ра¬
ботает ритмизация текста, которая спаивает его дополнительной
формальной связью.
К этому приему близка тенденция В. М. Алексеева дословно1
переводить некоторые китайские идиомы, сознательно включая в-
русский язык, как он сам выражался, «кальки» (ср. [А, № 260,
с. 505]) с китайского3.
Этот прием В. М. Алексеева находится на грани словотворче¬
ства, создания неологизмов, небывалых словосочетаний. Тут нет
места стертым оборотам, слова по-новому повернуты, обновлены,.
непривычно соединены друг с другом. И переводчик сознательно-
к этому стремится, полагая, что его родной язык должен обога¬
щаться за счет иностранного, в частности, «вбирая в себя непере¬
водимые элементы... семантики» [А, № 260, с. 505].
Таким образом, в переводческом стиле В. М. Алексеева воисти¬
ну соединено несоединимое: лексика сугубо русская — с иноязыч¬
ной, «высокий штиль» — со стилем обыденной речи, архаизм — с
неологизмами. Все это участвует благодаря таланту переводчика-
в общем концерте, в небывалом словесном пиру.
В переводах «Ляо Чжая» В. М. Алексеев наряду с лексически¬
ми средствами создания русского эквивалента китайского литера¬
турного слога применял и синтаксические; по наблюдениям
Н. И. Конрада, он избегал, по возможности, сложно-подчиненных
3	Их примеры дает конец биографии Бои и Шуци в алексеевском переводе:
«Хотя ученик Янь Юань к науке ревнив, но стезею своей просиял, лишь усевшись,
на хвост скакуна... Ведь люди, живущие где-нибудь там, в захолустьи, желаньем
объятые жизнь отточить на бруске, чтобы имени дать своему воссиять, как могут
они это имя свое передать и дальнейшим потомкам, если только они не пристанут'
к ученому типа грядущих по небу на синих сплошных облаках?» [А, № 221,.
с. ,129].
6£

предложений, личных местоимений, усиливая этим роль глагола и
как бы нанизывая одно за другим синтаксически простые, четкие
и емкие предложения (см. {1, с. 223; А, № 133, с. 16—17]). Это,
вероятно, сохраняется как одна из тенденций и в китайской клас¬
сической прозе. Даже позднее, в 1947 г., В. М. Алексеев замечает,
что, «переводя все сильное и типичное» в китайском тексте «ки¬
тайскими способами» (без подлежащих, лиц, союзов и т. д.),
иногда можно «принести обновление» русскому языку (см. [А,
.№ 260, с. 510]). Он как бы предлагает попробовать, не окажется
ли то, что является типичным для китайского языка, также «лите¬
ратурным ходом» по-русски. Иными словами, его стремление к
точности и в этом случае — тоже прием стилистического «остра-
нения». Но все же в «китайской классической прозе» В. М. Алек¬
сеев становится свободнее от этих правил, по крайней мере в упо¬
треблении личных местоимений, которые он часто даже повторяет.
Это связано с его стремлением передать ритм подлинника в пер¬
вую очередь.
Начиная с предисловия к «Ляо Чжаю» 1937 г. [А, № 133,
•с. 31—33], В. М. Алексеев стал снова (после первых опытов
1923 г., см. [А, № 260, с. 504]) широко ритмизовать свои перево¬
ды, считая, что «ритмические части оригинала» следует «отразить
размером в переводе (с показательным отходом ритмической стро¬
ки от кадра)» и что это приблизит перевод к подлиннику (см. [А,
№ 133, с. 16]). В. Т. Сухоруков отмечал в переводах их «чрезмер¬
ную ритмизацию», которая, по его мнению, представляет собой
искусственную и неорганическую новацию и делает «практически
неудобочитаемой» «Китайскую классическую прозу» (см. '[2, с. 86—
-87]). Трудно с этим согласиться. Во-первых, ритм, мерность широ¬
ко свойственны китайской литературе вэнь, и закономерно стре¬
миться это передать.. Во-вторых, не так уж они чужды русской
прозе XX в.— достаточно вспомнить прозу А. Белого. И, наконец,
напор сменяющихся ритмов помогал В. М. Алексееву передать
эмоциональный заряд китайской художественной прозы, а эмоцио¬
нальному воздействию ее он придавал особое значение (см. [А,
№ 260, с. 504, 54]); сам он говорил о своих ритмических перево¬
дах 1923 г., что они передают «литературную эмоцию с наиболь¬
шим приближением к оригиналу» [А, № 260, с. 504]. Кроме того,
ритмизация была для него таким приемом «остранения» стиля, ко¬
торый помогает созданию русского эквивалента «иероглифического
языка». Он указал: «С неразговорного китайского можно переве¬
сти на неразговорный русский язык только при посредстве ритми¬
ки, ибо только ритмический язык является неразговорным» [А,
№ 260, с. 512].
С ритмизацией было спаяно несколько его излюбленных при¬
емов, на которые она незримо работала, художественно их моти¬
вируя, формальной связью сплачивая текст. Об одном из них —
приеме использования «дословностей»-неологизмов — уже упоми¬
налось. Остается сказать о двух других приемах — инверсии и па¬
рафразе.
■64

Широкое использование инверсий придает предложениям «Ки¬
тайской классической прозы» особую интонационную выразитель¬
ность, сообщает ее стилю взволнованность и необычность. «Жен¬
щина внешность свою соблюдает для тех, кому нравится, знает,
она» [А, № 221, с. 80],— переводит, например, В. М. Алексеев.
«Король и государь, один, как и другой, ведут себя с особою мане¬
рой, и делу каждый отдается с особым также устремленьем» [А,
№ 221, с. 142]. Инверсия работает на создание того же эффекта,
что и риторические вопросы и восклицания, передающие эмоцио¬
нальный стиль древнекитайского художественного текста.
Стремясь к лаконизму, к воспроизведению по-русски особенно¬
стей емкого и лапидарного китайского литературного слога,
В. М. Алексеев отлично сознавал, что эмоциональное воздействие
художественного перевода должно быть непосредственным. Но как
восполнить органические недостатки образования читателя — чело¬
века европейской культуры, у которого нет нужной начитанности
и «ассоциативной памяти»? С помощью комментария? От него
В. М. Алексеев не отказывался никогда (см. [А, № 133, с. 19;
A,	№ 260, с. 510]), но понимал, что надо знать меру, чтобы из
вспомогательного средства тот не превратился в помеху восприя¬
тия художественного произведения (ср. [А, № 260, с. 528]). Естест¬
венным выходом для него оказался парафраз, который В. Т. Сухо¬
руков называет также «разъяснительным» переводом и «перево¬
дом-пересказом»; поскольку в его статье этот алексеевский прием
исследован довольно подробно (см. [2, с. 87—89]), здесь нет нуж¬
ды на нем останавливаться. Замечу лишь, что пользовался
B.	М. Алексеев парафразированием, по-моему, весьма тактично.
Иногда употреблял несколько слов вместо одного или двух китай¬
ских, чтобы передать оттенки китайского значения, как во фразе:
«Чжоуский путь государственный стал слабнуть, шататься, ва¬
литься» [А, № 221, с. 98]. Иногда вкраплял в текст перевод ти¬
тула или уважительного наименования человека, а также назва¬
ния сочинения рядом с китайской транскрипцией, например: «С тех
пор как умер Чжоу-гун, граф Чжоу, прошло пять сотен лет, и в
мире появился Кунцзы, философ из рода Кун»; «...он составил тог¬
да ,,Чуньцю“ иль „Весны и Осени неких годов“» [А, № 221, с. 98,
106] и т. п. Благодаря ритмизации эти парафразы органически
включались в словесную ткань перевода. Их широкое и эффек¬
тивное использование (ср. [2, с. 87]) еще раз свидетельствует о
том, в каком направлении шел В. М. Алексеев, заботясь о непо¬
средственном воздействии своего перевода на читателя.
Таким образом, «Классическая китайская проза» представляет
собой важную веху на пути развития В. М. Алексеева от полу-
учебных-полухудожественных переводов «Ляо Чжая» в направле¬
нии художественного перевода, в сторону большей смелости и
-большей свободы4. Ее главное достижение — новаторский стиль,
4	Но мысль о том, что «точность» позволяет даже художественному переводу
«оставаться в ряду переводов-самоучителей» [А, № 260, с. 504], не покидала
В. М. Алексеева.
5 Зак. 377
65

созданный талантливым применением дотоле несочетавшихся лек¬
сических, синтаксических, ритмических и других средств, перевод¬
ческих приемов от «дословностей» до парафраза.
В. М. Алексеев потратил массу сил, таланта и находчивости'
на создание этого «странного стиля», эквивалента «иероглифиче¬
ского языка». Так он старался раскрыть русскому читателю то-
главное, в чем видел богатство китайской литературы в отличие
от бедности европейской псевдопереводной поэзии,— ее мудрость,,
ее вечные истины, ее мир, особенности мировоззрения носителя
дао — писателя-эрудита. Он хотел передать силу эмоционального*
роздействия произведений этого писателя. И бережно воссоздавал
его образ, в частности, когда этот писатель обращался к адресату
в соответствии с ритуалом своей культуры:
«Великий историк судеб, граф-астролог Сыма Цянь, ходящий у
вас в конюхах и погонщиках, бьет вам поклон за поклоном и так
говорит. О Шао-цин, вы, у которого в подножье я, не так давно-
изволили меня пожаловать письмом...» (А, № 221, с. 79]. Если не
стремиться воспроизвести в переводе «иероглифический язык», эти;
слова можно передать и иначе, как это сделал талантливый аме¬
риканский синолог Б. Уотсон: «Shao-ch’ing, honored Sir: In the past
I had the honor of receiving a letter from you (Досточтимый госпо¬
дин Шао-цин, прежде я имел честь получить ваше письмо)...» [5,
с. 57] 5.
Б. Уотсон создал свои художественные переводы из Сыма Цяня
через 15—20 лет после В. М. Алексеева и основывался на иной
оценке прозаического стиля китайского историка. Он видел в этом
стиле не воплощение «иероглифического языка», общего для ки¬
тайской изящной словесности, а уникальное явление в тогдашней
китайской литературе, которому свойственна редкая простота, сво¬
бодная разговорная интонация (см. i[5, с. 177]). И поэтому пере¬
водил Сыма Цяня превосходной современной английской прозой,
отличающейся ясностью, точностью и разговорной простотой (см.
[4, с. 121 — 122]).
Особенно ощутима эта разница в переводах прямой речи. Огра¬
ничусь одним примером, процитировав два перевода слов Ху Суя
из гл. 130 истории Сыма Цяня. В. М. Алексеев переводит:
«В дни, когда жил Конфуций, над ним просветленного не было ведь госуда¬
ря, а внизу он не мог себе должность найти по душе. Поэтому он сочинил „Чунь-
цю“, навеки свесил нам сквозные лишь слова, чтобы ими разрубить всю суть,
уставных максим — „ли“ и чести человека — „и“. Он этим на себя взял роль за¬
кона, который исходил бы от царя, единственно приемлемого честью. Теперь же-
вы, почтенный господин, вы над собой имеете судьбой вам данного пресветлого
владыку, и вы под ним служебное свое храните положенье. Все массы дел приш¬
ли в свое наличье, и в строгом все они сейчас порядке. И, таким образом, все то,
5	При этом Б. Уотсон сознавал, что письмо Сыма Цяня Жэнь Шаоцину сти¬
листически близко ханьским эссе и поэтическим описаниям типа фу (см. [5,
с. 177]). Первое предложение из перевода В. М. Алексеева не имеет параллели
в переводе Б. Уотсона, так как переводы сделаны с разных редакций письма
Сыма Цяня: сохранившейся в «Литературном изборнике», гл. 41 (В. М. Алек¬
сеев) н содержащейся в «Истории Хань», гл. 62 (Б. Уотсон).
66

что вы, почтенный господин, здесь обсуждаете сейчас, имеет, собственно, в виду,
что именно такое выяснить?» [А, № 221, с. 103].
Тот же отрывок в переводе Б. Уотсона:
«In Confucius’ time, there was no entlightened ruler above, and below worthy
tmen were not employed. Therefore he made the Spring and Autumn Annals, han¬
ding down to posterity his theoritical judgments in order to decide on questions of
propriety and duty and to serve as the model for a king. But you, sir, live in a
time when there is an enlightened emperor above, while all below are men fit for
their positions. All affairs are handled properly, each ordered in its correct place.
“Now in your writings, what is it you are trying to show?
(Во времена Конфуция наверху не было просвещенного правителя, а внизу
не использовались достойные люди. Поэтому он создал летопись „Весна и Осень",
передав потомству свои теоретические суждения, чтобы принимать решения по
вопросам благопристойности и долга и чтобы эти суждения служили образцом
.для царя. Но вы, сударь, живете во времена, когда наверху есть просвещенный
.правитель, а повсюду внизу люди соответствуют своим постам. Ко всем
делам подходят правильно, каждое из них устраивают в подходящем для него
месте. Так что же вы пытаетесь показать в своих писаниях?» [5, с. 53].
Если В. М. Алексеева подчас упрекали в причудливости, цвети¬
стости, витиеватости, искусственной усложненности, орнаменталь-
ности и вычурности языка (см. [2, с. 84]), то Б. Уотсона — в мо¬
дернизации, «европеизации» и многочисленных упрощениях, в
частности, в том, что один из его переводов своим стилем вызыва¬
ет в воображении образ английского или американского демокра¬
тического сборища, которое с восторгом сплотилось около своего
лидера (см. [3, с. 194, 198—200]). Два переводчика — две концеп¬
ции— два стиля — два направления критики.
Стиль В. М. Алексеева начал складываться в эпоху экспери¬
мента, плодотворную для нашей культуры, в частности, для фор¬
мальных исканий, начало которой было положено символистами.
Корни его — в достижениях классики и «серебряного века» рус¬
ской литературы. Хочется надеяться, что творчество В. М. Алек-
-сеева-переводчика когда-нибудь будет осмыслено как самоценное
явление эпохи эксперимента и тем самым обретет свое место в ис¬
тории русской словесности.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Конрад Н. И. Избранные рассказы Ляо Чжая (1622—1715). Том I. Лисьи
Чары. Игр., 1922 г. Том II. Монахи-Волшебники. М.— Игр., 1923 г. Госуд. Из¬
дательство— Всемирная Литература. Пер. и предисл. В. М. Алексеева.— «Во¬
сток». Кн. 5, 1925, с. 219—225.
2.	Сухоруков В. Т. О некоторых особенностях переводческого стиля
В. М. Алексеева.— «Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Во¬
стока». М., 1977, с. 81—89.
3.	Goodrich С. S. A New Translation of the Shih chi.— JAOS. Vol. 82, 1962,
№ 2, c. 190—202.
-4. К г oil J. Two Approaches to Shih chi Translations.—OLZ. 60, 1965, № 3/4,
с. 117—'129.
■5. Wa t son B. Ssu-ma Ch’ien Grand Historian of China. N. Y., 1958.
5*
67

Б. Л. Рифтин
КИТАЙСКАЯ НАРОДНАЯ МИФОЛОГИЯ
В ТРУДАХ В. М. АЛЕКСЕЕВА
В богатейшем научном творчестве В. М. Алексеева можно вы¬
делить две основные темы его синологических занятий: традицион¬
ная «высокая» китайская культура, во многом связанная с конфу¬
цианством, которую можно обозначить одним словом — вэнь, и
народная культура — су — в самых различных ее проявлениях, в
первую очередь китайская народная картина и китайская народ¬
ная религия, тесно связанные друг с другом. О замечательной кол¬
лекции китайских народных картин В. М. Алексеева широко из¬
вестно благодаря его трудам, собранным в посмертно изданной
книге «Китайская народная картина. Духовная жизнь старого Ки¬
тая в народных изображениях» [А, № 228]. Я сосредоточу свое
внимание на второй стороне проблемы, на различных соображе¬
ниях В. М. Алексеева, касающихся китайских народных верова¬
ний и так называемой народной мифологии.
В последние годы в связи с работой над статьями об отдель¬
ных персонажах китайской мифологии для энциклопедии «Мифьг
народов мира» (т. 1, М., 1980; т. 2, М., 1981) мне постоянно при¬
ходилось обращаться к работам В. М. Алексеева, как к собранным
в книге о народной картине, так и к его интереснейшему и увле¬
кательнейшему дневнику, изданному также посмертно под назва¬
нием «В старом Китае» {А, № 220].
Как известно, китайская мифология в целом изучена еще со¬
вершенно недостаточно и неравномерно. Более всего работ посвя¬
щено древней мифологии, особенно много в этой области сделана
в послевоенные десятилетия японскими исследователями, а в по¬
следние три-четыре года и китайскими учеными, гораздо меньше
изучены поздние народные верования и образы народной мифоло¬
гии: боги-покровители ремесел и различных профессий, божества,
дарующие детей, богини — защитницы от различных болезней
и т. п., т. е. все те многочисленные персонажи, которые составляют
так называемый народный пантеон, включающий в извест¬
ной мере и основные буддийские и даосские божества, но поч¬
ти не связанный с древнекитайскими мифологическими персона¬
жами.
С тех пор как В. М. Алексеев начал интересоваться китайской
народной мифологией и собирать различные сведения о ней, про¬
68

шло более 70 лет. Конечно, за это время вышло немало различ¬
ных трудов на эту тему. Тут и всеобъемлющий свод известного
ученого, патера А. Дорэ «Исследование по китайским суевериям»
(см. [8]), изданный по-французски и по-английски, и книга япон¬
ского исследователя Савамура Юкио «Китайские народные боже¬
ства» [2], и книги китайских фольклористов У Юйчэна «Мифоло¬
гия юга Гуандуна» (см. [3]) и Хуан Чжигана «Божества вод в
Китае» (см. [4]). Казалось бы, сведения, собранные В. М. Алексее¬
вым, вполне могли бы быть перекрыты этими книгами. Однако, на
деле все обстоит иначе. В. М. Алексеев умел увидеть и услышать
то, чего не заметили другие синологи, опирающиеся более на ста¬
ринные книги, чем на устные предания, тогда как в идеале (и это
прекрасно понимал В. М. Алексеев) должны быть в равной мере
учтены и устная, и письменная традиции. Блестящий пример тако¬
го рода — исследование самого В. М. Алексеева «Бессмертные
двойники и даос с золотой жабой в свите бога богатства» [см.
А, № 31], о котором мы еще скажем.
В работах В. М. Алексеева можно найти интереснейшие сведе¬
ния о таких персонажах народной мифологии, как бог литературы
Вэнь-чан, бог войны и одновременно бог богатства и покровитель
торговцев Гуань-ди, бог монет Лю Хар, бог богатства Цай-шэнь,
бог очага Цзао-ван, бог лекарств и покровитель медиков Яо-ван,
как повелитель бесов Чжун Куй, или Пхар (иногда этот персонаж
рассматривается как два самостоятельных духа), и многих-многих
других. Среди них можно указать, например, на богиню-чадопода-
тельницу Сун-цзы няннян, о которой В. М. Алексеев упоминает в
дневнике 1907 г., когда описывает свое путешествие вместе с из¬
вестным французским синологом Э. Шаванном на священную гору
Тайшань. «Преобладающее количество храмов,— пишет В. М. Алек¬
сеев,— посвящено, конечно, культу чадоподательницы Сун-цзы нян¬
нян, особо вездесущей и наиболее из всех почитаемой. Это божест¬
во китайская фантазия сопрягла с полуисторическим прошлым и,
исходя из предания, гласившего, что у основателя династии Чжоу
(XII в. до н. э.) Вэнь-вана было сто детей мужского пола, прида¬
ла божеству плодовитости образ супруги этого князя. В одном из
храмов этого культа изображена чета этих счастливых супругов в
облачениях, подаренных какой-то верующей и одетых поверх
скульптурного одеяния. Перед супругами в ящике лежат деревян¬
ные, бумажные и глиняные изображения младенцев исключитель¬
но мужского пола. Эти фигурки уносятся просительницами из хра¬
ма в виде благодати, способствующей деторождению, а затем, по
воздействии, возвращаются в тройном или удесятеренном коли¬
честве...» if А, № 220, с. 112—113]. В этом коротком сообщении со¬
держится интересная информация о народной идентификации об¬
раза Сун-цзы няннян с плодовитой женой Вэнь-вана.
Обратимся теперь к другим работам, созданным вскоре или на
много лет позже записи, сделанной В. М. Алексеевым. Эдуард
Шаванн, с которым вместе путешествовал В. М. Алексеев, как из¬
вестно, выпустил в 1910 г. в Париже большую монографию, спе-
69

Рис. 1
циалыю посвященную горе Тайшаиь (см. [6]). В неопубликован¬
ном дневнике путешествия по Китаю 1912 г. В. М. Алексеев так
писал об этом труде Шаванна, которого почитал как одного из
своих учителей: «После путешествия 1907 года па Тайшань я осо¬
бо интересовался этим культом (т. е. культом данной горы п ее
владыки.— Б. Р.), нашедшим себе в Шаваппе исключительное по
научному значению историческое объяснение п теорию».
Однако в книге Э. Шаванна почему-то не нашлось места пи
храмам Сун-цзы пяпнян, о существовании которых на Тайшани
пишет В. М. Алексеев, ни истории культа этой популярной богини.
Ее имя лишь дважды упоминается, причем походя (см. [6, с. 32,
70]), среди богинь, входящих в свиту богини горы Тапшапь, доче¬
ри ее повелителя, которую называют Вися юапьцзюпь — Богиня
.лазоревой зари. Сведений о Суп-цзы пяпнян мы не обнаружили и в
■многотомном труде А. Дорэ, где она упоминается, правда, в числе
-божеств, изображения которых помещены в храме буддийской бо¬
гини зари по имени Чжуньти (санскритское Marichi) (см. [8,
с. 312]) и которая, добавим от себя, видимо, контамннировалась
у китайцев с Бися юапьцзюпь. Следует, однако, заметить, что толь¬
ко у Дорэ мы обнаружили картинку [8, с. 24, рис. 19], подтверж¬
давшую слова В. М. Алексеева о множестве сыновей Вэнь-вана.
На картинке изображено более 40 мальчиков, играющих в разные
70

игры, а наверху сам князь верхом на коне и со знаменем. Подпись
под картинкой гласит, что это благопожелание такого же множе¬
ства сыновей и того, чтобы один из них вышел на экзаменах пер¬
вым.
Обратимся теперь к работам последующих лет. Точно так же,
как у Э. Шаванна, в роли богини из свиты Бися юаньцзюнь упо¬
минается Сун-цзы няннян в прекрасном очерке китайской народ¬
ной мифологии, созданном в 1928 г. А. Масперо (см. [10, с. 186—
187, 194]). Не дает о ней отдельной, даже короткой статьи и со¬
ставитель единственного пока «Словаря китайской мифологии»
Э. Вернер. (Мы говорим «пока» потому, что в 1980 г. известный
китайский ученый Юань Кэ в специальной статье рассказал о под¬
готавливаемом им словаре китайской мифологии, в котором, судя
по его высказываниям, будет представлена не только древняя ми¬
фология, но и позднесредневековые верования, он пишет, что ис¬
пользует, например, и новеллы Пу Сунлина.) Но вернемся к на¬
шим разысканиям. Сун-цзы няннян лишь упоминается в общих
перечнях богинь в книге К. Дэя, специально посвященной народ¬
ным лубочным иконам (см. [7, с. 33, 92, 193]). Как это ни стран¬
но, собственно китайских работ по китайской народной мифологии
ничтожно мало, а систематических почти нет совсем. Единствен¬
ная книга, в которой, казалось бы, мы могли бы найти материал
о Сун-цзы няннян,— небольшая монография тайваньской исследо¬
вательницы Го Личэн «Разыскания об обычаях, связанных с дето¬
рождением в Китае», выпущенная в 1971 г. и описывающая раз¬
личных богинь, дарующих детей, упоминает лишь Сун-цзы Гуань-
инь (см. [1]), т. е. бодхисатву Гуаньинь, приносящую детей, но ни
слова не говорит о Сун-цзы няннян, ассоциирующейся с женой
Вэнь-вана, даже при описании свиты Бися юаньцзюнь. Не дают
никаких сведений (а точнее, даже не упоминают «разыскивае¬
мую» нами богиню) ни известный «Большой китайско-японский
словарь» Морохаси Тэцудзи, ни наиболее полный «Большой сло¬
варь китайского языка» («Чжунвэнь да цыдянь»), подготовленный
и изданный на Тайване. Японский исследователь Савамура Юкио
хотя и упоминает ее {2, с. 34], но только походя, в связи с ее
местом в храмах Бися юаньцзюнь.
Уже после проведения юбилейной сессии, посвященной 100-ле¬
тию со дня рождения В. М. Алексеева, мне удалось достать из¬
данную в 1964 г. в Нагоя в Японии книгу Анны Гудрич — жены из¬
вестного американского синолога Л. К. Гудрича, посвященную
храму Восточного пика (Дунъюэ мяо) в Пекине, в которой А. Гуд¬
рич со слов своего учителя китайского языка, некоего Ши, пишет
и о Сун-цзы няннян. А. Гудрич ссылается и на старую статью
П. Даджена 1870 г., в которой упоминается Сун-цзы е — муж Сун-
цзы няннян, отождествляемый с Вэнь-ваном [9, с. 56]. Как видно
из вышеизложенного, эти сведения Даджена до Гудрич не были
использованы другими синологами. Таким образом, нам остается
заключить, что интересные сведения о Сун-цзы няннян, данные
В. М. Алексеевым в его путевом дневнике, уникальны и, к сожа-
71

Рис 2
лению, остались неизвестны псследоваюл ям китайской народной
мифологии.
Готовя это сообщение, я разыскал ере pi лрапящплся в Эрми¬
таже негативов В. М. Алексеева пегатпв (серия А, JVb 74), на ко¬
тором снята Суп-пзы пяппяп вмеею с Вэпь-вапом, т. е. та самая
пара, о которой ученый пишет в своем дневнике (см. рис. 1). Даже
при беглом рассмотрении негатива заметно, что скульптурный об¬
раз Суп-цзы пяппяп создан под влиянием изображений Бися юань-
цзюпь, к свите которой она принадлежит. (Об этом свидетельству¬
ет в первую очередь головной \бор.)
Стоит попутно сказать, что среди пшатпвов оказался п еще один
крайне любопытный снимок (серия А, Л° 73) здоровенною детины
72

с мешком в руке (см. рис. 2). Из мешка торчат детские личики и
руки. Подпись В. М. Алексеева свидетельствует, что это Сун-цзы
ланцзюнь.
Упоминаний о Сун-цзы ланцзюне мы также не обнаружили ни
в одной из просмотренных книг, кроме книги А. Гудрич. Однако
фотография из коллекции В. М. Алексеева дает, как нам кажется,
основания усомниться в точности сведений, приводимых американ-
•ской исследовательницей. Ссылаясь на того же Ши, Гудрич пишет,
что Сун-цзы ланцзюнь — это супруг Сун-цзы няннян, который ино¬
гда именуется также Тяньсянь е (Господин небесный бессмертный)
[9, с. 56]. Достаточно взглянуть на обе фотографии, чтобы понять,
что здоровенный детина с мешком и степенно восседающий за
алтарем муж Сун-цзы няннян в головном уборе князя — совершен¬
но разные персонажи. Однако когда далее А. Гудрич говорит о
функциях Сун-цзы ланцзюня, думается, она права. По ее данным,
Сун-цзы ланцзюнь помогает Сун-цзы няннян «передавать» детей,
которых богиня решает послать роженицам [9, с. 54]. Сун-цзы нян¬
нян, когда ребенок вот-вот должен родиться, дает его душу Сун-
цзы ланцзюню и говорит ему, какая судьба ждет ребенка: будет
ли он богатым, бедным, чиновником и т. п. Сун-цзы ланцзюнь от¬
носит души еще не родившихся младенцев (они-то, видимо, и тор¬
чат у него из мешка на изображении, запечатленном на фотогра¬
фии из коллекции В. М. Алексеева) к Уюнь чжэньжэню (Святому
пятицветных облаков), который в соответствии с предназначением
судьбы облекает душу в облака того или иного цвета и передает
их Сун-шэн няннян (Богине «посылающей рождение») [9, с. 74].
Кстати, А. Гудрич дает и краткое описание одежды Сун-цзы лан¬
цзюня, каким он был изображен в описываемом ею храме Во¬
сточного пика: он в набедренной повязке и в тигровой шапке на
голове [9, с. 73]. На нашей фотографии у него действительно вид¬
на набедренная повязка, на голове несколько необычный головной
убор с каким-то орнаментом, напоминающим тигриную пасть, но
зато на животе у Сун-цзы ланцзюня явственно видна имитация
тигровой шкуры, что свидетельствует о глубинной связи этого об¬
раза с тигром, почитавшимся в Китае с древнейших времен в ка¬
честве могущественного повелителя гор, духа Запада, а отсюда
уже и защитника от напастей (вспомним широко распространен¬
ный в старом Китае оберег — тигра, сплетенного из полыни, кото¬
рый вешали на шею детям).
Пример, который мы привели, отнюдь не единственный. Как
это ни странно, я не смог, например, отыскать в той же объемистой
монографии Шаванна о горе Тайшань упоминаний о храме Лежа¬
щего тигра, того священного тигра с горы Тай, который, как пи¬
шет В. М. Алексеев, знаком был ему «по лубочным картинам, где
он изображается рычащим на чертей и охраняющим дом от не*
чисти» [А, № 220, с. 112].
По-видимому, также уникально сообщение В. М. Алексеева о
существовании предания о вражде Чжан Тяньши и духа огня Хо-
сина, согласно которому Чжан Тяньши и Хо-син враждовали меж¬
75

ду собой, и потому, если Чжан останавливался в чьем-нибудь доме
или на постоялом дворе, Хо-син обязательно устраивал там под¬
жог. Поэтому Чжан Тяньши предпочитал останавливаться в,,храме
самого Хо-сина — не будет же дух огня жечь свое собственное свя¬
тилище '[А, № 220, с. 159]. Работая над статьей «Хо-син» для
энциклопедии «Мифы народов мира», я просмотрел, кажется, все
имеющиеся китайские, японские и европейские работы на эту те¬
му, начиная с известного сочинения XVI в. «Записки о поисках,
духов трех религий» («Саньцзяо соу шэнь цзи»), но не нашел ни
там, ни где-либо еще никакого упоминания о приводимом
В. М. Алексеевым предании. Таким образом, и в этом случае мы
имеем абсолютно уникальный материал по китайской народной
мифологии. И конечно, также уникален материал, почерпнутый из
устной традиции, который В. М. Алексеев приводит в своем иссле¬
довании о двойниках Хэ-Хэ и боге монет Лю Харе, например, в
записанной В. М. Алексеевым в Пекине легенде о происхождении
образов Хэ-Хэ. По ней это были два брата, враждовавшие между
собой при жизни, которые стали после смерти, наоборот, божест¬
вами согласия-единения [А, № 31, с. 206].
Л И ТЕ РАТУРА
4. Го Л и ч э н. Чжунго шэнъюй лису као (Разыскания об обычаях, связанных с
деторождением в Китае). Тайбэй, 1971.
2.	Савамура Юкио. Сина минкэн-но кИмигами (Китайские народные! боже¬
ства). Токио. 1941.
3.	У Ю й ч э н. Нань Юз шэньхуа чуаныдо цзи ди яньцзю (Мифы и легенды юга
Гуандуна) [б. м., б. г.]
4.	Хуан Чжиг’ан. Чжунго-ди шуй-шэнь (Китайские божества вод). Шанхай,
1934.
5.	Юань К э. «Чжунго шэньхуа -чуаньшо цыдянь», фан>ли хз дыму сюанькань
(Правила пользования и образцы статей «Словаря китайских мифов и ле¬
генд»).— «Цышу янцзю», 1982, № 1, с. 1551—1611.
’б. Chavannes Е. Le T’ai Chan: Essai'de monographic d’un culte chinois. P.,
1940.
7. Day С. B. Chinese Peasont Cult. A Study of Chinese paper Gods. Shanghai—
Hong-Kpng—Singapur, 1940.
,8.,Dore H. Researches into Chinese Superstitions. Shanghai, 1932. . .
9.'G о o'd r'i с H A. S. The Peking Temple of the Eastern Peak. Nagoya, 1967.
10'. Ma sp его H. Mythologie de la "Chine moderne. Le taoism et;les religions chi-
' noises. T\; 1971.	-	'

Е. Б. Поршнева
В. М. АЛЕКСЕЕВ О НАРОДНОЙ КУЛЬТУРЕ КИТАЯ
Без преувеличения можно сказать, что всеми своими научными
достижениями наша современная синология в конечном счете обя¬
зана тому высокому тону, который сумел задать ей Василий Ми¬
хайлович Алексеев, и самой его личности, сочетавшей в себе ака¬
демизм и разносторонний талант большого ученого с интуицией,
и артистичностью крупнейшего деятеля культуры. А. А. Блок #
статье «Народ и интеллигенция» писал: «Есть между двумя ста¬
нами— между народом и интеллигенцией — некая черта, на кото¬
рой сходятся и сговариваются те и другие» [1, т. 5, с. 254]. Блс^
утверждал, что именно на «согласительной черте» вырастают зна¬
чительные явления культуры, и именно в голосе масс, как извест¬
но, слышался ему созидающий новую культуру «дух музыки»,
В. М. Алексеев, в свою очередь, писал в «Предисловии к „Мона-
хам-волшебникам“»: «Народ и ученая каста сошлись наконец на
чуде, творимом, хотя бы только по рассказам, в нашей настоящей
жизни. Народ творил, ученый облекал в литературную форму и
размышлял вместе с отцом китайской истории Сыма Цянем над.
вековечным вопросом:	есть ли на земле справедливость?» [А,.
№ 260, с. 325]. Это совпадение мыслей А. А. Блока и В. М. Алек¬
сеева о взаимоотношении двух культур, культуры «образованной»
и «массовой», о месте и значении последней — закономерное прояв¬
ление высокой озабоченности и судьбами культуры, и судьбами'
народа в период величайших социальных перемен. В путевом днев¬
нике, предчувствуя грядущие перемены в своей родной стране,.
России, В. М. Алексеев записывает в 1907 г.: «Скоро наступит пе¬
реоценка всех ценностей. Слышны удары прибоя, прибоя новой,
жизни!» [А, № 220, с. 182].
Хотя из всех областей синологии, которым В. М. Алексеев уде¬
лял внимание, наибольшее предпочтение, безусловно, отдавалось
им литературе или, по его выражению, «большой культуре» Китая,,
постоянной темой его занятий всегда оставалась и китайская «ма¬
лая культура», позволяющая учесть весь народный массив духов¬
ности в общем комплексе культуры: «Я мечтал показать ученому
миру, что Китай живет своей культурой не только в ученых вер¬
хах, но и в народной массе» [А, № 228, с.' 17]. По словам Васи¬
лия Михайловича, китайская народная картина-лубок отражает
«в самом специфическом виде, не только наивно, но и полугра¬
мотно все то, что есть в культуре», тем самым являя собой опре¬
75i

деленный этап, компонент культуры как целого. «Наивное изобра¬
жение не есть еще наивная мысль,— подчеркивал В. М. Алексе¬
ев,— и без отражения этого этапа изучение китайской культуры
может быть только книжным и схоластическим» [А, № 228, с. 54].
Развивая мысль об органичности, целостности культуры, общ¬
ности ее истоков, В. М. Алексеев замечал, что расшифровка сим¬
волов народной картины дается гораздо труднее, чем символов
«большой» китайской живописи, и подчеркивал, что вообще «ма¬
лая культура» по сложности своей вряд ли отличается от «боль¬
шой». «Во всяком случае,— писал он,— научное объяснение на¬
родной картины требует того же аппарата, как и объяснение про¬
изведения большого искусства. Исследуя народную картину науч¬
но, мы добираемся до тех же истоков культуры, что и в большом
искусстве. Провести четкую границу между большим и малым
искусством вообще нельзя, ибо прототипы малого искусства вос¬
ходят к искусству большому, и, например, рисунок, покрывающий
самую ценную вазу из всех китайских, имеющихся в Эрмитаже,—
это в основе своей та же грошовая народная картина» [А, № 228,
с. 22].
В. М. Алексеев писал: «Перед нами в самом значительном и
самом прихотливом разнообразии проходит изображенная на ри¬
сунке живая старина, все то, что, питаясь древними родниками
духовной культуры, истории, литературы, преданиями, претвори¬
лось в форму, доступную уму китайского крестьянина, и обогати¬
ло его, связав его ежедневное убогое прозябание с жизнью тыся¬
челетий». Иными словами, народная картина удовлетворяла и
эстетическим потребностям простолюдина, сохраняя ему худо¬
жественную традицию веков, и его интеллектуальным запросам,
претворяя в его сознании традицию культурную. Одновременно су¬
щественной функцией народной картины является ее способность
проникать в повседневный быт, передавать такие стороны и дета¬
ли интимной, неофициальной жизни народа, которые не доступны
ничьей фотокамере и ничьему постороннему глазу.
Отличающаяся многообразием, богатством сюжетов народная
картина иллюстрирует и многие литературные произведения, попу¬
ляризируя шедевры классической прозы и поэзии, широко извест¬
ные мало-мальски ученому миру и занесенные им в народ. Многие
из этих сюжетов вышли из народа и, совершив «культурный кру¬
говорот», вернулись к нему обратно. Характерной чертой китай¬
ской народной культуры была традиция изображения исторических
легенд, эпопей на театральных подмостках. «Китайцы,— писал по
этому поводу Василий Михайлович,— не могут себе иначе пред¬
ставить историческое действие, как только в виде действия теат¬
рального, и это понятно, так как именно театр знакомит неграмот¬
ных с историей и литературой» [А, № 228, с. 35].
В труде В. М. Алексеева, посвященном отображению в народ¬
ных картинах китайского театра, последний определяется как
кристаллизованный сплав всех сущностных характеристик народ¬
ной культуры Китая — синкретической религии, народных обрядов,
76

социально-этических норм и исторической традиции. Называя Ки¬
тай «страной театра», Алексеев писал: «Вряд ли найдется на свете
другая страна, где любовь к театральному действию так органи¬
чески пропитывала бы всю жизнь народа. Китайцы бесспорно са¬
мый театральный народ!.. Тот, кто побывал в Китае, подтвердит,
что оперные арии своим совершенно исключительным распростра¬
нением ничуть не уступают народной песне. Все видели, все зна¬
ют, все напевают. Грязный, в лохмотьях нищий, распевающий
арию Чжугэ Ляна из оперы „Хитрость с пустой крепостью*4 и тут
дке на улице играющий его роль,— явление вполне обычное. Путе¬
шествуя в 1907 г. по Китаю, я частенько слышал, как погонщики
мулов, лодочники и торговцы напевали оперные арии. Это всегда
потрясало меня» [А, № 228, с. 61].
Своеобразие социальной роли театра в Китае обусловило и
традиционное отношение к нему не только как к «жадной забаве»,
чо как к подлинному «параду культуры». Существенно, что боль¬
шую часть репертуара всегда составляли исторические народные
предания, легенды, мифы, переложенные в различные драматиче¬
ские жанры и положенные на музыку, благодаря чему «китайский
театр учит неграмотных истории и литературе» '[А, № 228, с. 35].
Такие героические эпопеи, как «Троецарствие», «Речные заводи»,
я драмы, представляющие собой великолепные парафразы этих
эпопей,— «все они созданы народным преданием и легендой и по¬
тому с полной открытостью высказывают народные идеалы. Китай¬
ский театр создан народом, в чью фантазию улеглись долгие куль¬
турные века, и его специфичность закономерна, ибо она — зре¬
лость столетий»,— писал В. М. Алексеев if А, № 228, с. 72].
Полагая, что, как и у всех народов, китайский театр, вероятно,
ведет свое начало с оформления религиозного быта, В. М. Алек¬
сеев отмечал в качестве наиболее важного момента эволюции дра¬
мы в танскую эпоху тот факт, что именно к этому времени дости¬
гают расцвета так называемые «малые рассказы» — сяошо. Перво¬
начально сяошо возникли из уличных бесед, рассказов и анекдо¬
тов, услышанных и записанных байгуанями — чиновниками,
специально ведавшими собиранием рассказов на улицах, дабы пра¬
витель мог судить о настроениях и чаяниях народа. «Сяошо не
имеют отношения к официальной истории,— писал Алексеев.—Это
простонародные рассказы, рассказы на пиру и т. п.» [А, № 228,
с. 65]. Существенно, однако, отметить, что в репертуар сяошо вхо¬
дили пересказы и сутр, и исторических сочинений. В формирова¬
нии жанра смешанных представлений (цзацюй, или цзаси), полу¬
пившего наибольшее распространение в сунский период, немалую
роль сыграли «Общества рассказчиков», членами которых были и
народные рассказчики шошуды, владевшие особым искусством
устного сказа, и литературно образованные чиновники, безупречна
.знавшие и прозу, и стихи.
Подчеркивая в качестве особенности китайского театра тот
факт, что китайский актер обычно сам импровизировал либретто,
В. М. Алексеев писал, что и пьесы, принадлежащие определенным
7 Г

авторам, тоже непрестанно дополнялись и переделывались актера¬
ми. «Эта импровизация чаще всего закрепляется устной же тради¬
цией, так как все актеры, за малым исключением, неграмотны»
[А, № 228, с. 71; 2, с. 148—149]. И только на довольно позднем,
этапе своего бытования устный текст записывался кем-нибудь и
далее уже распространялась рукопись; таким образом пьеса обра¬
зовывала со временем очень сложное целое, вследствие чего изу¬
чение такого коллективно анонимного творчества, так же как и
феномена китайского театра в целом, «является задачей едва ли
не более трудной, чем изучение литературного автора и даже це¬
лого литературного течения» [А, № 228, с. 71].
Относительно популярности театрального искусства в Китае
В. М. Алексеев писал, что «простой китаец может не слышать весь
текст либретто, но содержание его он всегда знает... Весь театр
рассчитан на знатока, все заучено, все хорошо известно всякому.
Я не раз видел, как актеру, который ошибался в чем-то, зрители
показывали кулаки» [А, № 228, с. 80]. Большая часть репертуара,
как уже говорилось, опиралась на те же исторические народные
предания («знание своей истории уходит в толщу китайского не¬
грамотного населения так глубоко, как, может быть, нигде в мире»
[А, № 228, с. 80]), которые неграмотный китаец слышал из уст
народных сказителей-шошг/дь*, а часто и сам знал наизусть, и ил¬
люстрации к которым он видел на лубочных картинах, украшаю¬
щих его жилище. Вот и выходит, что простой неграмотный зри¬
тель и в том случае, когда он не понимает, что поет актер (арии
в большинстве своем написаны на вэньяне в отличие от диалогов,
идущих на языке разговорном), не может не чувствовать, что речь
идет о вещах ему близких и знакомых, и поэтому трудный литера¬
турный язык оперных арий уже не предстает ему непреодолимо
чужим, что в конечном счете «более содействует распространению
образования, нежели самая свирепая школа» [А, № 228, с. 80].
Таким образом, считал В. М. Алексеев, китайская драма удовле¬
творяет три типа зрителей: первые — «вкушающие от высшей вэни
эрудиты, удерживающие в своей памяти... богатейшее содержание
китайской литературы» [А, № 228, с. 80], затем идут полуобразо¬
ванные сяньшэны, представляющие тип среднего слушателя; нако¬
нец, третий, самый основной слой посетителей театра — народ.
С точки зрения социологии культуры и взаимоотношений «боль¬
шой» и «малой» традиции особую значительность приобретают
алексеевские характеристики художников-сяныиэнов, которые пи¬
сали как театральные лубки, так и народные картины. По словам
В. М. Алексеева, эти люди «тоже являются как бы переводчиками
языка большой культуры» на язык простонародья (так же как и
шошуды — рассказчики книг). Своеобразие китайской системы
классического образования приводило к тому, что интеллигенция
традиционного Китая в своей основной массе состояла из «недо¬
учек» разного уровня образованности, не сдавших по тем или иным
причинам государственные экзамены. Эти полуинтеллигенты, обла¬
давшие определенным объемом знаний, хотя и не владевшие куль¬
78

турным комплексом в его классическом виде, являли собой некий
-«промежуточный слой, который создал мост между безграмотным
потребителем и интеллигентом, получившим полное классическое
•образование» {А, № 228, с. 50]. Вот к этому-то слою и относились
художники — авторы картин, причем градации образованности
этих сяныиэнов были весьма велики — от еле грамотных до уче¬
ных, потерпевших фиаско на экзамене. Соответственно различной
оказывалась и их художественная продукция. «Надписи бывают и
■на условном литературном языке... и на полуграмотном байхуа, но
до полного торжества разговорного языка такой сяньшэн, подра¬
жая эрудитам, обычно не допускал» [А, № 228, с. 50]. Упорно
держась за привитые им конфуцианским образованием трафареты,
•создатели лубка, однако, понимали, что крестьянин хотел за свою
копейку получить на «наименьшей площади» наибольшее количе¬
ство знакомых и близких ему, потребителю, сюжетов. Стремясь
удовлетворить эти запросы, сяныиэны неизбежно прибегали к эк¬
лектизму, синкретизму, анахронизму и т. п., вырабатывая очень
сложный лубочный шаблон.
Возможно, наиболее яркий образец синкретизма представляют
собой народные иконы, рисованные в несколько ярусов, где верх¬
ний, как правило, отводился буддизму, представляемому чаще все¬
го Гуаньинь — чадоподательницей и заступницей. Далее распола¬
гался народный пантеон, например, девять богинь няннян — чадо-
нодательница, богиня глаз, богиня оспы, парши и других болез¬
ней. Внизу обычно изображался бог денег Цай-шэнь с тазом
драгоценностей. «Останется еще пустое место — щедрый художник
нарисует лунного зайца, толкущего снадобье бессмертия, или на¬
пишет что-нибудь вроде: „Желаю тысячу лет здравствовать!*4 Итак,
.„да будет у меня в доме никогда не пустующий таз [богатство] и
икона на все случаи жизни!*4 И все за одну копейку» [А, № 228,
•с. 41]. По замечанию В. М. Алексеева, на неподготовленного зри¬
теля такие китайские иконы производят самое странное, ошара¬
шивающее впечатление. Все эти страшноватые персонажи китай¬
ской народной религии — божества, анахореты, блаженные, бесы
и заклинатели с уродливыми лицами, длинными ушами, выверну¬
тыми челюстями и т. п. «никак не соответствуют нашему представ¬
лению об иконописных ликах». Непривычно и расположение этих
странных божеств на иконе, сама форма ее, уместная, пожалуй,
только на картине. «И действительно, икона и картина в китай¬
ском народном искусстве очень часто теряют межи — одна пере¬
ходит в другую, поскольку вообще фольклор и религия слишком
легко оказываются слитыми воедино, чтобы их можно было всегда
разграничить» [А, № 228, с. 44].
Весьма характерной особенностью икон-картин является откро¬
венная театрализация религиозных изображений. Такое «трога¬
тельное соединение религии с пышным парадом театра» особенно
красноречиво говорит о специфической роли театра в китайской
культурной традиции, о вкорененности и обычности театральной
формы в народном сознании. «Человеку, хоть раз побывавшему в
79

китайском театре, при первом же взгляде на китайскую икону ста¬
новится ясно, что и жесты, и мимика, и костюм божеств подсказа¬
ны театральной сценой»,— писал Василий Михайлович (см. {А,
№ 228, с. 44]).
И очень существен в научном плане итог, к которому приходит
Алексеев: «Таким образом, посредники-сянынэны создали на на¬
родной картине синтез малой культуры (в то время как синтез
большой китайской культуры еще никому не удавался, и от этого
все наше незнание)» jA, № 228, с. 51].
Как видно, в восприятии В. М. Алексеева, целостная структура
китайской культурной традиции не мыслима без «моста», связу¬
ющего «большую» и «малую» культуры, без некой черты схожде¬
ния и взаимопроникновения той и другой. Подобная точка зрения
вполне утвердилась в современной синологии, и мы вправе были
бы сказать о том, что Алексеев «опередил» и «предугадал» на¬
правление развития и достижения мирового китаеведения. Но хо¬
чется сказать по-другому: как блистательный подлинный китаист,
Василий Михайлович гениально знал и чувствовал Китай, его
культуру; как настоящий ученый, он писал лишь о том, что знал.
«И только»,— как любил заканчивать свои пассажи сам Василий
Михайлович.
В этой же связи нельзя обойти вниманием еще одно существен¬
ное наблюдение В. М. Алексеева: живому присутствию «древнего»
в Китае современном. В статье «Трагедия конфуцианской лично¬
сти и мандаринской идеологии в новеллах Ляо Чжая», Алексеев
писал: «Китай сейчас в муках рождения или чего-то нового, или
комбинации распыленных в новые комплексы частиц чего-то ста¬
рого— по крайней мере по происхождению» [А, № 260, с. 308];
«древний Китай...— напоминал он,— продолжает существовать и
сейчас». В этом — одна из главных трудностей китаеведения, ибо
Китай можно изучать «как древний Рим или Элладу, но нужно
помнить, что этот Рим и Эллада существуют до сих пор, просто
они настолько перефразированы, что и научные методы должны
перефразироваться, следуя за жизнью, а не ограничиваться изу¬
чением удобной конфуцианской религии» [А, № 260, с. 54].
Для нынешнего Китая все это продолжает оставаться актуаль¬
ным, а изучение народной культуры — по-прежнему насущная не¬
обходимость. И лучшим подспорьем для синологов долго еще бу¬
дут труды, мысли и советы Василия Михайловича Алексеева.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Б л о к А. А. Собрание сочинений в 6-ти томах. М., 1971.
2.	Серова С. А. «Зеркало просветленного духа» Хуан Фанчо. М., 1979.

А. М. Решетов
ЭТНОГРАФИЯ В КРУГУ НАУЧНЫХ ИНТЕРЕСОВ
В. М. АЛЕКСЕЕВА
Василий Михайлович Алексеев был синологом разносторонним,
глубоко знавшим реалии повседневного китайского быта, китай¬
ской культуры в самом широком значении этого термина [9; 16,
28; 30]. Закономерен тот неизменный и глубокий интерес к этно¬
графии, который отчетливо прошел через всю научную жизнь
В. М. Алексеева, помогая понять китайскую культуру в целом.
Во время командировки в Европу с июня 1904 по июнь 1906 г,
В. М. Алексеев посетил Англию, Францию и Германию, где преж¬
де всего собирал материал для диссертации о китайских амуле¬
тах, посещал лекции крупнейших синологов, расширял свои позна¬
ния по китайской религии, фольклору и т. п. i[A, № 4, с. 148, 149].
Особо следует отметить его интерес к этнографическим коллек¬
циям. В Британском музее он главным образом занимается моне¬
товидными амулетами, но также внимательно осматривает китай¬
ский фарфор и керамику, в Париже в Музее Гимэ — отделы кон¬
фуцианства, буддизма и даосизма («заслуживают внимания дере¬
вянные статуэтки 8 сяней и Шоу-Лао, составляющие прекрасную
иллюстрацию даосской мифологии»), в Берлинском Этнографиче¬
ском музее — коллекцию, иллюстрирующую обрядовую жизнь Ки¬
тая, привезенную бывшим воспитанником Петербургского универ¬
ситета, профессором Берлинского университета В. Грубе. Внима¬
ние его привлекли также коллекции женских китайских украшений
[А, № 4, с. 7, 8, 50—52, 100, 101]. Его интересовали также пробле¬
мы ономастики, в частности китайские собственные имена («от их
изучения можно ожидать многого») [А, № 4, с. 94], «грамматика
китайского орнамента» — «как экспериментальное обследование
этой темы на предметах искусства de visu» [16, с. 149] и т. п.
Таким образом, к дальнейшим поездкам, прежде всего в Китай,
В. М. Алексеев был подготовлен знакомством с состоянием сино¬
логической науки, осмотром этнографических, археологических и
нумизматических коллекций в крупнейших музеях Англии, Герма¬
нии и Франции.
С августа 1906 по ноябрь 1909 г. В.М. Алексеев для усовершен¬
ствования в китайском языке был командирован в Китай. Это пу¬
тешествие укрепило в молодом ученом убежденность в необходи¬
мости всестороннего и глубокого знания страны и ее народа.
6 Зак. 377
81

В этой поездке он в равной мере изучал язык, литературу, фольк¬
лор, историю, археологию, этнографию, эпиграфику и т. д. Свои
наблюдения он тщательно и систематически фиксировал, и они
ъ дальнейшем составили важную основу для продолжения и раз¬
вития его плодотворной творческой деятельности.
В. М. Алексеев был страстным и опытным коллекционером.
■Собирание разнообразных коллекций и глубокое их изучение, яв¬
ляясь следствием широкого интереса к Китаю, в свою очередь, рас¬
ширяло еще больше круг его исследований. Все это проявилось
уже в первых поездках В. М. Алексеева в Европу и в Китай. Он
«энергично собирает материалы по эпиграфике» [8, с. 529], а глав¬
ное — уникальную коллекцию народных картин —лубка (см. [17]).
Описывая архив ученого, Н. М. Алексеева впоследствии писа¬
ла: «Во время путешествий, совершаемых большей частью пешком,
В. М. Алексеев собрал большую коллекцию китайских народных
картин, которую он обработал и прокомментировал с помощью
местных знатоков китайского фольклора, а также коллекцию икон,
эстампажей, китайских бытовых надписей и т. п. (теперь эта кол¬
лекция хранится в Государственном Эрмитаже)» {1, с. 198].
Академик С. Ф. Ольденбург, много сделавший для пополнения
-фондов МАЭ и хорошо понимавший значение музейных коллек¬
ций, писал, что «у В. М. Алексеева богатое собрание народных
картин, которое могло бы обогатить любой музей» [9, с. 3].
В. М. Алексеев первым в мировой синологии обратился к сбору
китайского лубка, и теперь благодаря его трудам наши музеи рас¬
полагают коллекцией, равной которой нет ни в одной стране мира.
В свое время Сюй Бэйхун, ознакомившись только частично с со¬
бранием китайских лубков у В. М. Алексеева, сказал, что такой
коллекции нет и в Китае и собрать ее уже невозможно.
На заседании Русского Комитета для изучения Средней и Во¬
сточной Азии в историческом, лингвистическом й этнографическом
отношениях 10 марта 1912 г. А. Д. Руднев, В. Л. Котвич,
Ф. И. Щербатской. и П. С. Попов доложили предложение об ис¬
пользовании поездки приват-доцента Императорского С.-Петер¬
бургского университета В. М. Алексеева летом 1912 г. в Китай
«для собирания сведений и материалов по китайской народной ре¬
лигии в южных местностях прибрежного Китая, как, например, в
Шанхае, Фучжоуфу и Гуандуне. По заявлению В. М. Алексеева, он
рассчитывает продолжить свои наблюдения над главными культа¬
ми китайской народной религии Чэн-хуана, Цай-шэня и Нян-нян,
•о которых им уже сообщалось в публичных докладах И. Р. Гео¬
графическому Обществу, с тем чтобы собрать крайне необходимые
для него данные о типах южных культов. Он предполагает также,
в случае предоставления ему на это специальной суммы, собрать
в исследуемой им области различные материалы, как-то: чеканы
и вообще предметы культа, народные картины, амулеты, книги
и т. д.» [14, с. 26]. По этому предложению Русский Комитет на¬
значил для выполнения его планов из общих средств Комитета
1350 руб.
£2

В Шанхае время пребывания было использовано для приобре¬
тения всех имевшихся в этом крупном центре типов иконописи, в-
том числе заклинательных композиций, а также разыскания самых
различных народных печатных произведений, собирания преиму¬
щественно из первых рук соответствующих коллекций, прежде все¬
го по народным культам Деньгодателя, Чадоподательницы и Судьи
мертвых.
С 6 по 15 июня В. М. Алексеев находился сначала в Нинбо,
где изучал храмы Судьи мертвых Чэн-хуана, Небесной заступни¬
цы, Покровительницы плавающих Тянь Хоу, Чадоподательницы
Нян Нян и Духа богатства Сюань Тань, а затем на о-ве Путошань
(Потакала), где приобрел печатную и рисуночную продукцию ост¬
рова. В г. Фучжоу помимо изучения интересовавших его культов-
В. М. Алексеев выяснял «особый характер общественной религиоз¬
ной жизни, характеризующей интересный и загадочный Фучжоу».
В Гуанчжоу он «нашел массу интереснейших материалов для изу¬
чения всех трех культов, а также сделал некоторые наблюдения
над жизнью колоссального города и купил ряд вещей, которые,
думаю, будут весьма нужны академическим музеям» [14, с. 75—
77].
1 декабря 1912 г. на заседании Русского Комитета был заслу¬
шан краткий предварительный отчет В. М. Алекеева о его поезд¬
ке в Китай на средства Комитета летом 1912 г. «Определено:
1) отчет напечатать в „Известиях*4 Комитета; 2) приобретенные
В. М. Алексеевым книги передать в Азиатский Музей, предметы —
в Музей антропологии и этнографии при Императорской Академии
Наук» [14, с. 38].
В отчетном докладе Русского Комитета о работе в 1912 г. по
поводу поездки В. М. Алексеева содержались важные определения:
«В области этнографии Комитет в отчетном году впервые вклю¬
чил в район своих исследований страны Дальнего Востока... Ко¬
митет дал возможность В. М. Алексееву, собравшему, независимо
от Комитета, значительный материал для изучения китайских на¬
родных верований, вновь совершить поездку в Южный Китай для
пополнения этого материала» [15, с. 6—7].
Сам В. М. Алексеев об этой поездке писал: «1912 г. На летние
месяцы был командирован Комитетом по изучению Средней и Во¬
сточной Азии и Музеем антропологии и этнографии в районы юж¬
но-приморского Китая: Шанхай, Амой, Сватоу, Фучжоу, Кантон
(Гуанчжоуфу), с камерой и средствами для приобретения вещей,
касающихся этнографии, каковые поступили в Музей» [16, с. 152],
Важное указание на связь поездки В. М. Алексеева в Китай
в 1912 г. с МАЭ хорошо согласуется с другими данными. Прежде
всего, Музей антропологии и этнографии имени Петра Великого
имел для этого определенные возможности. В 1909 г. с разреше¬
ния Государственного совета при МАЭ был создан Попечительный
совет, в состав которого вошло несколько чрезвычайно богатых
лиц, щедро субсидировавших из тех или иных соображений при¬
обретение новых коллекций [25, с. 133]. Таким образом, именно
6*
83

ко времени поездки В. М. Алексеева в Китай у МАЭ появилась
возможность заполнять «белые пятна» в фондах Музея. Вполне
вероятно, что МАЭ, пусть частично и даже в небольшой степени,
финансировал приобретение коллекций именно по Южному Китаю,
до этого отсутствовавших в его богатых китайских собраниях.
В частности, в приведенных словах о посылке В. М. Алексеева в
Китай в 1912 г. Русским Комитетом и МАЭ со средствами для
приобретения этнографических вещей содержится признание ак¬
тивной роли Музея в этой поездке. В отчете Академии наук за
1912 г. о полученной коллекции говорится, что она почти пол¬
ностью— дар Русского Комитета для изучения Средней и Восточ¬
ной Азии [19, с. 127]. Следовательно, помимо Русского Комитета
кто-то еще финансировал приобретение части этой коллекции. Это
мог быть только МАЭ.
Во всяком случае, вне всякого сомнения, состав коллекций,
которые предполагалось на этот раз приобрести, был согласован с
МАЭ. Именно поэтому сразу же в 1912 г. «вещи эти были дейст-
.вительно выставлены в одной из зал МАЭ и показаны компетент¬
ной публике» f 14, с. 77].
Коллекции, привезенные В. М. Алексеевым в 1912 г. из Южного
Китая, сразу же были высоко оценены Академией наук. Так, в от¬
чете Академии наук за 1912 г., в разделе о деятельности Музея
антропологии и этнографии, говорилось: «Наиболее ценными по¬
ступлениями являются коллекции предметов культа и отчасти бы¬
та, собранные на месте в Японии и Китае нашими синологами
А. И. Ивановым и В. М. Алексеевым... Коллекция В. М. Алексеева
из Южного Китая заключает в себе, кроме амулетов и монашеских
одежд, нишу бога богатства со всеми принадлежностями (лампа¬
да, свечи, цветы), полный наряд невесты из Кантона, игрушки (из
г. Фучжоу), головные уборы, веера и образцы различной окраски
материй, а также собрание заклинаний, молитв и печатных изоб¬
ражений.
Коллекция эта по разнообразию и ценности своего содержания
является очень важным дополнением к китайским собраниям Му¬
зея, где наиболее полно представлен был Северный Китай, пре¬
имущественно посещавшийся, главным образом, русскими путе¬
шественниками» (19, с. 126—127].
Уже в 1912 г. эта коллекция, состоящая из 1083 предметов
(686 предметов — предметы культа и 397 — быта), была зареги¬
стрирована А. И. Ивановым под № 2054 *, в 1980—1982 гг. заново
■перерегистрирована по новым требованиям сотрудником Института
A.	А. Свиридовым.
Коллекция В. М. Алексеева наряду с коллекцией М. В. Лады¬
женского является крупнейшей в китайском собрании МАЭ [4,
с. 3; 20, с. 102; 25, с. 205]. Экспонаты В. М. Алексеева высоко оце- 11	Т. В. Станюкович [25, с. 205] ошибочно говорит о двух коллекциях
B.	М. Алексеева по этнографии народов Китая под № 1709, 2512. На самом деле
в МАЭ есть одна коллекция В. М. Алексеева под № 2054 только по китайцам
Южного Китая, а не по народам Китая.

-ниваются в специальных работах, посвященных Музею (например,
в статьях об одежде и украшениях китайцев [11, с. 84; 26; 27]),
занимают почетное место в постоянной китайской экспозиции
МАЭ. В январе 1981 г. была организована временная выставка из
коллекций В. М. Алексеева, посвященная столетию со дня рожде¬
ния ученого2. Сотрудники Института приняли участие в юбилей¬
ных собраниях.
О тесных отношениях, существовавших у В. М. Алексеева с
МАЭ, говорит и тот факт, что он дарил Музею свои работы. Так,
на своей работе «О некоторых главных типах китайских заклина-
тельных изображений по народным картинам и амулетам», пред¬
ставляющей отдельный оттиск из «Записок Восточного отделения
Императорского Русского археологического общества» имеется
собственноручная надпись дарителя: «В библиотеку Музея антро¬
пологии и этнографии императора Петра Великого от автора»3.
На работе В. М. Алексеева «Описание китайских монетовидных
амулетов и благожелательных медалей из коллекции Император¬
ского Эрмитажа» (отдельный оттиск из «Записок Восточного от¬
деления Императорского Русского археологического общества»,
т. XXI) имеется дарственная надпись: «Глубокоуважаемому Льву
Яковлевичу Штернбергу with best compliments of this author. СПб.,
Дек. 12 г.»4. На оттиске статьи «Бессмертные двойники и даос с
золотою жабой...» — надпись: «Глубокоуважаемому Льву Яковле¬
вичу Штернбергу с искренним приветом от автора. 12.VI.18»5.
Наличие оттисков целого ряда статей В. М. Алексеева дает воз¬
можность предполагать, что он регулярно передавал их, хотя и
без надписей, в библиотеку МАЭ, в дальнейшем — Института6.
Директор МАЭ акад. В. В. Радлов, сам будучи востоковедом,
привлек к сотрудничеству в той или иной форме таких крупных
востоковедов, как С. Ф. Ольденбург, В. В. Бартольд, А. Н. Са-
мойлович, П. М. Мелиоранский, И. И. Зарубин, В. А. Иванович,
А. А. Ромаскевич, В. Л. Котвич, А. И. Иванов и др. Среди них был
и В. М. Алексеев [20, с. 100].
В 1918 г. В. М. Алексеев принял участие в сборнике Музея ан¬
тропологии и этнографии, посвященном 80-летию со дня рождения
дкад. В. В. Радлова, подготовив статью, где впервые научно обос¬
новал один из вопросов китайского фольклора о «божественных
двойниках Хэ-хэ» [А, № 31, с. 253—318], вступив тем самым в дис¬
куссию с одним из крупнейших этнографов, Л. Я. Штернбергом.
В этой работе В. М. Алексеев, выступая как филолог, фольклорист
2	Выставка была сделана сотрудниками сектора Зарубежной Азии Леичасти
ИЭ АН СССР И. В. Сусловой и С. Н. Муравьевым.
3	Эта работа В. М. Алексеева до сих пор хранится в библиотеке Леичасти
ИЭ АН СССР под шифром Л-1961. Оттиск подарен, видимо, 20 декабря 1910 г.,
■ибо на нем есть карандашная надпись с указанием именно этой даты.
4	Библиотека Леичасти ИЭ АН СССР, В-2049.
5	Библиотека Леичасти ИЭ АН СССР, Г-126.
6	Имеются, например, оттиски «О китайском храме», Б-780; «Бессмертные
двойники и даос с золотою жабой...», Г-126; «Из области китайского храмового
синкретизма», Б-779.
85

и этнограф, впервые столь широко использовал китайские народ¬
ные картины в качестве систематического и доказательного мате¬
риала [16, с. 152]. Он также категорически высказался в данном
случае против индийского влияния на формирование китайских
двойничных представлений, хотя вообще отнюдь не отрицал такого
влияния на китайскую культуру [А, № 16, с. 1—76].
Участие В. М. Алексеева в изданиях МАЭ одной из своих круп¬
нейших работ говорит о бесспорных плодотворных связях его с
этнографами, о наличии у него стойких этнографических интере¬
сов.
. В. М. Алексеев, вообще внимательно следивший за синологиче¬
ской литературой7, всегда проявлял интерес к этнографической
литературе по Китаю. Так, в 1923 г. в «Востоке» появилась
его рецензия на книгу профессора Восточного факультета Госу¬
дарственного Дальневосточного университета Н. В. Кюнера «Лек¬
ции по истории развития главнейших основ китайской материаль¬
ной и духовной культуры» [А, № 56, с. 180].
В научной деятельности В. М. Алексеева исследование фольк¬
лора занимает, как известно, одно из главных мест. Среди тем по
фольклору, разрабатывавшихся В. М. Алексеевым,— «Буддизм в
китайской народной религии» (1919), «Из истории китаизации
буддизма» (1947), «Бог и бес на китайской народной картине»
(1919), «Религия беса на китайской народной иконе и лубочной
картине», «Китайская драма и китайский актер на китайской кар¬
тине» (1929), «Китайская народная религия» (1929), «Китайский
классический театр» (1935), «Китайская народная картинка как
социальный заказ и классовое выполнение» (1936), «Китайский лу¬
бок» (1940) и др. (см. [1, с. 202]). Уже сами названия красноречи¬
во говорят о том, что все они отнесены к фольклору в расшири¬
тельном значении этого термина как народной духовной культуры,
т. е. являются, по существу, этнографическими. И в этом смысле
справедливо говорить о В. М. Алексееве как о крупнейшем синоло-
ге-этнографе. Такая энциклопедическая книга, как «Китайская на¬
родная картина. Духовная жизнь старого Китая в народных изоб¬
ражениях», могла быть написана только этнографом или по край¬
ней мере человеком, этнографические познания которого глубоки и
основательны, о чем метко и выразительно сказал Л. 3. Эйдлин:
«Глубина знаний В. М. Алексеева позволила ему через посредство
народной картины обратиться к конфуцианству, буддизму и дао¬
сизму, дать свои интересные характеристики этим учениям и веро¬
ваниям, выразить свой взгляд на роль театра и храма, исследовать
происхождение и связи с крестьянской повседневностью домашних
и местных божеств. Старая китайская народная картина ушла в
историю вместе с верой в избавление свыше, и тем интереснее для
нас мысли В. М. Алексеева, имевшего возможность наблюдать
жизнь китайского крестьянства в далеком уже теперь прошлом»
[29, с. 3].
7	Об этом говорят, в частности, многочисленные рецензии иа работы отече¬
ственных и зарубежных синологов.
86

В начале XX в. отделение этнографии Географического общест¬
ва было единственным центром, где собирались ученые, в научной
деятельности которых этнографические интересы проявлялись
стойко и определенно. Приход В. М. Алексеева в 1910 г. в отделе¬
ние этнографии ИРГО после возвращения из первой поездки в
Китай был вполне естественным, закономерным. Как показывают
его доклады в ИРГО и позднее опубликованный дневник его пу¬
тешествия по Китаю, именно в это время произошло формирова¬
ние этнографических интересов ученого.
22 января на заседании отделения этнографии В. М. Алексеев
выступил впервые с сообщением по материалам своей длительной
плодотворной поездки в Китай «О китайском храме», текст кото¬
рого был сразу же опубликован в материалах Общества [А, №11,
с. 371—380]. Как свидетельствуют скупые данные протокола этого
собрания, «в зале заседаний была выставлена собранная г. Алек¬
сеевым коллекция китайских лубочных картин, эстампажей с ки¬
тайских каменотесных памятников, разрисованных китайских кон¬
вертов и пр.» [А, № 11, с. 82] 8.
8 октября того же года по предложению председательствующе¬
го С. Ф. Ольденбурга отделение этнографии признало В. М. Алек¬
сеева членом-сотрудником Общества [13, с. 92].
12 ноября было сделано второе сообщение: «Цай-шэнь, китай¬
ский бог денежного обилия, его иконы, культ и символы благово¬
ления по народным картинам и амулетам», сопровождавшееся де¬
монстрацией коллекций китайских народных картин и диапози¬
тивов.
По рекомендации Совета РГО в том же году В. М. Алексеев
вошел в состав консультативной комиссии для предварительной
научной оценки уникальных археологических находок экспедиции
П. К. Козлова из Хара-Хото. Комиссия сделала вывод о наличии
традиционных хозяйственно-культурных .связей между китайцами
и тангутами [14, с. 151].
27 октября на общем собрании Русского географического об¬
щества В. М. Алексеев был, избран в действительные члены Об¬
щества [14, с. 101] 9. Оценивая его заслуги в развитии географи¬
ческих и этнографических знаний о Китае, ИРГО уже в 1911 г.
присудило ему малую золотую медаль Общества [3, с. 255].
Участие В. М. Алексеева в заседаниях отделения этнографии
РГО свидетельствует об исключительно широком диапазоне его
этнографических запросов.
Очевидно, В. М. Алексеев имел также призвание музейщика-
экспозиционщика. Он любил создавать временные музейные экс¬
позиции, в том числе в учебных заведениях и Академии наук. Свои
доклады в Географическом обществе и популярные лекции он со¬
провождал временными выставками из собственных коллекций.
8	В. М. Алексеев в сводке ошибочно называет декабрь 1909 г. [13, с. 82; 16,
с. 150].
9	Годом своего избрания сам В. М. Алексеев ошибочно называл 1911 г. [16,
с. 151].
87

В 1927 г. В. М. Алексеев принимал активное участие в создании
и проведении большой и представительной выставки «Театр наро¬
дов Востока» [А, № 90, с. 3—5]. Для этнографического отдела
Русского музея им написан вышедший в 1926 г. массовым тира¬
жом текст «Китайский культ бога Гуаня» в связи с экспонирова¬
нием макета храма в честь этого божества 10.
В. М. Алексеев принимал деятельное участие в пропаганде и
распространении этнографо-географических знаний. Так, в первый
же год деятельности лектория ВГО (был открыт 10 ноября
1938 г.) он прочитал несколько лекций о Китае, собиравших зна-
*чительную аудиторию [6, с. 336]. В 1939 г. среди выступивших в
лектории было всего два академика: В. М. Алексеев и Н. И. Ва¬
вилов [7, с. 48].
После восстановления в 1945 г. отделения этнографии в соста¬
ве ВГО В. М. Алексеев продолжал активную деятельность в нем
и в лектории им. Ю. И. Шокальского. Именно этнографию и восто¬
коведение представлял В. М. Алексеев в составе Ученого совета
ГО СССР, членом которого он был избран па II съезде ВГО
30 января 1947 г. [12, с. 262].
При организации в СССР Восточной комиссии ВГО в декабре
1955 г. ее первый председатель акад. В. В. Струве среди крупных
ученых, приложивших свои знания для изучения Востока в Об¬
ществе, назвал наряду с Л. С. Бергом, Г. Е. Грумм-Гржимайло,
Н. В. Кюнером и В. М. Алексеева [2, с. 295; 22, с. 185—187].
17 мая 1956 г. Восточная комиссия провела заседание, посвя¬
щенное памяти В. М. Алексеева в связи с 5-й годовщиной со дня
его смерти [2, с. 295]. Она приняла участие в организации юби¬
лейных торжеств, связанных с 90- и 100-летием со дня рождения
В. М. Алексеева.
Работая в Академии истории материальной культуры,.
В. М. Алексеев много внимания уделял изучению китайской ар¬
хеологии, заниматься которой, по существу, он начал еще в Китае,,
участвуя в археологической экспедиции французского синолога
проф. Э. Шаванна по Северному Китаю в 1907 г. В 1924 г. была
опубликована его работа «Судьбы китайской археологии» [А,
№ 63]. Неопубликованными остались его крупные работы «Китай¬
ская археологическая терминология», обзор китайской археологи¬
ческой литературы и «Трактат о древней яшме», получившие в
свое время высокую оценку специалистов [9, с. 4]. Все эти тру¬
ды— важная страница в научной биографии ученого. Как отмечал
в свое время акад. С. Ф. Ольденбург, «с этими работами
В. М. Алексеева увязываются и его занятия китайской этногра¬
фией» [9, с. 5].
Изучение китайской культуры пробудило интерес у В. М. Алек¬
сеева к нумизматике. Еще будучи начинающим синологом, он стал
работать с нумизматическими коллекциями Эрмитажа, знакомился
с аналогичными собоаниями в музеях Англии, Франции и Герма¬
10	В дальнейшем макет китайского храма бога огня и богатства Гуань-ди был
передан в МАЭ и в настоящее время находится на экспозиции [4, с. 13].

нии и в частных собраниях в Китае. Результаты этих штудий на-
шли в дальнейшем отражение в целом ряде публикаций ТА, № 5,
6, 21, 24, 44].
Деятельное участие В. М. Алексеев принимал в работе Русского
археологического общества, действительным членом которого по
Восточному и Нумизматическому отделениям он был избран в
1911 г. [16, с. 151], что явилось признанием высокого уровня его
изысканий в области восточной нумизматики и эпиграфики.
Доклад о надписях из пров. Юньнань, сделанный 31 марта 1916 г.,
говорит о его интересе к изучению культуры малых народов Китая
[А, № 30] ".
Проблемы китайской культуры в широком плане, этнографии —
в частности, находили отражение в научно-педагогической и лек¬
ционной деятельности В. М. Алексеева.
С 1919 по 1924 г. В. М. Алексеев читал лекции по истории ки¬
тайской культуры для этнографов сначала в Ленинградском Гео¬
графическом институте, а позднее, в связи с переменой его стату¬
та— на географическом факультете ЛГУ. В 1919—1923 гг.
В. М. Алексеев читал курс китайского народного искусства в Го¬
сударственном институте истории искусств.
В 1920—1938 гг. В. М. Алексеев состоял профессором китайско¬
го языка в Институте живых восточных языков (впоследствии —
Ленинградском Восточном институте). На занятиях по языку он
давал студентам самые разнообразные конкретные знания китай¬
ского быта, китайских реалий, исходя из убеждений, что «знание
языка есть знание культуры владетелей этого языка» [А, № 220,
с. 199]. В. М. Алексеев писал: «Язык есть условно выраженная
культура народа, и эту культуру надо изучать обводными канала¬
ми из мировой литературы предмета, из обширных и разнообраз¬
ных введений» [А, № 220, с. 308].
С этнографических позиций следует еще рассмотреть многие
положения, высказанные В. М. Алексеевым в его филологических
трудах. Так, для этнографа-синолога, исследующего проблемы кон¬
солидации ханьской (китайской) нации, весьма важной является
его мысль о том, что «понятие китайского языка, в смысле зву¬
чащей речи, есть понятие только собирательное, ибо между, напри¬
мер, пекинским и шанхайским или фучжоускими диалектами, в осо¬
бенности на первых порах знакомства с ними,— пропасть...» [А,
№ 104, с. 17]; или: «Переучиваться в Китае с диалекта на диалект
порою не легче, чем с языка на язык» [А, № 104, с. 105]. Каждо¬
му, кто занимается изучением этнокультурных контактов, весьма
интересными покажутся соображения ученого о причинах распро¬
странения китайской письменности среди соседних народов [А,
№ 32, с. 17]. 1111	Вполне вероятно, что речь шла об иероглифах — пиктографической пись¬
менности народности наси, обитающей в области Юннин пров. Юньнань. Сле¬
дует также иметь в виду, что еще в начале XX в. слово «мяоцзы» употреблялось
как собирательное название для некитайских (неханьских) народов Южного Ки¬
тая (см. [10]).
89

С 1 июня по 5 сентября 1926 г. В. М. Алексеев работал в ка¬
честве эксперта-синолога в составе этнолого-лингвистического от¬
ряда экспедиции, организованной Комиссией по исследованию
Монгольской и Танну-Тувинской народных республик, побывал в
Монголии и Китае [16, с. 155]. По возвращении он прочитал в
Географическом обществе доклад «Новый Китай в историко-этно¬
графической характеристике».
В 1928 г. Тихоокеанский комитет был включен в состав посто¬
янных научных учреждений АН СССР при ее Президиуме. Пред¬
седателем Комитета был утвержден акад. В. Л. Комаров, предсе¬
дателем этнологической секции акад. В. М. Алексеев '[18, с. 232—
235] 12.
Вклад В. М. Алексеева в развитие этнографической и геогра¬
фической наук нашел отражение в избрании его в 1945 г. действи¬
тельным членом Национального географического общества в Ва¬
шингтоне (США), а еще раньше — в 1935 г.— членом американ¬
ских Восточного общества и Академии социальных и политических
наук <[ 16, с. 157—159].
В. М. Алексеев не был этнографом-теоретиком, изучавшим об¬
щие проблемы. Да он и не ставил, пожалуй, перед собой такой
задачи. Но его деятельность как синолога широкого профиля, во-
стоковеда-синолога в традиционном смысле этого слова, включала
в себя и этнографические штудии. Он внес громадный вклад в
собирание этнографических коллекций 13. С публикацией его днев¬
ников «В старом Китае» и собрания работ «Китайская народная
картина. Духовная жизнь старого Китая в народных изображени¬
ях» его имя несомненно должно занимать самое почетное место
среди исследователей китайской традиционной культуры.
Все это дает законное право говорить об академике В. М. Алек¬
сееве как о крупном синологе-этнографе.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Алексеева Н. М. Архив академика В. М. Алексеева,—Советское китаеве¬
дение. 1958, № 2.
2.	Вальс кая Б. А. Летопись Восточной комиссии Географического общества
СССР за 10 лет (1955—1965).— Страны и народы Востока. Вып. VIII. М.,
19169.
3.	Вальская Б. А. (сост.). Список лиц, получивших награды Русского Геогра¬
фического общества после 1908 г.— Известия ВГО. Т. 78. Вып. 2. Л., 1946.
4.	Восточная Азия (Краткий путеводитель по экспозиции). М.— Л., 1964.
5.	Г а р а н и н И. П. Китайский антихристианский лубок XIX в.— Ежегодник
Музея истории религии и атеизма. Т. IV.M.— Л., 1960.
6.	Географическое общество за 125 лет. Л., 1970, с. 336.
7.	Географическое общество СССР. 1917—1967. М., 1968, с. 48.
8.	Грумм-Гржимайло А. Г. Академик В. М. Алексеев и Географическое
общество.— Известия ВГО. Т. 83. Вып. 5. Л., 1951.
9.	Записка об ученых трудах проф. В. М. Алексеева. Составлена по поручению
12	Сам В. М. Алексеев ошибочно называет 11029 г [16, с 156].
ш Такие коллекции помимо МАЭ есть также в Эрмитаже и в Музее истории
религии и атеизма [5, с. 403—426; 23, с. 38—41; 24, с. 98—111].
90

Особой Комиссии С. Ф. Ольденбургом —Записки об ученых трудах действи¬
тельных членов Академии наук СССР по отделению гуманитарных наук, из¬
бранных 12 января и 13 февраля 1929 г. Л'., 1930.
10.	Записки Восточного отделения Императорского Русского археологического об¬
щества. Петроград, 1917, т. XXIV, вып. 1—4, с. XII.
11.	Иванов А. И. Из музейных материалов по быту китайцев. Головные уборы
китайских невест.— Сборник МАЭ. Т. 111. СПб., 1916.
12.	Известия ВГО. Т. 79. Вып. 2. Л., 1947.
13.	Известия Императорского Русского Географического общества. Т. XLV1, 1910.
Вып. VIII—X. СПб., 1914.
14.	Известия Русского Комитета для изучения Средней и Восточной Азии в исто¬
рическом, археологическом, лингвистическом и этнографическом отношениях.
Сер. 11, № 2. СПб., 1913.
15.	Известия Русского Комитета... Сер. II, № 3. Петроград, 1914.
16.	Литература и культура Китая. М., 1972.
17.	Меньшиков Л. Н. Китайские коллекции академика В. М. Алексеева (лу¬
бок, эстампаж, почтовая бумага и художественный конверт).— Страны и на¬
роды Востока. Вып. I. М., 1959, с. 302—313.
18.	Отчет о деятельности АН СССР за 1928 г. Составлен непременным секрета¬
рем акад. С. Ф. Ольденбургом с приложением отчетов отдельных академиче¬
ских учреждений. Т. I. Общий отчет. Л., 1929, с. 232—235.
19.	Отчет о деятельности Императорской АН по физико-математическому .и ис¬
торико-философскому отделениям за 1912 год, составленный непременным се¬
кретарем акад. С. Ф. Ольденбургом и читанный в публичном заседании 29 де¬
кабря 1912 г. СПб., 1912, с. 127.
20.	Р е ш е т о в А. М. История формирования коллекций и изучения народов За¬
рубежной Азии в МАЭ.— Собрание Музея антропологии и этнографии. К 100-
летию образования первого академического этнографического центра. Сбор¬
ник МАЭ. Т. XXXV. Л., 1980.
21.	Рифтин Б. Л., Рудо в а М. Л. Предисловие.— Алексеев В. М. Китай¬
ская народная картина. М., 1966.
22.	Ромо дин В. А. Первый год работы Восточной комиссии Географического
общества СССР.— «Советское востоковедение». М., 1957, № 1, с. 185—187.
23.	Рудо в а М. Л. Коллекция академика В. М. Алексеева.— Сообщения Гос.
Эрмитажа. Т. XIX. Л., I960, с. 38—41.
24.	Р удов а М. Л. Няньхуа с религиозными сюжетами (по ленинградским со¬
браниям).— Культура и искусство Индии и стран Дальнего Востока. Л., 1975,
с. 98—111.
25.	Станюкович Т. В. Этнографическая наука и музеи. Л., 1978.
26.	Стариков В. С., Сычев В. Л. К проблеме генезиса традиционной одежды
южных китайцев,—Одежда народов Зарубежной Азии. Сборник МАЭ. Т. XXII.
Л., 1977, с. 198—229.
27.	Суслова И. В. Головные украшения китаянок и их символика.— Там же,
с. 230—247.
28.	Федоренко Н. Т. Крупнейший советский синолог.— ИАН. Серия литера¬
туры и языка. Т. XXX. Вып. 4, 1971, июль — август, с. 338—342.
29.	Эй длин Л. 3. От редактора.— Алексеев В. М. Китайская народная картина.
Духовная жизнь старого Китая в народных изображениях. М., 1966.
30.	Эй длин Л. 3. Чему учиться у Алексеева,—Вестник АН СССР. М., 1981,
№ 8, с. 129—136.

Г. Я. Смолин
В. М. АЛЕКСЕЕВ
О КИТАЙСКОМ ИСТОРИОПИСАНИИ
В. М. Алексеев не был, да и сам никогда не считал себя спе-
циалистом-историком, как таковым. Тем не менее, будучи ученым
и университетским профессором с исключительными по масштаб¬
ности и глубине дарованиями, с редкостной эрудицией и феноме¬
нально широкими устремлениями, он постоянно на протяжении
всего своего творческого пути так или иначе обращался к китай¬
ской истории, к ее традициям. В сферу его научных интересов и
занятий входили самые разные подразделения цикла исторических,
дисциплин, будь то собственно история в различные ее периоды от
древности до современности, или же археология, нумизматика, эпи¬
графика, этнография, а также источниковедение и историография
(см. [3; 4]). Уже само количество опубликованных либо подготов¬
ленных, но по каким-то причинам не изданных при жизни-
В. М. Алексеева работ по столь многообразной тематике порази¬
тельно даже для иного специалиста-историка той поры.
Изучение истории «Срединного государства» не являлось для
В. М. Алексеева самоцелью; его интерес к истории был глубоко¬
целенаправленным, устремленным в конечном счете на создание
научных устоев синтетической истории китайской литературы, что
и являлось главным делом жизни выдающегося отечественного-
синолога.
Укрепляло такой интерес чрезвычайно ярко выраженное свой¬
ство китайской литературы — ее историзм и взаимосопряженность
с историописанием [1, с. 72—85]. Литература этой страны, как не
раз писал и говорил В. М. Алексеев, непосредственно исходит из
истории и извечно с нею связана нерасторжимыми узами. «Да и
как, в самом деле,— восклицал он,— отделить, например, Сыма;
Цяня — ученого от Сыма Цяня — литератора?» [А, № 260, с. 398].
Органическая связь китайской словесности и истории, по словам
В. М. Алексеева, характерна уже для «основы китайского литера¬
турного комплекса старинного стиля» — конфуцианских классиче¬
ских книг, даже с их всегда в общем обособленным, автономным
положением в традиционной классификации китайского письмен¬
ного наследия. «Конфуцианский канон...— отмечал ученый,— напо¬
ловину состоит из историографии, а наполовину из выводов, сде¬
ланных на основании ее же текстов и взятого у нее комментария.
Таким образом, конфуцианский канон есть в том или ином смысле
92

всегда история, ибо основная догматика... помещает свои исход¬
ные точки в тексте историка» {А, № 260, с. 31, 338—339].
Тесная связь китайской словесности с историей, как многократ¬
но отмечал В. М. Алексеев, отчетливо обнаруживает себя в тема¬
тическом содержании литературы. «Китайская художественная'
проза старинного типа (гувэнь),— писал он,— полна исторических
сюжетов в виде рассуждений, евлог, эссеев и вообще в любом и»
китайских литературных жанров, которых насчитывается более
сотни» [А, № 260, с. 137]. К тому же, согласно исстари сложив¬
шейся в «Срединном государстве» традиции, исторические сочине¬
ния призваны были обязательно отвечать самым высоким крите¬
риям изящной словесности, включая «ритмический уклад и красо¬
ты стиля» [А, № 260, с. 398], и если «китайский ученый был все¬
гда ученым-литератором: сначала ученый, потом литератор», та
«для писания истории отбирались лучшие ученые-литераторы (как
Оуян Сю, как Сун Лянь и др.)»1 [А, № 260, с. 277]. Вот почему
В. М. Алексеев находил вполне правомерным, что «к области ху¬
дожественного творчества непременно нужно отнести трактаты и
характеристики китайской историографии, особенно памятуя о ве¬
ликом историке Сыма Цяне, считающемся одним из отцов утон¬
ченного литературного стиля» [А, № 260, с. 65] и так за это свое-
«двойное достоинство» оцененном в приводившейся В. М. Алек¬
сеевым цитате из книги выдающегося раннесредневекового теоре¬
тика поэтики Лю Се: он — «историк чистой воды, но в то же время
изящен и красочен — так что узор, да и только!» if А, № 220, с. 264;
№ 228, с. 230].
Все это объясняет, почему в своей научной и преподавательской
деятельности В. М. Алексеев постоянно уделял самое пристальное-
внимание китайскому историописанию, распознанию места и роли
исторического знания, исторической мысли, историографии в мно¬
говековой духовной культуре Китая. Уже путевой дневник 1907 г.,,
который В. М. Алексеев вел в пору первой научной экспедиции по-
Китаю, содержит ряд глубоких и разносторонних наблюдений,
суждений и оценок на сей счет (см., например, [А, № 220, с. 258—
266]), и многие из них как «материалы для статей и исследова¬
ний» [А, № 220, с. 309] вошли в последующие труды ученого на
самые различные темы китайского историописания. Пример то¬
му— замечания касательно «первого настоящего историка Китая»
Сыма Цяня, существенных черт творчества «китайского Геродота»,
складывавшегося в «Срединном государстве» со времен седой ста¬
рины исторического сознания, культа историописания и т. д.,— за¬
мечания, послужившие основой для написанной в 1948 г. статьи,,
которая увидела свет в 1966 г. под названием «Историк, литера¬
тор Сыма Цянь и его культ» fA, № 228, с. 227—232].
В научных штудиях, а равно и в преподавании главным у
В. М. Алексеева, по точному определению В. М. Штейна, всегда
1 Оуян Сю руководил составлением «Новой истории Тан» («Синь Тан шу»),.
а Сун Лянь — «Истории Юань» («Юань ши»).
93

являлся текст, который для полноты его постижения непременно,
по В. М. Алексееву, «нужно было вставить... в историческую рам¬
ку», чему как нельзя лучше помогало блестящее знание ученым
не только китайской истории, но и всевозможных творений китай¬
ского историописания, отталкиваясь от которых В. М. Алексеев
«умел немногими мастерскими штрихами воспроизвести дух эпо¬
хи» (см. [5]). Эта черта присуща выполненным им научно коммен¬
тированным переводам из первой книги конфуцианского «Четверо-
книжия» («Сы шу»)—«Суждения и беседы» («Луньюй»), из «Ис¬
торических записок» («Шицзи») Сыма Цяня, из трактатов, эссе и
иных творений Вянь Бяо, Хань Юя, Оуян Сю, Су Сюня, Су Ши,
Люй Цзуцяня, Вэнь Тяньсяна и других древних и средневековых
авторов. В равной мере эта черта отличала также спецкурсы и
прочие учебные занятия китайским языком по древним и средне¬
вековым источникам, которые вел В. М. Алексеев в университете,
его отдельные лекции по различным вопросам и темам источнико¬
ведческого п историографического характера, какие он читал еще
в начальный период преподавательской деятельности, а чуть позд¬
нее— лекционный цикл «Прагматизм китайской историографии»
(см. [2]). Наглядное представление на сей счет дает, например,
напечатанное в 1912 г. учебное пособие В. М. Алексеева к его уни¬
верситетским занятиям, в которое наряду с другими вошли разде¬
лы («курсы») «Сыма Цянь и ,,Шицзи“», «Источники для изучения
древней истории Китая», «Конфуциева летопись (,,Чуньцю“), ее
дополнитель (,,Цзочжуань“) и критические рассуждения на те же
темы сунского Люй Цзуцяня (XII в.)» [А, № 20].
В тогдашних представлениях молодого синолога, подобно мно-
тим его коллегам по факультету восточных языков Петербургского
университета не получившего сколько-нибудь полноценного исто¬
рического образования, как мне представляется, давало о себе
знать отсутствие цельного мировоззрения, исследовательской систе¬
матичности в изучении истории Китая и исторической науки этой
•страны, ощущалась нехватка профессионального историзма, сказы¬
вались характерные для отечественного китаеведения начала XX в.
недостаточные глубина и охват. Однако мало-помалу он углублял
и уточнял собственные взгляды и представления, исподволь отре¬
шался от апологетического отношения к традиционному китайско¬
му историописанию и становился поборником строгого и обстоя¬
тельного научно-критического подхода к нему [3, с. 327—330; 4,
с. 57—58], и не увидеть, надлежащим образом не оценить это, не
воздать В. М. Алексееву должное за это было бы поистине неспра¬
ведливо.
Сводная характеристика основных категорий и жанров источ¬
ников по истории Китая дана В. М. Алексеевым в завершенном
нм весной 1939 г. историко-библиографическом очерке «Китайская
литература» для сборника «Китай», увидевшего свет в следующем
году. Исходя из укоренившейся в синологии традиции, автор в дан¬
ном случае начинает изложение с конфуцианских канонических
книг. По словам ученого, «Книга песен», не говоря уж о «Веснах
94

и осенях» («Чуньцю»), «дает много материала для древней исто¬
рии Китая», равно как «Книга исторических преданий» («Шу-
цзин») для всякого «исследователя древней истории Китая... яв¬
ляется материалом исключительной важности» [А, № 260, с. 33],.
а в статье «Китайская литература», опубликованной двумя десяти¬
летиями раньше, В. М. Алексеев прямо подчеркивал, что «Книгу
исторических преданий» Конфуций положил «в основу своей по¬
литической и историографической идеологии» [А, № 260, с. 59].
В данном историко-библиографическом очерке во всех наиболее-
типичных разделах «китайского литературного комплекса старин¬
ного стиля» — будь то «разные авторы», сочинения представителей-
различных школ и направлений конфуцианской, неконфуцианской
и антиконфуцианской общественной и философской мысли, «воен¬
ные писатели», специальные исторические труды, документальные
источники, генеалогические и биографические памятники, археоло¬
гические, нумизматические и эпиграфические описания, даже книги
по земледелию, медицине и астрономии — ученый-филолог подчер¬
кивал то, что является «литературным шедевром», «наиболее ли¬
тературной частью», усматривал и акцентировал собственно «лите¬
ратурный момент», «литературные достоинства», атрибуты изящной
словесности [А, № 260, с. 31, 36—38, 42]. Вместе с тем в произ¬
ведениях любого из этих разрядов и жанров он стремился оттенить
разнообразные проявления их «историчности», наличие в них
обильных резервов для познания и осмысления далекого и недав¬
него прошлого Китая, и не случайно очерк завершается таким суж¬
дением-резюме: «Этот колоссальный литературный мир... отражает
всю китайскую культуру и всю историю великого народа» [А,
№ 260, с. 47].
В другой работе, написанной пятью годами позже, В. М. Алек¬
сеев вновь отметил: «Произведения старинной художественной ли¬
тературы (гувэнь) служат материалом не только историку китай¬
ской литературы, но и историку Китая» [А, № 260, с. 127]. Более-
того, В. М. Алексеев считал, что китайская поэзия, хотя она «по-
существу и содержанию» являет собой «момент прекращения свя¬
зи с реальным существом вещей и превращения их в вымысел и
картину», «есть тот же документ. Образность может быть точною.
Но, кроме того, китайская поэзия имеет еще особое служение
культуре, свою миссию: она сопровождает китайскую науку в...
энциклопедии. Отделы „Тушу цзичэн“: древние монеты, древние
столицы, цветы, птицы, звери, деревья, налоги,— изложенные сна¬
чала научно, все имеют поэтические параллели... В „Тушу цзи-
чэн“ все темы перебраны и в свете науки, и в свете поэзии» {А,.
№ 260, с. 99—100]. В очерке «Китайская литература» об этой же
энциклопедии XVIII в. В. М. Алексеев писал: она «состоит почти
в равной мере из наукообразного повествования и художественной
продукции. Таким образом, произведен тематический подбор поэ¬
тических произведений, будь то поэзия чая (как цветка и как на¬
питка), древней монеты, книги, данной местности или даже подат¬
ной системы (и реакции на нее населения)» [А, № 260, с. 44]. Тем
9S

более важны для исследователя истории Китая творения филосо¬
фии и общественной мысли, и недаром В. М. Алексеев в опреде¬
ленной связи отмечал: «...изучать китайскую историю только по
одним династийным компендиям, минуя блестящих философов-эс-
сеистов, оценивавших китайскую историю и создававших ее систе¬
мы,— значит быть опасным педантом» [А, № 260, с. 398].
В различных частях историко-библиографического очерка «Ки¬
тайская литература» В. М. Алексеев дал характеристику «Истори¬
ческих записок» Сыма Цяня, династийных историй (с их сильными
и слабыми сторонами), книг-хроник типа труда Сыма Гуана и его
коллег «Зерцало всеобщее и правительству помогающее» («Цзы
чжи тун цзянь»), а также его дополнений, продолжений, перера¬
боток и подражаний, «Трех сводов» («Сань тун») VIII—XIII вв.,
китайских энциклопедий XV—XVIII вв., памятников историко-пра¬
вового характера, прочих творений официального историописания.
Заслуживают внимания суждения автора о жанровом многообра¬
зии китайской исторической литературы, будь то «записи событий
ют их начала до конца» («цзи ши бэнь мо»), конкретно-тематиче¬
ские и теоретические исследования, публикации документов, био¬
графические труды или же историко-географические описания
(«ценнейшая для изучения истории Китая литература», как писал
о них В. М. Алексеев еще в 1907 г. [А, № 220, с. 162]): они пред¬
ставлены в большом числе «многотомных изданий», нередко со¬
храняющих «тексты и сведения, нигде в других местах не знача¬
щиеся» [А, № 260, с. 38]. Специально выделял В. М. Алексеев
«весьма многочисленные историко-критические произведения», ко¬
торые «пользовались и пользуются особою славой», а также полу¬
официальные и частные труды на самые различные темы, включая
разнообразные заметки, записи, этюды, эссе «по поводу всего... ви¬
денного, слышанного и вычитанного» их авторами [А, № 260,
с. 38, 43]. Очень современно и сейчас звучат критические реплики
В. М. Алексеева в адрес ученых в самом Китае и за его предела¬
ми, зачастую ограничивающихся в своих разысканиях одними ди-
настийными и иными официальными историями и недооцениваю¬
щих богатейшие ресурсы многослойного фонда китайского исто¬
риописания.
Особого внимания заслуживает большая статья В. М. Алексее¬
ва «Китайская история в Китае и в Европе», ставшая достоянием
научного обихода лишь в середине 70-х годов2. Это наиболее со¬
лидная у В. М. Алексеева специальная работа историографическо¬
го характера, написанная «об истории, методах, содержании ки¬
тайской историографии и китайского историографического крити¬
цизма» [А, № 260, с. 336]. Подготовленная в год избрания автора
действительным членом Академии наук СССР (1929), она во мно¬
гом подытоживает его разыскания и выводы прежних лет и одно¬
временно предваряет положения и оценки, которые получили раз¬
витие в последующих трудах самого В. М. Алексеева и других
2 Впервые опубликована в журнале «Проблемы Дальнего Востока». 1975,
№ 1, с. 150—164 (см. [А, № 241]).
96

советских синологов. Без учета данной статьи сейчас уже нельзя
составить сколько-нибудь полное представление об эволюции и
утверждении взглядов В. М. Алексеева на историю Китая и китай¬
ское историописание, на их изучение как в самом Китае, так и за
его пределами.
Коренные изъяны стародавней китайской историографической
доктрины и практики, превращавшие историческую науку Китая в
«грандиозную фантасмическую манипуляцию с фактами и систе¬
мами» [А, № 260, с. 336], В. М. Алексеев усматривал прежде все¬
го в освященном конфуцианской догматикой господстве официаль¬
ного начала. Китайскому историописанию, о полной подчиненности
которого владыкам страны он писал еще в 1907 г., а затем в
1929 г. и позднее, суждено было всегда вставать «на защиту мо¬
нархии», «на защиту самодержавия» и находиться «вместе с го¬
ловами историков под контролем власти» [А, № 220, с. 261; № 260,
с. 336].
Как писал в разное время В. М. Алексеев, «китайская история,
изложенная самими китайцами в количестве томов, совершенно
пропорциональном количеству прожитых ими в непрерывном куль¬
турном потоке лет, остается базой всех исторических исследова¬
ний», «служит в громадном большинстве случаев — чтоб не ска¬
зать: является почти единственным» материалом для таких иссле¬
дований {А, № 220, с. 263; № 260, с. 332]. В статье «Китайская
история в Китае и в Европе» кратко, но выразительно охарактери¬
зованы «главные типы китайской историографии», сложившиеся в
стране, имеющей «приблизительно трехтысячелетний (если не
больше) опыт» историописания, «притом опыт непрерывный, как
сама китайская культура и китайский язык, опыт, кроме того,
многообразный, активный и крайне идейный, принципиальный».
Автор определил также основные вехи накопления такого опыта
начиная с фиксации преданий в «Шуцзине» — «первом историогра¬
фическом памятнике» — и придворных хроник уделов чжоуского
времени, а затем «Исторических записок», в которых Сыма Цянь
исчерпывающе изложил «всю историю Китая от периода отдален¬
ной древности» [А, № 260, с. 332—334].
По справедливому замечанию ученого, у каждого народа, в
каждой стране естественно складывались свои самобытные формы
историописания, а соответственно и «китайская наука истории спе¬
цифична» [А, № 220, с. 258; № 260, с. 334]. Порождалось же такое
своеобразие лежащей в основе этой науки конфуцианской теорией
с ее культом «сына Неба»: «конфуцианское учение дало Китаю
историческое и культурное сознание» [А, № 220, с. 302]. Сам Кон¬
фуций не был «первым настоящим историком Китая» (такой атте¬
стации В. М. Алексеев удостаивал только Сыма Цяня), но он являл¬
ся «отцом» (или, по другому определению, «основателем и вдох¬
новителем*) китайской науки истории и первым преподал «людям
своей страны урок, как надо писать историю», так что, «в сущно¬
сти, вся дальнейшая историография китайцев есть не что иное,
7 Зак. 377
97

как прямое развитие преподанных ей Конфуцием начал» [А,
№ 260, с. 332—333]. Главный смысл этого урока, этих начал, усво¬
енных всем последующим официальным историописанием,— зани¬
маться «государем и его министрами более всего прочего» [А,
№ 260, с. 332]. Именно такой цели служило создание конфуциан¬
цами «весьма специфического фантасма», формула которого, под¬
чиненная социально-дидактическим устремлениям его творцов,
предусматривала «экспансивное восхваление добра и порицание
зла» [А, № 220, с. 41], причем так, что «независимо от реальной
логики вещей», невзирая ни на что, точнее, «презирая все осталь¬
ное, в том числе и самый факт», тысячи томов китайского историо-
писания преисполнялись «заведомой убежденной неправды», исто¬
рическая истина оказывалась «обезображенной», предстающей в
виде «гигантской, причудливой пирамиды человеческой химеры», в
которую «вошли и теории, и сами факты, и все системы», точность
коих, «конечно, подозрительна» [А, № 260, с. 128, 334—337]. Этот
своим возникновением и существованием обязанный конфуцианст¬
ву фантасм «вдохновлял всех китайских историков на протяжении
более двух тысячелетий», создал «всю китайскую историографию»,
он «движет не только текстом китайской истории, но и самою ее
системой» [А, № 260, с. 127, 336].
Как неоднократно подчеркивал В. М. Алексеев, конфуцианской
элитой, приверженной «националистическому (весьма часто —
определенно шовинистическому)» миропониманию, «считавшей Ки¬
тай центром земли и культуры», столетиями внедрялись в историо-
писание своей страны грубая ксенофобия, «конфуцианский
эгоцентризм, национализм, безоговорочное признавание своего пре¬
восходства», воинственное стремление отрицать «вообще все ино¬
странное, т. е. некультурное», и в результате официальное историо-
писание «Срединного государства» преисполнено «однотонными»,
игнорирующими «мир как сложное целое» показаниями и непри¬
крыто враждебным отношением к «иностранному элементу» [А,
№ 228, с. 49, 135; № 260, с. 35, 336, 341, 348].
Обусловленное господством конфуцианского фантасма положе¬
ние с китайским историописанием как «материалом для истории
Китая» поистине, писал В. М. Алексеев, «было бы жутким, если бы
оно было единственным». Разумеется, подчеркивал ученый, сама по
себе «химера китайского фантасма», которая «захватывала в свое
марево все, что творилось с китайцами», а еще причудливей, «рас¬
суждая априори, должна была... расправиться с иностранными эле¬
ментами» в многотомных повествованиях «о монголах, киданях,
чжурчжэнях, тогбаках и прочих»,— явление для науки интересное.
Да и сам этот фантасм — «и движущая и мертвящая сила». В лю¬
бом случае необходимы умение и усилия «для овладения и усвое¬
ния» его хитросплетений и тайн i[A, № 260, с. 127, 332, 336], дабы
«всеми мерами постараться освободить исторический материал,
годный для научных операций, от сковывавшего его мощного ту¬
земного, конфуцианского фантасма» [А, № 260, с. 338]. В действи¬
тельности, хотя бы и «обезображенная конфуцианским фантасмом
историческая истина все же в письменной природе вещей сущест-
98

вует», и «в этом море конфуцианского фантасма и бесчисленных
к нему подходов, большей частью, правда, ему вторящих», плыть
можно. Плыть, минуя несметные острова, подводные скалы и ри¬
фы, с помощью своего рода «лоцмана», каковым «в необъятной
китайской историографии и соседних ей областях» является об¬
ширная и достаточно развитая историко-критическая литература,
или, по определению В. М. Алексеева, «китайский критицизм»,
преисполненный «оппозиции... влиянию конфуцианских идей»,
«сражающийся с фантасмом догматики», «атакующий» и «разру¬
шающий... концепции „Поднебесной", „Срединной империи", „сына
Неба" и прочие»; ведь недаром многие из тех, кто подвизался на
поприще историописания, «гибли за правду своих суждений о лю¬
дях и фактах» [А, № 260, с. 137, 336, 339, 351]. Эта историко-кри¬
тическая литература, свободная, пусть в очень разной мере, от
конфуцианской «идеологической доминанты», складывалась издав¬
на. «Уже в Сыма Цяне,— писал В. М. Алексеев,— видна весьма
заметная двойственность, и его как историка никак нельзя опре¬
деленно отнести только к конфуцианцам. Историческая истина за¬
ключена для него не столько в самом факте (как бы ни было
„выправлено имя" этого факта), сколько в силах, управляющих им
(т. е. в исторической закономерности). И вся китайская историо¬
графия вслед за Сыма Цянем представляет собой не только двой¬
ственность, но и крайнее разнообразие суждений об историческом
принципе... Наряду с конфуцианским субъективизмом развивался
и критицизм» [А, № 220, с. 262; № 3, с. 336]. Особое место и важ¬
ную роль в историко-критической литературе, в историописании во¬
обще В. М. Алексеев отводил частным сочинениям, являвшим со¬
бой «совершенно объективные свидетельства, не выплывающие в
официальный обиход» [А, № 260, с. 336].
Словом, сокрытую «в письменной природе вещей» историческую
истину, как бы она этим фантасмом ни была утаена и искажена,
добыть и уяснить вполне посильно — «надо... лишь уметь ее из¬
влечь» [А, № 260, с. 336]. Сам В. М. Алексеев это мог и умел, а
его многочисленные наблюдения, размышления, суждения и реко¬
мендации касательно китайского историописания, о которых дале¬
ко не исчерпывающим образом поведано в данных заметках, слу¬
жат хорошей научно-методологической опорой для каждого сино-
лога-исторнка, да и вообще для любого китаеведа.
ЛИТЕРАТУРА
1.	Воскресенский Д. Н. К вопросу о взаимосвязи истории и литературы в
Китае.— Государство и общество в Китае. М., 1978, с. 72—85.
2.	Ленинградское отделение Архива АН СССР, ф. 820.
3.	Никифоров В. Н. Советские историки о проблемах Китая. М, 1|970.
4.	Т и х в и н с к и й С. Л. В. М. Алексеев и изучение истории Китая.—Литерату¬
ра и культура Китая. Сборник статей к 90-летию со дня рождения акад.
В. М. Алексеева. М., 1972, с. 54—59.
5.	Штейн В. М. Памяти В. М. Алексеева как историка.— Личный архив
М В. Баньковской.
7*

Т. А. Пострелова
В. М. АЛЕКСЕЕВ И СЮЙ БЭЙХУН
В. М. Алексеев не считал себя знатоком изобразительного ис¬
кусства и прямо заявлял, что не может претендовать на искусство¬
ведческий анализ [А, № 228, с. 24]. Но сколь справедлива и верна
такая самооценка? Не обязаны ли подобные суждения ученого о
себе самом высокой научной взыскательности и скромности, иду¬
щим от трезвого понимания безграничности китайских «больших
искусств», даже подступы к которым были в то время в синологии
еще мало изведаны? Творческое наследие В. М. Алексеева содер¬
жит блестящие переводы и исследования таких произведений ки¬
тайских мастеров слова, рисунка, письма, как приписываемый Ван
Вэю (VIII в.) трактат «Тайны живописи», поэма Хуан Юз
(XVIII—XIX вв.) «Категории живописи» и поэма его современника
Ян Цзинцзэна «Категории письма» — работа, по определению
Н. Т. Федоренко, о «каллиграфической живописи», «художествен¬
ном выражении иероглифики» [1, с. 31, 32]. Эти и другие труды
В. М. Алексеева, проникающие в «художественное троецарствие»,
слагавшееся в Китае из поэзии, живописи и каллиграфии f 1, с. 19],
а также исследования китайской народной картины, осмысление
и передача неисчерпаемого сюжетного богатства этого «особого
мира искусств», понять который невозможно без экскурсов в
«большое искусство» [А, № 228, с. 24, 25],— все свидетельствует
об одном: В. М. Алексееву была подвластна сфера изучения ки¬
тайского искусства, в том числе и изобразительного.
Если исследование китайской народной лубочной картины поз¬
волило В. М. Алексееву, о чем неоднократно говорилось и писа¬
лось, по-иному понять духовную жизнь простого народа, его при¬
вычки, обряды, восприятие им конфуцианства, даосизма и буддиз¬
ма, роль храма и театра в народных мировоззрениях и т. д., то
высказывания ученого, касающиеся станковой живописи, ценны
для разработки таких проблем, как традиционное и новаторское
в китайской живописи, устойчивость эстетических категорий и все¬
общность этих категорий для Запада и Востока, специфика китай¬
ского искусства — например, теснейшая связь китайской живописи
с поэзией. Материалы, рассказывающие о творческих контактах
В. М. Алексеева и Сюй Бэйхуна, живо иллюстрируют эти общие
положения.
100

Их встреча состоялась летом 1934 г., когда по инициативе
ВОКСа в Москве и Ленинграде была организована выставка ки¬
тайской живописи, на которой были представлены свитки, альбом¬
ные листы, веера VII—XX вв. Устроителем выставки с китайской
стороны был Сюй Бэйхун (Жю Пэон). Впоследствии он вспоми¬
нал: «Ленинград тоже пригласил нас. Выставка китайской живопи¬
си была развернута в самом крупном музее Советского Союза —
Эрмитаже. Меня принимали также известный советский китаист
В. Алексеев и художник А. Рылов» [2, с. 14].
В. М. Алексеев участвовал в организации выставки «эксперти¬
зой, экспликациями, речами на темы китайского искусства» [1,
с. 157]. В статье В. М. Алексеева 1936 г. «Китайская культура в
царской России и в СССР» читаем: «Когда приезжал в Ленинград
известный китайский художник профессор Сюй Бэйхун, его выстав¬
ка посещалась бесчисленными толпами людей, ловящих каждое
слово объясняющего,— в особенности когда это был он сам... Он,
конечно, не может пожаловаться на наше невнимание к его вы¬
ставке, каталог к которой я сопроводил своим ритмическим пере¬
водом китайского превосходного ритмического же трактата „Тай¬
ны живописи" („Хуасюэ бицзюе"),— трактата, сообщающего, дей¬
ствительно и полностью, тайны китайской живописи, не особенно
видные без подобного предварения» [А, № 265]. То же и на листах
с заметками 1934 г.— черновиках речи к Сюй Бэйхуну: «Я видел
на выставке — люди потрясены. Значение Вашего визита большое.
Первая китайская выставка. Первый китайский художник».
Выставка открылась 18 июня. На торжественном заседании
14 июля, организованном ВОКСом, В. М. Алексеев произнес речь,
текст которой хранится в Ленинградском отделении Архива
АН СССР в виде письма в ВОКС.
Выдержанная в классическом традиционном стиле, речь по¬
строена на подобранных к картинам Сюй Бэйхуна стихотворных
параллелях из стансов поэта Сыкун Ту (IX в.). Подобное сопостав¬
ление не случайно — прямое обоснование ему видим в предисловии
В. М. Алексеева к предполагавшемуся в 1947 г. изданию рукописи
«Поэт-художник-каллиграф о тайнах своих вдохновений», в кото¬
рой «благодаря типичному для китайской культуры изохрониз¬
му, позволяющему, как известно, сопоставить вещи, разделенные
[...] тысячелетиями», В. М. Алексеев считал закономерным объеди¬
нить поэму Сыкун Ту с двумя подражательными поэмами Хуан
Юэ и Ян Цзинцзэна. В подтверждение правомочности такого объ¬
единения поэм, разобщенных во времени «без малого на тысячу
лет», В. М. Алексеев пишет: «Впрочем, и в 1934 г., т. е. более чем
тысячу лет спустя после Сыкун Ту, профессор живописи Нанкин¬
ского университета, во многом модернист и европеец, Сюй Бэй¬
хун и в своих беседах со мной, и в своих сочинениях, и даже в
лозунгах, надписанных на его картинах, совершенно определенно
и открыто заявлял, что „Поэма о поэте" — „Ши пинь" Сыкун Ту —
есть нечто родоначальное для всей эстетики Китая всех времен»
[А, № 27, с. 171].
101

Речь («Хвала г. Сюю, с предисловием»), обращенная к Сюй
Бэйхуну,— и иллюстрация к этим словам, и развитие их (А, ф. 820).
Вы за десятки тысяч ли сюда прибыли и так скоро уезжаете!
Смотрю на Вашу выставку, воспринимаю ее глубоко в душе, о чем и на
словах поведаю, ведь радость одного такого дня не сравнится с банальными реф¬
ренами веков!
Скажу, характеризуя Вас: в Вас и древнее живет и новое поселилось. И та
слитность и естество, о которых говорил Конфуций, как бы снова перед нами
воскресают.
Раз я все это понял, могу ли удержаться от изъявлений? Позвольте осмелить¬
ся поднести Вам грубые вирши в виде самочинного славословия, каковое следует:
Поэт Сыкун выявил твердо сверхсовершенство: только всего. В Вашем ис¬
кусстве, Сюй наш почтенный, это воспринято как бы каноном.
«Я глотаю, извергаю величайшие пространства»,—так Ваш петух нам кри¬
чит в исступленье.
«Сила правды наполняет мне всю душу через край»,— так Ваш Пегас над
землею повис.
«Сто миллионов тварей рядом, где-то сбоку у меня»,— так лев у Вас вели¬
чественно тих...
«Справа, слева... здесь длинный веер бамбуков!»,— так культ его, святого
бамбука, у Вас нашел признанье.
«Я не вставлю здесь ни слова... и все сразу ясно всем»,— так утки здесь тво¬
рят природу сами.
«Знать это, что... правды здесь уж налицо!»—на Вас же можно, право, по¬
ложиться!
Верный главному принципу всей своей научной деятельности —
изучению культуры Китая в общемировом масштабе, как культуры
мировой, В. М. Алексеев старался своей статьей в «Каталоге к
выставке китайской живописи» предостеречь посетителей от ско¬
роспелых и поверхностных — «экзотических» — впечатлений и выво¬
дов. «Как нам, в самом деле, быть с китайской живописью (...)?
Ограничиться ли любованием экзотикой, уплывающим вместе с от¬
ходом от самих шедевров, или как-то освоить их на правах миро¬
вого достояния?» — спрашивает он в конце статьи и отвечает: «Все
праздные вопросы и сравнения нас да минуют, и пусть останется
твердое убеждение, что нет расовых границ для человеческой куль¬
туры, и что чем больше мы будем расширять свои знания, тем вы¬
ше будет пирамида нашего собственного культурного роста. Поза¬
видуем сейчас тем будущим людям, для которых не будет таких
запоздалых „новостей** и которые будут строить свое культурное
здание уже с детских лет на самых широких человеческих общ¬
ностях, не на расе и государстве — группе, а на мировом челове¬
ке» [А, № 134, с. 21, 22].
ЛИТЕРАТУРА
1.	Литература и культура Китая. М., 1972.
2.	Хуан Мяоцзы. Хуацзя Сюй Бэйхун (Художник Сюй Бэйхун). Пекин,
1957.

Л. Л. Громковская
СТРАНИЦА ИСТОРИИ
ОТЕЧЕСТВЕННОГО ВОСТОКОВЕДЕНИЯ
Сегодня почти забыто, что известный советский тангутовед лау¬
реат Ленинской премии Николай Александрович Невский был по
образованию в равной мере японистом и китаистом. Его диплом¬
ное сочинение, посвященное поэзии Ли Во и выполненное под ру¬
ководством В. М. Алексеева, позволяло думать, что делом своей
жизни Невский изберет синологию. Но этого не случилось. Дип¬
ломное сочинение осталось единственным свидетельством его за¬
нятий китаистикой. Однако, совершив своего рода «отступниче¬
ство» по отношению к В. М. Алексееву, Н. А. Невский неизменно
долгие годы пользовался исключительным расположением своего
учителя и платил ему тем же. Отношения двух выдающихся восто¬
коведов зафиксированы в письмах, документах, воспоминаниях, с
их помощью воссоздается одна из страниц нашей науки.
...Молодой приват-доцент В. М. Алексеев вернулся в 1910 г. из
командировки в Китай, полный звуков китайской речи и стремле¬
ния по-новому обучать студентов. И в самом деле, постановка
преподавания на Восточном факультете Петербургского универси¬
тета в то время нуждалась в реорганизации. В статье С. И. Иг¬
натьева «Наши востоковеды», помещенной в августовском номере
«Исторического вестника», приведен следующий диалог:
«— Ну, а все-таки за четыре года изучения китайского языка
в здешнем университете чего-нибудь достигают?
—	Да как вам сказать? Почти что ничего...
—	Быть не может! Ведь четыре года все же чему-нибудь да
учатся же по-китайски?
—	Учатся, конечно. Но так выходит, что если кто из окончив¬
ших курс в китайском отделении получит место в нашей китайской
миссии, то ни он не понимает китайцев, ни они его.
Вот что вы обыкновенно услышите, поговоривши откровенно со
студентами нашего Восточного факультета».
Разумеется, мы не будем придавать излишне большого значе¬
ния этому свидетельству, но «дыма без огня не бывает».
Итак, В. М. Алексеев приступил к преподаванию. Одним из его
нововведений была, в частности, фонетическая студия. Но после
первого года занятий стало ясно, что студенты не приняли его
начинания. Алексеев понимал, что они по-своему правы, ведь, как
103

говорилось в той же статье, «чиновники на Востоке набираются
вовсе не из окончивших курсы в официальных школах Восточных
языков, а из людей, не имеющих ровно ничего общего с Востоком,
зато обладающих протекцией». К чему же было, скажем, упраж¬
няться в фонетике пекинского диалекта?
И все-таки В. М. Алексеев сохранил студию и на второй год
преподавания — ее «спас» студент-первокурсник Николай Невский,
который занимался «с восторгом». С этого момента и начинается
отсчет лет дружбы Н. А. Невского с В. М. Алексеевым, продол¬
жавшейся более четверти века. Среди университетских учителей
Н. А. Невского были Л. В. Щерба, А. И. Иванов, В. В. Бартольд,
Н. И. Веселовский, но первым должен быть назван все же Василий
Михайлович Алексеев.
Явные лингвистические склонности Н. А. Невского, «спасшие»
фонетическую студию, не мешали ему быть и ценителем поэзии.
Впоследствии он создал непревзойденные поэтические переводы
древних японских молитвословий — синтоистских гимнов «норито».
И уже с юношеских лет Н. А. Невский, по его собственному выра¬
жению, всегда «жаждал поэзии». Он любил Брюсова, называл его
стихи «железными», говорил о «чудной музыке» стихов Северяни¬
на, восторгался Блоком, поэзия Бальмонта представлялась ему
«светлосолнечной». Вспоминая о любви Н. А. Невского к поэзии,
Н. И. Конрад говорил: «Я прекрасно помню, как он с торжеством
вошел в мою комнату в общежитии и положил на стол маленькую
книжечку. И сказал: „Вот, читайте!" Это был „Камень" Мандель¬
штама. Оценить в то время Мандельштама могли очень немногие...
И с большим удовольствием он всегда цитировал Велемира Хлеб¬
никова» К
Неудивительно, что, когда на Восточный факультет вместе с
В. М. Алексеевым пришло увлечение китайским искусством, лите¬
ратурой и в особенности классической поэзией, великолепно пре¬
подносимой, Невский поддался обаянию этой поэзии. Тема диплом¬
ного сочинения, несомненно, тоже была подсказана Василием Ми¬
хайловичем, во вступлении к работе читаем: «Я остановился на
Ли Бо вследствие того, что много был наслышан об этом гении от
своих университетских учителей». Незадолго до этого, в 1911 г.
появились переводы «Стихотворений в прозе» Ли Бо, выполнен¬
ные В. М. Алексеевым.
Дипломному сочинению Н. А. Невский придавал исключитель¬
ное значение: «Должен заметить, что считаю работу своим „я",
так как, насколько позволяло время и мои слабые способности,
я вложил в нее все свое знание в области китаеведения, приобре¬
тенное за три с лишним года пребывания в Университете. Эта
работа, сказал бы я, является моей автобиографией, по которой
мои учителя смогут точно восстановить интеллектуальный облик
ее автора». Вся дальнейшая жизнь Н. А. Невского будет под- 11 Магнитофонная запись выступления Н. И. Конрада. Архив востоковедов
ЛО ИВ АН СССР.
104

тверждением этих его слов — в свои работы он вкладывал всего
себя, и сегодня мы можем с уверенностью сказать, что биография
ученого — в его трудах. Но, думается, тогда, в студенческие голы,
эта полная самоотдача имела своей причиной и преданность учи¬
телю.
Тема сочинения была сформулирована так: «Дать двойной пе¬
ревод, [дословный и парафраз] пятнадцати стихотворений Ли Бо,
проследить в них картинность в описании природы, сравнить по
мере надобности с другими поэтами и дать основательный разбор
некоторых иностранных переводов»2. В. М. Алексеев оценил рабо¬
ту дипломанта как «весьма удовлетворительную» и обратился к
своему ученику со словами: «Работа Ваша выполнена прекрасно.
Усилия, употребленные на понимание трудных, оторванных от кон¬
текста стихов и на создание искусного перевода, увенчались пол¬
ным успехом, особенно благодаря добросовестному отношению Ва¬
шему к каждому слову и выражению. Погрешности, отмеченные на
полях, имеют характер более нежели извинительный, ибо обязаны
только вполне понятному недостатку опытности».
В 1915 г. университет изыскал средства для отправки Н. А. Нев¬
ского в Японию на двухгодичную стажировку, вменив ему в обя¬
занность получить основательную филологическую подготовку для
того, чтобы в дальнейшем вести преподавательскую работу на фа¬
культете. Помимо этого была еще и сугубо научная цель — иссле¬
дование проблем, связанных с национальной японской религией —
синтоизмом. Возможно, что именно командировка в Японию по¬
влияла на окончательный выбор Невского — он стал японоведом.
В течение всего срока стажировки Н. А. Невский поддерживает
переписку с В. М. Алексеевым. И хотя интересы его ученика теперь
переместились в совершенно другие сферы, далекие от китайской
поэзии, В. М. Алексеев не оставляет его своими заботами. Он как
бы спешит заверить, что все по-прежнему, что он продолжает счи¬
тать Н. А. Невского своим учеником и близким человеком. В од¬
ном из писем (1917) он пишет:
«Я в Вас вижу все самое лучшее. Вы — лучший из моих уче¬
ников... В Вас горит энтузиазм и свет науки. Вам принадлежит
будущее. Со способностями Вы соединили редкую любовь к труду
и знанию, окрашенные в идеальный колорит, бескорыстный, чест¬
ный, молодой и яркий. Когда мне Елисеев (С. Г. Елисеев — из¬
вестный японовед.— Л. Г.) говорит о том, сколь высокого мнения
о Вас японские ученые, то я верю и не удивляюсь. Еще бы! Разве
можно не восхищаться Вами! Однако помните мой завет: ищите
ученых друзей, которые лучше Вас, а не равны Вам. В этом отно¬
шении нужно быть крайним эгоистом». И тут же, рядом с про¬
чувствованным панегириком — деловитый совет: «Спишитесь с Бо¬
рисом Леонидовичем Богаевским, профессором Пермского универ¬
ситета, упомянув меня и прося выслать Вам его работы по земле¬
2 Дипломная работа Н. А. Невского хранится в Ленинграде в Архиве
АН СССР.
105

дельческой религии Афин, библиографически, во всяком случае,
великолепно оборудованные. Вы оба увлекаетесь одним и тем же,
а это редко и приятно». Но не только похвалы и советы содержат¬
ся в письме, есть в нем и упреки. Так, Василий Михайлович мягко
попенял Н. А. Невскому, который сделал известную работу
Дж. Фрэзера настольной книгой: «Увлекаетесь, милый, „Золотой
ветвью“». И не может удержаться от сожаления: «А как жаль, что
Вы не китаист и не можете воспользоваться трудами моей жиз¬
ни...» Далее следуют знаменательные слова: «Я счастлив был и
остаюсь тем, что Вы были моим учеником. В качестве лучшего по¬
желания скажу: да будет и у Вас такой же! Опыт подсказывает
мне, что это больше разу может и не быть».
Невский прожил в Японии четырнадцать лет. После того как
в 1917 г. университет прекратил ему выплату содержания, он вы¬
нужден был поступить на работу, чтобы иметь средства существо¬
вания, при этом он связал себя контрактом. Начавшаяся в России
гражданская война, японская интервенция на Дальнем Востоке
отодвинули возможность возвращения на неопределенный срок.
Но Н. А. Невский постоянно стремился вернуться на Родину.
И В. М. Алексеев, конечно, не мог остаться в стороне, он пытается
всеми средствами помочь Невскому. В нашем распоряжении доку¬
мент, относящийся к 1922 г., это письмо В. М. Алексеева в дирек¬
тивные органы:
Во время прохождения университетского курса он выказал исключительные
дарования, большую начитанность и серьезность научного энтузиазма. Оставлен¬
ный при университете при кафедре японской словесности для подготовки к про¬
фессорскому званию он в 1915 г. командируется университетом в Японию, где
пребывает и по сей день, не имея возможности вернуться в Россию сначала из-за
отсутствия средств, а затем из-за политических осложнений на Дальнем Востоке.
Судя по отчетам, усомниться в действительности которых ни один из его
бывших учителей и руководителей не имеет никаких оснований, а равно судя по
отзывам столь компетентных людей, как С. Г. Елисеев, бывший преподаватель
Петроградского университета, теперь профессор Парижского университета, как
покойный О. О. Розенберг, бывший профессор Петроградского университета,
Н. И. Конрад, состоящий ныне преподавателем того же университета, и много
других лиц, могущих в письменной форме заверить свои слова, успехи Н. А. Нев¬
ского как в области технического усвоения языка, так и в филологической науке
японологического типа превышают все что-либо доселе виденное. В настоящее
время он располагает огромным первоклассным научным материалом в области
японской этнографии и литературы, подлежащим обработке на русской террито¬
рии и в русском университете.
Точный список трудов Н. А. Невского, написанных пока на японском языке,
дан быть не может, но у пишущего этот отзыв нет сомнения, что молодой уче¬
ный сумеет при должных условиях поделиться ими с аудиторией и сделать ими
вклад в науку русского японоведения.
Ввиду всего изложенного я считаю своим долгом засвидетельствовать необ¬
ходимость принять спешные меры к облегчению Н. А. Невскому доступа в Рос¬
сию н материального ему вспоможения на проезд, требующий расходов, не оп¬
равдываемых его более чем скромными ресурсами преподавателя русского языка
в Японской школе иностранных языков (Осака).
Профессор китайской филологии
Вас. Алексеев.
27 декабря 1922 г.	- -	!
106

Но вопрос с возвращением Н. А. Невского на Родину решился
еще не скоро. Между тем рос его авторитет в научных кругах Япо¬
нии, он печатался в японских журналах, преподавал в высших
учебных заведениях — и не только русский язык; так, например,
Киотоский университет пригласил его прочитать курс лекций по
айноведению. Невский совершает диалектологические экспеди¬
ции— на острова южного архипелага Мияко, на Формозу — тог¬
дашнюю японскую колонию. Его научные интересы углублялись и
расширялись. В середине 20-х годов он уже приступил к изучению
проблемы тангутской письменности. Как всегда, Василий Михай¬
лович в курсе всех дел Невского, помогает советами, присылает
книги и статьи. В письме от 26 января 1929 г. Н. А. Невский об¬
ращается с просьбой: «Хотелось бы слышать Ваше конкретное мне¬
ние относительно способа составления словаря и расположения в
нем иероглифов».
Вернувшись в Советский Союз в 1929 г., Н. А. Невский посе¬
лился в квартире Алексеева, где ему была предоставлена отдель¬
ная удобная комната.
На сессии Академии наук в мае 1930 г. В. М. Алексеев высту¬
пил с докладом «Об организации изучения тангутского фонда в
связи с новейшими успехами китайской историографии». В докла¬
де, в частности, говорилось: «Надо обратиться к помощи живых
потомков тангутов со словарем, который имеется у Невского, и
при этом можно многое твердое и определенное найти, во всяком
случае иметь определенную канву». Тангутоведение, таким обра¬
зом, было поставлено в ряд актуальных проблем науки, к иссле¬
дованиям Н. А. Невского было привлечено внимание.
Николай Александрович не оставляет и японоведения, он об¬
рабатывает материалы, собранные им в Японии, готовит к печати
«Айнский фольклор», «Материалы по говорам языка цоу», препо¬
дает в университете. Он еще молод, ему едва перевалило за сорок,
когда в 1934 г. по инициативе В. М. Алексеева в Академию наук
была подана «Записка о предлагаемом нижеподписавшимися к из¬
бранию в действительные члены АН СССР профессора Николая
Александровича Невского». В. М. Алексеев, который был автором
«Записки», писал:
...Благодаря своим исключительным научным качествам Николай Александро¬
вич выработал из себя крайне редкий для японистов-неяпонцев тип исследователя
наиболее трудных и редко стоящих на очереди этнографических и лингвистиче¬
ских проблем, при этом не тех, что выглядят наиболее эффективно в японологи¬
ческой информации для неспециалистов, но именно тех, которые занимают япон¬
ских исследователей, вследствие чего, обращенные именно к этой аудитории, его
работы чаще всего написаны на японском язТлке, которым он владеет в совер¬
шенстве, являя нам пример редкого овладения стихией иностранного языка вплоть
до полного ее индивидуального претворения в родной язык... Этнографические
его исследования, основание которым было положено его общением с известным
нашим оригинальным и широким этнографом Л. Я. Штернбергом, полны новых
открытий. Как, например, Этюд № 1 «О мертвой и живой воде» на японо-рюкюс-
кой почве, этюд о заклании на полях животных, обновивший вопрос данными
личного наблюдения им данного обряда на полях Формозы, этюд о магических
фигурах из соломы, тоже датированный личными наблюдениями, опровергающий
107

принятое толкование танца «сисимаи» как танца льва и возводящий этот танец
в древнюю концепцию оленя. Но главным его достижением в этой области явля¬
ется собрание материалов по языку и фольклору айнов, достижение, признанное
японскими учеными, пригласившими его читать по этому предмету лекции в Кио-
тоском университете. Огромный, отлично отработанный материал этот, вместе со
столь многими другими, ждет только печати... Итак, принимая во внимание, что
в лице Н. А. Невского мы имеем, во-первых, первого в СССР знатока японского
языка и его диалектов, языка цоу, языка айнов и тангутской письменности и,
кроме того, первоклассного китаиста; во-вторых, знатока японского языка, овла¬
девшего им как стихией; в-третьих, методологически зрелого исследователя науч¬
ных этнографических и лингвистических (чаще всего соединенным подходом) про¬
блем, весьма далеких от информационного показа; в-четвертых, исследователя,
изобилующего исключительными материалами, которому должна быть предостав¬
лена полная возможность этот материал опубликовать, мы, нижеподписавшиеся
действительные члены Академии Наук СССР, как свидетели научной деятельности
и научной квалификации профессора Николая Александровича Невского, счита¬
ем своей обязанностью представить его к избранию в действительные члены
АН СССР по востоковедению.
Н. А. Невский не был избран в академики, но «Записка»
В. М. Алексеева, написанная характерным для него литературным
стилем, важна для нас как свидетельство его высокой оценки науч¬
ной деятельности Николая Александровича, оценки, предвосхитив¬
шей посмертную славу ученого.
Отношения В. М. Алексеева и Н. А. Невского выходят за рам¬
ки личного, частного и становятся необходимым и безусловным
достоянием истории науки, одной из ярких ее страниц.

Н. Б. Зубков
ПУБЛИКАЦИЯ НАУЧНОГО НАСЛЕДИЯ
В. М. АЛЕКСЕЕВА
В январе 1981 г. сравнялось сто лет со дня рождения Василия
Михайловича Алексеева, в мае — 30 лет со дня его кончины.
К 70-летию Василия Михайловича в его творческом портфеле на¬
считывалось свыше 250 печатных работ. Однако напечатано было
далеко не все. Остался огромный архив, часть которого отложи¬
лась в Архиве АН СССР в Ленинграде, часть осталась в семье
Как отмечали и Н. М. Алексеева, и китаисты — ученики Василия
Михайловича, готовившие публикации, о которых речь пойдет
ниже, далеко не весь архивный материал может быть использован
для публикации — среди архивных бумаг много кратких конспек¬
тов, записей на отдельных разрозненных листках (чаще всего это
тезисы лекций, докладов, выступлений на различные темы). Тем
не менее значительная часть научного наследия В. М. Алексеева
после той или иной археографической обработки подлежала и еще
подлежит опубликованию.
В данном кратком сообщении мне хотелось бы коснуться во¬
проса об издании именно научного наследия Василия Михайлови¬
ча. (Он ведь известен и как великолепный переводчик и прозы
и поэзии, но если не считать осуществленных в 1955—1973 гг. пере¬
изданий всех четырех книг переводов из Пу Сунлина, то перевод¬
ческое архивное наследие В. М. Алексеева было за эти годы пред¬
ставлено одной книгой, «Китайская классическая проза», выпу¬
щенной Издательством АН СССР в 1958 и 1959 гг. под редакцией,
с предисловием и комментариями Л. 3. Эйдлина, да во втором
выпуске «Восточного альманаха» (М., 1974) помещен перевод из
классической китайской прозы. Насколько можно судить по упо¬
мянутой заметке об архиве академика, эти две публикации дале¬
ко не исчерпали того, что осталось неопубликованным из перево¬
дов художественной литературы. Однако научно подготовленная
публикация переводов не есть публикация интересующего нас на¬
учного наследия.)
1 Краткую характеристику этого архива, дающую лишь некоторое представ¬
ление о всем богатстве его разнообразнейшего содержания, можно найти в за¬
метке вдовы ученого, ныне тоже уже покойной Н. М. Алексеевой («Советское
китаеведение». 1958, № 2, с. 198—204).
109

Что же из этого наследия удалось опубликовать за истекшие
30 лет?
Первая зафиксированная библиографами посмертная публика¬
ция— это небольшая статья «О роли русской китаистики XIX в.».
Она была помещена в «Кратких сообщениях Института востоко¬
ведения» (вып. XVIII. М., 1956, с. 79—83).
В 1958 г. в Издательстве восточной литературы вышла велико¬
лепная книга В. М. Алексеева «В старом Китае». Это дневники
1907 г., когда Василий Михайлович путешествовал по Китаю вме¬
сте с Э. Шаванном. Автору удалось обработать для печати две
главы, около пяти авторских листов, остальные четыре главы, т. е.
две трети книги, были составлены Н. М. Алексеевой и дочерью
ученого М. В. Баньковской из архивных материалов, в том числе
и на китайском языке, которые перевела группа ленинградских
учеников Василия Михайловича. Книга эта, вышедшая под редак¬
цией В. М. Штейна (а в написании предисловия участвовал и ака¬
демик В. В. Струве), при всей живописности конкретных описаний
пейзажей и памятников, точности портретных характеристик лю¬
дей, с которыми встречались ученые путешественники, есть прежде
всего книга ученого-китаиста, знавшего, что смотреть, и умевшего
видеть, и поэтому она и научный труд, и ценнейший источник для
историков Китая начала XX столетия, и увлекательное чтение.
Нельзя не упомянуть, что в архиве В. М. Алексеева остаются еще
не опубликованными дневники путешествий по Китаю 1908, 1912
и 1926 гг.
Следующая книга В. М. Алексеева вышла в Главной редакции
восточной литературы издательства «Наука» в 1966 г. Книга эта —
«Китайская народная картина. Духовная жизнь старого Китая в
народных изображениях» — была составлена М. В. Баньковской
при активном содействии группы учеников Василия Михайловича
и вышла в свет под редакцией Л. 3. Эйдлина. Издание это стало
крупным явлением не только в синологии, но и в искусствоведе¬
нии, а также в изучении идеологии, философии старого Китая (от
конфуцианства и даосизма до народных поверий), в изучении
фольклора, театра, быта, домашних обрядов, не говоря уж о са¬
мом изобразительном искусстве. Притом лишь одна глава этой
книги («Бессмертные двойники и даос с золотой жабой в свите
бога богатства») представляет собой переиздание статьи, опубли¬
кованной еще в 1918 г. в «Сборнике Музея антропологии и этно¬
графии при Российской академии наук» (т. 5, вып. 1, с. 253—318);
все остальное, т. е. более 20 авторских листов, не считая предисло¬
вия и комментариев (авторы предисловия Б. Л. Рифтин и
М. Л. Рудова, комментарии составлены Б. Л. Рифтиным), подго¬
товлено на основе архивных рукописей, причем, следует заметить*
подготовлено таким образом, что вся книга воспринимается как
единое целое. Нельзя не пожалеть, что книготорговцы в то время
заказали крайне малый тираж, всего 2600 экз., а при современных
наших полиграфических возможностях повторить такое издание
мы уже не в силах.
110

В 1968 г. той же Главной редакцией восточной литературы был
издан сборник к 100-летию со дня рождения М. Горького: «М. Горь¬
кий и литература зарубежного Востока». В этом сборнике была
впервые опубликована извлеченная из архива статья В. М. Алек¬
сеева «Горький и Китай», написанная в 1940 г. (с. 310—328).
В 1975 г. в № 1 (13) журнала «Проблемы Дальнего Востока»
помещена впервые написанная еще в 1929 г. статья «Китайская
история в Китае и Европе».
В середине 70-х годов Редакционно-издательский совет
АН СССР принял решение об издании избранных трудов
В. М. Алексеева в виде тематических томов и утвердил редакцион¬
ную коллегию под председательством чл.-кор. АН Н. Т. Федоренко.
В редколлегию входят также М. В. Баньковская, Л. Н. Меньши¬
ков, В. В. Петров и Л. 3. Эйдлин. Подготовка этого многотомного
издания была поручена Институту востоковедения АН СССР, из¬
дание возложено на Главную редакцию восточной литературы.
В 1978 г. вышел первый том этого издания: «Китайская лите¬
ратура». Состав этой книги весьма своеобразен. Во-первых, ред¬
коллегия сочла необходимым расположить материалы не по хро¬
нологии написания (а в сборник вошли работы, созданные в
1917—1951 гг.), а по тематическим разделам, намеченным и оза¬
главленным самой редколлегией: «Китайская классическая лите¬
ратура», «Китайская поэтическая трилогия: мастер слова, рисунка,
письма о вдохновении и стиле», «Сравнительные этюды» и т. д.
Внутри разделов материал расположен также не по хронологии
создания, а по его значению для раскрытия темы соответствующе¬
го раздела, так что каждый раздел получает как бы введение и
дальнейшее развитие его темы. Это придает сборнику целостность,
характерную для монографий.
Во-вторых, в сборник вошли полностью или в отрывках 21 ра¬
бота (не считая 10 рефератов объемом от 8 до 30 строк каждый),
ранее опубликованная преимущественно в «Известиях...», «Тру¬
дах...», юбилейных сборниках и т. п. изданиях, причем все эти
работы, за исключением, может быть, упомянутой статьи «Китай¬
ская история в Китае и Европе», стали библиографической ред¬
костью, и 14 работ, напечатанных по рукописям, иногда в конта¬
минации (например, конспект доклада, набросок статьи, текст лек¬
ции и ее тезисы); среди впервые опубликованных работ такие,
как «Антология мастеров китайской классической поэзии и прозы»
(с. 139—169) или перевод с французского трех из шести лекций
о китайской литературе, читанных в 1926 г. и изданных в Париже
в 1937 г. (с. 67—98). В целом -впервые опубликованные тексты за¬
нимают более половины тома. Книга снабжена великолепным
научным аппаратом, подготовленным ленинградскими синологами,
и обстоятельным предисловием, принадлежащим перу Л. 3. Эйд-
лина. Следует заметить, что, несмотря на солидный объем (свыше
50 листов) и соответственно немалую цену, весь пятитысячный ти¬
раж разошелся почти мгновенно.
Следующий том, составленный В. М. Баньковской в сотрудни¬
111

честве с остальными членами редколлегии, называется «Наука о
Востоке» (М., 1982). Эта книга, объемом тоже более 50 листов,
составлена почти целиком из хранящихся в архивах материалов —
только три журнальные статьи, пять газетных заметок да две ре¬
цензии публикуются вторично. И в этом томе редколлегия опреде¬
лила деление по разделам и расположила все материалы по этим
разделам, а не по хронологии написания, что вновь придает книге
целостный характер.
В первом разделе («Востоковеды и китаисты») публикуются
статьи, заметки, воспоминания, речи, отрывки из писем и другие
.материалы о В. П. Васильеве, Б. Я. Владимирцове, И. Ю. Крач-
ковском, Н. Я. Марре, Н. А. Невском, С. Ф. Ольденбурге, Эдуарде
Шаванне, Ю. К- Щуцком, о погибших во время блокады Ленингра¬
да китаистах Ю. В. Бунакове, В. Н. Казине, К. И. Разумовском,
Л. Н. Рудове, К. К. Флуге, а также материалы о В. М. Штейне.
Второй раздел назван составительницей «Проблемы и задачи
востоковедения». Сюда вошли подразделы: книга «Советская сино¬
логия» (52 главы, публикуются впервые), «Синология в универ¬
ситетском преподавании» (22 главки) и 24 статьи, заметки, пись¬
ма и другие материалы.
В следующий раздел — «Как я изучал и изучаю Китай» —во¬
шли автобиографии доцента, младшего ученого хранителя Азиат¬
ского музея В. М. Алексеева, три отчета о пребывании в Китае в
1906—1909 гг., воспоминания о студенческих годах (1898—1902)
и о прохождении аспирантуры в Китае (1902—1909), а также бо¬
лее 10 заметок на ту же тему. Наконец, в четвертом разделе со¬
браны семь отзывов и рецензий на востоковедные сочинения рус¬
ских и иностранных авторов. Таким образом, читатели получают
интереснейшую и полезнейшую книгу, столь же тщательно подго¬
товленную и снабженную мощным научным аппаратом (примеча¬
ния, библиография, указатели).
Если соотнести опубликованную часть научного наследия
В. М. Алексеева с тем, что еще находится в архивах, то становится
ясно — работы еще много. За бортом публикаций остается пока
почти вся переписка — а ученый переписывался более чем с
650 лицами, в том числе со всеми выдающимися китаистами и со
многими востоковедами своего времени. Ждут публикации «Рабо¬
чая библиография китаиста» — полностью подготовленная к изда¬
нию машинопись объемом около 30 листов, интереснейшие языко¬
ведческие работы, статьи по истории и философии. Все они долж¬
ны войти в следующие тома, публикация которых — дело ближай¬
ших лет.

М. В. Баньковская
ИЗ КНИГИ ОБ ОТЦЕ 1
Я уже немало лет занимаюсь архивом отца, и естественно же¬
лание сделать книгу о нем, его жизни. Я не ученый и не писатель,
что, конечно, жаль. Но, оказывается, эти «не» могут иметь и по¬
ложительный результат: всюду, насколько возможно, я стремлюсь
к тому, чтобы Василий Михайлович Алексеев сам говорил о себе,
своей жизни, творчестве, мыслях и чувствах. Он сам и люди, в его
жизни участвовавшие, т. е. идут цитаты и выдержки из самых раз¬
личных письменных свидетельств, я не заменяю их пересказом и
воздерживаюсь от оценок. Мой комментирующий текст только свя¬
зывает воедино эти разрозненные куски. Получается цельность,
хотя и без биографической полноты, но, как мне кажется, с боль¬
шей глубиной и полной достоверностью.
Отобранный для книги материал сам собой распределился на
три большие части: «Алексеев и Ольденбург», «Алексеев и Крач-
ковский», «Алексеев и школа». Первая часть находится в печати
и, будем надеяться, выйдет в «Восточном альманахе» осенью
этого года. Двенадцать тематических, а не хронологических глав
начинаются все же с начала, т. е. со встречи Алексеева с Ольден¬
бургом, совпавшей с началом становления его как ученого. Я про¬
чту сильно сокращенный отрывок из первой главы [1, с. 447—455].
В письме к Сергею Федоровичу Ольденбургу в 1929 г. Алексеев
называет его человеком, который «буквально создал меня как ту
или иную ценность, как признанную научную силу». Чтобы понять,
почему это так, надо знать, кем был, что представлял собой Алек¬
сеев в то время — год 1902-й, когда Ольденбург обратил на него
свое образующее внимание. Об этом — происхождении, начале
личности говорится в набросках «Автобиографии».
Я являюсь хомо новусом для своего рода [...]. Ход воспитания моего был
обычен для трущобной рабочей среды [...]. К чтению я охоты никакой не питал
и вообще равнялся по тем элементам, кЪторые мне были доступны, т. е. напоми¬
нали во всем маленьких разбойников заднего двора Поршневского дома на Тих¬
винской улице, где я жил. Отец, собираясь из последних сил, отдал меня в гим¬
назию (1 С.-Петербургскую прогимназию на Симбирской улице) {...]. В 1898 г.
я окончил Кронштадтскую гимназию и поступил на факультет восточных языков
без особого призвания к изучению Востока, но из желания применить к новым
трудностям свои лингвистические склонности, засвидетельствованные гимназиче-
1 Выступление на заседании 14 января Ш81 г. в АН СССР в Ленинграде.
8 Зак. 377
113

сними прочными успехами в древних языках. Выбор факультета был почти про¬
диктован преподавателем греческого языка [...]. Не имея никакой склонности к
изучению Востока, не зная о нем абсолютно ничего, не зная ничего о факультете,
на который собирался поступать, я решил вопрос об отделении факультета пу¬
тем .. жребия. Оказалось, что я поступаю на китайско-монголо-маньчжурское от¬
деление.
Таким образом, ни детство, ни ранняя юность не дали пищи его
интеллекту. Но, быть может, именно этим объясняется тот нена¬
сытный интеллектуальный голод, который, конечно, в придачу к
могучей, хотя и не разбуженной в детстве одаренности сделал
возможным стремительный рост молодого человека в университет¬
ские и особенно послеуниверситетские годы. Эту мысль находим в
записях Алексеева на отдельных листках, которые он называл
афоризмами в широком смысле кратких, но завершенных заметок.
Идеальным является вообще удовлетворение аппетита. Кормить сытого или
больного — значит не давать ему радости. А наша молодежь часто поглощает
науку, не испытывая к ней влечения и аппетита. Отсюда — вечная переутомлен-
ность и надрыв на всю жизнь. Гипертрофия есть такое же зло жизни, как и ги¬
потрофия.
Но если духовное голодание в детстве и недокормленность в
юности и объясняют в какой-то мере неутолимость уже до конца
жизни интеллектуального аппетита Алексеева, то несомненно и
другое — его тоска по совсем иному детству, иному, гармоничному,
интеллигентному воспитанию. Образец такого разумного жизнен¬
ного старта он видел и оценил в биографии Ольденбурга:
К своей научной деятельности Сергей Федорович был подготовлен прежде
всего заботливым и разносторонним домашним воспитанием, которое снабдило
его превосходным знанием европейских языков, а главное — импульсом к само¬
развитию и любовью к книге.
Университетские годы Алексеева также отличались от ольден-
бурговских, хотя и не столь разительно, как годы детства. О бю¬
рократической анархии как общем стиле преподавания на факуль¬
тете того времени и, как следствие этого, унынии и растерянности
молодых умов читаем в той же «Автобиографии»:
Преподавание в университетской аудитории было похоже на архаически по¬
ставленную гимназическую учебу. Скептические и цинические замечания о не¬
нужности и невозможности изучения китайского языка, зубрение выписанных слов
при абсолютно непонятном без подстрочного перевода тексте, грамматика без
правил и ясных мыслей, переводы в виде курьезной бессмыслицы, повергающие
нас в изумление, привели к тому, что, несмотря на крайнее усердие, с которым
поверх максимальной программы я занимался над китайским текстом, последний
был мне трагически чужд при окончании курса в 1902 г. f...]. Время моего уни¬
верситетского обучения может быть охарактеризовано тоскою по вдохновению,
концы которого были всюду сокрыты.
О годах своего ученичества, слепых исканиях, ошибках и разо¬
чарованиях Алексеев помнил всегда и часто говорил о них, желая
предупредить и уберечь от повторения ошибок свою смену. Но ни¬
когда он не забывал оговорить при этом благотворные на него
114

влияния, прежде всего Ольденбурга. Так, например, в конспекте
доклада 1947 г.:
Я был в свогй научной направленности не одинок. Я постоянно общался с ин¬
дианистом Ольденбургом, человеком исключительно даровитым и доброжелатель¬
ным, особенно к молодежи. Я бы хотел по этому случаю вспомнить о нем и о
его роли в моей судьбе с особой теплотой и благоговением.
Особой теплотой проникнуто и описание их первой встречи в-
печатной статье об Ольденбурге:
Я никогда не забуду тусклого дня в полуподвальном помещении Азиатского
музея, где я занимался, когда в музей вбежал молодым аллюром застегнутый
наглухо розовый профессор и, осведомившись обо мне у хранителя, быстро подо¬
шел и с чарующей любезностью сказал: «Ольденбург. Буду рад вас видеть, захо¬
дите (назначил день и час), побеседуем». Не знаю, как мои коллеги, но подоб¬
ного отношения к себе, длившегося с тех пор вплоть до кончины Сергея Федоро¬
вича, я уже ни от кого не видел.
Тема ученичества и наставничества, как бы велика она сама
по себе ни была, конечно, не исчерпывает отношений Алексеева и
Ольденбурга. Хотя Алексеев, по его словам, ни на минуту не за¬
бывал существующей между ним и Ольденбургом дистанции как
в возрасте, так и особенно в достоинствах, даже сравнявшись с
ним в звании академика, их отношения очень быстро перешли в
дружбу сильных и искренних людей, ученых, равно преданных
своему делу, и остались такими на всю жизнь.
Представленные документы свидетельствуют о глубокой общ¬
ности и в организующей востоковедение деятельности, и в научных
принципах, и в принципах нравственных. В том, что это не совпа¬
дение, а преемственность и общность — общие черты в лице по¬
коления, убеждает тот факт, что Алексеев и Ольденбург были
людьми не только не схожими, но во многом и прямо антиподны¬
ми не только по происхождению и воспитанию, но и по самому
складу, темпераменту, характеру, что полностью отражено в их
собственных высказываниях и характеристиках.
Вторая часть задуманной книги — «Алексеев и Крачковский» —
дополняет и углубляет многие черты в портрете этого поколения,
«поколения, имеющего лицо» (слова Алексеева). Материал (пока
это именно материал — бумаги, микрофильмы) распадается на три
главы. Первая — «Общий друг» — это Федор Александрович Ро¬
зенберг. Прекрасный печатный некролог ему Крачковского [2] до¬
полняют, но кое в чем и оспаривают заметки Алексеева. В пере¬
сечении характеристик возникает не только одна из интересней¬
ших фигур Азиатского музея, но и неповторимый дух этого учреж¬
дения, его атмосфера.
Вторая глава — «Малак» — «Малая академия». Так называли
в 20-е годы свои литературные вечера друзья и коллеги востоко¬
веды. Большая часть имеющихся у меня произведений Малак при¬
надлежит перу Алексеева. Это и серьезные афоризмы и эссе, и
весьма разнообразные Сатириконы, в прозе и стихах. Стихи писа¬
ли— и художественно оформляли их — два поэта и художника ки¬
8*
115

таисты Щуцкий и Васильев. Отчеты о деятельности Малак, две
тетрадочки, написаны секретарем — Евгением Эдуардовичем Бер-
тельсом. Все вместе передает и душевный настрой и просто на¬
строение, которые сопутствовали научному творчеству этих ярких
людей и серьезных ученых.
Третья, и основная, глава — переписка Алексеева и Крачков-
ского. Около ста писем с каждой стороны, с 16-го по 49-й год [3;
4]; (см. [А, № 262, с. 165—156; А, № 265, с. 52—56]). Письма
военных лет — документ исторический. Крачковский писал из осаж¬
денного Ленинграда, потом из Москвы, Алексеев — из Борового
.(Северный Казахстан), куда мы добрались в декабре 41-го. Ос¬
новной текст — сообщения о новых и новых потерях — друзей, уче¬
ников. Весной 43-го пришло последнее письмо от сына, Михаила
Алексеева с Кавказского фронта. Боль, горе—и тут же деловой
спокойный разговор ученых, в самых тяжких испытаниях остав¬
шихся верными своему долгу и самим себе, ни на миг не потеряв¬
ших уверенности в победе.
Я прочту всего несколько строк из последнего письма Алексее¬
ва, год 48-й, чтобы дать почувствовать тон этих писем, тон отноше¬
ний Алексеева и Крачковского.
Дорогой мой Игнатий Юлианович! Как я радуюсь успеху Вашей прекрасной,
достойнейшей книги! Так заинтересовать своею интимною жизнью других могли
только Вы, ибо она у Вас чиста и безупречна. Еще и еще читаю и перечитываю
Ваши тихие страницы...
Думаю, что лучшего определения книге Крачковского «Над
арабскими рукописями» не может быть, чем эти тихие страницы.
Это не литературная находка, это проникновение.
В книге Алексеева «Китайская литература» китайская класси¬
ческая поэзия определена как «поэзия дружбы двух созвучных
умов, взаимная привязанность которых не что иное, как очень
внимательное и глубокое взаимное проникновение». Несомненно,
в этом определении есть очень личная интонация, передающая и
отношение Алексеева к Крачковскому. В том же, что проникнове¬
ние было взаимным, убеждают письма и обращения Игнатия
Юлиановича. Не могу не прочесть несколько фраз из его прекрас¬
ной речи ровно 40 лет назад, в 60-летие Алексеева. Обращаясь к
юбиляру, он сказал то, что не сказал, да и не мог сказать никто
другой:
Вы прошли суровую школу жизни [...]. Предоставленный самому себе, Вы
не сломились и не озлобились, не стали мизантропом, а нашли свою дорогу и в
университет и дальше. Если в Вашем характере обозначились некоторые углы,
если по временам он бывает трудным, то я всегда хочу сказать тем, кто Вас
за это упрекает: «А много сделали люди за 60 лет, чтобы смягчить этот харак¬
тер?»
«Алексеев и школа» — третья часть книги, пока последняя. Ма¬
териал огромен. О принципах и стиле преподавания Алексеева, об
отношении к ученикам и отношениях с учениками можно говорить
без конца. Но время кончается, и я скажу лишь о немногом.
116

Существовало мнение, что Алексеев предъявляет к студентам
завышенные требования. Да, он считал, что
«средний» уровень студента надо отбросить. Надо превратить студента из
ученика в деятеля... Высшая школа — ставка на высших [1, с. 458].
Не все, конечно, могли соответствовать такой мерке, но с теми,
кто ее выдерживал, Алексеев занимался с безграничной инициа¬
тивой и изобретательностью, увлекался, загорался, был счастлив,
когда видел в своих учениках искренний — не симулированный, по
его выражению — интерес.
Я счастлив был и остаюсь тем, что Вы были моим учеником,— пиоал он
Н. А. Невскому.— В качестве лучшего пожелания скажу: да будет и у Вас та¬
кой же! Опыт подсказывает мне, что это больше разу может и не быть [1, с. 460;
А, № 265, с. 88].
В жизни Алексеева это было многажды. Ярко талантливый
Щуцкий был одним из любимейших учеников, но и «демонстратив¬
но скромный» Флуг был, мне думается, дорог не меньше. И Разу¬
мовский, и Казин — все, в ком была, по определению Алексеева,
«серьезность научного энтузиазма».
Вообще же говоря, «строгого» Алексеева не так трудно было
и обрадовать, и задобрить. Вот из дневника 20-го года:
Вчера во время фонетической диктовки публика с радостными лицами вос¬
клицала: «Ах, как это интересно!» — меня хлебом не корми, а только этим [1,
с. 460]
«Он умел учить, не поучая — просто вставал в работу вместе
с учеником и скорее советовал, чем учил» — эти слова Алексеева
об Ольденбурге полностью приложимы и к нему. В заметках-афо¬
ризмах читаем:
Воспитать молодежь высшего учебного заведения можно лишь работая вме¬
сте с нею над своим материалом. Курсы ex cathedra действуют плохо [1, с. 459;
А, № 265, с. 343].
Среди нынешней молодежи нужно чувствовать себя миссионером. Обладать
строгой моралью и делать свое дело отменно хорошо. Я верю, что это путь к
самому сердцу молодежи [1, с. 459; А, № 2105, с. 343].
Мне почему-то с молодежью легко ладить. Я приписываю это моей абсолют¬
ной с ней откровенности (вернее, открытости) и энергичному желанию ей добра
равно знания [1, с. 459; А, № 265, с. 343].
Подобное отношение не могло не вызвать должного отклика.
Одно из очень многих тому свидетельств — письмо слушателя ЛВИ
Н. Мельникова:
...Вы научили нас относиться к делу серьезно, Вы объяснили нам, что такое
ответственная работа [...]. Что такое честность в работе и ложь, мы не знали до
Вас [...]. Вы научили нас критическому отношению к вещам, к самой жизни. Вы
разрушали фетишизм понятий на наших глазах, и мы учились искать истину
глубже, чем это нас удовлетворяло раньше. И мы стали воспринимать, понимать
и мыслить совсем иначе, чем до Вас. Я чувствую, что до того, как я пришел к
китайскому языку, я был не тот, что я есть теперь, и глубоко убежден, что за
это прежде всего должен благодарить Вас [1, с. 459].
117

Заслужить такое признание ученика можно только будучи и
профессором и наставником — «ученым воспитателем ученых», как
в свое время назвал Алексеев своего наставника — Ольденбурга.
Об ответственности, с которой Алексеев относился к ученикам,
и обязательной неукоснительной доброжелательности, может быть,
убедительнее всего говорит последняя, заключительная страни¬
ца— ив преподавании и в самой жизни Василия Михайловича
Алексеева. В конце февраля 1951 г. он нельзя сказать «был тяже¬
ло болен», он погибал: отказывала память, отказывала рука, все
отказывало. Но на столе лежала работа ученика — диссертация
Тихвинского, и надо было писать отзыв. Нельзя прочесть эти
‘страшные каракули, можно только угадывать. На помощь, как
всегда, как всю жизнь, пришла жена, Наталия Михайловна запи¬
сывала: «рекомендую Вашему вниманию работу молодого докто¬
ранта Сергея Леонидовича Тихвинского [...]. С точки зрения сино¬
логической она безупречна» (письмо к Вячеславу Петровичу Вол¬
гину); «Я буду теперь стараться дочитать Вашу диссертацию, ес¬
ли мне это будет по силам» (письмо Тихвинскому).
Как-то летом 1947 г. Василий Михайлович отыскал в Лавре
могилу Иакинфа Бичурина, долго стоял у памятника с иерогли¬
фической надписью. Дома набросал себе аналогичную, вложил в
конверт и пометил: «Проект китайской надписи на моей могиле».
Иероглифы высечены на памятнике в Шувалово. На задней стене
памятника дан уже наш перевод:
Пытливой мыслью сущность постигая,
В трудах учился сам, когда учил других.
Много раньше, в 30-е годы в заметках-афоризмах он написал:
«Связь учителя с учеником может быть более живою и жертвен¬
но глубокой, нежели отца с сыном».
Вряд ли Василий Михайлович мог предполагать, сколь проро¬
ческими окажутся его слова. Если бы не была жива эта связь,
если бы она не была порой жертвенно глубокой, не было бы книг:
«В старом Китае», «Китайская классическая проза», «Китайская
народная картина», «Китайская литература» и, теперь уже можно
сказать, «Наука о Востоке».
Всем ученикам, приложившим руку, знания и душу свою к из¬
данию трудов учителя, я благодарно кланяюсь от имени Василия
Михайловича Алексеева. В данном случае я уверена в своих пол¬
номочиях.
ЛИТЕРАТУРА
1.	М. В. Баньковская. В. М. Алексеев и С. Ф. Ольденбург (В высказывани¬
ях и характеристиках).— «Начало пути». «Восточный альманах». Выпуск девя¬
тый. М., «Художественная литература», 1981 г. с. 444—548.
2.	И. Ю. Крачковский. Ф. А. Розенберг (1.111.1867—5.V1 Л934). [Некролог}
ИАН СССР. Сер. VII. Отделение общества наук. 1936, с. 895—908.
3.	ЛО Архива АН СССР, ф. 820.
4.	ЛО Архива АН СССР, ф. 1026.
118

М. В. Баньковская
МАЛАК —ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВЕЧЕРА ВОСТОКОВЕДОВ.
1920-е ГОДЫ 1
«Малак» или «Малакка» — Малая академия, так, пародируя
Академию большую, Болак, называли свои литературные вечера
Василий Михайлович Алексеев и его друзья, коллеги-востоковеды.
Я должна сразу оговорить, что мой рассказ о Малаке не может
быть полным, так как основан лишь на хранящихся у меня мате¬
риалах из личного архива отца.
Заседания Малаки происходили на разных квартирах: у Алек¬
сеевых, Крачковских, Бертельсов, Конрадов, Эберманов, у Б. А. Ва¬
сильева,— я перечислила фамилии, означенные на конвертах, в
которые Алексеев вкладывал свои литературные заготовки («для
вечера у гг. Эберманов», например). Наверное, собирались и у дру¬
гих— спросить теперь уже не у кого. В документах Малаки фигу¬
рируют или просто упоминаются: Б. Я. Владимирцов, Ф. А. Розен¬
берг, П. В. Ернштедт, В. В. Струве, Н. Н. Поппе, Н. А. Невский,
А. А. Быков, Р. Л. Эрлих, Е. М. Колпакчи, т. е. всё восточники, кол¬
леги по Азиатскому музею, университету. Бывали на вечерах и
невосточники: генетик Д. М. Дьяконов —брат Н. М. Алексеевой,
врач В. В. Преображенский — оба музицировали за роялем.
Председателем Малаки был Евгений Эдуардович Бертельс. Со¬
хранились две тетрадочки с его — шуточными, конечно — годовыми
отчетами. В остальном же весь имеющийся у меня архив Мала¬
ки— это рукописи самого Алексеева и двух его учеников и кол¬
лег, Юлиана Константиновича Щуцкого и Бориса Александровича
Васильева. Эти молодые китаисты оба уверенно и свободно вла¬
дели стихом (но почему-то поэтами себя не считали и, уж во вся¬
ком случае, в СП не порывались), были прекрасными рисовальщи¬
ками и каллиграфами и виртуозно оформляли свои сатириконы.
В программы «заседаний Малаки» входили и серьезные науч¬
ные доклады, и эссе, на темы от науки далекие (например, «О сча¬
стье»), и всевозможные сатириконы, и музыка. Бывало, конечно,
и чаепитие, но, во-первых, это было именно чае-питие, притом не
слишком обремененное яствами, не такие были годы, а главное,
не за столом был центр программы, иначе просто не хватило бы
1 Выступление на вечере в Доме писателя им. В. В. Маяковского 25 февра¬
ля 1981 г.
119

времени. Во всяком случае, отбирая для сегодняшнего чтения об¬
разцы литературных опусов Алексеева, я отказалась от эссе преж¬
де всего из-за ограниченности времени. Я хочу прочесть небольшую
подборку «афоризмов для литературных вечеров Малак», как на¬
зывал В. М. свои заметки на отдельных листках — к такой форме
записей он перешел после многих лет ведения дневников.
Листки моих афоризмов — это как дневник: речи мои самому себе и, сле¬
довательно, друзьям. Мои дневники были доселе громоздкими, педантичными
предприятиями. Теперь же пишу, когда хочу [А, № 265, с. 337].
. Мысли записывались без тематической последовательности, как
в записную книжку. Я выбрала те, которые хотя бы косвенно от¬
ражают отношение Алексеева к литературе, но прежде всего мне
хотелось представить вам сам стиль этих записей — стиль, индиви¬
дуальность его литературного дарования. Во всех почти докладах,
посвященных столетию Алексеева, говорилось о его литературной
одаренности, но что это такое — определить трудно. Конечно, это
комплекс, в который входит много компонентов, и я надеюсь, что
в заметках, которые я прочту, вы почувствуете некоторые из них.
Прежде всего, само восприятие — жизни, природы, людей; спо¬
собность постоянно наблюдать, остро чувствовать, мыслить. В это
восприятие всего сущего литература входила как его органическая
часть, не отчлененная от жизни реальной. Литературные ассоциа¬
ции были живой тканью его души. И, конечно, эту живую ткань
равно питали источники России, Запада и Востока — В. М. Алек¬
сеев был безоговорочным и необратимым интернационалистом.
Я люблю смотреть на море, гуляя по берегу в предзакатный час. Мыслей нет;
есть в душе полыханье ритмов, от которых душа воспитывается хотя бы тем,
что толчки мыслей ее не мучат. Я могу так ходить без конца.
Ритм — великое дело в жизни. Ритмические движения, как известно, доводят
до экстаза, но и ритмическая мысль и ритмическое слово не менее сильны. Застать
себя рисующим в своем воображении какой-то мерно плывущий или, наоборот,
стремительно несущийся образ или аккорд, значит быть поэтом в душе.
Что поэзия присуща всякому, доказывает нам дитя. Заяц начинен опилками—
это он знает, но в то же время заяц караулит, когда Миша уснет, и принесет ему
конфету. Поэты — это люди, которых жизнь не может сбить с постоянного об¬
разного очарования.
«Дикая» комбинация лилового с зеленым иногда оправдывает китайское
понятие е (дикий), которое имеет ярко положительный смысл. Смотрю на моло¬
дые сосенки среди цветущего вереска — и восхищаюсь до «дикости»!
Как много простых людей и особенно философов задумывалось над вопро¬
сом: что есть жизнь? У Ван Сичжи (Лань тин цзи сюй) есть намек на спокойное
его разрешение, которое можно развить и далее — расстояние между рождением
и смертью. Если края не имеют ни воли, ни смысла, то и линия также.
Учимся ли мы у Востока чему-нибудь? Нет. Мы обыкновенно плохие этно¬
графы, и даже если очень хорошие, то только по фикции проникновения «в душу»
народа. Никто из нас не проникает в его условности, а это главное и единствен¬
ное. Душа Востока та же, что у нас [А, № 266, с. 341].
Я не учусь у Востока (да, к сожалению!), но некоторые вещи я узнал с Во¬
стока (может быть, потому, что в Западе менее грамотен, чем в Востоке: удел,
кажется, многих из нашей братии). Хорош афоризм Конфуция: Я никогда не ви¬
120

дел, чтобы кто-нибудь так же любил абсолютную нравственность (дэ), как кра¬
сивую женщину [А, № 265, с. 341].
Евангелие от Иоанна в диалогической своей части являет любопытную па¬
раллель «Луньюю»: ответы Христа парадоксальны и редко являются ответами
на вопрос. Христос говорит своим языком, бесконечно параллельным нормально¬
му и положение не выясняющим. 1[А, № 205, с. 341].
По существу, Востоком надо заниматься не ранее 30 лет, и то только после
основательного самоэкзамена в усвоении основных форм европейской культуры
[А, № 205, с. 341].
Скажите, учит ли нас конгениальная нам книга? Иногда мне кажется, что
книги, читанные с удовольствием, не учительные книги. Человек, нам поддаки¬
вающий, плохой учитель. Лекарство не щербет. В зрелые годы особенно мы
стремимся окружить себя всем приятным и в том числе приятною книгой. Именно
в эти годы, когда на неприятную книгу мы рычим, обрушиваясь на нее всею
силою нашего авторитета, мы уже не учимся [А, № 265, с. 342].
Латинская пословица гласит: «Повторенье — мать ученья». Язык есть систе¬
ма строго повторенных формул, каждое отклонение от которых в сторону нова¬
торства и словотворчества встречается в штыки. Один ученый определил лите¬
ратуру как историю воспоминаний и подражаний. Нормальный, т. е. не склонный
к вылезанию из общих рядов, человек (а таких — 99,99'%) всю жизнь только
повторяет, хотя ему и кажется, что он «личность», т. е. нечто новое. На самом
же деле он только воплощает собой теорию перемещений и сочетаний, многооб¬
разие которых теоретизировано в алгебре. Вот почему так трудно изучать ино¬
странные языки: ведь мы находимся в цикле повторений неизвестных нам основ
[А, № 265, с. 339].
Чему учить сейчас детей? К какой жизни их готовить? Неужели опять эти
дикие кошмары алгебры, задач о курьерах, наложений треугольника? Неужели
опять Вормские конкордаты и авиньонское пленение пап? Или, быть может, спо¬
ровые растения? Или что еще? Как верный китаист, думаю, что мораль и лите¬
ратура должны быть стержнем. Но как быть человеку с таким стержнем среди
других, у которых на этом месте сидит Торичелли? [А, № 265, с. 343].
Многие афоризмы Алексеева могут вызвать и сомнения: а так
ли? Он сам никогда не считал их чем-то постулатообразным. Это
были живые вопросы, которые рождал его живой ум, всегда пре¬
бывающий в движении, т. е. сомнениях. Но эти сомнения не были
тем обязательным скептицизмом, которым так часто грешат ин¬
теллигенты, считая это, очевидно, признаком интеллигентности.
Часто мне бросают упрек в парадоксальности и преувеличениях. Не возра¬
жаю, но вместе с тем думаю, что не напоминают ли мои преувеличения увели¬
ченные фотографии и нет ли в них часто (может быть, не всегда) более живой
и ясной правды, чем в миниатюрных портретах с расплывающимися, нестойкими
контурами? Пропорции-то ведь остаются! [А, № 265, с. 344].
Умный человек есть прежде всего созидатель ценностей. Меня особенно воз¬
мущало и возмущает поведение и мышление наших умных людей, критикующих
каждое положение, исходя из червоточинки на каком-либо его углу. Значит, пи¬
рамида Хеопса не пирамида, ибо не хватает до прямых контуров кирпичиков...
Да, кирпичиков не хватает, это верно! [1, с. 512; А, 265, с. 339].
Когда Ю. Л. Кроль на днях спросил меня, кто из писателей
был более всего любим В. М., я, не задумываясь, назвала Пушки¬
на и Чехова,— это при том, конечно, что других, и любимых и
близких, было многое множество. Он часто читал вслух нам, де¬
тям, «Евгения Онегина», например; и многие чеховские расска¬
121

зы: «Архиерей», «Черный монах», неразрывны в памяти с его го¬
лосом,— красивым, согретым наслаждением, которое он неослаб¬
но чувствовал, читая своих любимцев.
Читаю Баратынского. Мило то, что известно на память из хрестоматии. Ос¬
тальное усваивается с трудом и не радует непосредственно. Понятно, почему в
лучах Пушкина навсегда померкли все решительно поэты, ибо, читая его, чита¬
ешь и свежее и лучшее. «...И будит лай собак уснувшие дубравы». Как безупреч¬
но красиво!
Чехов — тихий нигилист. Тургенев и К° то вздымали на дыбы своих героев,
то их свергали. Чехов вывел негероев и сверг их. Что же остается после Чехо¬
ва? Чем жить? «Моя жизнь», «Скучная история», «Три года» напоминают ласко¬
вую руку: потреплет тебя по щеке или по плечу и бессильно упадет рядом с то¬
бой... Но рука ласковая, умная...
Все эти афоризмы относятся по времени к существованию Ма-
лаки и в какой-то мере писались специально для ее вечеров. Но и
потом, когда Малаки уже не было, Алексеев продолжал этот стиль
записей. Прочту еще три афоризма 40-х годов.
По-видимому, основная мудрость средних людей сводится к боязни «суседа»,
к боязни всех людей вокруг. Не боящийся обычно погибает, и даже тогда, когда
он сильнее всех и вознесен выше всех. Витии всех времен возмущались этим:
В пошлой жизни усыпляющий
Пошлой жизни мудрецов
Будь ты проклят, растлевающий
Пошлый опыт, ум глупцов...
И человек всегда стоит на распутье: храбриться ему или бояться людей?
Нет никого злее этих самых вечно боящихся. Когда тот, кто людей не боится,
попадает в беду, эти трусы первые ополчаются на него и заталкивают в яму
глубже. «Сам виноват-де: не лезь на рожон!» Таких людей я всегда ненавидел.
Птица в клетке, когда на нее смотришь внимательно, сильно напоминает лю¬
бого из нас, с тою лишь разницей, что она готова каждую минуту к свободе и
воле, а мы того и другого боимся и от того и другого гибнем. Наши клетки так
благоустроены, что свежий воздух бесклеточного пространства нам нужен лишь
на время, притом очень малое.
Когда я гляжу в рассвете летнего утра на Неву, ее стальную и синюю гладь,
я как-то остро понимаю, что я ничтожен и как человек и как часть природы. От
Невы веет вечным, а от меня веет только эфемерною гнилью. У Сыкун Ту: «На
устах поэта красивые фразы, но... вдруг лежит перед ним большая река — и фраз
уже нет!» Как глубоко.
Перехожу теперь к Сатириконам в программах Малаки. Пере¬
ход— мостик — получился неожиданно созвучным основной теме
сегодняшнего вечера — переводческой деятельности Алексеева.
В Антологии китайской классической поэзии в переводах
В. М. Алексеева есть стихотворение Ли Бо «Думы в тихую ночь»:
Перед постелью вижу сиянье луны.
Кажется — это здесь иней лежит на полу.
Голову поднял — взираю на горный я месяц;
Голову вниз —я в думе о крае родном.
[А, № 260, с. 113].
Во «Временном или посмертном предисловии» Алексеева к этой
антологии читаем:
122

Понятие русского размера с китайским не совпадает, ибо представить себе
русский размер отражающим китайский в точности можно лишь эпизодически,
и притом не без комизма, как, например, следующий ряд русских однослогов,
приблизительно отражающий китайский ряд:
Ночь... Сплю... Там есть свет...
Что там? Снег иль что?
Взгляд вверх: свет средь гор,
Взгляд вниз: где мой дом?
Комизм положения хотя бы в том, что в русском языке односложного эк¬
вивалента для китайского юэ — луна, месяц — нет [А, № 260, с. 141].
Это написано в 42-м году, а в 22-м на вечере Малаки Алексеев
читал аналогичные пародийные посвящения своим ученикам —
обоим фра — братьям по ордену, как они именовались: фра Бус —
Борис Васильев и фра Щуц —Щуцкий.
Одному
Нос — руль; щек блеск ал,
Глаз синь, рот так мил...
Фра Бус спец вдруг стал
Средь нас всех здесь сил.
Другому
Он брит, щек шелк — мат.
Глаз мал —взгляд так остр...
Фра Щуц средь нас монстр:
Гэ Хун был им смят.
Гэ Хун — автор «Баопу-цзы» — алхимического апокалипсиса
(определение Алексеева). На этот перевод Щуцкого Алексеев сде¬
лал 120 замечаний, которые кончаются таким извинением:
К сожалению, разрушение потолка, изволившего на меня пролить хлябь, по¬
мешало мне продолжить заметки [А, № 265, с. 94].
Все 20-е годы учитель был счастлив обоими своими учениками.
В 30-е годы их отношения, как говорится, подверглись тяжелым ис¬
пытаниям. Ю. К. Щуцкий эти испытания выдержал.
Но это потом, а пока, в годы 20-е, они изощрялись во взаимных
шаржах и пародиях. Естественно, любили подражать китайским
оригиналам. «Студент Чу» — автопародия Алексеева на переводы
Ляо Чжая и в то же время — шарж на Щуцкого: студент Чу — это
несомненно он. Щуцкий был буйно кудряв, играл на скрипке и
виолончели, прекрасно резал по дереву (экслибрис В. М. Алексее¬
ва сделан по его гравюре), в своих научных интересах тяготел к
даосизму, мистике (Гэ Хун, например).
Студент Чу
Студент Чу родился весь в гриве: копным-копной налипли кружки волос...
Мать считала это неблаговещим. Как раз зашел хэшан, посмотрел и блеснул зу¬
бами. Сказал: «Твой сын будет учиться у лысого». Тогда успокоилась.
Чу был человек неистовый. В возрасте «слабой шапки» схватывал, бывало,
в руки инструмент вроде цинь, но вышиной сажени в две и начинал безумно
водить огромным луком по натянутым канатам. На дворе выли псы, слетались
кричащие вороны.
Потом Чу научился где-то писать ханьские знаки. Пришел раз домой, взял
швабру, окунул ее во что-то такое-этакое и давай писать: вмиг потолок и стены
123

покрылись, как говорится, «следами». На пол — кап-кап-трр!—текли слюни вдох¬
новленного.
Чу знал толк в гравюре. Брал у сапожника нож и начинал крутить по бес¬
чувственному дереву... Крах-крах!., слышали все вокруг, но подходить боялись:
Чу был силен и крепок. Один раз награвировал бессмертного. Сделал три слоя,
как в слоеном пирожке,— глядевшие не могли раскусить, в чем дело. Тогда Чу
с размаху всадил в последний пирожок свой нож, рванул раз, рванул два — а
глаза уже сияли. Стоявшие разняли скулы.
Чу читал хорошо: много помнил, хорошо толковал. Однако порой приходил
в раж, брал слово на язык и носился как ураган, танцуя, как он сам говорил,
«вихрь», и все объяснял слушавшим и неслушавшим через это слово. Оказывалось,
что инь — это чернильница, часы, ножницы и изумруд, а ли — это Исакий, Крон¬
штадт, Александрия. Слушавшие дивились. Однако ругать не смели: Чу умел
доказывать твердо.
Чу предался тайной секте Синих Чулков. Бывало, с безумным взором на¬
денет синий чулок и бормочет заклинания. У соседа была дочь, у которой давно
уже пропал синий чулок. Вот как-то раз сосед, увидев, что в комнате Чу рычит
и гудит синий чулок, испугался и сообщил начальству. Разрезали чулок, повели
студента, сто раз отпирался—не помогло. Тогда Чу потребовал у красившего
стены маляра кисть и написал стихи: «Синь-синей небо-лазурь, глубоко — ах, не
сказать. Чист-чистым Чу-человек, держащий его — лишь черт».
Чиновник испугался: он сам был в секте Синих Чертей, а на «дороге стояв¬
шие» не одобряли. Отпустил студента.
Послесловие рассказчика: Синий бессмертный, синий чулок, синее небо — как
все это в одном Чу слилось! А грива-то косматая с рожденья' Кто видел цилиня,
тот может тайно понять перворождение Чу.
Вы, нынешние! Жутко!
(1928).
Но были, конечно, в Сатириконе и пародии без всякой восточ¬
ной окраски. Напоследок прочту «Извод повести о Юлиане-отступ-
нике». Юлиан — это опять же, конечно, Щуцкий, но-все действую¬
щие лица — другие деятели Азиатского музея и Малаки. Им всем
даны смешные фамилии,— я буду, по ходу чтения, называть ис¬
тинные.
Новый извод повести о Юлиане-отступнике.
Опыт интуитивно-суггетивного исследования.
Доложено в заседании Малака 25 февраля 1922 г.
С подлинным верно: Председатель Малака Genetivus Vertes
(Евгений Бертельс.— М. Б.)
Секретарь Хубилай Пуппе (Николай Поппе.— М. Б.)
Перед нами лежал совершенно загадочный текст, написанный какими-то знач¬
ками, не встречавшимися нам в нашей научной практике. Полные недоумения,
мы решили прибегнуть прежде всего к совету глаз достопочтенных столпов науки,
российских академиков.
Академика Вольтеншпрунга (Ольденбург; Sprung — прыжок, скачок.— М. Б.)
мы уловили при его переходе с 12-го на 13-е очередное заседание. Изложив вкрат¬
це наше недоумение — вернее, пытаясь оное изложить, ибо академик не имел
времени выслушать нас до конца,— мы просили его высказаться хотя бы в не¬
скольких словах. Академик начал с того, что он уже давно над этим вопросом
работает и прочитал по нему уже две тысячи книг. Однако ввиду недавнего при¬
бытия в Музей, где он, занятый все 24 часа на заседаниях, работает по ночам,
ввиду прибытия 2001-й книги, дающей, как он ожидал, нечто совершенно новое,
открывающее ему возможность читать еще третью тысячу книг,— он ввиду всего
этого пока отказывается от суждения. Высказав все это на пространстве несколь¬
ких ступеней лестницы, академик схватил нас в объятия и пожелал быть оптими¬
стами.
124

Мы заметили быстро поднимающегося академика Сварра (Марр.— М. Б.).
Улучив момент, чтобы представиться и изложить и предъявить текст и свои не¬
доумения, мы ждали с трепетом и сердечным замиранием решения загадки. Вы¬
пустив из носа тревожившие его сибилянты и спиранты, академик Сварр начал
с утвердительного «Да», после чего объявил нам, что здесь, очевидно, результат
скрещения языков, их метисация, и, как только он решит, к каким языкам при¬
надлежат компоненты, он нам даст ответ.
Удрученные неудавшимися опытами, мы решили обратиться к академику
Тан Хорошовскому (Крачковский.— М. Б.). Мы отправились в учреждение, из¬
вестное под именем Дома мученых, и после долгих поисков обрели почтенного
академика стоящим в очереди за селедками. Взглянув в текст, академик, с одной
стороны, не мог не признаться, а с другой — не мог не сознаться, что этот извод
ставит его, так сказать и до известной степени, в тупик. Однако этим предметом,
как и всеми прочими языками и предметами, он в свое время достаточно зани¬
мался, чему свидетельством служит его статья под заглавием «Еще о Варлааме
и далее об Иосафе» (см. ЗВОИРАО, опус академика № 505, стр. 004017 и далее).
Тут внимание академика отвлеклось в сторону: он приготовлял реприманд про¬
никшему незаконно в очередь профессору.
Тогда мы решили обратиться к академическим деятелям, чающим движение
воды и потому печатающимся на предмет исследования неисследованного, и
прежде всего явились к известному знатоку Востока г. фон Глоссенверк
(Ф. А. Розенберг; glossen— делать примечания.— М. Б.). Мы застали маститого
ученого сидящим перед печью и изготавливающим рагу из селедочных позвонков.
Рядом лежали в аппетитной очереди булки из лаврового листа и прочие снеди.
Взглянув на наш текст и сквозь очки и поверх них, г. фон Глоссенверк сообщил
нам, что сегодня, очевидно, дует злой ост и поэтому он замечает в очках нару¬
шение температуры и не знает, как надо смотреть: сквозь них или помимо их,
так что с расшифровкой просит подождать.
Мы решили попытать счастья у исследователей христианского Востока и
направили свои уже утр уженные стопы к известному эфиописту г. Герншвейгеру
(Ернштедт; gern — охотно, schweigen — молчать.— М. Б.). Мы нашли музейного
деятеля прислонившимся наиболее существенными в жизни ученого частями тела
к печи, намекающей на былую в ней теплоту. Приняв нас без объятий, но в бес¬
словесной ажитации, выразившейся в движении румянца вокруг задумчивых глаз,
и помолчав в волнении, как нам показалось, не менее часа, почтенный эфиопист
заявил, что это действительно извод. Остается решить, чей и на каком языке.
Важно также качество бумаги, к которому за последнее время он вообще не¬
равнодушен.
Желая теперь попытать счастья в нехристианском Востоке, мы обратились к
предводителю языческих культур херру Вильгельму фон Бубе (Василий Струве.—
М. Б.). Мы застали розовощекого маэстро, окруженного девственными и дамст-
венными почитательницами, которым он объяснял пиктографическое и моносил-
лабическое значение одного из детерминативов, что вызывало всеобщее восхи¬
щенное внимание. Взглянув на текст, он без труда признал в нем псевдографику
и проблематику GXXXVIII династии. На нашу просьбу расшифровать нам эту
проблематику, фон Бубе, сделав испуганное и почтительное лицо, сказал: «Da
werden Sie schon dort, ja, in Berlin!.. Ich dort nicht...»
Теперь в отчаянии мы решили обратиться на Дальний Восток. Мы шли к.
китаисту Лысееву (Алексеев.— М. Б.).
Лысеев был дома, ибо хворал. Подойдя к двери, мы были поражены хаоти¬
ческим обилием разнообразных звуков. Нам казалось, что там происходит разре¬
зание стекол довоенным еще алмазом, слышались реплики человека, обрезавшего
себе сразу пальцев пять, и чьи-то увещевательные реплики, а по временам все
покрывал вскрик кого-то, севшего на иглу. Постучав с полчаса и улучив момент
сравнительного затишья, мы, наконец, проникли в святилище. Обстановка, в ко¬
торой мы очутились, нуждается в более искусных перьях, чем скромное перо уче¬
ного. На столе, бывшем когда-то письменным, стояли детские рожки, недопитые
бутылки, валялись соски и многое прочее, редко упоминаемое на страницах уче¬
ных книг. Разрезание стекла оказалось призывами к еде маленькой дочери Лы-
сеева, а рефрены, старающиеся заглушить эти вопли, подавала жена Лысеева,.
125

известная исследовательница Нубии. Сам Лысеев принял нас в позе, также не
поддающейся описанию: он сидя лежал или же лежа сидел, опершись на стол
руками, ибо нормально-надежная опора людей при сидении была у него, по-
видимому, повреждена. Вытянув шею, он прокричал, что не может подать нам
руки, ибо означенные конечности заменяют ему парализованные бесконечности.
Озадаченные и не зная как поступить, мы тем не менее решились предъявить
текст. Лысеев, взглянув и ахнув — по-видимому, от, так сказать, внутренних при¬
чин,— заявил затем, что все это писано не фонетическими знаками, а черт знает
чем и черт знает как... Тут начавшиеся судороги привели его руки в рычажные
движения вокруг пораженных мест, и мы, не рискуя более тревожить профессора,
ретировались.
Тщета современной науки предстала перед нами воочию. Было ясно, что надо
искать другого пути, мы решили обратиться к председателю Малак, учреждения
молодого, но уже достаточно себя зарекомендовавшего. Председатель Верьтес
(Бертельс.— М. Б.) принял нас у себя на квартире в то время как делал пассы,
превращая жарившийся на печке картофель в яичницу. Вокруг печки кроме до¬
мочадцев стояли в изобилии крысы, чающие крох. Заклинатель был настроен
хорошо и быстро угадал причину нашего посещения, что оправдывало ходившие
о нем слухи как о медиосафе. «Вы ко мне, очевидно, за разрешением какой-то
проблемы, не решенной в Болак. Оно и понятно, это отсталое учреждение, надо
изыскивать иные пути, я предлагаю вам пути интуитивного исследования...»
И прежде нежели мы смогли раскрыть рот для вопроса, Верьтес сделал перед
нами несколько пассов, и мы погрузились в сладкую дрему... Когда же мы прос¬
нулись, текст оказался ясно расшифрованным. Он гласил следующее... Впрочем,
надо добавить, что, к нашему удивлению, расшифровка произошла на церковно-
славянском языке, что с медиума слагает всякое подозрение2.
Два слова в заключение. Только хранящиеся у меня рукописи
Малак занимают целый ящик регистратора. Можно подумать: ка¬
кая вольготная жизнь, коли оставалось время для таких приятных
развлечений! А в это время у В. М. Алексеева было 30 часов лек¬
ций в неделю! А как он к ним готовился, знает Архив Академии
наук и В. В. Петров, чуть ли не год разбиравший, и то спешным
порядком и в первом приближении, архивный фонд Алексеева,—
это груды, кипы текстов, конспектов, заданий. И шел перевод
«Луньюя», и непрерывно переводился Ляо Чжай, и было еще мно¬
го другого, о чем так хорошо говорила О. Л. Фишман на заседа¬
нии 14 января.
От себя хочу добавить, и сестра может подтвердить: мы не ви¬
дели отца как-то нервозно, панически спешащим, охающим, про¬
клинающим. Он взрывался, когда ему мешали работать, это прав¬
да, но работал он быстро и спокойно, в ритме и графике. Он очень
любил гулять, летом, во время отпуска, кружил и кружил по своим
дорожкам в саду, неизменно с палкой, шагом быстрым и легким,
несмотря на грузность; иногда делал движение рукой — в такт
мыслям. И так часов 5—6 в день, да еще читал, лежа в кресле в
саду, часто — вслух. И в результате такого отпуска — еще одна
часть «Рабочей библиографии», стопы карточек для словаря, но¬
вые переводы...
Наверное, это и есть то самое, что называется талант.
2 Затем следует церковнославянский текст «Извода повести о Юлнане-от-
ступнике», юмористически излагающий творческие метания Ю. К. Щуцкого.
126

М. В. Баньковская
«Я — РАБОЧИЙ ЭНТУЗИАСТ»
(По автобиографическим материалам
из архива В. М. Алексеева)
I
Все выступавшие на юбилейных заседаниях, посвященных сто¬
летию со дня рождения Василия Михайловича Алексеева, прежде
всего и с интонацией удивления говорили о необычайной широте
его научных интересов. Однако речь в докладах шла почти исклю¬
чительно о печатных трудах и не касалась мощных залежей нена¬
печатанного, хранящихся в ЛО Архива АН СССР и в личном ар¬
хиве. В 1949 г. сам В. М. Алексеев определил количество своих не¬
напечатанных трудов как 90% [I]. Посмертные издания, конечно,
сильно уменьшили это число, но все же оно остается огромным.
Фонд В. М. Алексеева вызывает изумление даже видавших виды
архивариусов: и своим объемом, и необычной манерой — систе¬
мой— записей (о чем будет речь), и опять же — исключительной
тематической широтой, как бы вмещающей не одну, а несколько
профессий и, стало быть, и жизнь не одну (см. [О, № 32]) К
Естествен вопрос: чем была вызвана такая широта и была ли
она необходима?
Подготавливая эту публикацию, мы, как и прежде, стремились
к тому, чтобы о себе и своей деятельности говорил сам В. М. Алек¬
сеев. При этом мы всюду сохраняли его безбоязненно открытые
автохарактеристики, следуя его принципу, неоднократно им выска¬
занному,— например, в одном из его афоризмов (В. М. Алексеев
вкладывал в это слово смысл, который дает и словарь: краткая, но
законченная мысль):
Нужно во что бы то ни стало избежать глупой смерти. К ней надо приго¬
товиться, всем распорядиться, и особенно своим рукописным наследием. Обычно
ученый умирает глупо, среди disjecta membra1 2 книг и записок: поди после его
смерти разбирай что к чему! Надо написать свою автобиографию как можно
полнее и показательнее, с выводами и честными, смелыми автохарактеристиками
[А, № 265, с. 346].
Автохарактеристики В. М. Алексеева — это оценки себе — свое-
му труду — прежде всего строго критические, но и объективно по-
1	Принятое обозначение: О, № ...— ссылка на «Работы о жизни и деятель¬
ности В. М. Алексеева».
2	Разрозненные части (лат.)
127

ложительные, а чаще всего — итоговые перечисления сделанного,
чтобы тут же наметить дальнейшую перспективу (см. «Перспекти¬
вы китаиста» и др. статьи II и III разделов сборника «Наука о
Востоке» [А, № 265]). Одна из последних работ В. М. Алексеева,
начатая им 25 июля 1949 г. на даче в Комарове,— «Опыт научной
биобиблиографической автохарактеристики (годной для автонекро¬
лога)». (Тут же смягчающая запись: «автонекролог и без некро
нужен».) Работа эта — заготовки для предполагавшегося издания
в общей серии биобиблиографий академиков и членов-корреспон-
дентов АН СССР (В. М. Алексеев был одним из самых рьяных
инициаторов этой серии, о чем свидетельствуют документы и пись¬
ма). Записки на тонкой бумаге, сложенные без нумерации в ко¬
робку, содержат краткие автоаннотации и характеристики, а так¬
же всю биобиблиографию с шифрами, ссылающимися на список
печатных трудов в «Записке» С. Ф. Ольденбурга [О, № 14], био¬
библиографию, составленную Ю. В. Бунаковым [2], «Обозрение
моего преподавания...» [3], «Мои годовые отчеты...» [4].
Читая Алексеева — что бы то ни было: печатные труды или
рукописные заметки,— встречаешь нередко явную на первый
взгляд противоречивость его оценок и суждений, которая чаще
всего при более внимательном рассмотрении оборачивается проти¬
воречием самого явления, произведения, человека. В. М. Алексеев
несомненно обладал диалектическим вйдением и не довольствовал¬
ся одной стороной предмета, как бы сильна она ни была. Мы
встретимся с этим в нашей публикации не раз, особенно в авто¬
характеристиках. Так и, оценивая объем своих научных интересов
и устремлений, В. М. Алексеев может назвать свою широту раз¬
бросанностью, жалеть о том, что из-за нее пострадали крупные
темы, но при этом оставаться до конца дней все же верным ши¬
роте.
В специальности китаиста слишком много специальностей, и я «разбросал¬
ся» [...] Многосюжетность в ущерб (!) многим (некоторым) крупным темам [...]
К культуроведению я пришел в результате борьбы с трудностями китайского
языка. Понял, что язык нужен для познания культуры и что, в свою очередь,
без культуры никакого знания языка нет. Отсюда видимая разбросанность, в ко¬
торой меня нередко неосновательно упрекали. На самом деле все приспособлено
для постижения языка и для его пропаганды вместе с китайской культурой.
Скромно: просто чтобы как следует понимать китайский текст не только из сло¬
варя и не только из комментатора [1].
В другой работе, к которой мы также будем обращаться, в
конспекте курса лекций аспирантам ИВ и ЛВИ «Научная орга¬
низация труда в новом востоковедении (1936—1946)», о широте
ориенталиста говорится с глубоким пафосом:
Наука — это «пепел в душе» (хуэй синь). Не любование предметом (женщи¬
ны часто подменяют). Это суд, беспристрастный и полный, над человеческими
фантазиями в виде книг. Судья должен понимать, но не принимать (как китай¬
ский театр для меня). Погрешность в том или другом отношении создает фальшь,
отсутствие науки.
Научная работа поэтому есть идея судьи, философема, а не показания сторон
или протокол следствия, информация. В частности, она не есть перевод восточного
128

текста (но есть его издание!), тем более — пересказ его и введение в материал
telle quelle э, без всякого сравнительного аспекта. Знать только Конфуция — мало.
Надо знать Лао-цзы и других плюс Сократа, Толстого. Дать «материал» для чу¬
жого дальнейшего обмозговывания — значит, в сущности, ничего не дать. Но и
самому одному все сделать не удается. Однако крупные ориенталисты всегда ши¬
рокие и все делают сами (Бартольд, Пеллио). К этому надо стремиться.
Экзотика. Всегда будет существовать, пока Восток и Запад не сольются. Во¬
сток тянется к Западу, а не наоборот. Нам надо больше усилий, чтобы преодо¬
леть экзотику. Надо работать над полным пониманием Востока. Но достаточно ли
в конце жизни только «понять» его? «Знаток» — все ли? Нужен ли только восточ¬
ный взгляд на Восток? Или только западный? Ориенталист должен быть широ¬
ким: чуждым экзотики, но и чуждым дефигурации (своей же). Обычно сражение
с экзотикой приводит к любованию, а подчинение ей — к отчуждению от прямого
понимания вещей. Еще раз: наука — это «пепел в душе» [5].
Несомненно, выходящая из обычного ряда широта В. М. Алек¬
сеева определилась уже в самом начале становления его как уче¬
ного. Во многих автобиографических и одновременно научных (что
характерно для В. М. Алексеева) лекциях и статьях говорится о
той откровенно пошлой или прикрытой извращенной фантазией
экзотике, которая в годы его юности заменяла информацию о Ки¬
тае. Об этом и в дневнике 1907 г.:
Сведения о Китае сводятся к «Гейше» и Вун Чхи («Кит, кит, кит-Китай, что
за чудный край»), китайскому фарфору, китайским пыткам, китайскому чаю, ки¬
тайской грамоте, китайским церемониям, китайским косам и т. п. [А, № 220, с. 169].
Витавшему в воздухе, привычному отношению к «китайщине»
не давали должного отпора ни гимназическое обучение, ни даже
факультет восточных языков, о чем много раз и с горьким сожа¬
лением говорил В. М. Алексеев. В курсе «Научная организация
труда в новом востоковедении» как «объект изучения несовершен¬
ной работы» приводится собственная работа 1904 г.— итог непра¬
вильного воспитания и образования вне должной системы.
Моя магистерская экзаменационная работа 27 апреля 1904 г. Подчеркнуть ме¬
ста незрелые и ничего не говорящие. Без руля и без ветрил. Самоучка со сквер¬
ной начитанностью в плохих авторитетах и зараженный схоластическим песси¬
мизмом [...] (5].
Как бы ни были для большей четкости усилены эти негативные
контуры автопортрета своей научной молодости, ему нельзя не ве¬
рить. Может быть, именно поэтому произвели на молодого Алек¬
сеева столь сильное — перерождающее — впечатление сначала лек¬
ции Шаванна, полные научного энтузиазма, а главное — сам Ки¬
тай, путешествие по Китаю.
К путешествию 1907 г. в археологической миссии Эд. Шаванна
В. М. Алексеев готовился в общей сложности более восьми лет:
студентом, в Европе (Лондон, Париж) и в Пекине (с октября 1906
по май 1907 г.). И хотя уже в дневнике этого своего первого путе¬
шествия оно названо «школой, значение которой трудно переоце¬
нить» [А, № 220, с. 309], в курсе НОТ В. М. Алексеев обрушился
3 Как таковой (франц.).
Зак. 377
12

на недостаточность своей подготовки с обычной для таких случаев
беспощадностью:
Начитанность должна предшествовать опыту, в том числе и путешествию.
К сожалению, я сам являл в (Пекине пример обратного: шлялся по монастырям,
делал снимки, списывал, записывал, не читав об этом предварительно ничего.
Библиотек под руками не было, библиографий также. Моя статья «День в ку¬
мирне Лазоревых облаков» (см. [А, № 220, с. 11—29]) — рельефный пример та¬
кого младенческого бесчинства. О ией существовала целая литература (впрочем,
состоящая из таких же «открытий Америки»). То же надо сказать и о всех дру¬
гих моих путешествиях (по югу Китая). К ним я не умел и не мог подготовиться,
как Шаванн, хотя имел его великолепный пример перед глазами [5].
Тем не менее за время своего трехлетнего пребывания в Китае
В. М. Алексеев собрал, несмотря на жестко ограниченные сред¬
ства, коллекции и материалы, которые разрабатывал затем в виде
докладов, лекций и статей всю жизнь.
Привез коллекции народных картин, икон, амулетов, книг по истории народ¬
ной религии; книг для основания нового преподавания. Все лекции иллюстриро¬
вал предметами своей коллекции картин, книг, фото, дневником путешествий, сво¬
ими переводами шедевров прозы и поэзии.
В Этнографический музей в 1912 г. передал исключительную коллекцию по
народной религии, даосской и буддийской, предметам обихода, быта, культа, а
также революционные листовки и плакаты 1012 г. [1J.
Взятый нами для примера отрывок из годового отчета за
1925 г. показывает, как были пущены в дело все эти приобретения:
Подготовил к изданию альбомы: «Китайский ребус», «Китайский театр на
народной картине», «Сказка и эпопея на китайской народной картине». Составил
алфавитный и сюжетный указатели к своему дневнику 1907 г., подготовив, таким
образом, материал для многих статей по китайской религии и фольклору. Органи¬
зовал из собственных коллекций научно-показательный музей в Китайском ка¬
бинете в ЛИЖВЯз [4, с. 12].
Дневники путешествия 1907 г., русский и китайский (а также
все другие: 1908, 1912, 1926 гг.), В. М. Алексеев надеялся обрабо¬
тать и опубликовать обстоятельно, с иллюстрациями и текстами.
В посмертном издании — «В старом Китае» (1958)—китайский
дневник использован мало по сравнению с тем, что хотел сделать
сам В. М. Алексеев. Несколько забегая вперед, скажем, что на те¬
мы путешествия 1907 г. было задумано, обдумано и в материалах
заготовлено... 282 статьи.
Но, может быть, не менее всех этих научно весомых фактиче¬
ских результатов пребывания в Китае важно созревшее там отно¬
шение В. М. Алексеева к Китаю, его научный метод:
Я не принадлежу ни к хулителям, ни к хвалителям-энтузиастам, но невольно,
желая изъяснить суть дела, напоминаю некоторым (малосведущим) людям лю¬
бующегося своим предметом эстета [1].
«Малосведущие» принимали за любование решительный отпор
привычному европейскому высокомерию во всех его, даже самых
обычных, «невинных» проявлениях.
130

В послевоенные годы, на закате жизни, В. М. Алексеев, встре¬
чая очередной новый набор студентов вводными лекциями «Пер¬
спективы китаиста», начинал это свое приветствие-напутствие так:
Надо на мир людей смотреть прямо, а не через очки и россказни других лю¬
дей [А, № 265, с. 305].
Способность (талант?) смотреть прямо была дана В. М. Алек¬
сееву отроду. Не случайно найденное им для передачи постепен¬
ного овладения китайским текстом сравнение:
Так, человек неизвестный все ближе и ближе поворачивает к вам голову и,
наконец, прямо смотрит в глаза. Я смотрю теперь в глаза тексту [А, № 220,
с. 309].
В небольшой, но как бы итоговой статье «Из жизни старого
русского китаиста» о годах, проведенных в Европе и особенно в
Китае, говорится:
Я долго готовился к своей научно-преподавательской деятельности, стараясь
охватить в ней как можно больше, чтобы этим самым добыть как можно более
полное знание и понимание сложной китайской культуры. Таким образом, я стал
прежде всего китаистом-культуроведом [...]. Я должен был все по тому же прин¬
ципу наибольшего и наилучшего охвата китайской культуры подолгу останавли¬
ваться на ее составных частях и многообразных проявлениях [А, № 265, с. 303].
Можно было бы привести неограниченное число цитат, говоря¬
щих об одном: годы пребывания в Китае, сам мир Китая определи¬
ли в В. М. Алексееве все, всю его научную и, стало быть, и личную
судьбу. Широта духовного склада и потребность в прямом вйдении
вещей, получив благодатную пищу, сделали внутренней необходи¬
мостью борьбу за полноту понимания этого огромного мира, и ши¬
рота В. М. Алексеева, всегда и всех изумлявшая, не самоцель,
а всеоружие в его сражениях с экзотикой — от лежащего на самой
поверхности невежества до глубоких пластов непонимания и недо¬
понимания, подстерегающих ученого всю жизнь. Об этом — в лек¬
ции «Экзотика в филологической науке», которую В. М. Алексеев
называет своей научной исповедью.
Борьба со словарем, параличом и бессмыслицей. Пропедевтика — circulus vi-
tiosus4: надо знать все, чтобы понять фразу, и надо ее понимать, чтобы это «все»
знать. Здесь напор экзотики самый сильный и опасный, ибо за экзотику прини¬
мается бессмыслица. «Логика» же здесь только в кавычках. Опыт гласит, что
лишь ничтожное число людей выходит победителем из этой экзотики. Остальные
или сходят со сцены, или являются псевдоориенталистами (диплом за зубрение).
Такова наша трагедия! [А, № 265, с. 333].
II
Подобная принципиальная широта научного охвата требовала
прежде всего соответствующей организации самого научного тру¬
да. В. М. Алексеев обладал исключительной памятью, почти ни¬
когда его не подводившей, но, конечно, и такая память не могла
4 Замкнутый круг (лаг.).
9*
131

бы удержать все входящие в охват знания и материалы, если бы
не разработанная им система каталогов.
Одним из любимых курсов В. М. Алексеева, которому он при¬
давал особое значение, был курс НОТ:
НОТ — организация, т. е. не анархия, не самотек. Я охотно читаю этот курс,
ибо сильно страдал от отсутствия организации всю жизнь [5].
Если бы я, такой, как я сейчас, в 1948 г., стоял руководителем над самим
собой в 1902 г. (46 лет назад), то я все повернул бы иначе и увел бы себя от
ошибок и мучений. Следовательно, теперь я могу аспиранту помочь лучше, чем
помогали мне в 1902 г.! [А, № 265, с. 297].
Кабинет В. М. Алексеева был наглядным выражением — маке¬
том— его НОТ, и эволюция кабинета по фотоснимкам 1913-го,
1918-го, 1920-х, 1930-х годов и последних пред- и послевоенных лет
отражает ее совершенствование: письменный стол все теснее окру¬
жается, обносится, как стеной, сделанными по заказу столяром из
самых простых досок и фанеры и не имеющими претензии быть
мебелью «регистраторами» — кубами с ящиками, на которые
В. М. Алексеев наклеивал буквы алфавита.
Прежде всего, конечно, каталог к библиотеке.
Коллекция книг — в первую очередь. Книга равно мысль! Сколько книг,
столько и идей. Общественная библиотека не может, конечно, рассчитывать на
такое интимное предназначение. Частная библиотека — склад мыслей, как уже
готовых, так и имеющих оформиться. (Мои родители усердно продавали «прой¬
денные» книги. Студенты — тоже!)
У меня под книги занято: кабинет в 42 кв. м, весь коридор. Общая площадь
полок—222 м. Чтобы расположить все мои книги не груда на груду, как у меня,
а нормально, мне нужно два таких кабинета, и даже больше. Книги у меня под
столами, на столах, в 2—3 ряда на полках, стоймя и лежа. Без каталога нельзя.
Состав моей библиотеки. Каталоги.
А. Китайская учебная. Б. Китайская исследовательская. В. Китаеведная. Г. Спра¬
вочная: словари языка, исторические, библиографические и т. д. Карты, атласы,
ежегодники; грамматики, указатели, издания классиков, издания с индексами
знаков; лингвистическая литература; энциклопедии (русские, немецкие, француз¬
ские, английские, американские и др.). Словарь европейской культуры! Д. Обще¬
восточная (минус Китай). Е. Общенаучная.
Без каталога нельзя. Чем скорее он будет оборудован, тем лучше. Надо не¬
устанно над ним работать (берет много времени): вставлять, переставлять, уточ¬
нять. Каталог дает возможность ставить книги куда угодно, в каком угодно по¬
рядке (экономия места, быстрота находки [.. .]) Без каталога многие ученые пред¬
почитают взять книгу в библиотеке, чем рыться у себя. У меня два каталога:
а) все по Китаю (книги и рукописи) и б) все без Китая (книги). Каталог имеет
четыре системы: а) алфавитную систему сюжетов (не авторов); б) перекрестную;
в) сводную; г) конвертную для рукописей. Шифры полок и шкафов, цифры и
иероглифы.
В каталог надо включать не только названия прочитанной или намеченной
к прочтению книги, но вплоть до глав, особенно важных. Так, в «La chine anti¬
que» Масперо главное: Confucius, Taoisme — лучше многих книг! Я много страдал
от неурядиц в этом отношении в моем каталоге. Но их можно исправить. Над
каталогом надо все время работать. Это — я сам!! [5].
Особый отдельный каталог требовался к привезенным из Ки¬
тая коллекциям:
Восточнику трудно ограничиться книгой. Он или этнограф (эрго, нужны ве¬
щи), или археолог (тоже), искусствовед (картины и т. д.), обществовед (фото¬
132

графин и т. п.). Мои коллекции: народные картины, фотографии, эстампажи, ико¬
ны, альбомы живописи и картин, конвертики (поэзия привета), вещи (шахматы,
карты, кости, тушь, веера и т. д.) [5].
Однако главным был рабочий предметный каталог, вбиравший
в себя расписанные на карточки произведения китайской прозы и
поэзии, научные труды по всем направлениям синологии и т. д.
Карточная система (fiches). Свободная классификация, а она и есть основ¬
ная формация научной книги.
Точная выписка с точной ссылкой. Основной принцип: единица мысли или
сведения. Лучше несколько карточек на одну фразу (если нужно!).
Наметить на карточке же группу для дальнейших операций (классификация).
Вариант: общеалфавитный указатель (или группы). Studes des fiches.
В каталоге важны перекрестные ссылки (cross references). Хорошо писать не
одну карточку на книгу или рукопись, а 3, 4, 5 и поставить их в разные места.
Например, «орхонские надписи» поставить под: Монголией, эпиграфикой, Ср.
Азией, тюрками и т. д. [5].
Системе каталогов В. М. Алексеев придавал значение первосте¬
пенное, ратовал за нее не только в аспирантском курсе НОТ, но и
в лекционном цикле, который он называл мнемонической трило¬
гией: «Роль памяти в изучении иностранных языков», «Роль памя¬
ти в жизни и деятельности ученого», «Лабораторная филология»
(рефераты см. [А, № 260, с. 131]), всюду и всегда настаивая на
организации востоковедных лабораторий, в которых видел спасение
от «кустарно-канцелярских приемов»:
...Пренебрежение к филологии лабораторного типа, со всею современною науч¬
ной аппаратурой, мстит за это науке жестоко в виде, например, колоссальной
потери в часах, днях, годах и десятках лет, убиваемых ученым, делающим от¬
крытия в науке, на картотеки всех видов [...] библиографии и т. д. [А, № 260,
с. 131].
Востоковедение требует «лабораторий» со штатом полутехнического персо¬
нала. Нужно: 1) составлять ежегодные сводные библиографии; 2) составлять и
пополнять указатели, индексы, словари; 3) кодифицировать исследовательские
материалы и т. д.; 4) без картотеки работать нельзя: она должна быть сделана
на сегодня [А, № 265, с. 199].
Система каталогов требовала постоянного труда и времени.
В. М. Алексеев был и полновластным хозяином своих картотек и
их же рабом, что он сам с болью признавал:
...за неимением секретарей и технических помощников приходится резать
бумагу, записывать книги, вести каталог. Порядок требует массы времени [...]
Занести в каталог книги и рукописи по истечении двух месяцев—10—16 часов
работы! [5].
Из «Афоризмов»:
Порядок — хорошо, но горе рабу собственной системы и собственного по¬
рядка! Жизнь становится каторжною. Что же лучше? Самотек? Ограничение сво¬
их запросов или все время растущей инициативы? Изгнание из своего поля зре¬
ния всего, что не относится к прямому делу?.. Мне эти вопросы мучительны.
Я их разрешаю как раб своих порядков и убеждений ([А, № 265, с. 345].
Особенно к концу жизни В. М. Алексеев тяготился этим «раб¬
ством», но выхода не было. О том говорят записи в дневнике по¬
133

следних лет (1945—1951), который тоже был картотекой: коробка
с карточками или просто записками, разделенными не на годы, а
на месяцы, на одной такой записке могут быть записи пяти лет:
прочтя свои заметки предыдущих лет на это же число, В. М. Алек¬
сеев либо дополнял их, либо возражал, либо ставил id5.
1.XI 1.48. На декабрь регистратор переполнен и взят в работу. Не меньше
7—8 часов дорогого времени.
1.XI 1.49. Не меньше.
1 .XI 1.50... Регистратор держит свою подлую надо мной власть! [6].
„ Сидя за своим письменным столом, окруженным каталогами,
В. М. Алексеев имел под рукой как бы пульт управления. Написав
на конверте название темы (доклада, статьи), он быстро набрасы¬
вал основные положения на записках — обычно из им самим наре¬
занных черновиков (оборот) или используя широкие поля ненуж¬
ных типографских экземпляров (не раз пережитый бумажный го¬
лод воспитал в щедром во всех других аспектах В. М. Алексееве
бережливое до скупости отношение к бумаге). Затем, уверенно и
стремительно выдергивая ящики «регистраторов», находил нужные
карточки, раскладывал на столе некий «пасьянс», пока все не
выстраивалось в нужном порядке. Сложенные затем в стопу, раз¬
деленную вертикально положенными записками с названием отде¬
лов и прочих вех в изложении, эти тоненькие бумажки-записки
становились уже докладом, который мог быть затем дополнен и
развернут в статью.
Доклад есть основное содержание статьи, иногда просто ее конспект. Для
науки выгодно, чтобы доклад именно предшествовал статье, чтобы заблуждения
были отмечены в прениях и не приняли окончательной и рижидной формы в пе¬
чати: таково наше коллективное взаимовоспитание. Однако доклад должен стать
статьей и быть напечатан.
Писание статьи. Без черновика. Писать только после того, как листки примут
форму строжайшего порядка в мыслях. Обратить внимание на связь мыслей,
вставлять листочки со словами: «однако», «впрочем», «если» и т. д.— регулиро¬
вать связь и тон. Отделить основную мысль от побочных и подробностей — их в
примечания [5].
В курсе НОТ В. М. Алексеев не только давал советы относи¬
тельно наилучшего, наиболее рентабельного налаживания научного
труда, но говорил и о самом труде ученого, и тогда энергичный
тон лекции, ощутимый даже в конспекте, становился приподнятым:
Наука не знает «времени для проработки». Квантуй сатис! Дело до конца
во что бы то ни стало! Иногда, заинтересовавшись одним выражением, даже не
стоящим на очереди, «теряешь» целые часы и дни и весь план нарушается... Да,
но выигрывается сила и четкость, широта и глубина знания — фундамент науки,
без которых она — сплошное верхоглядство [5].
Несмотря на их сжатость, в конспектах НОТ живо запечатле¬
лась забота В. М. Алексеева об учениках — продолжателях его де¬
ла, как всякая истинная забота, не упускающая никаких мелочей,
но все время имеющая в виду главное — нравственность будущего
5 Сокр. от idem — то же (лат.).
134

ученого, этику его поведения в науке. Особенно настойчиво звучит
это в лекциях о писании рецензий, об искусстве критЦки и этике.
Общее: как в суде, лучше «Покритиковать, чем пере\.. Надо быть добросо¬
вестным судьей: честь «судьи» и честь «подсудимого» должны быть соблюдены
|[...]. Нужно мужество, а не задор и не нахальство! [...] Сгущение красок уже грех
против этики. Тенденциозно можно доказать что угодно [...] Надо быть осто¬
рожным в своих суждениях, а также в принятии чужих. Последнее слово сказан¬
ное не есть последнее слово фактически [5].
Все, что составляло сложную и богатую натуру В. М. Алексе¬
ева, использовалось им на пользу дела — применялось к делу и
подчинялось делу. Записывая в конспекте лекционного курса НОТ
следующий не совсем обычный совет, он, видимо, не вспомнил
(если бы вспомнил, наверное, сослался бы) слова Толстого о том,
что его брат, обладая всеми положительными свойствами, нужны¬
ми писателю, не обладает необходимыми отрицательными,—
Я самым серьезным образом рекомендую между всем прочим зачитываться
Конан Дойлем и его Шерлоком Холмзом. Ученый должен быть настоящий сле¬
допыт. Если в быту и общежитии такой человек противен, то в науке это клад.
Опять все та же аксиома: надо в науке использовать все — и положительные
стороны характера, и отрицательные. Человек настойчивый и нетерпеливый про¬
тивен в быту, а в науке?— клад! [5].
Желая передать своей смене все добытые им навыки, вплоть до
«технических» подробностей, В. М. Алексеев обсуждал и вопросы
рабочего режима:
Нужна, так сказать, теория самого себя, учет. Основной совет: никогда не
работать усталому. Потеря времени плюс неврастения. Не работать отработанным
паром! Не сопротивляться сну, сон и есть отдых, а не «легкая книга»! Мой режим
(патологический). Никогда не устаю от работы, а произвожу массу [5].
«Патологическим» назван режим, при котором сон был разбит
на две части (но в сумме составлял около 9 часов): В. М. Алек¬
сеев работал ночью с 11 вечера и до 4—6 утра. Время от времени,
для лучшего обдумывания, выходил из своего рабочего застолья-
закутка и, мягко ступая, прохаживался в полумраке (горела только
латмпа на столе) по кабинету, стоял у окна, глядя на предрассвет¬
ную Неву и темный разведенный мост Лейтенанта Шмидта. Потом
садился и писал легко и быстро, и лицо его было лицом человека,
который «в ударе». Даже когда это была техническая обработка
каталога.
III
Система картотек — это владение материалом. Как обеспечен¬
ный золотом банковский билет, любой вопрос, любая тема, сюжет
были с помощью картотеки обеспечены: 1) литературой предмета,
2) иллюстрациями из собственной коллекции; 3) всеми предыду¬
щими работами и записями, которые, таким образом, снова оказы¬
вались в работе.
Постоянно ищущая мысль В. М. Алексеева, имея такое обеспе¬
Т35

чение, могла работать в самых разнообразных тематических на¬
правлениях, не опасаясь скольжения по поверхности. Зная это,
можно понять одну характерную особенность архива В. М. Алек¬
сеева, которая на первых порах не может не вызывать недоумения:
речь идет о тематических списках, во множестве и разнообразии
встречаемых на всем протяжении алексеевского фонда. Списки
трудов и тем, предлагаемых для научных и научно-популярных
статей, брошюр, книг, разовых лекций и курсов лекций, проекты из¬
дания альбомов и т. п. В. М. Алексеев адресовал во всевозможные
издательства, лектории, учреждения, осуществляя таким образом
свою, по его выражению, «экспансию», т. е. выход в широкую
аудиторию для научной пропаганды. Трудно и вряд ли вообще воз¬
можно установить число этих списков и количество содержащих¬
ся в них тематических и сюжетных названий, так как нет и не мо¬
жет быть уверенности, что все посылаемые списки копировались и
все копии сохранились, но можно смело считать, что на протяже¬
нии примерно сорока лет (1910—1950) В. М. Алексеев предложил
своему обществу для широкого и специального ознакомления его
с Китаем, китайской культурой не одну тысячу научных и научно-
популярных тем.
Перечисление сохранившихся в архиве В. М. Алексеева (Архи¬
ве АН и личном) списков, их заголовков, составило бы, в свою
очередь, длинный список, и мы ограничимся описанием лишь одно¬
го из них, самого большого, как бы сводного списка, имеющего на
себе следующие отметки — даты его составления и редактирова¬
ния: «21 апреля 1925 г., 12 октября 1929 г., 8 ноября 1931 г., ех-
cerpta 6 15 сентября 1940 г., разметка по очередям (печатания) и
общая редактура 20 марта 1945 г.».
При чтении списков В. М. Алексеева (а это именно чтение!)
можно не сомневаться, что все в них перечисленное было подго¬
товлено— обеспечено мыслью и материалом, однако очень многое
осталось не реализованным в рукопись. Списки содержат темы на
всех четырех ступенях готовности в определении В. М. Алексеева:
Понятие рукописи: а) готовой к печати, б) приготовляемой (в листках),
в) в работе (до классификации), г) накопление материала (до обработки его
систематическим порядком) [5].
Так и сводный, заключенный в общую большую папку, список
1925—1945 гг. составляют три отдельных, помеченных В. М. Алек¬
сеевым: «Список В. Приготовлены к печати» — имеет 155 названий,
«Список Г. В процессе работы» — 353 названия, «Список Д. Статьи
и темы дневника участника Северной Археологической миссии
ак. Шаванна 1907 г.» — 282 названия. Все три списка в сумме —
762 темы. Из них 41 работа — либо полностью, либо частично —
вошла в посмертные издания. Остается еще 721.
Безусловно, опубликование хотя бы одного этого наиболее пол¬
ного списка было бы интересно для исследования творчества
® Сделаны извлечения, выбраны (лаг.)

В. М. Алексеева и поучительно: быть может, некоторые продуман¬
ные им темы послужили бы толчком для нынешних изысканий.
Нас остановил объем — около двух печатных листов, а главное,
боязнь ввести, несмотря на наши оговорки, читателя в заблуж¬
дение: необходимо все время помнить, что все названное
В. М. Алексеевым было полностью реальным в его руках, но толь¬
ко в его руках, когда его живая мысль вызывала из необъятных
шкафов нужные карточки, заготовки, материалы, отбирала, орга¬
низовывала— и в неправдоподобно короткие сроки название ста¬
новилось докладом или статьей (расчет в часах времени на под¬
готовку доклада и статьи см. в конце публикации). Теперь же, без
этого живого творческого присутствия, многие из тем — ворох не-
поддающихся расшифровке записок, многие — сжатый до скупых
тезисов конспект, а многие — только обдуманный и намеченный к
работе материал. Богатство за замками, ключи к которым ушли
вместе с В. М. Алексеевым.
Чтобы дать читателю более конкретное представление о спис¬
ках В. М. Алексеева, о которых идет речь, приводим, сохраняя но¬
мера, произвольно выбранные названия из списка 1925—1945 гг.
Список В. Приготовлены к печати.
№ 1. Конфуций (публичная лекция, курс, книга).
№ 12. Китайская книга (лекция, ил.).
№ 14. Основы китайской духовной культуры (курс лекций).
№ 16. Фантазия в науке (доклад).
№ 26. Опыт кодификации книги Лао-цзы.
№ 36. О китайских религиозных системах (научно-популярная
лекция).
№ 61. Идейная поэзия лотоса в Китае.
№ 63. Из сунских политико-экономических эссеев.
'№ 68. О «переводе» внутри одной и той же языковой (китай¬
ской) среды.
№ 82. Вокруг переводов «Древних мотивов» Ли Бо.
№ 84. Историк Сыма Цянь о поэте Сыма Сянжу.
№ 85. Цитатный язык Ляо Чжая и положение его переводчика.
№ 97. Введение в синологию, как в науку вообще, и специаль¬
ную.
№ 98. Рабочая библиография китаиста.
№ 111. Новое о уравнительном землепользовании в Китае в
II—VIII вв. н. э.
№ 123. Переиздание библиотеки Цянь Луна (Сы ку цюань шу
чжэнь бэнь) как переворот в библиотечном фонде ки¬
таеведов.
№ 124. К вопросу об «Ицзине» в европейской синологии.
№ 133. Новый Китай в историко-этнографической характери¬
стике.
Список Г. В процессе работы.
№ 9. Введение в изучение даосизма.
№ 12. Из жизни китайских поэтических содружеств. Ван Сичжи
и его друзья (ил.).
137

№ 47. Литературный намек в быте китайской улицы.
№ 49. «Долюшка женская» китаянки.
№ 50. Китайские новогодние празднества в народной поэзии и
народных изображениях.
№ 65. Из пекинских газет 1906—1907 гг.
№ 70. Китайская литература в народных иллюстрациях (ил.).
№ 71. Учение даосов о сверхчеловеке.
№ 73. Даосизм в современном банальном понимании.
№ 96. История Китая на китайской народной картине (ил.).
№ 97. К литературной терминологии китайских исторических
рассуждений. См. Китайский историк.
№ 104. Ребус в китайских народных картинах (ил.).
№ 120. Эстетика китайской народной картины.
№ 121. Культ ученого на китайской народной картине.
№ 122. Культ литературы на китайской народной картине.
№ 123. Пословицы и загадки на китайской народной картине.
№ 139. Конфуцианские идеи в толще китайского народа и на¬
родных изображений.
JNTq 142. Китайская культура. Материал для обширного курса
лекций.
№ 147. Жизнь и творчество Пу Сунлина — Ляо Чжая. Универ¬
ситетский курс (вводный).
№ 187. Роль и культ поэзии в Китае.
№ 194. Поэзия времен года, цветов и деревьев (лотос, хризан¬
тема, орхидея, чай, слива, персик, бамбук, сосна, кори¬
ца, мимоза).
№ 197. Поэзия Тао Цяня. Курс 1915 г.
№ 201. Поэзия монаха Цзяо Жаня.
№ 203. В западном флигеле (Си сян цзи). Китайская лириче¬
ская драма. Новые исследования и переводы.
№ 252. Религия и философия в китайском народном понима¬
нии.
№ 261. Эпопея в роли поставщицы религиозного культа (ил.).
№ 307. Верховный культ дракона в Китае.
№ 347. Китайская обиходная эпиграфика (большое исследова¬
ние, ил.).
№ 350. Кайчэнские стелы. История и текст.
№ 351. К истории Бэйлиня (Музея стел).
Список Д. Статьи на темы дневника путешествия 1907 г.
№ 33—35. Библиотечка уличного гадателя. Эпиграфика гадате¬
ля. Знаменитые гадатели.
№ 165. Надпись ради надписи в деревне [7].
Сравнивая списки В. М. Алексеева, составленные в разные го¬
ды, видишь, что некоторые темы повторялись. При этом, либо от¬
дельные названия переходили в новый список из предыдущих, ли¬
бо весь список подвергался редактуре: что-то вычеркивалось, что-
то добавлялось и к заголовку, как мы уже видели, делалась соот¬
138

ветствующая приписка. Такой стиль работы характерен для
В. М. Алексеева вообще в отношении его ко всем своим заготов¬
кам. Типичная для алексеевского фонда единица хранения — кон¬
верт, на котором к первому исходному названию и дате приписа¬
ны другими чернилами и другим почерком (несмотря на опреде¬
ленность почерка В. М. Алексеева, ход времени отражался на нем
явственно) указания: когда, где, в каких аудиториях и для каких
докладов использовался в дальнейшем этот конспект (разрыв мо¬
жет быть в несколько десятков лет).
Постоянное и настойчивое привлечение В. М. Алексеевым к
текущему, настоящему моменту своих прошлых (но не пройден¬
ных) мыслей и материалов давно отметил Л. 3. Эйдлин: «Путь
Василия Михайловича в науке — путь прямой, оглядываясь, он ви¬
дит многое, что давно осталось позади, но что забыться не мо¬
жет, потому что с этого начиналось и этим определялось последую¬
щее. И поэтому вновь привлекается оставленное на пути» [О,
№ 22].
В списках В. М. Алексеева после названия темы часто в скоб¬
ках помечено, чем она может быть: докладом, лекцией, курсом,
книгой, брошюрой, альбомом. В списке 1925—1945 гг. первой те¬
ме— «Конфуций» — было в скобках дано определение: публичная
лекция, а затем (приписка 1945 г.) добавлено: курс, книга [7].
И так для очень многих номеров: называется тема, а как она
будет разработана и оформлена — зависит от заказа. В заголовке
списка 1932 г. так и говорится: «темы для научных или научно-
популярных статей, брошюр и книг (размеры каждой темы эла¬
стичны для всех трех)» [8].
Уже поэтому отделить научно-популярную тематику от научной
в творчестве В. М. Алексеева можно лишь по аудиториям, для ко¬
торых требовалось популярное изложение. Но и это будет услов¬
ным, так как популярной могла быть только форма, не снижавшая
серьезности темы: «Статья Алексеева для стенгазеты,— замечает
Л. 3. Эйдлин,— и по простоте, и по сложности своей находится в
том же ряду, что и статьи его в научных журналах» [О, № 92,
с. 131]. Об этом же и у самого Алексеева:
Возможно, я являюсь самым ревностным популяризатором, хотя никогда
не действовал и не действую во вкусе аудитории, ища истины telle quelle [А,
№ 265, с. 314].
Именно поэтому «самый ревностный популяризатор» был и рев¬
ностным врагом «дилетантства и популярщины — знамения сата¬
ны, губящего науку» [О, № 88, с. 467].
Ввиду всего сказанного в нашей публикации речь идет о всех
видах научных и научно-популярных тематических разработок и
продукции В. М. Алексеева, представленных в его списках, не
опубликованных и потому не вошедших в библиографию трудов,
но ее не только дополняющих, но и не отторжимых от нее, ибо
все это, вместе взятое, и было творчеством В. М. Алексеева.
139

IV
Большая часть тем, входящих в списки, прямо или косвенно
относится к главному направлению научных исследований
В. М. Алексеева — китайской культуре. В «Автохарактеристике»
под рубрикой «Культура» наибольшее количество записок. На пер¬
вой записке — лаконичное обобщение: «Культура вобрала все». За¬
тем следует перечень по годам:
1919	г. Курс лекций по истории культуры Китая в Народном университете
им. Лутугина. Культура Китая в лекциях в Географическом ин-те. «Ори¬
гинальное явление и научное наблюдение» — введение к курсу «Буд¬
дизм в культуре и народной религии Китая».
1920	г. Очерки культуры Китая в Школе балетного искусства (Почтамтская 6).
1924 г. Общее введение в курс китайской духовной культуры в ЦИЖВЯз Ч. I.
Лекции путешественнику. Ч. II. Очерк истории Китая и истории китай¬
ской литературы.
1928	г. Энциклопедия китайской культуры.
1929	г. Энциклопедия Китая (содержание, краткое).
1930	г. Учение о китайском языке как выразителе китайской культуры (в курсе
«Введение в изучение китайского языка»—30 часов в ИНСИ).
1932	г. Курсы синологической энциклопедии. 5 предметов: язык — литература —
история — быт — фольклор.
1933	г. Университет культуры (о театре).
1936 г. 8 лекций по энциклопедии китайской культуры.
1936 г. На военном корабле — «Китай старый и Китай новый».
1936 г. Публичные лекции: «Китайская культура», «Китайская наука».
1944 г. Культура Китая с библиографическим] введением.
1946 г. Культура Китая (основные положения и текстовые свидетельства).
1948	г. Культура Китая в лекциях и демонстрациях. Текст Су Ши в «Ба да цзя»
«О том, как хранятся книги в горном скиту ученого Ли».
1948—49 гг. Программа и вопросы по курсу «Китайская культура».
1949	г. Основы китайской культуры — Востфак ЛГУ [I].
В курсе НОТ настойчиво говорится о взаимосвязи в изучении
языка и культуры: «Овладение восточным языком—дело всей жиз¬
ни, как науки: язык = культура = паука о ней. Нерасчленяемый ком¬
плекс культуры» [5]. Однако в этом нерасчленяемом комплексе
с самого начала преподавания и научной работы В. М. Алексеева
определялись главные звенья:
К началу 1910 г., когда я стал уже преподавать китайский язык в универ¬
ситете, я внес в его программы много нового и в области китайской культуры,
и литературы, особенно поэзии и поэтики, и истории, и истории искусств, и само¬
го быта Китая. Таким образом, я охватывал в своих интересах китайскую куль¬
туру довольно широко. Однако я не разбрасывался и старался сосредоточиться на
китайской литературе и на ее классических основах — конфуцианстве, даосизме
и (несколько менее) буддизме [А, № 265, с. 302].
Конфуцианству — особое внимание, так как в нем В. М. Алек¬
сеев видел едва ли не главный пласт европейского непонимания,
т. е. экзотики.
Из черновых набросков доклада «Экзотика и наука в практике
китаиста»:
...Считаться ли нам с Китаем как с гражданином мира XX в., а остальное
считать экзотикой ( = конфуцианство) и ею не заниматься?—тогда нужны образ-
140

цовые справочные пособия, где можно все найти. А до этого еще очень далеко!
Если же Китай есть культурный комплекс и познается как комплекс геологи¬
ческий, то изучать его надо во всей толще, геологически, не деля на то, что ути¬
лизуемо, и на то, что только познаваемо (и практически не нужно). Для этого
наши вузы и их программы надо признать явно недостаточными. Стремление
наших кадров обособиться от толщи китаизма вредно отзывается на овладении
им... И они оказываются несвободными от экзотики.
Китаист, имеющий дело с китайским текстом, яебуддийским и яедаосским,
т. е. конфуцианским, сначала не имеет никакого моста (по сравнению с другими
культурами: еврейской, арабской, индийской). Китаизм = конфуцианизм. Поэтому
конфуцианская экзотика переживается европейцем с особой болезненностью, а
следовательно и вся китайская культура и весь китайский язык!
Китайская культура параллельна ее выражению — китайскому языку. Как
китайский язык весь целиком нов для учащегося (не как английский и француз¬
ский), так и культура. Без мостов! [9].
Не потому ли такое внимание в трудах В. М. Алексеева (а сле¬
довательно, и в списках трудов) и китайской эстетологии:
Везде я искал и ищу открытия миру основ китайской культуры. Раньше это
была схоластическая трилогия религиозного Китая (сань цзяо), теперь — трило¬
гия художественною Китая- поэт — пейзажист — к \:.п' i а '> (
Труднее всего, по-видимому, ликвидировать экзотику в эстетологии вообще
и литературной в частности, а в связи с нею и в обособленности китаеведения
как науки [9].
Вот почему корифеи-китаеведы оперируют исключительно с китайскими на¬
учными текстами, ища данных в исследовательской же китайской литературе.
И филолог должен оперировать так же. Весь вопрос в эстетологии, которая
должна быть рассмотрена как исследовательское, а не курьезное начало: тузем¬
ного ученого надо взять в его общей потенции и больших числах [А, № 265,
с. 332].
Отсюда и постоянная упорная борьба В. М. Алексеева за уста¬
новление научной терминологии, без которой не может быть до¬
стойным перевод ни китайской философии, ни эстетологии, ни во¬
обще основ китайской письменной культуры.
Я считаю себя культуроведом, обратившим внимание на слагаемые китай¬
ской культуры, остававшиеся до сих пор или неизвестными, или непонятными.
ЫВ=слова=словарь это запечатлел [...].
В «Поэме» [А, № 27] создан русско-китайский поэтико-философский словарь
крупных идей (дао —путь, человек, жизнь, вдохновение, великое и т. д.). Эти
слова вошли впоследствии в китайско-русский словарь, наполнив его небывалым
до сих пор содержанием f...]. Русско-китайский поэтический словарь «Поэмы»
ляжет в основу книг и монографий по китайской поэзии, философии, искусству
Г1].
Такое понимание китайской культуры определяло и отношение
В. М. Алексеева к новому Китаю и его исследованию. Темы науч¬
ных и научно-популярных статей о новом Китае представлены в
списках во множестве (например, целая серия «Новый Китай» в
1922 г.).
За Новым Китаем я следил пристально. Из поездки 1926 г. привез много
материалов, ввел их в преподавание. Доклад «Новый Китай в историко-этногра¬
фическом наблюдении» [1].
Старый и новый востоковеды. Упраздняется ли старый? В идеологии — да,
а багаже —вряд ли. Демократический Новый Восток сложнее старого (старый
141

плюс новый). Пересмотр истории Востока в свете классовой борьбы — особо от¬
ветственный фронт. Нужно удвоенное знание, особо острая критика (старый
упрощал изучение Востока, по старинке, без особых критериумов). Есть над чем
подумать! Новому востоковеду разрушение экзотики дается особенно трудно: ну¬
жен мировой охват. Нужны и аппаратура старого востоковеда и багаж. Но багаж
сложен. Нужен опытный руководитель. Наука не делает поблажек и снисхожде¬
ния. Потенция не должна снижаться. Страсть к тексту! Ни ошибок, ни неполно¬
ты! Из старого взять наилучшее, но полностью. Ветхое откинуть [5].
В курсе «Культура Китая как предмет преподавания», который
В. М. Алексеев читал в Географическом институте, главным со¬
держанием курса, по его определению, было: «Подробно о Конфу¬
ции и о Новом Китае, т. е. все основное+самое новое» [10].
Исходное, если не главное место китайской культуры в преподава¬
нии отражено в программах университетских курсов В. М. Алек¬
сеева, многие пункты которых перекликаются, а некоторые и пол¬
ностью совпадают с темами в списках трудов, что отнюдь не слу¬
чайно, ибо и к университетскому преподаванию и к широкому лек¬
торскому освещению китайской культуры В. М. Алексеев подходил
с убеждением в том, что
глубокое знакомство (университетским порядком) с китайской культурой
есть один из типов образования, не уступающий другим и создающий развитие
личности на почве литературного и культурного развития человечества [1].
Из программы курса «Основы китайской культуры» (1949):
Учение Конфуция и его школы о китайской культуре (дао, дэ, жэнь, ли, вэнь)
в антитезе с учениями Лао-цзы и даосов, и, далее, в государственной и литера¬
турной жизни Китая. Буддизм в китайской религии, общей культуре и литературе.
Китайские термины понятия «культура» и их ближайшие соотношения с рус¬
скими и европейскими. Составные части китайской культуры в соотношении с
европейскою [3].
V
В дневниковой тетради, которую вел в Пекине молодой
В. М. Алексеев, 7 июля 1906 г. записано:
Когда узнаю столько вещей, уже ранее обдуманных, постигаю суть счаст¬
ливого сознания. Это подготовительные работы. А когда мне представится воз¬
можность обобщить уже добытые результаты и бодрою рукою направить в ок¬
ружающую меня жизнь потоки знания, то вот то будет счастье! [11].
Как видим, путь В. М. Алексеева определился сразу. На этом
пути ему были суждены и высшее счастье плодотворной самоотда¬
чи, всходившей в его талантливых учениках и благодарных слу¬
шателях, и неминуемая горечь непонимания и неприятия.
В «Автохарактеристике» — сжатая, как схема, запись:
Центр — в профессорском долге, в лекциях и курсах. (Введение в синоло¬
гию. Культура Китая и ее энциклопедия. Конфуцианство. Даосизм. Буддизм.
И т. д.) Не отражено в печати. [1].
Не имея возможности охватить всю профессорскую-пропаган-
дистскую деятельность В. М. Алексеева, для которой предназнача¬
142

лись его бесконечные тематические — не отраженные в печати —
списки, сделаем упор на программах за стенами специальных ауди¬
торий, на том, что он сам определял как
Экспансия. Читал лекции, делал доклады в университете, Академии, в уче¬
ных обществах, учреждениях, в Географическом обществе, Обществе архитекто¬
ров, в театрах Оперы, Драмы, на заводах, в школах; в Ленинграде, Москве,
Минске, Тбилиси [1].
«Экспансия» началась сразу по возвращении из Китая.
В 1909 г.— доклад в Географическом обществе «О китайском хра¬
ме» и выставка народных картин и икон, заклинательных изобра¬
жений и т. п. В 1910-м —доклады и публичные лекции в Геогра¬
фическом обществе, Восточном отделении Археологического об¬
щества, Обществе архитекторов, художников и пр. 4 апреля
1911 г.— популярная лекция в Минске.
Казалось бы, что может быть лучше? Однако В. М. Алексееву
было свойственно не только увлекаться, но и осаживать себя.
В лекции «Эмоции востоковеда», основанной целиком на самоана¬
лизе, он признается и предупреждает:
Первые (мои) лекции — смешное захлебывание. То же и выставки. А это
эксплуатируется, надо остеречься. Особенно вредны первые публичные лекции.
Вообще, нужна железная воля для подавления эмоций проповедника по пригла¬
шению. Впечатления путешественника (ученого, конечно!) фильтруются к лучше¬
му после долгих лет кабинетной работы [...].
Ему [профессору-востоковеду.— М. Б.] кажется, что все на него с жадностью
набросятся и потекут слушать. Публичные лекции поддерживают настроение,
и вдруг—разочарование:	эмоциям проповедника противопоставляется аудито¬
рия, ищущая... диплома [А, № 265, с. 330, 337).
В «Автохарактеристике», писавшейся с 1949 г. и явившейся ито¬
гом, сказано с грустью:
Для напечатания больших книг как-то... не было времени: надо было на все
время печатания затормозить свои многочисленные интересы, вечно новые курсы
и лекции, которые, обновляясь и наслаиваясь рукопись на рукопись, не давали
возможности и времени справиться с хотя бы одной из больших книг, для кото¬
рых материал собран полностью. Увлекаясь лекциями, не мог развить их в боль¬
шие книги (несмотря на ресурсы) и напечатать [1].
Таким образом, противоречие между профессорским долгом —
пропагандой знаний китайской культуры, проповедью правильного
понимания китайского мира — и углубленным исследованием ка¬
кой-либо большой темы определилось сразу и на всю жизнь. Долг
часто брал верх: кроме любви к поиску истины — исследованию и
не слабее этой любви была ненависть В. М. Алексеева ко всякому
невежеству, пошлости, ограниченности—экзотике, ибо, по его
определению, между процессом нашего познания и борьбой с экзо¬
тикой надо поставить знак равенства /[А, № 265, с. 332].
Выход в широкую аудиторию для широкой просветительской
работы с широким использованием, привлечением всех материалов
и ресурсов — все это до революции в России было невозможно.
В уже упоминавшейся большой и обзорной статье «Советская си¬
143

нология» главе о послереволюционном повороте в китаистике дано
название: «Новая аудитория. Новый читатель. Новые кадры. Но¬
вые программы и задания».
С победой Октябрьской социалистической революции к обследованию Китая
был решительно применен марксистский метод, появилась новая тематика. Ки¬
таисты должны были выйти из своего захолустья, перестроить себя из кабинетных
единоличников в широких общественников [.. .]. И прежде всего их аудитория
стала иною. Сразу оказалось, что университетских стен недостаточно и что чтение
одних лишь китайских текстов с переводом и примечаниями для общественного
служения китаиста еще не все. Ряд новых образовательных и исследовательских
учреждений, фабрики и заводы — все это потребовало от китаиста, чтобы он нес
свои знания в массы. Надо было теперь читать в толковом и доступном стиле
о культуре Китая, его языке, литературе, искусстве, истории, науке, театре, идео¬
логиях и т. д. Мало того, разлившееся по всей стране просвещение потребовало
от китаиста его участия в просвещении масс. Нужно было выезжать в так называ¬
емую провинцию, читать там лекции учителям истории, составлять специальные
для них хрестоматии, учебники и т. д. Создалась неслыханная и невиданная пер¬
спектива участия китаиста (историка, культуроведа, лингвиста) в общеунивер¬
ситетской деятельности и выхода из насиженных мест в широкую жизнь, при¬
влекая массовый интерес к Китаю, а не отпугивая его причудами «китайской гра¬
моты», грамоты «за семью печатями» [А, № 265, с. 115, 116].
Выход из «своего захолустья» в широкую жизнь, перспектива
участия китаиста в пропагандистской просветительской деятельно¬
сти — все это полностью соответствовало и убеждениям и темпе¬
раменту В. М. Алексеева. В тяжелых условиях 1919—1921 гг. дея¬
тельность его как пропагандиста-популяризатора развернулась с
небывалым дотоле накалом, яркостью и широтой, очевидным даже
по сухому перечню выступлений, лекций, курсов, студий, выставок,
коллегий и т. д. в «Некоторых датах жизни и деятельности
В. М. Алексеева, отмеченных им самим». Чтобы представить се¬
бе, так сказать, валюту этого перечня, достаточно, например, об¬
ратиться к докладу О. Л. Фишман, все содержание которого опре¬
делилось здесь одной фразой: «...входил в редакционную коллегию
журнала „Восток“, поместив в нем много статей и переводов» [А,
№ 232, с. 153].
Когда после Октябрьской революции впервые открылась воз¬
можность читать широкой аудитории планомерный курс культуры
Китая, В. М. Алексеев счел нужным предпослать ему
особое введение об «Оригинальном явлении и его научном наблюдении», в ко¬
тором старался предварительно разбить толщу обывательских эгоцентризма и
шовинизма, чтобы расчистить себе путь к спокойному и бесперебойному изложе¬
нию чужой системы идей и институтов в должных пропорциях, чуждых сравне¬
ний и квалификаций [А, № 265, с. 123].
Изложением чужой системы идей был, например, курс, начатый
в ноябре 1919 г. в Географическом институте. Затем, осенью 1920 г.
этим же введением был открыт курс лекций в Школе русского ба¬
лета, что не может не показаться странным, но, прочтя записку
В. М. Алексеева «О преподавании культуры Востока в Хореогра¬
фической академии», из которой явствует, что речь идет вообще
о новом типе преподавания, удивляться перестаешь.
144

Основной задаче прогрессивного воспитания будущих деятелей как в области
науки, так и в области искусства является выработка в учащемся прогрессивного
духа, сообщение ему некоторого духовного натиска в неизвестное, динамизация
его интеллекта. Люди будущего, слагаясь вполне естественным порядком из эле¬
ментов лучшей традиции, должны, кажется, с самого начала и параллельно с
овладением позитивными рядами знаний, всею силой преподавательского уменья
и всем искусством составленных программ быть уклоняемы от мещански-обыва-
тельского приспособления к шаблонам и рутине, уничтожающим прогрессивную
личность, а вместе с тем и самый смысл какого бы то ни было преподавания
Ввиду этого наряду с теми элементами традиции, которые являются необходи¬
мыми для культурного деятеля вообще, является желательным ввести в програм¬
мы преподавания такие предметы, которые, не загромождая учащегося параграф-
ным усвоением, имеют назначение возбудить любознательность учащегося [...}
не из обывательских разговоров, столь часто, увы, заменяющих у нас научное
воспитание [...]
Ориенталист, автор настоящей записки пользуется случаем предложить Хо¬
реографической академии ввести в ее программы преподавание культуры Востока,
хотя бы в наиболее крупных ее фазисах. В самом деле, не имея в литературе
учебников по своему предмету, культура Востока может преподаваться исклю¬
чительно путем вовлечения всей любознательности учащегося в суть вещей [...]
Таким образом, лекции о культуре Востока, читаемые в учебном заведении, не
имеющем в виду знакомить учащихся с языком — носителем и выразителем этой
культуры и не предполагающем окружить это преподавание надлежащею исто¬
рико-филологической атмосферой, являются новым типом преподавания, который
может рассчитывать на успех даже без экзаменационного контроля [12].
Такова была принципиально новая установка, полностью отве¬
чающая требованию времени: приблизить науку к трудящимся,
широко ее популяризировать, просвещая и воспитывая тех людей*
«до которых никакие речи ни о какой культуре, а тем паче ни
о каких культурах земли не доходили» [А, № 265, с. 329].
Вот несколько тезисов лекции-введения «Оригинальное явление
и научное наблюдение»-
«Оригинальйое» явление для обывателя и для ученого разные вещи: «Мало
видел, многому дивишься, видишь верблюда — и думаешь, что у лошади вспух¬
ла спина».
Обывательская точка зрения должна исчезнуть, заменяясь научной, этно¬
графической.
Этот курс должен быть лишен догматики. Интерес к явлению, к решению
задачи и внимание к ее данным — вот цель!
На этих курсах, помимо обывательщины, нужно отучиться от конфессиона-
лизма.
Отучиться от национализма.
Надо смело ринуться в трудный путь к научному Интернационалу.
И в конце лекции:
Ученый не может хвалить одно, унижать другое. Он учит «понимать» в ши¬
роком общечеловеческом размере. Он борется против обывательских суждений
[...] Если удастся разрушить эту обывательщину нашими лекциями, то и слава
богу! Жизнь человечества в удобной схеме, с иллюстрациями — вот задача лек¬
ций!
Кто наш слушатель? Мы не знаем. Но он приходит — и мы открыто испове¬
дуем перед ним, что знаем и что хотим внушить тем, кто не знает [13].
Мы позволили себе подробнее, чем это следует в нашей общей
и обзорной статье, остановиться на этой лекции-введении, чтобы
ю Зак 377
145

на конкретном примере показать настойчивую борьбу В. М. Алек¬
сеева с обывательской экзотикой путем открытой и вдохновенной
проповеди, популярной (хотя и далекой от штампа и банальности)
по форме и научной по содержанию. О том, с какой ответствен¬
ностью относился В. М. Алексеев к лекциям такого рода, говорят
его собственные признания:
...я старался представить синологический материал в самых простых и обще¬
доступных формах, что не мешало, по-моему, серьезной подготовке слушателя
к более сложному синологическому воспитанию, а следовательно, прямо к уни¬
верситетскому или институтскому курсу [А, № 265, с. 318].
В Народном университете им. Лутугина я впервые читал лекцию о китайской
культуре (в 1919 г.) большой аудитории, к которой за долгие предыдущие годы,
признаться, не привык. Пришлось во многом переделать себя и свой аудиторный
специальный язык, излагать общечеловеческие начала китайской культуры та¬
ким же «общечеловеческим» языком — и это было нелегко [А, № 265, с. 180].
В публичных лекциях о Конфуции приходилось как бы заново вырабатывать
русский язык, ибо то, что легко преподать в аудитории, держащей в руках ки¬
тайский текст и комментарий, совсем не просто сделать без этой наличности [А,
№ 265, с. 144]
О популяризаторской деятельности В. М. Алексеева в широких
аудиториях говорит его прекрасное, с настроением перечисление
этих аудиторий — оно же благодарное о них воспоминание — в
лекции-статье «Перспективы китаиста» (см. также и другие
статьи II и III разделов сборника «Наука о Востоке» 1[А, № 265]).
Здесь мы ограничимся тем, что добавим несколько забытых
В. М. Алексеевым адресов — это отнюдь не удивительно, так как
количество его выступлений перед самыми разными аудиториями
вряд ли можно свести в список без потерь, хотя в архиве
В. М. Алексеева имеется множество таких свидетельств, как афи¬
ши, программы, пригласительные билеты, а также тщательно им
хранимые вопросы из публики (например, в Институте путей со¬
общения, Политехническом институте, в санатории в Цхалтубо, где
лечился и заодно прочел лекцию, и т. д.).
Популяризаторские устремления В. М. Алексеева находили, ка¬
жется, все возможные направления и адреса. Так, в разные годы
вновь и вновь предлагал он проекты издания альбомов и серии
почтовых открыток на тему «Китай с культурной стороны», списки
тем и книг для «Глобуса» и Детиздата (1937), отдельный список
тем для популярной детской серии Академии наук (1932), содер¬
жащей И заманчивых названий с обещанием иллюстраций в крас¬
ках и без них.
«Культурная дань культурного человека, живущего не одним
лишь насущным моментом» (О, № 88, с. 543], не ограничивалась
пропагандой китайской культуры и востоковедения в целом. Чув¬
ство долга и просто желание живого культурного общения побуж¬
дало В. М. Алексеева и к таким темам, как «Родной язык и куль¬
тура», «Книга и варвар» (заметка в стенгазету библиотеки по по¬
воду книги с выдранными страницами) и множество других по¬
добных заметок, лекций и выступлений вне всякой китаистики,
которые можно было бы собрать в любопытную подборку. Трога¬
146

тельно выглядит в архиве ученого почетная грамота, выданная
академику В. М. Алексееву Лужским детским домом.
Чувством общности со своей страной проникнуты отклики
В. М. Алексеева на события Отечественной войны: «Исчез кошмар
вражды!», «Пал, наконец, Берлин!», «Чему меня научила война»,
«Дорогие годы», «Востоковед на военном фронте», «Советская ки¬
таистика за годы войны» и другие статьи и тексты для радиове¬
щания.
Конечно, лекторской пропагандистской деятельности В. М. Алек¬
сеева немало способствовала его одаренность как оратора, а мо¬
жет быть, и актерские данные. Во всяком случае, его чтение и де¬
кламация были незаурядно хороши.
Из воспоминаний жены, Н. М. Алексеевой:
Василий Михайлович обладал блистательной способностью лектора. Любые
лекции и доклады были для него такой же простой вещью, как разговор в своем
кабинете.
Разные организации, заводы, школы постоянно приглашали его прочесть лек¬
цию, и он никогда не отказывал. Помню, как в 1920 г. его просили прочесть лек¬
цию в Доме литераторов. Транспорт в то время еще не работал, и мы, полуголод¬
ные и полухолодные, шли пешком с улицы Блохииа иа улицу Воинова черв»
мосты при сильном ветре.
Меня всегда поражало то спокойствие, с которым он выступал при любой
аудитории,— ни малейшей тени волнения. Может быть, уверенность в абсолют¬
ном владении темой помогала ему в этом. Говорил он свободно, громко и отчет¬
ливо, редко обращаясь к небольшому конспекту, но часто увлекаясь и отвлека¬
ясь от него в сторону и таким образом превышая установленные сроки. Публика
обычно на это не реагировала, с интересом слушая лектора [14].
Снова прибегая к автохарактеристикам В. М. Алексеева, при¬
водим несколько записей разных лет.
Заметка в дневнике 1908 г. в Пекине.
30 марта. Был в Методистском университете... говорил речь на китайском
языке в первый раз. Любопытен момент, когда я почувствовал вдохновение [11].
Из последнего дневника-картотеки. Декабрь 1948 г.
Опять в переводческом азарте. Перевожу Су Ши, которого сегодня читал в
аудитории 11 курса с огромным успехом, словно певец или музыкант.
Сегодня после моей лекции о НОТе студент Заднепровский, красный от вол¬
нения, догнал меня на улице, взял тепло, по-дружески под руку и благодарил
за лекцию. И три студентки вступили также в беседу охотно и благодарно.
1.X1I.49. Под ударами и угрозами, больной, без сахара в чае, становлюсь
более чем пассивен и инертен, уныл, мне все надоело [...] Старость уже не под¬
крадывается, а идет... и вместе с тем при первом же случае и разговоре из меня
бьет фонтан шампанского, в котором захлебываюсь я сам и слушатели [6].
В. М. Алексеев был неукоснительно демократичен в отношениях
с так называемыми простыми людьми, всякое высокомерие было
ему глубоко омерзительно. Случалось, например, столяру, масте¬
рившему очередную полку для вечно не вмещавшихся книг, про¬
явить любопытство к каллиграфическим эстампажам, которые по
воле В. М. Алексеева наклеивались на дверцы под стекло, превра¬
щая черную крашеную полку в нечто необычное и прекрасное,—
10*
147

как разъяснениям по поводу «китайской грамоты» не было конца.
К обоюдному удовольствию.
Поэтому он был готов выступать перед любой аудиторией.
Лекции о Китае, конечно, не всегда могли собрать заинтересован¬
ную публику, но и случайно забредшим в агитпункт старушкам
В. М. Алексеев рассказывал о том, как живут китайцы, чем отли¬
чаются от нас и «сколь едины люди земли в своих стремлениях
и интересах» [А, № 220, с. 29] —просто, серьезно и ответственно.
Дневник, 15 февраля 1950 г.:
Почему-то странно рад успеху в агитпункте — ожидал обратного. Говорил
совсем серьезно перед совершенно неподготовленной публикой [6].
VI
Однако не все и всегда было так гладко, как это выглядит
даже по автобиблиографическим регистрациям В. М. Алексеева,
фиксировавшим главным образом сбывшееся в его деятельности.
хотя нередко отмечалось и несбывшееся, например: «О современ¬
ном Китае писал начиная с 1910 г. и все время его держался.
Список трудов не отражает действительности: многое не напеча¬
тано» [И-
Сбывалось, т. е. печаталось или хотя бы реализовалось в лек¬
циях, далеко не все, особенно когда кипучая изобретательность
ученого-энтузиаста наталкивалась на холодную бездеятельность
людей, боящихся всякой «лишней» работы, а главное, людей «без
сознания ответственности перед гражданами за неполные знания
о человечестве и за белые пятна среди его культур» [А, № 265,
с. 192]. Сытый голодного не разумеет, но еще менее разумеет
увлеченного равнодушный.
Декларация моего донкихотства
(на случай смерти, для моего биографа)
В этом конверте собраны лишь некоторые темы, меня занимавшие и которым
я собирался дать печатную или лекционную жизнь. Они были рассчитаны на
краткое подготовительное время и, следовательно, никаких особых претензий не
имели. Я хотел тем не менее ими возбудить в литературе и обществе интерес
к соответственным сюжетам и вообще пропагандировать востоковедение.
Однако, как показывает история моей жизни, все это удалось сделать иа
ничтожную долю процента. Но несмотря на постоянную неудачу, я все же про¬
ектировал и проектировал, а пока буду жив, буду проектировать и проектировать.
И сегодня, отдавая в Дом литераторов проект своих статей, я отнюдь не рас¬
считываю на внимание синьёров Харитонов и I ольденбергов. И все же тружусь,
лишу и отдаю... У каждого свой стиль.
В. Алексеев
16 сентября 1921 г. [7].
Темы статей, предназначенных для литературно-критического журнала, изда¬
ваемого Домом литераторов:
1.	Россия и Китай (из области взаимного изучения двух стран).
2.	Проблемы переводов с китайского иа русский.
3.	Очерки по истории китайской иителлигешшг
148

4.	Литераторы старого Китая.
5.	Педагогический опыт Китая.
6.	|Библиография в Китае.
8. Типы китайских библиофилов.
'15. Ода литературе (III в. н. э.).
17.	Поэтика жанров в Китае (V в. н. э.).
18.	Китайские литературные энциклопедии.
19.	Очерки по истории китайского критицизма.
21. Люди-феномены в китайской волшебной повести (например, темы: Ди¬
ковинное счастье, Злые жены, Анекдотическая глухота, Странные встре¬
чи... и т. д.).
24. Китайский поэт в мечте и в действительности.
27. Литературные формы привета в Китае.
30.	Конфуций в Новом Китае.
31.	Новая школа в Новом Китае.
33. Китайский неологизм.
Все перечисленные статьи, являясь научными по отношению к источнику,
предполагают быть абсолютно литературными по обработке и, таким образом,
вопрос о «специальности» должен (гак, по крайней мере, думает автор) отпасть.
Размеры статей — в зависимости от сюжета.
15 сентября 1921 г. [8].
Увлеченности всегда сопутствует нетерпеливость. Эта черта
В. М. Алексеева, вызывая часто неудовольствие окружающих, осо¬
бенно инертных, несла в себе и большой положительный заряд.
Отрицательная сторона моего характера (одна из них) — крайняя нетерпе¬
ливость (к боли, к раздражению, к аппетиту, сну и т. д.). Антипод ей положи¬
тельный — нетерпеливость к предприимчивости, к предпринятому: быстрое верше¬
ние дела, стремление закончить во что бы то ни стало; нетерпеливый к другим,
нетерпелив и к себе [А, № 265, с. 344].
«Нетерпеливость к предприимчивости», натыкаясь на объектив¬
ные и субъективные препоны, заставляла В. М. Алексеева глубоко
страдать.
Однако едва ли не самым тяжелым недостатком нашей синологической жиз¬
ни за это время было положение с печатью [...]. Особенно в первые годы рево¬
люции, в условиях гражданской войны печатать большие исследования было край¬
не затруднительно [...]. Неудовлетворительная порой деятельность наших изда¬
тельств создавала неверное впечатление отсутствия спроса на нашу продукцию,
не говоря уж об анахронизме появления в печати давней продукции и особенно
о ее объеме, который ни в коей мере не соответствовал рукописной наличности
[А, № 265, с. 1 19].
О своей рукописной наличности, пребывающей в положении
мертвых залежей, с горечью писал В. М. Алексеев в заметках для
журнала «Восток» в 1920-х годах.
...Едва ли есть возможность рассчитывать на опубликование когда-либо боль¬
шого альбома, содержащего свыше двух тысяч воспроизведений в красках и
снабженного полным исследовательским описанием всех рисунков под заглави¬
ем «Китайская народная картина». Собирая эту коллекцию в Китае, гоняясь из
конца в конец страны за наиболее редкими — с точки зрения полноты народного
выражения — экземплярами, я, тогда еще наивный юноша, рассчитывал на то,
как это будет ново и как ученое учреждение устремится все это издавать. Пе¬
чальный опыт гласит, что мне едва-едва удалось издать лишь ничтожную их
149

часть, разбив для этой цели весь огромный материал на группы, дающие осно¬
вания для отдельных этюдов,— и то в каком виде! Без красок, что почти лишило
картину смысла; в сильно уменьшенном виде, что уничтожало часто наиболее
интересные детали (см. «О некоторых главных типах китайских заклинательных
изображений...» |[А, № 16]; «Бессмертные двойники и даос...» [А, № 311]).
Таким образом, ни для этого капитального труда, о значении которого
мне говорить, разумеется, неудобно, ни для массы отдельных этюдов, его отра¬
жающих и на него ссылающихся, никакой определенной надежды у меня
нет [...].
Вследствие большого количества репродукций приходится отказаться от из¬
дания большого альбома «Темы и школы китайской живописи», от альбома «Язык
цветов в китайской поэзии и искусстве» и «Китайские уличные вывески», тем
более что два последних должны быть непременно в красках.
Помимо этих больших предприятий и более мелкие статьи, рассчитанные на
иллюстрации, должны оставаться в той форме, в которой застает их настоящее
время. Таковы, например, задуманные и оборудованные уже материалом статьи
«Судьи мертвой страны и мертвого города (этюд из области китайской народ¬
ной религии)», «Восемнадцать адов», «Китайский анекдот, ребус и загадка», «Ки¬
тайские кредитки», «Китайцы в их собственном изображении на потребу евро¬
пейцев» и т. п.
За невозможностью иллюстрировать текст, особенно там, где текст является
как будто второстепенным, придется отложить в долгий ящик альбомы: «Китай¬
ские народные гравюры для эстампажа», к которому приготовлены объяснения
и части которого уже вошли в одну из вышеупомянутых статей; «Китайская ико¬
на и иконографическая живопись» (альбом, описание и исследование); «Китай¬
ский амулет», «Бог богатства и его свита» (см. [А, № 92, № 228]), «Окрестности
Пекина» и т. д. Вряд ли может рассчитывать даже на частичное появление в
других работах обширный, рассчитанный в свое время на несколько томов «Днев¬
ник археологического путешествия по Северному Китаю в 1907 г.», весь напол¬
ненный текстуальными свидетельствами.
Если выполнение этих работ заслоняется расходами по иллюстрированию их»
которое может почитаться роскошью и не в одной России, то для некоторых
других моих начинаний ставит препятствие разруха такого простого по сравне¬
нию с тем, которое оио обслуживает, дела, как типография. И ранее было у нас,
что набор китайского шрифта требовал непомерных расходов и времени, не го¬
воря уж о «специалисте», могущем за это дело взяться, а теперь этот набор не¬
достижим ни в Петербурге, ни в Харбине, куда еще в 1913 г. Академия наук,
располагающая китайским шрифтом, отправила печатать мои рукописи. Разруха
типографского дела кладет вето на такие, например, работы, как «Китайская оби¬
ходная эпиграфика», «Культ бессмертного, бога и заклинателя Люй Дун-биня»,
и на более мелкие, вроде таких, например, как «Китайские собственные имена»,
«Заметки по китайскому фольклору» и др.
Не менее обидным является типографское лихо и в отношении простых зна¬
ков, нужных для фонетических транскрипций, не совпадающих с принятыми Ака¬
демией, устаревшими, но имеющими шрифт. Таким образом, приходится отказы¬
ваться от мысли об издании брошюр-статей «Китайские колыбельные песни»,
«Китайская скороговорка» и т. д.
Итак, весь этот первый ряд моих работ обречен на небытие, и я пользуюсь
этими строками для того, чтобы после моей смерти какой-либо досужий архива¬
риус не думал обо мне как о донкихотствующем чудаке, собиравшем вещи в Ки¬
тае только для того, чтобы их привезти в Петербург, связать, сшить, переплести
и сдать в архив.
Отсутствие возможности набирать китайский шрифт лишает меня надежды
когда-либо увидеть второе издание «Поэмы о поэте» [А, № 27], заметки, добав¬
ления и планы переработки которой теснятся в одной из моих больших коробок.
Точно так же «Формула китайского культурного сознания», над которой я упор¬
но доселе работаю, по всей вероятности, должна будет продефилировать в пере¬
воде перед аудиторией [...] Лекционную судьбу разделит, вероятно, и большая
книга «Культ, церемония, привет и вежливость на одной линии в китайской куль¬
туре», не говоря уж о давным-давно разработанном курсе «Китайская поэзия в
150

этюдах, очерках и характеристиках» (см. [А, № 260, с. 99]), который требует
текста более, нежели какая иная книга.
Отложенные в надежде на медленное и прогрессивное совершенствование
«Введение в изучение древней китайской поэзии (идеология и проповедническая
база Шицзина)», «Поэты Орхидейной беседки (из жизни китайских поэтических
содружеств III в. н.э.)», «Поэзия чая (опыт борьбы с европейской экзотикой)»,
«Основные идеи даосских отцов (опыт кодификации Лао-цзы и Чжуан-цзы)»,
«Конфуций и конфуцианец-историк», «Трагедия китайского историка (исповедь
Сыма Цяня)», «Из области китайского прагматизма (Су Шн о правом государе)»,
«Поэма Хуан Юэ о живописце н картине» (см. [А, № 260, с. 200]), «Этнографиче¬
ская поездка 1912 года по китайскому побережью (часть документальная)» —
осуждены, по-вндимому, на небытие.
Точно так же, за отсутствием фонетического набора не могут быть напечата¬
ны «Учение о звуках китайской речи (дналект Пекина)», «Русские звуки, реги¬
стрируемые китайцами», «Образцы элементарной записи китайской речи ребен¬
ком» н т. п.
Лишь на некоторые статьи, н то лишь весьма условно, я могу рассчитывать
и не отказываюсь над ними работать. Таковы, например, «Миссия переводчика»,
«Проблемы художественного перевода с китайского» (см. [А, № 260, с. 501]), «Ос¬
новные принципы китайской археологии».
Итак, если для первой группы моих работ горестный девиз гласит: не стоит
начинать, то для этой группы он скажет: не стоит продолжать. Однако есть еще
целый ряд уже готовых статей, отделка которых (в зависимости от размера) —
дело дней.
Но... сказка про Белого бычка начинается с того, что китайские знаки —дра¬
гоценности вроде жемчужин и, следовательно, такие вещи, как «Ляо Чжай, опыт
литературной характеристики», «Буддизм и христианство в китайской культуре
и народной религии» (тем более что тут нужны многочисленные иллюстрации),
«Учение о точке-центре в одном из синтезов конфуцианской проповеди», «Фан-
тасм переводчика (из области итогов)», «Трактат о древней яшме (библиогра¬
фическое описание „Гу Юй ту пу“)», «Катехизис творчества в кисти живописца
(рецензия на „Хуа се ми цзюе“)», «Японский и корейский амулет», а тем более
те из них, которые без иллюстраций немыслимы, как, например, «Китайская кни¬
га», «Искусство на китайской народной картине», «Экзотика в искусстве и экзо¬
тика в науке», «Очерки китайского быта», «О некоторых памятниках китайской
архитектуры», «Картина китайского звука на апплинате нёба», и другие могут
лишь удовольствоваться участием в общем перечне.
Сказка продолжается. Целый ряд статей, могущих быть сданными в печать
очень быстро, погибает в лекционном аморфизме, ибо мизерная оплата моих лек¬
ций все же надежнее крайне проблематической оплаты моих статей, и, таким об¬
разом, farewell7 моим очеркам «Оригинальное явление и научное наблюдение»,
«Фантасм путешественника», «Университет и университетская наука», «Востоко¬
ведение в Петроградском университете к 1919 г.», «Задачи китаеведной филоло¬
гии» (см. (А, № 265, с. 188]), «Диссертационные проблемы китаеведа», «Культу¬
ра Китая в качестве предмета преподавания», «Азиатский музей и его реформа»,
«Основные положения об издании большого китайско-русского словаря» и др.
Сказка заканчивается. Пока кто-то из милости ищет способа напечатать мои
научно-популярные статьи, я исключаю и их из своего интереса, оставляя их на
случай лекционных гастролей. Статьи «Культурный Китай перед взором путеше¬
ственника», «Научное задание путешественника по Китаю и его научное выпол¬
нение», «Основные начала китайской духовной культуры», «Китайская литература
(очерк исторический и очерк идеологический)» [А, № 260, с. 31 и 49], «Китайское
образование и китайская интеллигенция», «Китайский язык (схематический
очерк)», «Китайская письменность», «История Китая (схема)», «Китайская народ¬
ная религия», а тем более устарелые, вроде следующих: «Темы китайской поэ¬
зии» (редакция 1910 г.) (см. [А, № 260, с. 101]), «Учение Конфуция» (редакция
1912 г.), «Китайские политические перспективы» (редакция 1910 г.) и, наконец,
крайне общие очерки вроде «Едущим в Западную Европу учиться», «Иностран¬
7 Прости, прощай! (англ.)
151

ные языки и русская интеллигенция», «Язык как условность», «Язык и письмо»,
«Литературное изящество и литературное уродство», «Звуковой опыт народов»,
«Звук, буква и иероглиф»— все они до моей смерти будут лишь вехами-опытами
моей мысли, до которой, как видно, никому дела нет [15].
Написанные в минуту трудную, очевидно после очередной не¬
удачи, эти страницы читаются все же и прежде всего как список-
проект, готовый к исполнению. Удрученный непечатанием своих
работ, В. М. Алексеев наделяет ироническими эпитетами, подобны¬
ми «лекционному аморфизму», свою лекторскую деятельность, ко¬
торой служил так безотказно и преданно. Выбор между сосредо¬
точенной кабинетной работой, исследованием и широким лектор¬
ским использованием результатов этой работы всегда был мучи¬
телен для В. М. Алексеева:
Не могу разобрать, кого во мне больше: педагога или ученого? Во всяком
случае, пора сделать решительное ударение на последнем. Однако привычка мыс¬
лить вслух и вчитываться с особой силой в текст в аудитории, где себе ничего
уже не извинить, основательно вопит против исключения из программы жизни
преподавания [А, № 265, с. 343].
Любовь и ажиотаж в науке играют роль скорее аппетита, чем пищеварения.
Они важны, но не всегда нужны. Ценить надо только научную силу, выводящую
любовь из страс!и и ажиотажа. Профессорство мешает пауке (А, № 265, с. 339].
Но тут же и признание: «...Я люблю искание правды и про¬
поведь ее. И этим озаряется вся моя жизнь» [О, № 88, с. 512].
Терзания от невозможности совместить проповедь с исканием
без ущерба для искания — и в записи от 6 апреля 1925 г., которой
начинается тетрадь под названием «Проекты моих работ».
Общие соображения Долго колебался, стоит ли тратить время на переписку
листов. Но делаю это не только для своего удобства, но и для кодификации тру¬
да (его истории) з будущем. Элемент будущего есть элемент жизни — ради него
потрудиться, кажется, стоит.
Зарегистрированные здесь дезидераты к 6.IV.1925 г. накопились уже издав¬
на. Вопрос (роковой, между прочим) о том, что мне делать, чтобы выйти из
охватившего меня маразма лекций п очередных работ, не решается проектами,
к которым даже доступа нет. К этому времени мне представлялось ясным, что
мне нужно прежде всего учиться, т. е. читать то новое, значительное, что выхо¬
дит, и реагировать на пего. Эрго, рецензия есть первое, а не последнее. Но иссле¬
довательский темп, давно заброшенный, нельзя оставить в пепле, а надо возро¬
дить. Эрго, надо идти по линии новизны сюжета или обработки старых моих тем
(их к 6.IV.1925—до 500). Начну с цикла лекций для Колеж де Франс (на фран¬
цузском языке) и, если выйдет путное, буду продолжать.
Таким образом, в этой тетради я буду записывать свои проекты независимо
от их настоятельно необходимого выполнения. Если все они окажутся невыпол¬
ненными, то прибавится еще история моих никчемных химер вроде большой пап¬
ки с программами лекций и статей, несостоявшихся и ненаписанных, несмотря на
все подходы и попытки. Конечно, эта тетрадка только продолжение к «Списку
моих научных работ», к отделу Г («В процессе работы») и должна рассматри¬
ваться вместе с ним [7].
Эта запись интересна нам и как авторский комментарий к тому
большому списку 1925—1945 гг., о котором подробно говорилось
выше: проекты, содержащиеся в тетради,— 86 тем — продолжение
его отдела Г. Как и там, больше всего внимания отдано основам
152

китайской культуры, философии, литературе, религии, истории.
Рецензии и отклики касаются главным образом синологических
работ в Европе и Китае, но среди них и отклик на работу Широко-
горова по антропологии. В. М. Алексеев остается верен и своему
широкому комплексному подходу к китайской культуре и просто
своей личной широте.
Несмотря на столь яростное определение, как «маразм лекций»,
В. М. Алексеев и в этом, 1925 г., как и раньше, как и потом, вы¬
полнял свой долг профессора и пропагандиста неутомимо. Однако
непосильная огромность преподавательской и просветительской
работы временами вызывала у него вопли о помощи. В 1945 г.:
Надо создать многочисленные кадры переводчиков (и это на десятки лет,
а то и навсегда!) с восточных языков, популяризаторов, хроникеров восточной
жизни, писателей учебников [...]. Научно-популярная литература о Востоке тре¬
бует кадров. Нельзя требовать от ориенталиста-исследователя, чтобы он обяза¬
тельно производил и ее! |[А, № 265, с. 199].
В нашей публикации мы почти не касаемся преподавания в
специальных аудиториях (институты, университет) ввиду необъят¬
ности этих материалов, составляющих едва ли не самый большой
раздел архивного фонда, но публичное преподавание, о котором
мы преимущественно ведем речь, соприкасалось со специальным
слишком тесно, чтобы между ними могла быть четкая граница
(по существу, а не по аудиториям). Принципиальные высказыва¬
ния В. М. Алексеева чаще всего относятся к обеим формам пре¬
подавания. Приведем несколько выдержек из конспекта доклада
1 ноября 1935 г. в Китайском кабинете ИВ, озаглавленного «Ста¬
хановское движение и советская китаистика» и посвященного не¬
обходимым новаторским — стахановским преобразованиям в рабо¬
те кабинета.
Примеры заграницы. Шаванн не позволял себе преподавать больше двух
часов и преподавал только то, что сам исследовал. Тоже Пеллио, Масперо, Гра¬
не, Хирт, Конради, Гроот никогда не преподавали того, чго не составляло пред¬
мета их исследований. Другие тоже. «Were not supposed to teach»8,— сказал гор¬
до мне Джайлз. Только консультант! Виссиер не желал иметь больше трех часов
на все три курса.
Примеры наших китаистов. Д. А. Пещуров соединял второй курс с третьим,
третий с четвертым. Если бы В. П. Васильев был только буддолог, то был бы
крупнейшим китаистом XIX в. А. О. Ивановский был весь съеден преподаванием,
жаловался на 12 часов в неделю (а я читывал до 36!). Он должен был к лек¬
циям готовиться по-ученически (см. его материалы в Архиве ИВ). «Конспекты»
лекций смешать с учебником, которого на руках не было,— и только? С. М. Ге¬
оргиевский всю жизнь посвятил разглагольствованию и пропаганде китаизма
среди инакомыслящих невежд. Я считаю себя полупогибшим от преподавания,
которому я посвятил гораздо больше внимания, чем надо (все пребывание в Ки¬
тае в 1906—1909 гг. убил на подготовку!). А. И. Иванов был также съеден пре¬
подаванием.
Не предполагались для преподавания (англ.).

Mea causa9. Иллюстрация — на моем плане, который я зачитываю сегодня.
Я могу быть полезен советской науке или как педагог, или как ученый. И то и
другое сразу, как доказал опыт и моей и не только моей жизни, ведет ни к тому,
ни к другому.
Как педагог я могу быть полезен в крупном масштабе: а) теория практичен
ского изучения китайского языка; б) теория гуманитарного изучения китайского
языка; в) рабочая библиография китаиста, г) экспериментальная грамматика.
Как ученый я могу быть полезен или а) в крупном масштабе: опубликование
моих больших работ, перевод трех-четырех классиков и трех-четырех крупных
поэтов (Ли Бо, Ду Фу, Хань Юй, Цзяо Жань), или б) в мелком: ряд статей-
исследований, новых, незатронутых (в год 10—12).
Относительно меня дело ясное: если я буду и далее все это делать сразу,
всего будет помаленьку... «Над миром я пройду без шума и следа, не бросивши
векам ни мысли плодовитой, ни гением начатого труда!..» И т. д.
Но и о вас всех, молодых, вряд ли можно сказать иное. Если Ю. К. Щуцкий
будет по-прежнему обучать безграмотных, мы не увидим всей экспозиции даос¬
ской культуры, которая может быть блестящей. Б. А. Васильев тоже склонен к
писательству и потому без помех сделал бы многое. На наших глазах хиреет и
погибает колоссальный продуктор — Н. А. Невский (пишет собственноручно учеб¬
ник— азы). Н. И. Конрад — пример, не требующий иллюстрации.
Нигде нет такого сумасшедшего числа преподавательских часов, как у нас,
мы изнашиваемся на корню.
Выводы.
Нам надо выйти из нашей ограниченной полезности и проявить свою иници¬
ативу, не стесняясь навязчивостью, особенно там, где мы еще слишком новы и
пугаем своей экзотикой. ИВАН должен стать центром для провинциальных уни¬
верситетов и научно-исследовательских институтов.
Вывод: а) начинать всем нам с преподавания; б) через 10 лет понемногу
выключаться из преподавания; в) через 20 лет перевести сплошь на продукцию
при минимальном преподавании и только своих исследований.
Преподавать между делом также нельзя и не стоит. Надо оборудовать это
дело научно: составить вводные курсы (они должны быть и большие и разнооб¬
разные), составить учебники, хрестоматии (я не особенно их люблю, но допус¬
каю) — а главное, создать педагогическую теорию преподавания. Не пора ли для
преподавания готовить особых китаистов, следящих за теорией и успехами пе•
дагогической китаистики (особый предмет на всю жизнь). Они соответствующим
образом накопят и оборудуют свою библиотеку и лабораторию и займутся имен¬
но этим. Их научные труды тоже пойдут в этой области.
Китаист-профессор должен обдумывать каждую лекцию, вводить все время
новый материал, чтобы его прошлогодний курс стал самоучителем. Преподавате¬
лям надо фиксировать часы и обязать их готовым листажом педагогической ли¬
тературы.
Преподавателей посылать за границу для усовершенствования методов. Дать
им год для отдыха и квалификации.
Преподавателей надо посылать эмиссарами в провинцию для: а) привлече¬
ния кадров, б) для введения культуры Китая во все куррикулы.
Ученых-китаистов надо посылать за границу и в Китай для контакта с нау¬
кой (я не был в Китае с 1912 г.! = всю жизнь!). Ученье-китаистов надо обязать
только листажом, с распределением на годы по их усмотрению. Надо, наконец,
понять, что ученый ценою труда всей жизни формирует свое мнение и свою тео¬
рию. А у меня все, что я накопил, лежит без движения. Можно еще так: старых
ученых освобождать от преподавания на два-три года для написания книги. То
же надо и с молодыми после десяти лет стажа.
Надо, чтобы крупные ученые делали только крупное. Крупные вещи создают¬
ся годами и сплошною работой, не прерываемой. Мы опутаны мелочью, верми¬
шелью (программы, методы, просмотр ученических работ), сроками (бросай все
и в день готовь статью, доклад и т. п.)\
9 Моя задача (лат.).
154

Технические секретари должны делать всю детальную библиографическую
работу, делать выписки, справки, читать корректуры. Плюс лаборатория, т. е.
особый секретарь для периодик, особенно китайских.
Синологическая лаборатория. Подробный проект 1929 г. не был даже рас¬
смотрен... А будет ли теперь?— громоздкое, но необходимое предприятие.
Мы должны требовать, чтобы нас печатали, а не морили в столах редакций.
Мой Ляо Чжай 16 лет странствует! Я и в 1935 г. не могу еще сдать в печать
IV том, законченный в 1919-м! По ликвидации «Всемирной литературы» на руки
авторам была возвращена уйма рукописей, доселе не напечатанных. Но главная
часть пропала. Уцелела... за печкой в ванной Госиздата груда, подобранная в
1929 г. и снова куда-то исчезнувшая.
В начале 1935 г. я сдал в: а) лекторий, б) Университет культуры, в) ЛИФ-
ЛИ — программу моих лекций публичных (по специальности и обобщенных), все¬
го 125. Из них через год пожелали... одну! (16].
Вскользь упомянутое в этом докладе положение, которое соз¬
далось после закрытия журнала «Восток» («Всемирная литерату¬
ра») в 1925 г., заставляло В. М. Алексеева непрерывно хлопотать
о восстановлении научно-популярного и художественного альма¬
наха или журнала при Институте востоковедения и под редакцией
коллегии академиков-ориенталистов. В фонде Алексеева в Архиве
Академии наук в одной единице хранения собраны конспекты до¬
кладов и заявления по этому вопросу с неизменно приложенными
списками тем, проектами оглавлений. В одном из последних заяв¬
лений, подводя итог своим настойчивым ходатайствам, он писал:
...И вообще я каждый год хлопотал, писал, настаивал (в ИВ), так что даль¬
ше и не регистрировал своих домогательств.
Не пора ли наконец Институту востоковедения АН СССР перейти от благо¬
желательных разговоров на эту тему к ее непосредственному выполнению? Даже
при скудости поступлений новых материалов по современной литературе Востока
шедевры его тысячелетий заслуживают образцовых переводов на правах не мень¬
ших, чем для литератур Запада. Можно дать разделы шедевров, классиков, со¬
временных писателей, хроники, рецензий, небольших статей и т. д. отчасти напо¬
добие бывшего «Востока» («Всемирной литературы»), отчасти и улучшив его
распорядок. Предлагаю дирекции не замораживать живого дела и не превращать
Институт востоковедения в односторонне тематическое учреждение, которое (и
по своей, замечу, вине) едва ли где известно, кроме ленинградских академических
кругов. Востоковедение нуждается в той же широте, к которой стремится и объ¬
ект наших исследований — живой и полносочный Восток [А, № 265, с. 257].
VII
В годы войны, находясь в эвакуации в Боровом (Северный
Казахстан), В. М. Алексеев, работая каждый день с самого утра и
до 11 вечера (когда отключался, по условиям военного времени,
электросвет), перевел 865 произведений китайской классики (четы¬
ре антологии). При этом он оставался верен и своей лекторской
деятельности и только что сделанные переводы читал своим кол¬
легам, ученым других специальностей, что вызывало весьма раз¬
ные, но всегда оживленные дискуссии (см., например, [А, № 260,
с. 507]), а также делал доклады на разные темы: «Роль памяти
в жизни ученого», «Восток и наука о Востоке» и многие другие
(общим числом 73 доклада). Приходившие из блокадного Ленин¬
града вести о гибели учеников и коллег В. М. Алексеева вызывали
155

у него глубокое личное горе и желание как-то откликнуться. Так
возникла мемориальная серия небольших (за отсутствием спра¬
вочных материалов), но прочувствованных характеристик погиб¬
ших товарищей: Л. Н. Рудова, К. К. Флуга, К. И. Разумовского,
В. Н. Казина, Ю. В. Бунакова (см. [А, № 265, с. 97—111]).
Кроме аудитории ученых, находившихся в Боровом, В. М. Алек¬
сеев читал лекции и врачам НИИ им. Сеченова, врачам и больным
туберкулезного военного госпиталя (многие офицеры приходили
потом беседовать с В. М. Алексеевым к нему домой), педагогам
Детского санатория Академии наук.
Вскоре после возвращения в Ленинград началась новая стра¬
ница популяризаторской деятельности В. М. Алексеева. По его на¬
стойчивой инициативе были организованы регулярные выступления
академиков и членов-корреспондентов АН СССР перед широкой
аудиторией в конференц-залах здания Академии. В 1946 г. по
предложению Президиума Академии наук В. М. Алексеев заведо¬
вал Бюро выступающих и сам выступал многократно, иллюстрируя
свои лекции материалами коллекций.
Из статьи «Академическая наука в Ленинграде и ее аудито¬
рия»:
...Впрочем, ничего существенно нового в этом начинании нет — ни с петров¬
ской (особенно ломоносовской) точки зрения, ни с нашей, современной: квалифи¬
цированные Академией лекторы будут публично, в открытых аудиториях осве¬
щать свои достижения в науке, как бы отчитываясь в них перед советским обще¬
ством и оформляя их в своих лекциях-докладах (А, № 265, с. 264].
Той же цели служили и выступления — вне университетских
программ — в ЛГУ, в Доме ученых, в Географическом обществе, в
Союзе писателей. В одном только 1948 году В. М. Алексеев сде¬
лал 65 докладов в разных учреждениях Академии наук и ЛГУ
(из них многие оформлены в виде авторефератов). Список этих
докладов вложен в годовой отчет за 1948 г. [4]. Из 65 названий
8 вошли в посмертные сборники — «Китайская литература» и «На¬
ука о Востоке». Главные темы, по-прежнему — китайская культу¬
ра, НОТ, новый Китай, эстетика, лексикография, китайская народ¬
ная картина, переводы из Су Ши, Хуан Тинцзяня, Пань Юэ и
Чжан Хэна и др.
Заветной мечтой и постоянным стремлением В. М. Алексеева в
послевоенные и последние годы жизни было превратить переведен¬
ные им антологии «в историко-критические и переводчески-дока-
зательные монографии» для «наполнения ими новой ,,Истории ки¬
тайской литературы"» [А, № 260, с. 116—117].
Хотелось бы, чтобы 200—300 монографий, для которых материал собран, бы¬
ли до конца жизни реализованы [1].
Но все силы и все время забирала нескончаемая работа над
большим китайско-русским словарем, начатая еще задолго до
войны. И хотя В. М. Алексеев был ревностным и редактором и
156

сотрудником словаря (им самим написана не одна тыяча карто¬
чек) и придавал этой работе первостепенное значение, разраба¬
тывая новые научные принципы его составления (доклады и
статьи на эту тему должны войти в предполагающийся сборник
работ В. М. Алексеева о языке), он не мог не сознавать, что сло¬
варь забирает остатки жизни, и на то, к чему рвется душа, и что,
может быть, не менее важно, времени уже не будет.
5.X1I.49. Я к этому времени, но при других обстоятельствах мог бы приго¬
товить все 200 монографий. Но печатать меня кто возьмется?
29.1.50 ...Тоска от мертвой работы над словарем и мертвой хватки в работе
вообще. Нет восхищения. Болезнь наседает [6].
В «Автохарактеристике», тоже 1949 г.:
Ненапечатанного по разным причинам (постоянно развивающимся) во много
раз больше, чем напечатанного. 25 статей сданы в печать и в ней пребывают.
Пропускная способность печати не существует [1].
Хотя обилие ненапечатанного, как следует из «Автохарактери¬
стики», было в большой мере связано с обилием лекций, докладов,
но и — обратная связь — обилие лекций было в не меньшей мере
следствием издательских заторов.
Формула «Мы ничего не знаем о Востоке» — увы — реальна. А потому, что
не изучаем его как надо [...]. Я привез в Москву 10 докладов-лекций по Китаю.
Заявил об этом секретарю Академии, начальнику кадров, начальнику отдела на¬
учной пропаганды. Ни одного, оказалось, не надо! (Кроме, конечно, Отделения
языка и литературы, коего я член, и там — только два!) Значит, аудитории нет?
Значит, и интереса к Китаю нет? Так ли? Нет! Халатность, небрежность, неве¬
жество.
Издательства отвергают статьи о Востоке. Залежи их пребывают сданными
в печать — и только, ибо технические возможности печатания отставали и от¬
стают от нашей регулярной и многообразной продукции. Издательство Академии
наук особенно отличается: 20 лет мурыжило мои переводы, не желает издавать
альбом «Китайская народная картина», снимки путешествий, отказалось от из¬
дания открыток с воспроизведением китайских картин, культурных предметов.
Все это ждет оформления [А, № 265, с. 197].
В. М. Алексееву было свойственно всегда искать какой-то вы¬
ход, в его натуре были предприимчивость и изобретательность.
Издательства не печатают статей — остаются доклады.
Когда печатание не налажено (1944—1945), доклад является единственным
каналом, сообщающим производителя научной мысли с товарищами по на>ке [5].
Но доклад не статья, его устная полнота обычно не зафиксиро¬
вана в конспекте, и
выходит так, что после смерти ученого остается на глазах у наследников его по
специальности один лишь печатный фонд специалиста и погибает бесследно фонд
эрудита, боровшегося за сохранение себя в большей целостности, чем ее гаранти¬
рует его порой случайная продукция. Между тем научная преемственность на¬
личным печатным фондом не исчерпывается, и нужно принять меры к сохранению
более живых фондов, отражавших более полную, хотя и не законченную дея¬
тельность умершего ученого. Изложением этих посмертных мер и ретроспективно
прижизненных статья [«Роль памяти в жизни и деятельности ученого».— М. Б.]
157

заканчивается, призывая к всемерному сбережению фонда живой пока научной
силы (А, № 260, с. 132].
Зная, что его бесчисленные конспекты-наброски на записках
никто после его смерти не сможет использовать, В. М. Алексеев
«скал помощи у новой в то время и непривычной техники звуко¬
записи:
Президенту АН СССР акад. С. И. Вавилову
Прошу Вас рассмотреть мой проект записи моих (пока говорю лишь от себя
и о себе) докладов на пленку для образования в АН моей фонотеки, исходя из
•Следующих моих соображений и расчетов.
1.	При нынешнем состоянии собранных мною материалов и полуготовых
докладов я не могу рассчитывать превратить их в статьи, особенно принимая во
внимание, что мои статьи залеживаются в издательствах: 18 лет — «Ляо Чжай.
Рассказы о людях необычайных», 16 лет — «Утопический монизм и „китайские
церемонии"», 11 лет — «Горький в Китае», «Советская синология» и т. д.
2.	Ввиду того что эти доклады и лекции не входят в университетский кур-
рикулум, число их значительно превосходит аудиторные возможности, даже рас¬
считанные на ряд лет.
3.	Доклады и лекции, записанные на пленку, создают возможности про¬
движения их помимо учреждений Ленинграда, в них заинтересованных, еще и
в Москву и на Дальний Восток, Сибирь и т. д. Кроме того, они представят воз¬
можность выбора для печатания, проработки и т. д. гораздо большие, чем статьи,
которые выбора обычно не дают.
4.	Писание и оформление статьи, как видно из нижеследующего расчета,
почти в 30 раз требует больше времени, чем доклад, лежащий в ее основе чаще
■всего как готовый текст.
Так, доклад (из собранного и изученного материала) у меня берет, считая
■от сформулировки темы до лекции, 5 часов. Статья же требует: 1) считая в ее
•базе доклад на полтора часа —5 часов; 2) из этого доклада в 90 минут полу¬
чится (считая по 2 минуты на прочтение печатной страницы) печатных около 3-х
листов. Их написание (без черновика!), считая по 1 часу на печатную страни¬
цу,— 45 часов; 3) проверка машинистки (по lU часа на страницу)—11 часов;
4) гранки (по 1 ч. на 1 печ. стр.)—45 часов; 5) верстка (по Ч2 ч. на 1 печ. стр.)—
,23 часа; 6) вторая верстка (по '/л ч. на п. с.)—11 часов. Всего—140 часов, за
каковое время я смогу приготовить и прочесть не менее 20 докладов (до 25),
которые без пленки со мною умрут.
18 марта 1948 г.
В. Алексеев [17].
Статья в стенгазету Института востоковедения:
О нашей фонотеке и кинотеке.
Институт востоковедения занимается и должен заниматься не только науч¬
ной работой, но и ее историей в нашей стране. После блестящих, ни с чем не
•сравнимых работ акад. В. В. Бартольда, на которых все мы учились и которые
продолжать на том же высоком уровне решится из нас не всякий, нужно все-
таки это дело двинуть вперед или, во всяком случае, добросовестно и пунктуаль¬
но собирать материал для будущего историка востоковедения в нашей стране.
Для этого, пожалуй, стоит обратить внимание на то, что техника наших дней
дает нам возможность несколько «отряхнуть пыль веков от хартий» этих лето¬
писаний нашей науки и представить их в несколько более новом виде. Вот не¬
которые к этому общему проекту мои предложения.
1.	Приобрести в ИВ кинофильмы 1925 г., заснявшие наших сотрудников тог¬
дашнего Азиатского музея АН СССР за работой. Продолжить и дополнить эти
•фильмы в отношении тех из нас, которые явно ближе к концу жизни, и таким
■образом образовать некую кинотеку.
158

2.	Организовать (и чем планомернее, тем лучше) фонотеку из граммофонных
записей речей тех же лиц и многих других.
3.	Развить этот фонотечный фонд записями всевозможных образцов восточ¬
ных текстов в их наиболее авторитетном произношении. Этой части фонотеки
надо придать, конечно, особое значение.
4.	Распространить это собирание фонотеки также на звуковое воспроизве¬
дение образцовых русских и иностранных переводов с восточных языков с целью
интерпретировать далеко не всегда доходящие до непосредственных ощущений
красоты этих переводов и статей.
5.	Записать также за нашими востоковедами ряд их лекций и докладов, име¬
ющих более общее значение, чем доклады в специальных кабинетах.
И многое другое, о чем, может быть, подумают товарищи по Институту во¬
стоковедения [18].
В. М. Алексеев был человеком сильных эмоций, и радость и
горе были в нем сильны, но всегда и твердо брало верх жизне-
утверждение — уныние было противно его натуре. Несколько запи¬
сей последних лет, дневник и «Автохарактеристика»:
5.III.49 Сейчас 4 ч. утра. Я сижу весь в работе в великолепном настроении,
здоровый и счастливый. А диабет? А 68 лет? Где все это?—И пропадает мой
обычный скулеж, «на старости я сызнова живу».
5.III.50. Почти что так, несмотря на кошмарный апрель 1949-го [6].
Я считаю, что могу дать уже теперь 135 авторефератов сделанных и дати¬
рованных докладов и лекций. Хотя бы это напечатать! [1).
21.IX.49. На этом кончилась эпопея с рефератами.
Два полных дня провел над регистратором. Похоронил свои проекты и мечты
в корзину. Остался полугол, да и остальные похороню.
14.XII.50 ...Однако все-таки кое-что совершил и этим, между прочим, живу!
VIII
Представляется логичным в заключение нашей публикации, в
свою очередь заключающей сборник, посвященный 100-летию со
дня рождения В. М. Алексеева, привести его ответное слово на
юбилее, отмечавшемся 24 января 1941 г. Тогда В. М. Алексееву
исполнилось 60 лет, но можно не сомневаться, что если бы было
ему суждено дожить до ста и он смог бы услышать выступления,
составившие эту книгу, он сказал бы то же, что и 40 лет назад,
ибо — повторим слова Л. 3. Эйдлина — путь его был прямой.
Юбилей, Jubilaeus, как известно, семантически восходит к двум значениям:
латинскому jubilo, avi—ore — кричать от радостного возбуждения и еврейскому
jobel — также крики радости и звуки труб, возвещающие наступление 50-го года,
в который должно было совершиться восстановление всяческой справедливости,
в том числе и «восстановление гражданских личных прав, принадлежащих сво¬
бодному члену рода» (цитирую по энциклопедическому словарю). В первом сво¬
ем, латинском виде это слово живет еще в английском языке: jubilation, по сло¬
варю Skeat’a—a shouting of joy 10. Я большой поклонник этой этимологии и хо¬
тел бы от радости именно кричать, вопить. Но... Иван Иванович (Мещанинов.—
М Б.) явно не позволит это сделать здесь coram publico 111 [...].
Тем не менее, даже удерживая крик радости, не могу удержаться от гром¬
ких выражений своей искренней благодарности всем почтившим сегодняшнее со-
Крик радости (англ.).
Перед публикой (лат.).
159

брание своим посещением и великодушно подарившим мне свой драгоценный
трудовой отдых. Я тронут этим до глубины души. Затем, председателю собрания
и, наконец, всем выступавшим.
В этом же зале я слышал и другие отзывы о моей деятельности, так что,
сопоставляя их с сегодняшними, начинаю вкушать некоторый душевный мир, а
это — очень много. Ученый не должен забываться, но и не должен пребывать в
состоянии постоянного угнетения, ибо это определенно мешает работать.
После этой эмоциональной части моей речи перехожу к деловой. И тут я не¬
вольно останавливаюсь на втором и самом главном значении слова «юбилей» —
еврейско-католическом, говорящем о годе, в который всем возвещалось уничтоже¬
ние несправедливостей и восстановление гражданских прав и всяческие индуль¬
генции; такое понимание поможет мне несколько менее конфузиться (как говорят
китайцы, жу во и цы) тех похвал, которые были мне сегодня адресованы, ибо
слишком многим из здесь присутствующих известно, что для ущербленных (вре¬
менем и прочими, уже более от человека зависящими манипуляциями), так ска¬
зать, фасадов некоторая реставрация их есть, так сказать, переход к оживлению
их полезности, предохранению от обвалов и сильному повышению их пропускной
способности.
Я принадлежу к тем слабым натурам, которые при поощрении удваивают
энергию, и за это оживление моего стареющего организма, за это омоложение —
я опять-таки всем, всем, всем приношу благодарность. Цзай цзао нжа энь! Бла¬
годать и милость, второй раз меня рождающую.
Итак, часть деловая. 60 лет — это не столько memento jubilanti, сколько me¬
mento mori12. Нужно экономить остаток дней для наилучшего (сиречь — наибо¬
лее полезного) распорядка своих работ.
Я не хочу почивать на лаврах, хотя бы и декретированных мне выступавши¬
ми сегодня. Я хочу и обещаю всем сегодня выступавшим работать, как всегда,
не покладая рук, руководясь и своею инициативой и требованиями ко мне Ака¬
демии.
Что касается моей личной инициативы, то я вообще имею, что называется, «в
своем портфеле» не одну сотню трудов, как готовых, так и особенно в состоянии,
так сказать, «полуфабрикатов», т. е. в состоянии уже вполне законченного отбо¬
ром и изучением материала, требующего лишь оформления в статью или книгу —
я хотел бы сказать, ожидающих транскрипции. Я не буду зачитывать полный спи¬
сок всех этих моих трудов. Однако, с одной стороны, мне хотелось бы все их
оформить, а с другой, мне явно не сделать этого до конца моих дней. Поэтому
я перечислю только главные темы, которые я хотел бы довести до конца. Тако¬
вы, например, «Китайская народная картина» (большой альбом и обильный к
нему комментарий), «Китайская поэзия привета» (большой альбом и обильный
к нему комментарий), «Китайский язык в практическом преподавании», «Китай¬
ский язык в гуманитарном преподавании и китаеведной филологии», «Рабочая
библиография китаиста и научная организация труда», «Этюды по истории рус¬
ской и советской китаистики» (см. [А, № 265]), «Китайская поэма о каллиграфе»
(поскольку поэма о пейзажисте уже сдана в печать) [А, № 260, с. 200, 214],
«Кайчэнские стелы 836 г. и судьбы китайского книгопечатания», «]\итаиские мо¬
нетовидные амулеты», «Китайская народная религия и икона», «Заклинание и опо-
тропаика в китайской религии и фольклоре», «Изречения Конфуция и учеников
(Луньюй) в традиции Чжу Си и в полном переводе» [А, № 260, с. 429} «Китай¬
ская история в Китае и в Европе» [А, № 260, с. 331}, «Китайский театр» (см. 1[А,
№ 228]), «Китайская бытовая эпиграфика» (по материалам моих экспедиций),
«Ляо Чжай. Полное собрание сочинений», «Этюды по китайскому фольклору» (не
менее 200), «Темы и формулы китайской живописи», «Основы конфуцианской
идеологии: „Чуньцю и чуньцюизм“», «Путешествия в Китай в 1907—1926 гг.» (днев¬
ник и материалы), «Китайская фонетическая хрестоматия (диалект Пекина)»,
«Китайская поэзия в образцах и характеристиках» (см. fA. № 260, с. 99]). И т. д.
И т. д.
Однако если всем этим уже готовым и полуготовым пренебречь во имя еще
более крупного и более длительно полезного, то я считал бы более всего целе¬
12 Помни о юбилее... помни о смерти (лат.).
1-60

сообразным устремть всю свою энергию на создание капитальных томов, таких,
как, например, «Тао Цянь, поэт великого опрощения», «Ли Бо. Полное собрание
сочинений в переводе и исследовании», и таких же томов для других гигантов
китайской поэзии: Ду Фу, Цзяо Жань, Ван Вэй и др. Томов 10 таких «полных
собраний», по-моему, принесли бы советскому читателю, учащемуся и ученому
больше пользы, чем многие другие предприятия, даже коллективные.
Но все это возможно лишь при условии, если мою личную инициативу
сначала всецело подчинить общественной, что я и собираюсь сделать. Мне надо
прежде всего закончить редактурой «Китайско-русский академический словарь».
После этого я встану во главе нашего коллектива для создания истории китайской
литературы и большой антологии китайской прозы и поэзии, за которыми, веро¬
ятно, последует целая библиотека исследований и популярных изданий по исто»
рии, выяснению основ и мировых масштабов китайской культуры (это все я уже
определенно наметил и изложил).
Дальше этого на моем горизонте, собственно, уже мало, и только те дни, что,
может быть, мне еще останутся, я хотел бы посвятить темам, мною намеченным.
Итак, я так же, как и выступавшие сегодня, считаю себя полезным деятелем,
и их санкция есть то именно sanctum — святое, что бодрит меня и поддерживает.
От этого полезность моя, говоря опять-таки деловым языком, только выиграет.
Jubilandum ас laudandum’st
Vires illos qui modestum
Miserumque senem ilium
Hie praestantem laudavere.
Mihi prodest, о amici,
Laus suprema vestra... Mihi
Vires novae hie nascuntur.
Laborando dies meas
Usque ad exitum fatalem
Ita pergere promitto.
[Перевод)
Юбиляр да всех восхвалит
Тех, кто скромного пред вами
Старца восхвалил речами:
Он того не забывает.
Мне, друзья, полезна только
Похвала такая ваша.
Заиграют силы бойко,
И в труде все дни — поверьте,
Он всего для меня краше!—
Вплоть до неизбежной смерти
Проведу я ныне ...сколько
На моей их будет чаше (19).
Несколько слов в заключение.
Из необъятных недр архива В. М. Алексеева можно было бы
без труда отобрать неограниченное число других не менее убеди¬
тельных свидетельств его рабочего энтузиазма. Сложенные вну¬
шительной стопой списки тем — заготовленных, продуманных, ле¬
леянных многие годы — едва ли не самое наглядное, вызывающее
благодарное удивление свидетельство и энтузиазма и щедрости,
с которой В. М. Алексеев отдавал себя своей науке и своей стра¬
не. Характеризуя Н. Я. Марра, В. М. Алексеев призывает для
сравнения пеликана из известного стихотворения Мюссе [А, № 265,
с. 36]. Он и сам был таким пеликаном, готовым кормить собой.
Более того, только тогда и мог быть счастлив, когда было кого
11 Зак. 377
161

кормить — своими знаниями, своим опытом, миропониманием —
своей кровью.
Эта необоримая потребность в самоотдаче осталась запечат¬
ленной на всем научном наследии В. М. Алексеева. Прекрасны
грустные слова Л. 3. Эйдлина, одного из ближайших учеников
В. М. Алексеева: «Словно свет далекой звезды, дошел до нас че¬
рез полстолетия сделанный В. М. Алексеевым перевод книги
„Луньюй“ — „Суждений и бесед4* Конфуция. Всего три главы из
двадцати. Как много дал бы уже нашей синологии этот перевод,
будь он напечатан вовремя» If А, № 260, с. 18].
В архиве В. М. Алексеева продолжает быть сокрыто немало'
звезд, свет которых все еще в пути.
Список использованных работ и материалов
из личного архива В. М. Алексеева и его фонда
в ЛО Архива АН СССР
1.	Опыт научной биобиблиографической автохарактеристики. 1949 г. Черновик
на записках. Личный архив.
2.	Ю. В. Бунаков. Академик В. М. Алексеев. Био-библиографический очерк к
XXXV-летию и XL-летию его научной деятельности (1902—1937—1942). Ма¬
шинопись и рукопись, 104 с. Личный архив.
3.	Обозрение моего преподавания на Факультете восточных языков и в других
учебных заведениях. 1910—1961 гг. Машинопись, 117 с. Личный архив.
4.	Мои годовые отчеты за XXX лет Советской власти. Машинопись, 163 с. Лич¬
ный архив.
5.	Научная организация труда в новом востоковедении. 1936—1946 гг. Конспект
на листках. Личный архив.
6.	Дневник на карточках. 1945—1951 гг. Личный архив.
7.	Списки работ и тем. Проекты работ. Разные годы. Личный архив.
8.	Списки работ и тем, проекты изданий. ААН, ф. 820.
9.	Экзотика и наука в практике китаиста. Конспект на листках. ААН, ф. 820.
10.	Культура Китая как предмет преподавания. Курс. Конспект на листках. ААН,
ф. 820.
11.	Пекинские дневники. 1906 г. Тетради. Личный архив.
12.	Черновик записки о преподавании культуры Востока в Хореографической ака¬
демии. Ноябрь, 1920 г. На листках. ААН, ф. 820.
13.	Оригинальное явление и научное наблюдение. Конспект на листках. ААН,
ф. 820.
14.	Н. М. А л е к с е е в а. Несколько страниц воспоминаний. Личный архив.
15.	Наброски статьи для журнала «Восток» (1920—1925). Личный архив.
16.	Стахановское движение и советская китаистика. Конспект доклада в Ки¬
тайском кабинете ИВ. 1 ноября 1935 г. ААН, ф. 820.
17.	Черновик обращения к президенту АН СССР акад. С. И. Вавилову. 18 марта
1948 г. ААН, ф. 820.
18.	О нашей фонотеке и кинотеке. Статья в стенгазету ИВ. 1948 г. ААН, ф. 820.
19.	Наброски ответной речи на чествовании 60-летия 24 января 1941 г. На ли¬
стках. Личный архив.

Из научного наследия
В. М. Алексеев
О ГУМАНИТАРНОМ ПРЕПОДАВАНИИ
китайского языка
История нареканий на университетское гуманитарное препода¬
вание китайского языка вообще и в частности в Петербурге—Пет¬
рограде—Ленинграде может быть легко прослежена хотя бы по
превосходному историческому очерку Факультета восточных язы¬
ков академика В. В. Бартольда (см. материалы для истории
ФВЯ), и, таким образом, всем желающим высказать по этому по¬
воду свое суждение, казалось бы, следует ознакомиться со своими
в этом направлении предшественниками и тем более следует ре¬
комендовать этот единственно культурный и достойный путь тем,
часто вовсе не компетентным лицам, которые начинают рассуж¬
дать о деле, уже заранее его осудив и в этом направлении энер¬
гично работая.
Настоящая записка рассчитывает и, кажется, вправе рассчиты¬
вать на то, что свидетельство ее писавшего, как прошедшего гу¬
манитарную школу китайского языка и литературы в б. Петербур¬
ге и Париже, далее самого в этой же школе долгие годы (20 лет)
преподававшего и, наконец, отдавшего немало сил школе иного,
чисто практического направления должно быть услышано по край¬
ней мере наряду с другими.
К сожалению, нарекания, о которых идет речь, не всегда исхо¬
дили от лиц более энергичных, чем осведомленных и компетент¬
ных. Бывали случаи, правда достаточно редкие, когда разруши¬
тельная энергия (надо сказать, небескорыстная) развивалась
людьми весьма компетентными и притом печатно. Так, например,
в 1904 г. профессор ФВЯ А. М. Позднеев напечатал ряд нареканий
на преподавание китайского языка в б. СПб. университете, наре¬
кания эти легко оценит всякий, кто прочтет вместе с ними и воз¬
ражения факультета (1905). Кроме того, они нападали главным
образом на недостаточность персонала более, чем на самые прин¬
ципы преподавания. К сожалению, факультет, исходя из одной
лишь местной практики, не знал о том, что еще в 70-х годах очень
глубокий и серьезный германский синолог Фабер пламенно взывал
к университетскому гуманитарному преподаванию китайского язы¬
ка, видя в этом единственный выход из непрогрессирующего со¬
стояния синологии и ее дела, в том числе и чисто практического.
11*
163

Более серьезными нареканиями надо считать те, которые указы¬
вают на блестящие примеры И. Бичурина, П. Кафарова, Э. Брет-
шнейдера и других, не проходивших синологической школы и став¬
ших крупными китаистами, а равно и на целый ряд практических
деятелей (особенно англичан), которые точно так же начали и за¬
кончили изучение китайского языка только в самой стране. Одна¬
ко, не касаясь уже вопроса о влиянии школы на исключительных
людей, каковыми были названные лица, можно сказать, что, если
бы они могли пройти университетскую школу, то избежали бы
очень многих своих недостатков, и тут же указать, что синологи-
.основоположники (Ремюза, Жюльен, Хирт, Шаванн, Пеллио, Мас-
перо, Гране и др.) вышли, наоборот, из синолого-филологической
школы и именно этим оказались превосходящими первых. Школа
не создает гениев, но пересоздает их, и это последнее ее значение
обычно ясно всякому вдумчивому человеку.
Наименее серьезным из всех, а между тем более других при¬
ковывающим к себе внимание лиц, не считающих обычно нужным
вникать в историю вопроса, являлось всегда и является теперь на¬
рекание на непригодность к практической службе окончивших
б. Факультет, а ныне Восточное отделение ИЛФ и трудность поды¬
скать им подходящую работу вообще. К сожалению, в этой запис¬
ке придется иметь дело исключительно с нареканиями такого рода.
Однако прежде нежели начать обсуждать их по пунктам, я дол¬
жен в пандан к предыдущему замечанию о гениальных личностях
указать на то, что школа опять-таки может только совершенство¬
вать личность, но не создавать ее (как правило, не без исключе¬
ний), конечно, наново. И школа не виновата, что окончившее ее
лицо без инициативы и выдержки, не имеющее интересных качеств,
а взамен их представляющее слепой диплом, полученный в ре¬
зультате далеко не однородных достижений и влияний, что подоб¬
ное лицо не признается годным к государственной службе, кото¬
рая вправе выбирать наиболее ей нужных и не обязана самотеком
обеспечивать людей дипломированных, но негодных.
Но я лично не запомню случая, чтобы человек с головой и ини¬
циативой пропадал для дела вообще и для синологического в част¬
ности. Наоборот, мне известны примеры, и не один, когда люди с
университетским синологическим образованием, не нашедшие себе
вовсе места по специальности или же служащие и служившие всю
жизнь в неудовлетворяющей их обстановке, хотя и по специаль¬
ности, всячески поддерживали в себе синологическую инициати¬
ву, как научную, так и более практическую. Наконец, обвиняя пас¬
сивных и бесцветных людей, которых никакой диплом никогда не
расцветит и не украсит, я должен обвинить и тех представителей
государственной власти на местах (особенно в посольствах), ко¬
торые в погоне за эфемерными задачами дня забывают о своем
долге всячески поддержать начинающего китаиста, дать ему ориен¬
тироваться и приспособить себя и свои знания к конкретной рабо¬
те. Я совершенно убежден, что, дав даже среднему дипломанту
каких-нибудь три месяца, учреждение получило бы уже достаточ¬
164

но сильного деятеля. После этих необходимых оговорок перехожу
теперь к самому существу дела, поскольку оно мнится вообще су¬
ществом в нареканиях последнего типа.
Для этого начинаю с самого главного из них, а именно что
практическая деятельность нужна государству прежде всякой дру¬
гой и потому-де не прошедших соответственную практическую шко¬
лу государство не обязано патронировать, как неделовых и бес¬
полезных.
На это нарекание никаких иных аргументов, кроме фактов, не
требуется. Весь опыт дипломированной русской службы, исшедшей
до 1905 г. исключительно из ФВЯ, свидетельствует о том, что и
драгоманат, и консульства, и дипломатическая канцелярия, и по¬
сланники обходились своим университетским образованием с боль¬
шою пользою для государства. Достаточно назвать имена Д. Д. По-
котилова, который был в свое время единственным европейским
посланником в Китае, не нуждавшимся в переводчике даже при
ответственных переговорах, Колесова, Попова, Бруннерта, Гагель-
строма и многих других, обслуживавших свои учреждения по мень¬
шей мере не хуже иностранных соответствующих им представите¬
лей (а во многих случаях даже лучше), чтобы видеть, что даже
при тех скудных средствах и методах университетского синологи¬
ческого образования можно было получать деятелей, которые, во
всяком случае, были много лучше и выше, чем начавшие прони¬
кать на те же посты окончившие (с 1905 г.) Владивостокский во¬
сточный институт.
Что касается теперь нарекания о трудности применения знаний
китаиста с университетским образованием, то здесь мои аргумен¬
ты будут сложнее и, вероятно, в достаточной степени новы. Одна¬
ко прежде всего по-прежнему к фактам. Известно, что как прежде,
так и особенно теперь должность преподавателя и профессора ки¬
тайского языка требует, во-первых, что так легко и часто теперь
забывается, отбора выдающегося, а во-вторых, идейного человека,
ибо она никогда в достаточной степени отдавшегося ей не обеспе¬
чивала: ни в прямом смысле содержания, ни особенно в смысле
прогрессивной научной работы (справочные и фундаментальные
издания, книги научной современной литературы по Китаю и т. д.).
И, однако, все время ФВЯ выпускал людей, идущих на это даже
вопреки советам разочаровавшихся профессоров, как это было,, на¬
пример, со мной в 1902 г. Имена Васильева из Казани, откуда вы¬
шел ФВЯ, Георгиевского, Ивановского, Иванова, Лебедева, Щуц-
кого, Васильева, Драгунова говорят нам о том, что ФВЯ свою
миссию в деле формирования смены выполнил честно, и даже в
критические для себя годы, 1900—1902-й, когда смена ушла во
Владивосток, преподавания китайского языка не прекратил. Даже
когда в 1912 г. Киевский политехнический институт счел нужным
учредить должность преподавателя китайского языка, то на нее
опять-таки поехал кандидат ФВЯ; и его последующий отказ, вы¬
званный естественным желанием совершенствоваться самому на
месте, это начинание погубил. Уже тогда ФВЯ был единственным
165

в России учреждением, могущим дать китаиста в нужный день и
час (это также забывается людьми, понимающими государствен¬
ную необходимость в эфемерном размере:	«сейчас надо или не
надо»).
Тем более теперь, когда крупный востоковедный центр — Моск¬
ва имеет не более одного профессора, умеющего читать китайский
трудный текст историко-культурного значения, не говоря уж о Вла¬
дивостоке, где таких нет, создавать таких лиц — первая задача
Восточного отделения ИЛФ: мы это там делаем, и не наша вина,
если при поголовном интересе к китайской истории о преподава¬
нии этого сложнейшего и требующего многих лет предмета никто
из распорядителей востоковедного дела не заботится. Одно можно
сказать, что если бы это были люди с университетским образова¬
нием вообще и в частности с синологическим, они бы давно об
этом позаботились и нам не пришлось бы задумываться над при¬
менением знаний и способностей наших наилучших слушателей хо¬
тя бы в этом направлении.
Далее, по новому уставу в Академии наук введен институт
аспирантов, на каковые места, насколько мне известно, зачислены
без ведома специалиста-академика лица, не получившие универси¬
тетского образования, и вышло, что один из них совершенно не
знал имени самого выдающегося и научно плодовитого синолога
Пеллио, чего не случилось бы, конечно, ни с одним из наших
слушателей.
Однако поскольку полезно и необходимо, чтобы преподаватель
китайского языка был прежде всего синолог-гуманитар, постольку
же необходимо, чтобы и преподаватель русского языка китайцам
был точно так же синолог. Мой собственный опыт 1908—1909 гг.,
когда я был преподавателем русского языка в Пекине, говорит,
что китайцы ценят только тех преподавателей иностранных языков,
которые могут давать им не только технические, но и культурные
эквиваленты, и без изучения основ китайской культуры таковые
в обиход преподавателя войти никак не могут. Я даже буду
утверждать, что столь кажущееся элементарным дело по ликвида¬
ции безграмотности среди китайцев, которым, по-видимому, сей¬
час на Дальнем Востоке занимается кто попало, требует руководи¬
телей, которые могли бы снискать себе авторитет у безграмотных
китайцев прежде всего как личности, просветленные тем самым,
что те привыкли уважать на родине, а именно понятным им инту¬
итивно наследием вековой культуры.
Таким образом, и с этой точки зрения наши воспитанники име¬
ют право требовать себе места и службы предпочтительно перед
случайными элементами. Им не следовало бы, кроме того,
забывать, что места поскольку существуют, постольку и соз¬
даются.
Далее, лишь невероятным недоразумением можно объяснить
тот факт, что в таких сибирских и дальневосточных центрах, как
Томск, Омск, Иркутск, Новосибирск, Чита, Благовещенск, Хаба¬
ровск и даже Владивосток нет возможности желающему пройти
166

научно-организованным порядком курс китайской этнографии, фи¬
лологии, истории и т. д. За всем этим, как учит опыт, надо ехать,
в Ленинград, являющийся для всего СССР единственным центром
китаеведной научности и даже грамотности. А много ли лиц пой¬
дут на это, и сколько ученых и полуученых краеведов обречено на
дикое непонимание основных вещей? Всему этому пришел бы бла¬
гополучный конец, если бы наши питомцы вместо обивания тра¬
диционных порогов устремились бы в Сибирь и на Дальний Во¬
сток в качестве ученых-краеведов. Вот одно из их прямых назна¬
чений, которые я, конечно, не выдумываю, и имею письменные об
этом запросы и свидетельства. Кустарному краеведчеству должен
же прийти конец! И поток наших гуманитаров-китаистов этому
концу будет более всех других содействовать. Аргументы о фикси¬
рованных «местах» и бумажных «запросах» для меня неубедитель¬
ны. Эти отводы и отписки, столь невинные по своей элементарно¬
сти, являются злостными губителями начинающих китаистов как
со стороны их нанимателей, так и с их же (инертной) собственной.
В краеведчество, насаждаемое и опекаемое государством, я вклю¬
чаю и более развитые его формы, как, например, местные музеи и
библиотеки. Практика наших студентов показывает, что даже в
Хабаровске в этом отношении не замечается даже начинаний.
Circulus vitiosus 1 продолжается: «потребности» создаются «людь¬
ми на местах», но видящими их в эфемерном, безграмотном мас¬
штабе, и потому «потребностей» в синологе-краеведе не чувствую¬
щими, а между тем ленинградский синолог должен списываться
именно с этими закупоренными и все закупоривающими людьми!
Следовательно, вся тяжесть формулы «места нет» падает на мест¬
ных деятелей, которых надо, по латинской пословице, долбить по¬
током наших будущих деятелей-синологов, едущих туда, размеща¬
ющихся и размещающих своих коллег, создавая этим грамотное
изучение края — а это обязанность нашего Союза, которая, кажет¬
ся, уже давно осознана и декретирована. При этом надо бы обра¬
тить особое внимание на создание китайских библиотек в Томске*
Иркутске, Новосибирске, Благовещенске и других центрах, ибо
китайская книга не всегда является балластом для не читающих
по-китайски, а очень часто, как, например, в виде многочисленных
археологических, нумизматических и других атласов, является
краеведу наглядною помощью и руководством. Но, конечно, к та¬
кой книге нужен арсенал других и компетентный синолог для
разъяснений и разысканий. Наконец, пора бы обратить внимание
на читальни для китайцев, которыми должен руководить только
образованный китаист, ибо нет предмета, труднее китайской книги
в смысле учета ее библиографических указаний и ценности. А меж¬
ду тем, не говоря уж о несуществующих пока библиотеках, даже
такие крупные и крупнейшие, как библиотека Владивостока, на¬
сколько я могу судить, никогда не имела компетентного библноте-
г Circulus vitiosus — замкнутый круг (лат.). — Примеч. ред.
167

каря-синолога, способного не только грамотно записать заглавие
китайской книги, но и описать ее, как это принято для других
книг, не говоря уж о библиографической заметке и отчете. К со¬
жалению, это же надо сказать и о библиотеке нашего ЛГУ, где
только за последнее время обзавелись специалистом, которому,
однако, не справиться одному с тяжелым наследием прошлого
(неряшливый, неточный, неверный каталог, ликвидация последст¬
вий наводнения 1924 г. и т. д.). На моей памяти (с 1898 г.) за этою
прекрасною библиотекой вообще не было ухода. Она не описана,
не охарактеризована, она отстала и отстает от других аналогич¬
ных библиотек в Европе и, конечно же, от движения китайской
науки, принимающего такой характер, что не следить за ним в
учреждении, где изучают Китай в разрезе его культуры, преступно.
Должность помощника библиотекаря, заведующего этим отделом,
еще мало обеспечена, но раньше и ее не было. Значит, наши уси¬
лия все же увенчиваются успехом! Напомню еще в качестве кате¬
горического аргумента, что я сам был приглашен на штатную
должность младшего ученого хранителя Азиатского музея Акаде¬
мии наук только потому, что достаточно засвидетельствовал свои
библиографические познания предыдущим опытом по вольному
найму с 1902 г., и если бы в данный момент создания новых шта¬
тов подходящего китаиста не оказалось, то и место это было бы
занято представителем другой специальности, причем надолго, ес¬
ли не навсегда. Значит лозунг «сначала место, а потом человек»,
лозунг староканцелярский и рутинный, должен наконец прекратить
свой гипноз, а тем более в деле, создающем деятелей, начинающих
и развивающих новые задачи.
Точно то же, если не хуже, надо сказать и о других «местах»,
где, казалось бы, китаисту должно быть место без кавычек.
Не странно ли, что, например, в Государственном Эрмитаже, где
имеются отделы дальневосточного искусства, специалистов-кита-
истов нет. И даже, когда я рекомендовал двух китаистов, одного
со специальным интересом, начитанностью и серьезной текстовой
подготовкой, а другого, окончившего два вуза, с двухлетним ста¬
жем службы в Китае и с предварительным археологическим ста¬
жем в Государственной Академии материальной культуры, для
обоих не нашлось даже нештатных должностей. Это все недоразу¬
мения местного характера, ибо, например, в Русском музее (Эт¬
нографический отдел), с его богатою китайскою коллекцией, для
специалиста-китаеведа место нашлось, к великой пользе для за¬
пущенного до того этнографического хозяйства. В Музее антропо¬
логии и этнографии нынешний коллега-китаист (из моих же уче¬
ников) уже наследует предыдущего китаеведа, занимавшего штат¬
ную должность с 1913 г., т. е. с самого учреждения новых акаде¬
мических штатов. Значит, кое-кого можно все-таки убедить, и число
убеждаемых также довольно значительно. Но зато сопротивление
специалистам со стороны пессимистов-обскурантов является, к глу¬
бокому сожалению, наиболее энергичным и, увы, действительным.
Нельзя, однако, ставить в вину начинающим синологам, что на ме¬
168

сте, принадлежащем им по праву, сидит часто первый попавший¬
ся. В Москве точно так же число лиц, сидящих на должностях,
которые требуют китаиста, способного всегда обращаться к перво¬
источнику, довольно значительно. Они заслоняют собою настоящих
деятелей и, конечно, ведут глухую борьбу против угрожающих им
источников смены. Nomina, хотя и в печатном виде, sunt odiosa2.
Из эпизодов этой неразберихи могу также отметить, например, что
в Киеве была устроена два года тому назад выставка дальнево¬
сточного искусства японской гравюры без вмешательства компе¬
тентных лиц. В бывшем Румянцевском музее коллекция
К. А. Скачкова, имеющая особое научное значение, осталась изо¬
лированною и не развивалась и т. д.
Далее, кто уверен в том, что в создавшихся и создающихся
научно-исследовательских институтах Москвы и других городов
должности по отделу Китая заняты людьми, знакомыми с китай¬
ской культурой? Сильно сомневаюсь также, чтобы даже в таком
чисто синологическом учреждении, как Коммунистический универ¬
ситет трудящихся Китая, все платные должности были заняты
полноправными синологами. То же должен сказать и о Музее во¬
сточных культур, а может быть, и об очень многих других учреж¬
дениях. Но главное — это то, что из Москвы в Пекин в 1924—
1927 гг. назначались люди, не только не имевшие понятия о слож¬
ном типе китайской культуры, но и вообще о Китае ничего не знав¬
шие. Из таких последних (большинство сотрудников посольства-
полпредства) большинство, кажется, так и не приступало к изу¬
чению языка и страны.
Если так много — и еще, конечно, гораздо больше — можно ска¬
зать о положении вещей фактическом, то должно говорить без
устали об обязанности поддержать, а не разрушать изучение (а
следовательно, и преподавание) дисциплин, входящих в культуро-
ведение Китая (история, история литературы, искусство, археоло¬
гия, поэтика, этнография, фольклор и т. д.), которые исходят и
должны исходить из просвещенных государственных умов, минуя
злостных рутинеров и корыстных карьеристов, боящихся всех, кто
силен сосредоточенною подготовкою и другими постоянными цен¬
ностями.
Таковою обязанностью после изложенных пунктов является
прежде всего наше нравственное, научное обязательство перед
культурным миром непрерывно выпускать китаеведов, могущих
найти в себе ценою долгого и упорного труда соединение двух
столь различных миров, как европейского и китайского, и взвесить
ценности человечества в научной беспристрастности, а тем более
дать ход новым идеям в научно приемлемой форме. В Америке
сейчас господствует сильное синологическое возбуждение, требую¬
щее внимания не только к объективно-пассивному изучению Китая,
но и к активному проникновению в тайники этой культуры на
предмет обновления ею культуры Европы. То, что сейчас происхо-
2 Nomina sunt odiosa —не будем называть имен (лат.).— Примеч. ред.
169

дит в Америке, мне было бы трудно описать, не прервав надолго
цепь моих суждений (всему этому есть печатные свидетельства),
но не нужно особой сосредоточенности, чтобы видеть, как не толь¬
ко Америка, а весь мир охвачен этим возбуждением, принимаю¬
щим неслыханный доселе характер (примеры Германии и Фран¬
ции особо ярки) и требующим новых и новых кадров синологиче¬
ских сил. В СССР, как известно, это возбуждение выразилось в
политико-экономическом направлении и использовании главным
образом лиц, не прибегающих к источнику или же понимающих
под источником наиболее удобную для них же иностранную его
версию.
Ясно, во всяком случае, что мы обязаны выпускать непрерыв¬
ным потоком ученых-китаистов, не рассчитывая их по готовым
«местам» и помня (многих, к сожалению, нужно в этом еще убеж¬
дать), что синологическая школа есть прежде всего школа, т. е.
систематическое образование, и притом высокого напряжения, ибо
даже простой лист энциклопедических статей, с которыми китаисту
приходится встречаться, требует значительного времени для заслу-
щанпя, а тем более для исполнения и еще более для углубленного
знакомства. Образованный китаист — прежде всего знаток иностран¬
ных языков, без которых он не может даже начать своей школы.
Он и философ, ибо система Конфуция на нулевое место вовсе не
усваивается; он и историк, ибо без чтения исторического текста нет
китаиста, а это чтение без методологии истории пропадает; он и
литературовед, ибо вне теории литературы вся серьезная китай¬
ская литература превращается в трудное и неозаренное чтение,
и т. д. (об этом мною читался в свое время целый курс). Надо же
помнить, что Аристотель, Платон, Сенека и другие дошли до ев¬
ропейского сознания и создали европейскую культуру мысли лишь
ценою стольких жизней, убитых на их изучение, перевод, пропа¬
ганду. А ведь их легче было изучать, чем китайцев! Мы же долж¬
ны готовиться, зная историю Европы, к тому времени, когда бла¬
годаря нам и нашим ученикам имена Конфуция, Лао-цзы, Мэн-
цзы, Чжу Си, Ван Аньши, Сыма Цяня, Ли Во и других будут и
в мировом, а не только в китайском мыслительном обиходе. И это
время не за горами. Уже в «History of Science» Сартон дает целые
главы о китайской науке. Masson-Oursel излагает la demonstration
confuceenne3 вовсе не так, как, например, В. П. Васильев или
С. М. Георгиевский: его язык, а значит, и его сюжет уже стали
международны. China Biicherei в Лейпциге составила такую про¬
грамму (и уже выполняет ее), которая сделает эпоху, и т. д. (раз¬
меры записки не позволяют мне распространяться). Не участво¬
вать самим в этом всемирном синологическом возбуждении, пре¬
зреть вековечный реальный принцип do ut des4 и только пользо¬
ваться чужими трудами (справочными пособиями, переводами, из-
3 La demonstration confuceenne — сущность конфуцианства (франц.).— При-
меч. ред.
* Do ut des — даю, чтобы и ты мне дал (лат.).— Примеч. ред.
№

даниями, отчетами типа Year Book5 и т. д.), наконец, рош 1е сош-
ble de comble6, разрушать идею и факт рассадника синологиче¬
ской науки в тот самый момент, когда она переживает, может
быть, свой золотой век, является — хочу сказать, являлось бы—■
преступлением, и тем более что, как выражается профессор-акаде¬
мик Пеллио: la Russie est le pays de Palladius et la noblesse
oblige7.
И в самом деле, Кафаров, Бичурин, Васильев, на которых все
мы выросли, ждут себе эквивалентов в новых условиях синологи¬
ческой науки. А она стала так велика и разнообразна, и так спеш¬
но она велит теперь работать (одних китайских научных журналов
за год не перечтешь, даже только самых важных), что один Кафа¬
ров или один Васильев на пятидесятилетие, как это было раньше,
не могут почесться удовлетворяющими нашу «noblesse». Нам нуж¬
ны средние работники науки вроде тех промежуточных китаистов
XIX в. (Попов, Успенский, Захаров, Ивановский, Кротков, Поко-
тилов и др.), которые все были питомцами или преподавателями
на ФВЯ. А так как готовить ученых-синологов может теперь толь¬
ко Восточное отделение ЛГУ, то гуманитарно-научную его тенден¬
цию надо поддержать, а не разрушать — во имя обязательств пе¬
ред человечеством, давшим нам и формы и содержание науки, но
требующим от нас во имя честного отношения к делу по меньшей
мере сотрудничества.
Однако не меньшие обязательства имеет наше преподавание и
перед культурою нашей страны. После обрушившихся на нас —
главным образом из Москвы — опытов «Историй Китая» и разных
его «очерков», кажется, стало ясно для компетентных людей, что
нам нужен хоть один грамотный историк Китая, который, вместо
того чтобы прятаться за лозунг и уклон, дал бы нам исследова¬
ние, основанное на источниках, а не только на «литературе вопро¬
са». Значит, нужно расширить наши курсы исторических текстов
Китая, а не убивать их вовсе. Надо помнить, что только метод в
руках знающего дает настоящее исследование. Все же остальное
есть насилование материала, как бы этот последний ни был понят.
Далее, журналы «Новый Восток» и «Вестник Азии» красноречиво
свидетельствуют нам, что, давая печататься всем без разбора,
можно основательно погубить и свою репутацию и стольких еще
доверчивых людей!
Кроме истории нужно еще и сложное преподавание китайской
литературы, ибо в настоящее время и при том интересе к Китаю,
как в СССР, мы стоим, как переводчики, на самом последнем ме¬
сте. Правда, нас не печатают, но если бы и печатали, мы все рав¬
но отставали бы без конца. У нас нет никаких циклов чтения по
Китаю: классики даны в убогих и устарелых, частичных перево-
5	Year Book — ежегодник {англ.).— Примеч ред.
6	Pour le comble de comble — в довершение всего (франц.).— Примеч. ред.
7	La Russie est le pays de Palladius et la noblesse oblige — Россия—.страна
Палладия (Кафарова), и положение обязывает (франц.).— Примеч. ред.

дах; историков почти нет (один Иакинф Бичурин), философов нет,
поэтов почти нет, вводных синтезов up to date8 нет и т. д. Выходит,
что начинающему и не владеющему иностранными языками кита¬
исту буквально нечего дать в руки, не говоря уж о той глубоко
привлекательной литературе, которая и не начинала находить се¬
бе переводчика. Опять же, только наш университет может выпу¬
стить серьезного переводчика: тому доказательство — все лучшие
переводы с китайского языка сделаны нашими силами. Для обес¬
печения этого нашего дела историков Китая, его литературы, ис¬
кусства и т. д. нужен кадр отборно способных и отлично подготов¬
ленных людей: например, троих к нам, пятерых в Москву, троих
во Владивосток и т. д.— целый штат полезных людей, которых
надо приготовить у нас же.
Таким образом, ясно, что начальствующие над востоковедами
лица должны бы иметь в виду единственно лишь расширение на¬
ших масштабов, а никоим образом не сокращение их. Следовало
бы использовать наши силы в более демократическом масштабе,
создав в университете наряду с семинариями и лекциями для спе¬
циалистов открытые публичные лекции, придав им так же точно
двойной характер: чисто научного исследования вслух (типа Кол¬
леж де Франс) и научно-популярных курсов без текста и подгото¬
вительных знаний. Я в Париже воспитывался главным образом на
лекциях первого типа и их высокую научную ценность никогда
не подвергал сомнению, как и все другие мои коллеги. При этом
для второго типа лекций я особенно рекомендовал бы «Введение
в изучение китайского языка», как могущее привлечь к изучению
языка и культуры людей, идущих иначе ощупью. Этих «Введений»
можно было бы с успехом читать пять-шесть: думаю, что они сде¬
лали бы свое дело не хуже текстуальных чтений.	|
Я должен также указать на то, что китайский язык нужно было
бы преподавать во всякой высшей лингвистической школе, как
единственный язык без принудительных морфем и потому типовой
для немеханического, контекстового чтения, которое надо считать,
конечно, типом высшим. Таким образом, кадры китаистов сильно
увеличились бы и всем нашим выдающимся синологам всегда на¬
шлось бы применение.
Ьозвращаясь еще раз к нареканиям На установку нашего пре¬
подавания, которое будто бы выглядит излишним при нали'Чйи хо¬
рошо оборудованного преподавательскими силами практическбго
востоковедного института, скажу после всех этих общепринципи¬
альных посылок, что при сложности и трудности китайского языка
как со стороны формальной, так и со стороны культуровыразитель¬
ной совместить эти два метода — практический и гуманитарный —
невозможно, не говоря, конечно, об упразднении одного из них.
Действительно, далеко не всякого удовлетворит один формальный
подход к языку, как не удовлетворит, конечно, всякого и обратное.
Эти два типа людей, ищущих китаеведной подготовки, всегда су¬
8 Up to date — до сих пор (англ.). — Примеч. ред.
172

ществовали и существуют, а государство вряд ли имеет право ли¬
шить китаеведов возможности выбирать между наукой и техникой,
как это оно предоставляет делать во всех других специальностях.
Замечу при этом, что недовольство одною лишь практическою вы¬
учкой было официально доложено еще в 1916 г. представителем
Восточного института во Владивостоке Мендриным, требовавшим
внесения ряда гуманитарных коррективов в исключительно прак¬
тическое преподавание. Любопытнее всего было то, что это требо¬
вание было заявлено в присутствии председательствовавшего в
собрании автора изложенных мною выше нареканий проф.
А. М. Позднеева. Таким образом, если государство дает возмож¬
ность в нескольких учреждениях (Ленинград, Москва, Владиво¬
сток) изучить китайский язык с формально практической стороны,
то оно же должно хоть в одном центре дать возможность изучать
его и с историко-культурной точки зрения. Иначе всем желающим
изучить китайскую историю, литературу и прочее нужно будет,
как в Дании, Норвегии и Греции и других малых странах, ехать
для этого за границу (так было и со мной в 1904 г.). Против сов¬
мещения обоих систем нужно возразить главным образом, что
сложность китайского культурного целого, отраженного хотя бы в
одной только литературе, не дает возможности иного, кроме схема¬
тического, подхода к ней даже при четырехлетием курсе. Всякое
совмещение сузит даже эту схему. Бояться «непрактичности» этой
схемы можно не более всякой другой. Ведь по прибытии на место
и по ориентировке своей в Китае практикант также должен многое
в себе переосознать и перестроить; понять, что он знает многое,
чего не понимает; читать, читать и просвещаться культурою стра¬
ны, как бы он к ней ни относился (ведь даже нападающие на кон¬
фуцианство и историзм китайской традиции должны знать, на кого
нападают, не так ли?). С другой же стороны, универсант не мо¬
жет не видеть необходимости приналечь на формальности языка.
И тот и другой в конце концов государству окажутся в равной
мере полезными, как это было всегда и везде до сих пор. Так, дип¬
ломатические чиновники Хирт, Шаванн, Джайлз оказались по
меньшей мере не хуже своих собратьев, которые по вечерам вме¬
сто научной работы предавались тому или иному отдыху или удо¬
вольствию. Были примеры практикантов, превращавшихся в сино¬
логов, и синологов, всю жизнь работавших на практике (Джайлз,
Уоттерс, Цах). Таким образом, закрепившаяся у нас в Ленин¬
граде двойная система преподавания и изучения китайского языка
имеет все аргументы за себя. Она поддержана системой Франции
и Германии. Америка окончательно встает на такую же точку зре¬
ния (см. отчеты о прошлогодних конгрессах китаистов, издатель¬
ство Американского совета научных обществ).
В виде корректива я предложил бы ввести пятый год, с тем
чтобы практикант провел его в университете, а универсант в прак¬
тическом институте.
Итак, мой вывод. Надо во что бы то ни стало сохранить, раз¬
вить, расширить, улучшить университетско-гуманитарный метод
17а

изучения и преподавания китайского языка в нашем университете,
как единственном месте, где и персонал и библиотека этому весь¬
ма-лучше чем где-либо — способствуют. Серьезный китайский
текст, не зависящий от антологий и всяческих хрестоматий, можно
читать только в нашем университете. Только у нас можно получить
возможность слушать вводные курсы, основанные на 20-летнем их
опыте; исторические тексты — от ученика основателя исторической
синологии академика Шаванна; даосское учение — от первого рус¬
ского синолога, связавшего себя с глубиной японской синологии;
грамматику и диалектологию китайского языка — от первого в
этой области специалиста и оригинального исследователя; совре¬
менную китайскую литературу — от первого у нас ее знатока;
древнюю китайскую литературу; поэзию, выходящую за пределы
обязательных антологий; тексты театра, поэтику, искусствоведче¬
ские тексты и т. д. Только у нас в Ленинграде соседство с Азиат¬
ским музеем интимно разрешает научные проблемы без кочевок и
перетаскиваний людей и книг. Разрушение всего этого, создавав¬
шегося целым веком, а то и больше научно-культурного комплекса
ляжет пятном на всех прочих, кроме нас, вовремя на это указав¬
ших, хотя и не спрошенных.
НЕСКОЛЬКО ЗАМЕЧАНИЙ
ПО ПОВОДУ СТАТЬИ В. М. АЛЕКСЕЕВА
«О ГУМАНИТАРНОМ ПРЕПОДАВАНИИ КИТАЙСКОГО ЯЗЫКА»
В прочитанном 27 февраля 1931 г. в Ленинградском восточном институте до¬
кладе «О методических достижениях китайского отделения Ленинградского во¬
сточного института за 11 лет» В. М. Алексеев упомянул «особую подробную за¬
писку», составленную им «в прошлом или позапрошлом году». Записка эта «О гу¬
манитарном преподавании китайского языка» датирована 29 декабря 19(29 г. и
вариант ее—2 января 1930 г.
«Записка» и сейчас поучительна тем, что она возвращает нас к прошлому,
напоминание о котором никогда не лишне, укрепляя нас в сознании достигнутого
и в необходимости дальнейшего движения. Теперь уже немыслимы аспирант-ки¬
таист без университетского образования, Эрмитаж без специалистов-китаистов,
сотрудники посольства в Пекине без знания китайского языка и культуры, и если
могут еще найтись «пессимисты-обскуранты», то ныне существующая система
подготовки китаеведов, как того и желал В. М. Алексеев, «могущих найти в себе
ценою долгого и упорного труда соединение двух столь различных миров, как
европейского и китайского, и взвесить ценности человечества в научной беспри¬
страстности, а тем более дать ход новым идеям в научно приемлемой форме»,
сама эта система должна лишать «пессимистов — обскурантов» почвы для их про¬
израстания.
«Записка» поучительна взглядом ученого на подготовку китаеведов как на
«нравственное, научное обязательство», еще раз подтверждая неотделимость
науки от нравственности. Пусть не покажется, что записка о гуманитарном пре¬
подавании направлена на посрамление практического преподавания. Она лишь
вызвана имевшим место в те годы при нужде в китаистах-практиках противо¬
поставлением практической подготовки китаистов подготовке гуманитарной в поль¬
зу первой, а значит, во вред второй. Изложенные в статье доказательства необ¬
ходимости гуманитарного преподавания китайского языка даже для тех же прак¬
тических целей являются мыслями человека, «отдавшего немало сил школе иного,
чисто практического направления», в частности, написавшего «Введение в прак¬
174

тическое изучение китайского языка». Да и вывод, к которому приходит автор
«Записки», предлагающей равноправную двойную систему преподавания и изу¬
чения китайского языка, а в виде корректива «ввести пятый год, с тем чтобы
практикант провел его в университете, а универсант в практическом институте»,
■есть один из путей решения этого вопроса, принимая во внимание огромную
трудность овладения китайской многовековой культурой. В. М. Алексеев не щадя
сил боролся за широту подготовки китаиста, и его правота во многом подтверж¬
дена принципами нынешнего преподавания китайского языка.
В «Записке» наряду с главной целью ее направленности читателя должны
привлечь «попутные» замечания В. М. Алексеева, касающиеся науки. В. М. Алек-
сеев любил повторять приведенные в статье слова Пеллио о том, что «Россия
страна Палладия, и положение обязывает». Всегда гордясь принадлежностью к
советской науке, ученый знал свои обязанности перед нею и перед мировой куль¬
турой. Вся страсть «Записки» в стремлении подготовить образованного китаиста
«Он и философ, ибо система Конфуция на нулевое место вовсе не усваивается;
он и историк, ибо без чтения исторического текста нет китаиста, а это чтение
без методологии истории пропадает; он и литературовед, ибо вне истории литера¬
туры вся серьезная китайская литература превращается в трудное и неозарен-
ное чтение...» Давно прошли времена, да и существовали ли они, когда возмож¬
но было достичь подобного в одном лице, но все же! Благородна задача, ставя¬
щаяся перед образованными китаистами, когда китайские философы и поэты «бу¬
дут и в мировом, а не только в китайском мыслительном обиходе». А ведь в
какой-то мере в настоящее время синология приблизилась к этому.
Нельзя пройти мимо слов Б. М. Алексеева (всегда ратовавшего за исследо¬
вание, основанное на источниках, а не только на «литературе вопроса») об осо¬
бенностях чтения китайского текста. «Надо помнить, что только метод в руках
знающего дает настоящее исследование. Все же остальное есть насилование ма¬
териала, как бы этот последний ни был понят». Сложность китайского текста вы¬
зывает желание «организовать» его, найти в нем постоянные словарь и схему по¬
строения. Задумаемся в связи с этим и над словами В. М. Алексеева, что «ки¬
тайский язык есть единственный язык без принудительных морфем и потому ти¬
повой для немеханического, контекстового чтения...» Готовя себя к исследова¬
тельской ли, переводческой ли, или иной практической деятельности, китаисту,
говорит В. М. Алексеев, необходимо «читать, читать и просвещаться культурою
страны,— и добавляет, имея в виду любые возражения,— как бы он к ней ни
относился (ведь даже нападающие на конфуцианство и историзм китайской тра¬
диции должны знать, на кого нападают, не так ли?)». А в основе всего простая
мысль, о том, что нет и не может быть китаиста без знания китайского языка.
В этом тоже пафос статьи.
В. М. Алексеев был демократичен в жизни и в науке, никогда по отношению
к себе не применяя этого слова. В «Записке» он призывает к тому, чтобы «ис¬
пользовать наши силы в более демократическом масштабе, создав в университете
наряду с семинариями и лекциями для специалистов открытые публичные лек¬
ции...» В. М. Алексеев осуществил свою идею, организовав после Великой Оте¬
чественной войны в Ленинграде лекторий, в котором выступали академики с
научно-популярными лекциями. Первая из них была прочитана самим инициа¬
тором.
Вот то, чем хотелось бы сопроводить вызванную из архивного забытья и все
равно покоряющую силой и свежестью мысли (и тревожащую нашу мысль) по¬
лувековой давности статью великого ученого.
Л. 3. Эйдлин

Аннотированная библиография трудов
академика В. М. Алексеева
и литературы о нем
(продолжение и дополнения)
Составитель В. В. Петров
ПЕЧАТНЫЕ ТРУДЫ В. М. АЛЕКСЕЕВА 1
1972
231.	[Письма А. М. Горькому].—Литература и культура Китая. Сб. статей к
90-летию со дня рождения академика В. М. Алексеева. М., «Наука», ГРВЛ, 1972,
с. 131'—145.
15 писем из фондов Архива А. М. Горького при ИМЛИ им. А. М. Горького:
от 16.1.1920 (№ 1), 15.11.1923 (№ 2), 12.Ш.1923 (№ 3), 18.V.1923 (№ 4), 19.V.1923
(№> 5), 3.VII.1923 (№ 6), 13.VII.1923 (№ 7), 12.III.1924 (№ 8), 12.V.1924 (№ 10),
18.VI1I.1924 (№ 12), 16.Х1.1924 (№ 13), 19.Х1.1924 (№ 15), 26.1.1925 (№ 17),
16.111.1925 (Ня 18), 16.IV.1936 (№ 19).
Публикация Д. И. Белкина.
232.	Некоторые даты жизни и деятельности В. М. Алексеева, отмеченные им
самим.— Литература и культура Китая. Сб. статен к 90-летию со дня рождения
акад. В. М. Алексеева. М., «Наука», ГРВЛ, 1972, с. 147—160.
Отмечены события за период с января 1881 по январь 1949 г.
1973
233.	В э н ь - д и. Манифест просвещенного монарха об обсуждении мер помощи
населению. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Поэзия и проза древнего Востока. М.,
«Худ. лит.», 1973, с. 299—300 (БВЛ. Сер. I. Т. 1).
Напечатано: Император Вэнь-ди.
234.	Пу Сун-лин. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. В переводах с китай¬
ского академика В. М. Алексеева. Иллюстрации китайских художников. Преди-
словия к сборникам и комментарий В. М. Алексеева. Составление, подготовка
текстов и вступительная статья Л. 3. Эйдлина. М., «Худ. лит.», 1973, 576 с.
Содержание: Л. 3. Эйдлин. Василий Михайлович Алексеев и его Ляо Чжай,
с. 3—8.— Лисьи чары (1922). Предисловие переводчика, с. 13—27.— Четвер¬
тая Ху.— Товарищ пьяницы.— Чародейка Лянь-сян.— Лисий сон.— Красавица
Цин-фэн.— Лис-невидимка, Ху четвертый.— Злая тетушка Ху.— Лисица в Фэнь-
чжоу.— Мужик.— Студент Го и его учитель.— Оживший Ван Лань.— Плотник
Фэн.— Студент-пьяница Цинь.— Пара	фонарей.— М о н а х и - в о л ш е б н и к и
(1923). Из предисловия переводчика к сборнику «Монахи-волшебники», с. 107—
108.—Душа чанцинского хэшана,—Превращения святого Чэна.—Даос Цзюй Яо-
жу.— Даос угощает.— Шантаж.— Волшебник Гун.— Колдовство хэшана.— Мо¬
нахи-иноземцы,— Бай Цю-лянь любила стихи,— Нищий хэшан.— Студент Чжун и
осел.— Змеиный	питомник.— Сумасшедший даос.— Хуань-нян у лютни. —
1 Материал расположен в хронологическом порядке. Публикации, относящие¬
ся к периоду с 1906 по 1971 г. (№ 1—230) см.: Литература и культура Китая.
Сборник статей к 90-летию со дня рождения академика Василия Михайловича
Алексеева. М., 1972, с. 163—193.
176

Жизнь Ло Цзу.— Апельсинное дерево.— Винный червяк.— Грызет камни.— Укро¬
щение Цуй Мэна.— Как он выгнал привидение.— Мертвый хэшан.— Исцеление
Ян Да-хуна,— Друг монахов, студент Ли,— Бесовка Сяо-се.— Странны еисто-
рии (1928). Предисловие переводчика, с. 217—220—Хэн-нян о чарах любви.—
Чэнь и его чудесный камень.— Невеста-монахиня Чэнь Юнь-ци.— Царица Чжэнь.—
Чудеса Второй Девочки — Проказы Сяо-дуй,— Целительница Цзяо-но,— Изгнан¬
ница Чан-э.— Что видел пьяный Ван Цзы-ань,—Вещая сваха Фэн Третья —Под¬
виги Синь Четырнадцатой.—Р а с с к а з ы о людях необычайных (1937).
Из предисловия переводчика к сборнику «Рассказы о людях необычайных»,
с. 323—327.—Вероучение Белого Лотоса —Чан-тин и ее коварный отец.—Проро¬
чество о Четвертой Ху,—Лис лезет в жбан.-^Чу Суй-лян в новой жизни.—Га¬
далка на монетах.—Неудачи честного Чжан Хун-цзяня.—Храбрый студент из Чжэ-
дуна.— Продавец холста.— Верховный святой.— Линьцзыский Шао неумолим.—
Хэцзяньский студент.— Святой Хэ.— Студент-вор Цзи.— Сынок торговца.— Пение
лягушек.— Ван Чэн и перепел.— Мышиные спектакли.— А-сю и ее двойник.— Же¬
ны Син Цзы-и.— Священный правитель.— Услужливый Лу Я-гуань.— Укротитель
Ма Цзе-фу.— Как вызывают духа танцем.— Зеркало Фэн-сянь.— Усмиряет лиси¬
цу.— Бог града.— Благодарная Сяо-мэй.— Фокусы.— Как Цзяо Мин грозил лисе.—
Шантаж (рассказ первый).— Шантаж (рассказ второй).— Фонарь-пес.— Зеркалом
слушает,—Царевна заоблачных плющей.— Дева-рыцарь.— Человек.— Губернатор
Юй Чэн-лун (рассказ первый).—Губернатор Юй Чэн-лун (рассказ второй).—Как
он решил дело.— Синьчжэнское дело—Комментарии, с. 509—569.
Всего 90 новелл из ранее опубликованных сборников (см. № 38, 47, 91, 133).
14 ил. в тексте к рассказам из сб. «Лисьи чары».
235.	С у н Ю й. Ветер.—Дэнту-сладострастник (Поэмы). Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.— Поэзия и проза древнего Востока. М., «Худ. лит», 1973, с. 291—295 (БВЛ,
Сер. I. Т. 1.).
Перепечатка ранее опубликованных переводов (см. № 221, 222).
236.	Сыма С я н - ж у. Там, где длинны ворота (Поэма). Пер. с кит.
В. М. Алексеева.— Там же, с. 296—299.
Перепечатка ранее опубликованного перевода (см. № 221, 222).
237.	Сыма Цянь. Из «Исторических записок». Отдельное повествование о
Цюй Юане. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Там же, с. 337—342.
Перепечатка ранее опубликованного перевода (см. № 221, 222).
238.	Цзя И. Ода памяти Цюй Юаня. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Там же,
с. 295—296.
239.	Чжан Хэн. Вернусь к полям. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Там же,
с. 300—301.
1974
240.	Шедевры китайской прозы. Вступ. статья, пер. с кит. и коммент.
В. М. Алексеева.—Дневная звезда. Восточный альманах. Вып. второй. М., «Худ.
лит.», 1974, с. 494—542.
Содержание: Вступительная статья, с. 494—496.—Ван Си-жи. Мы в Орхи-
деевой беседке *.—[От переводчика], с. 498—499,—Ло Бинь-ван. К стихам моим о
том, как под дождем искал я хризантему.—[От переводчика], с. 500.—Ли Бо.
Предисловие к стихам «В весеннюю ночь, пируя в саду, где деревья цветут: и
персик, и слива» [От переводчика], с. 501—502.—Чжоу Дунь-и. Я лотос люб¬
лю. *—(От переводчика], с. 503—504.— Хань Юй. Что, собственно, есть Дао-путь?—
Что, собственно, такое человек?— Учение о том, кто истинный учитель.— Пишу
на проводах ученого затворника Вэня, едущего в войска, что в Хэянском райо¬
не.— Лю Цзун-юань. (Провожаю монаха Хао-чу.— К проводам сюцая Лоу Ту-на-
ня, идущего сейчас пожить в стране на юг от Хуай и собирающегося вступить в
даосы.— Оуян Сю. Ответ сюцая У Чуну.*— Предисловие к собранию стихотво¬
рений монаха Сакья Би-яня.— Су Ши. О том, как хранятся книги в горном скиту
ученого Ли,— О храме-кабинете человека, что дорожит картиной.— Гуй Ю-гуан.
О картине «Гора У».— Цзун Чэнь Ответ Лю И-чжану на письмо.— Комментарии,
с. 537-542.
* Переводы произведений, отмеченных звездочкой, ранее были опубликованы
в другой редакции (см. № 49, 221, 222; перевод Ли Бо ср. также с № 19 и 223).
12 Зак. 377
177

1975
241.	Китайская история в Китае и в Европе.— «Проблемы Дальнего Востока».
1975, № 1 (13), с. 150—164.
Роль Конфуция в китайской историографии. Главные типы традиционных
исторических сочинений (Сыма Цянь, Сыма Гуан, Чжу Си). Принципы китайской
историографии, их специфика. Реакция европейцев на сочинения китайских исто¬
риков. Переводы миссионеров. Критический подход европейской синологии к ки¬
тайским историческим текстам. Вклад Шаванна. Китайская история об инозем¬
цах. История религий в Китае. История культуры и археология. Справочные изда¬
ния по истории Китая. Достижения европейской синологии в изучении китайской
истории.
В дальнейшем перепечатана, см. № 260.
242.	Лю Цзун-юань. Садовник Го-Верблюд.— Нечто об охотнике за змея¬
ми.— Рассказ о плотнике.— Предисловье к моим же стихам «У потока Глупца».
Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Классическая проза Дальнего Востока. М., «Худ.
лит.», 1975, с. 193—202 (БВЛ, Сер. I. Т. 18).
Перепечатка ранее опубликованных переводов (см. № 212, 224, 222).
243.	О у я н Сю. Голос осени. Ода.— В беседке пьяного старца. Пер. с кит.
В. М. Алексеева.— Там же, с. 202—205'.
Перепечатка ранее опубликованных переводов (см. № 221, 222; ср. с другой
редакцией перевода «Голоса осени», № 4(9», 225).
244.	ПуСун-лин. Из сборника «Описание удивительного из кабинета Ляо».
Пер с кит. В. М. Алексеева.— Там же, с. 116—135.
Содержание: Лис из Вэйшуя.— Лиса наказывает за блуд.— Как он садил
грушу.— Цяо-нян и ее любовник.— Приговор на основании стихов.— Тайюаньское
дело.
Перепечатка ранее опубликованных переводов (см. № 37, 38, 47, 133).
245.	С у Ш и. Красная стена. Ода первая,— Красная стена. Ода вторая. Пер.
с кит. В. М. Алексеева.— Там же, с. 205—209.
Перепечатка ранее опубликованных переводов (см. № 221, 222).
246.	Хань Ю й. Молитвенное и жертвенное обращение к крокодилу. Пер. с
кит. В. М. Алексеева.— Там же, с 191—103.
Перепечатка ранее опубликованного перевода (см. № 221, 222).
247.	Цзун Чэнь. Ответ Лю И-чжану на письмо. Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.— Там же, с. 209—211.
Перепечатка ранее опубликованного перевода (см. № 240).
1977
248.	Гао Ши. Ночью прощаюсь со столоначальником Вэем. Стихи. Пер. с
кит. В. М. Алексеева.— Классическая поэзия Индии, Китая, Кореи, Вьетнама,
Японии. М., «Худ. лит.», 1977, с. 275—276 (БВЛ. Сер. 1, Т. 16).
249.	Гу К у а н. Слушаю рог горниста, думаю о возвращении домой. Стихи.
Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Там же, с. 28®.
250.	Дай Шу-лунь. Ночью выезжаю из реки Юань и пишу эти строки
Ли из Инчуань и чину из штата министерства Лю. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.— Там же, с. 288.
251.	Ду фу. Пишу над жилищем — скитом господина Чжана,—Усеченные
строфы. Стихи. Пер с кит. В. М. Алексеева.—Там же, с. 278.
252.	Л и Б о. Думы в тихую ночь. *— Из цикла «Осенняя заводь». *— Осен¬
ние думы.— Провожаю друга.— Песнь о купце. * Стихи. Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.—Там же, с 1263—264.
* Звездочкой отмечены стихотворения, ранее опубликованные (см № 71).
в 253. Л е Ц и. Ночую в монашеской келье его преподобия Ина. Слышу церков¬
ный напев. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Там же, с. 247.
254.	Лю Чан-цин. Снова провожаю Пэя из штата министра, ссылаемого
в область Цзичжоу. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— Там же, с. 277.
178

255.	Мэн Цзяо. На древний мотив разлуки. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.— Там же, с. 289.
256.	Хэ Чжи-чжан. Пишу на даче. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алексеева,—
Там же, с. 239.
257.	Ц з я Дао. Ищу отшельника, не застаю. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.—Там же, с. 325.
258.	Ц у й X а о. На Башне Желтого Аиста. Стихи. Пер. с кит. В. М. Алек¬
сеева.— Там же, с. 247—248.
259 Чэнь Ц з я - а п. Вечером останавливаюсь в Лэсяне. Стихи. Пер. с кит.
В. М. Алексеева.— Там же, с. 238.
1978
260.	Китайская литература. Избранные труды. М., «Наука». ГРВЛ, 1978.
595 с.; 1 л. портр. (АН СССР. Институт востоковедения).
Редакционная коллегия: М. В. Баньковская, Л. Н. Меньшиков, В. В. Петров»
Н. Т. Федоренко (отв. редактор), Л. 3. Эйдлин. Составитель: М. В. Баньковская.
Подготовка к печати архивных материалов, составление примечаний с пометкой
«прим, ред.» и иероглифических указателей: М. В. Баньковская, Л. Н. Меньши¬
ков, В. В. Петров.
Содержание: От редколлегии, с. 5.— Л. 3. Эйдлии. История китайской ли¬
тературы в трудах академика В. М. Алексеева, с. 6—28.—'Раздел I. Китайская
классическая литература: Китайская литература (историко-библиогра¬
фический очерк) *.— Китайская литература.*— Китайская литература. Шесть
лекций в Коллеж де Франс. Пер. с французского Н. М. Алексеевой (Ки¬
тайская литература и ее переводчик. Лекция вторая.— Китайская литера¬
тура и ее читатель. Лекция третья,— Китайская поэзия. Идеологический очерк.
Лекция четвертая.)—Китайская поэзия в образцах и характеристиках. Темы тай¬
ской поэзии (Природа и поэт. Прочь от мира! Во храме. Поэзия вина. Поэзия
чая. Любовь. Жена. Друг. Тоска по древности. Изгнание. На чужбине. Ста¬
рость).— Мои работы над материалами по истории китайской литературы (1942—
1943).—Приложения: 1. Советская синология *.—2. Восток и наука о Востоке.
Реферат курса, читанного в ЛГУ в Ш44—1945 гг. *—3. Лабораторная филология.
Доложено в собрании ученых курорта Боровое в 1944 г. и дополнено в 1945 г. *—
4. Роль памяти в жизни и деятельности ученого. Доложено в собрании ученых
курорта Боровое в 1244 г. и дополнено в 1945 г.*—5. Новый китайокий словарь
китайских писателей и проблема синологического справочника. Реферат рецензии»
иапечатаииой в «Ученых записках Военного института иностранных языков»»
1948 г., вып. 5 *.—6. Рабочая библиография китаиста. *—7. Богочеловеческая карь¬
ера Хаиь Юя (из истории китайских литературных религий). В тексте: X а и ь Ю й.
Молитвенное и жертвенное обращение к крокодилу.*. Пер. с кит., с. 135—136.—
8. Греческий логос и китайское дао. Доклад в Институте востоковедения АН СССР
и в московской группе востоковедов.*—9. Китайский историк в идеале и действи¬
тельности. Реферат доклада, сделанного в Отделении истории и философии
АН СССР в 1945 г.*—10. Сила и право в китайских исторических теориях. Те¬
зисы к докладу в Ленинградском филиале Института истории АН СССР*.—
11. Буддийская стела в монастыре Тоутосы о триумфальном пришествии в Китай
буддизма. Доклад на кафедре в ЛГУ*.— Антология мастеров китайской класси¬
ческой поэзии и прозы: От редколлегии, с. 139—140.— Краткое предисловие.—
Временное или посмертное предисловие.— Старинного типа пятизначные стихи
(Вэй Чжэн. По-прежнему о заветном.— ЧжаиЦзю-лии. Чувства при встре¬
че, мною желанной.— Чэиь Цзы-аи. С холма в Цзи смотрю иа древности.—
Л и Б о. Песия Цзы-е, жены в уделе У.— Прохожу по мосту-плотиие в Сяпи и
думаю о Чжаи Цзы-фаие.— Д у Фу. Вышел за рубеж. Второй цикл.— Дворец
яшмовой чистоты.— Ван Вэй. На прощанье.— Чан Цзяиь. В Западных го¬
рах.— Г а о Ш и. В стране Суи.— Ц э и ь Ш э н ь. Вместе с Гао Ши и Сюэ Цзюем
взбираемся иа ступу-башню в храме имени Милостивого благодетеля (Будды).—
Вэй И н - у. На безлюдье живу.— Лю Цзун-юаиь. Наброски у Южного про¬
тока.— Ц у й Ш у. Рано утром отправляюсь с горы Скрещенных скал и иду об¬
ратно к себе, к горе Великого дома.— Семисловные (семизначные) стихи древ¬
него склада (Ван Б о. В хоромах Тэнского князя).— Антология. Классическая
12*
179

проза (У-ди. Осенний ветер. Напевные строфы.— Цюй Юань. Отец-рыбак. На¬
певные строфы.*.— Раздел И. Китайская поэтическая трилогия:
мастер слова, рисунка, письма о вдохновении и стиле. Поэт-
художник-каллиграф о тайнах своих вдохновений. Китайская поэтическая трило¬
гия. В тексте: С ы к у н Ту. Категории поэтических произведений (Ши пинь). Пер.
с кит., с. 172—186.— Китайская поэзия в китайской поэтической оценке.— Китай¬
ский поэт-пейзажист о своем вдохновении и о своем пейзаже. Китайская живо¬
пись в китайском синтезе XVIII века.*—Артист-каллиграф и поэт о тайнах в
искусстве письма. Китайская поэма.*—Приложения: 1. Опыт синтеза поэмы о
каллиграфе, сделанный по моим переводам.—2. Китайский поэт-каллиграф XI в,
Шань-гу (Хуан Тин-цзянь) в нашей аудитории китаистов. В тексте: X у а и Т и и-
цзянь. Высокий мой дом: «Ветер в сосие» (Суи фэи гэ). Поэма в каллиграфиче-
-оком оригинале. Пер. с кит., с. 240—241.— Китайский поэт о китайской музыке.*—
Раздел III. Сравнительные этюды: Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи
о поэтичеаком мастерстве. *—Приложения: I. Анкета, разосланная В. М. Алек¬
сеевым с оттисками статьи «Римлянин Гораций и китаец Лу Цзи о поэтическом
мастерстве» в ноябре 1944 г.—2. Вэиь-ди (Просвещенный государь). Импера¬
тор династии Вэй — Цао П э й. Трактат о стильном произведении (Дянь лунь
лунь вэнь). Глава из «Суждений вечного, незыблемого свойства». Пер. с кит.,
с. 271—272.— Француз Буало и его китайские современники о поэтическом мастер¬
стве.— Приложения: 1. СуньЛянь. Ответ на письмо студента сюцая Чжана по
вопросам поэзии. Пер. с кит., с. 282—286.—2. История китайской поэзии в письме
историка монголов Сун Ляня к сюцаю Чжану.—3. Юань Хуан. Ода поэмам.
Пер. с кит., с. 289—292.— Раздел IV. Китайская фантастическая по¬
весть: Трагедия конфуцианской личности и мандаринской идеологии в новеллах
Ляо Чжая. *—К истории демократизации китайской старинной литературы. О но¬
веллах Ляо Чжая. *—Предисловие к «Монахам-волшебникам».—Раздел V. Исто¬
рия Китая в китайской классической литературе: Китайская
история в Китае и в Европе.*—Актеры-герои на страницах китайской истории.*—
Отражение борьбы с завоевателями в истории и литературе Китая.*—«Песнь мое¬
му прямому духу» китайского патриота XIII века Вэнь Тянь-сяна. *—Утопический
монизм и «китайские церемонии» в трактатах Су Сюня (XI в.). Из истории борь¬
бы конфуцианства с революционной идеологией. *— Раздел VI. Принципы пе¬
ревода: Новый метод и стиль переводов на русский язык китайоких древних
классиков.— Приложения: 1. Новый метод и стиль переводов на иностранные язы¬
ки китайских древних классиков.—2. Луньюй. Образец перевода с китайского пер¬
вых трех глав «Суждений и бесед» Конфуция и его учеников. С полным коммен¬
тарием Чжу Си и обстоятельными к нему примечаниями переводчика.— Предпо¬
сылки к русскому переводу китайской древней канонической книги «Шнцзин»
(«Поэзия»).*—Принципы художественного перевода с китайского.— Синологи¬
ческие установки переводчика.— О некоторых особенностях перевода с китайско¬
го. **— О переводе стихотворений.**— Русские писатели в китайских перево¬
дах. *— Русские писатели в современном Китае. *—В. И. Ленин на китайском язы¬
ке.*— Китайский палиндром в его научно-педагогическом использовании.*— При¬
ложения: 1. Пример палиндрома. В тексте: Л и Я и. Весенний снег. Пер. с кит.**
2. Новый способ научного использования китайского палиндрома.— Китайская
литературная глоссолалия и новые опыты русского перевода ее представителей
среди шедевров китайской художественной прозы. В тексте: Му X у а. Море. Поэ¬
ма. Пер. с кит., с. 550—554.— Список сокращений, с. 555.— Иероглифиче¬
ские указатели: Династии и девизы годов правления, упоминаемые в кни¬
ге,^ с. 559.— Указатель имен, с. 560—575.— Указатель названий книг, произведе¬
ний, журналов, издательств, с. 576—580.—Указатель терминов, слов и выраже¬
ний, с. 581—589.—Указатель географических названий, с. 590—592'.—3 табл, в тек¬
сте (образцы каллиграфии).
Вошедшие в книгу работы, опубликованные ранее в разное время, отмечены
звездочкой (последовательно см. № 139, 32, 196, 159, 175, 193, 177, 190, 221 +
+222+246, 162, 168, 195, И57, 211+221+222, 143, 154, III; 141, 115, НО, 241, 119,
145, 151, 148, 202, 40, 134, 105, 207). Перепечатки фрагментов из ранее опублико¬
ванных работ отмечены двумя звездочками (см. № 29, 41, 104). Остальные рабо¬
ты и переводы публикуются впервые.
180

Рец.: Смирнов И. С.— «Народы Азии и Африки». 1980, № 1, с 202—210;
Спешнев Н. А. Аликэсайефу юаньши лунь Чжунго вэньсюэ (Академик Алексеев
о китайской литературе).— «Сулянь фунюй» («Советская женщина»), 19791, № 10,
с. 34—35; Bersing S.— «Orientalistische Literaturzeitung», 77 Jahrgang. 1982,
№ 5, стлб. 502—505.
1979
260a. Ван Вэй. Тайны живописи. Пер. с кит. В. М. Алексеева—Ван Вэй. Сти¬
хотворения. М., «Худ. лит.», 1979, с. 22—27.
Перепечатка ранее опубликованного перевода, см. № 42 и 114, а также № 280.
1981
261.	Годовой отчет о деятельности коллегии экспертов Восточного отдела
«Всемирной литературы» (28 апреля 1919 г—28 апреля 1920 г.).—Начало пути.
Восточный альманах. Вып. 9. М., «Худ. лит.», 1981, с. 531'—544.
Характер заседаний коллегии экспертов Восточного отдела; состав привлекае¬
мых к сотрудничеству переводчиков; обзор представленных и готовившихся к из¬
данию переводов восточных литератур.
262.	Из китайской классической прозы. Пер. с кит. В. М. Алексеева.— «Про¬
блемы Дальнего Востока». 1981, № 2 (38), с. 153—167.
Содержание: От редакции, с. 153—154.— М. В. Баньковская. Из архива
ученого, с. 154—156.— Ли Сы. Ли Сы в докладе государю протестует против из¬
гнания пришельцев.— Цзя И. Вот в чем я укоряю Цинь.— Чао Ц о. Чао Цо
в докладе императору рассуждает о ценности зерна.— Л у В э н ь - ш у. Лу Вэнь-
шу пишет, что надо: высоко поставить влияние личности, с казнями же надо по¬
медлить.— Бань Чао. Петиция о позволенье мие из отдаленных стран вернуть¬
ся.— Бань Чжао. Петиция Государю за старшего брата.— Б. Л. Р и ф т и и.
Комментарии, с. 164—167.
263.	Материалы к докладу о В. П. Васильеве.— Двенадцатая научная конфе*
ренция «Общество и государство в Китае». Тезисы и доклады. Часть III. М., 1981,
с. 224—229.
Напечатано по тексту неразобранных карточек к докладу I960 г. по случаю
50-летия со дня смерти В. П. Васильева (автограф ЛО ААН СССР, ф. 820). Пуб¬
ликация И примечания (с. 228—229) А. Н. Хохлова. Ср. № 265.
264.	[Письмо В. В. Розанову].— Двенадцатая научная конференция «Общество
и государство в Китае». Тезисы и доклады. Часть III. М., 1981, с. 216—218.
Написано в связи со статьей В. В. Розанова «Вековая бездейственность рус¬
ской профессуры», опубликованной в газете «Новое время» 27 августа 1911 г.
№ 12736. Напечатано по автографу (ЦГАЛИ, ф. 419, on. 1, ед. хр. 346, л. 4—6).
Публикация А. Н. Хохлова.
1982
265.	Наука о Востоке. Статьи и документы. М., «Наука», Глав. ред. воет,
лит-ры, 1982. 535 с.; 1 л. портр. (АН СССР. Ордена Трудового Красного Знамени
Институт востоковедения).
Редакционная коллегия: М. В. Баньковская, Л. Н. Меньшиков, В. В. Петров,
Н. Т. Федоренко (отв. редактор), Л. 3. Эйдлии. Составитель: М. В. Баньковская.
Подготовка к печати архивных материалов: М. В. Баньковская, при консультаци¬
ях Л. Н. Меньшикова и В. В. Петрова. Комментарии, составление библиографии,
указателя имен и иероглифического глоссария: В. В. Петров при участии
'Л. Н. Меньшикова.
Содержание: От редколлегии, с. 5>— Раздел I. Востоковеды и китаис¬
ты: 1. Сергей Федорович Ольденбург как организатор и руководитель наших ори¬
енталистов.*— Приложения: I. Выдержки из писем В. М. Алексеева к С. Ф. Оль¬
денбургу.— 2. Речь о С. Ф. Ольденбурге как ценителе китайской культуры (Пре¬
дисловие к докладу «Китайская культура в России и в СССР» в Гос. Эрмитаже
181

23 апреля 1937 г.).—2. Н. Я. Марр. К характеристике ученого и университетского
деятеля. *—3. Личные воспоминания о Н. Я. Марре.—4. Памяти академика
Б. Я. Владимирцова. **— Приложения: I. Академик Борис Яковлевич Владнмир-
цов.— 2. [Из письма к Ф. А. Розенбергу].—5. И. Ю. Крачковский. Предисловие и
посвящение.*—Приложения: 1. Выдержки из писем к И. Ю. Крачковскому.—
2. О нашем мировом ученом.— 6. В. П. Васильев. Замечания по поводу научного
творчества и наследия (К 50-летию со дия смерти).**—Приложение: Профессор
В. П. Васильев. *—7. Памяти профессора Эдуарда Шаваииа. Приложения:
1. Письмо В. А. Жуковскому.— 2. Коллеж де Франс.*—8. Европейская синоло¬
гия у гроба Эдуарда Шаванна.—19. Записка о предлагаемом нижеподписавши¬
мися к избранию в действительные члены АН СССР профессоре Николае Алек¬
сандровиче Невском.—Приложения. 1. Письмо Н. А. Невскому.—2. Отзыв о
Н. А. Невском.—10. Записка о научных трудах и научной деятельности профессо¬
ра-китаеведа Юлиана Константиновича Щуцкого.—Приложения: 4. Замечания на
перевод Ю. К. Щуцкого «Баопу цзы».—2. В Научно-исследовательский институт
A.	Н. Веселовакого.— Э. Письмо Н. Я. Марру от 12 апреля 1924 г.— 4. Докладная
записка о научном сотруднике II разряда Ю. К. Щуцком иа предмет выдачи ему
авторитетной научной квалификации (В 6-ю секцию Научно-исследовательского
института сравнительного изучения языков и литератур Востока и Запада при Ле¬
нинградском университете).— 5. Приписка к заявлению Ю. К. Щуцкого о коман¬
дировке его в Китай и Японию за книгами для Азиатского музея.— 6. Директору
Азиатского музея АН СССР заявление старшего ученого хранителя Азиатского
музея В. М. Алексеева.—7. Записка о Ю. К. Щуцком.—11. Памяти советских ки¬
таистов, погибших при блокаде Ленинграда (1. Леонид Николаевич Рудов.— При¬
ложение: Из «Отзывов о членах Китайского кабинета. 3 апреля 1938 г.».—2. Кон¬
стантин Константинович Флуг.— Приложения: 1. Записка в дирекцию Института
востоковедения АН СССР.—2. Отзыв о статье тов. К. К. Флуга «Из истории ки¬
тайской книги».—3. Из «Отзывов о членах Китайского кабинета. 3 апреля
1938 г.».—3. Константин Иванович Разумовскиий.— Приложения: 1. Заявление
директору Государственного Эрмитажа.— 2. Отзыв о работе тов. К. И. Разумов¬
ского «Китайская теория портрета», представленной на соискание ученой степе¬
ни кандидата.—3. Замечания на работу-диссертацию К. И. Разумовского «Китай¬
ская теория портрета». Вступление.—4. Всеволод Николаевич Казин.—5. Юрий
Владимирович Бунаков.) —12. Виктор Морицович Штейн. Дорогому юбиляру и
всем —Приложения: 1. Из «Отзывов о членах Китайского кабинета. 3 апреля
Г938 г.».—2. Из «Заметок о советской синологии»,—3. Отзыв о труде профессора
B.	М. Штейна «,,Гуань-цзы“. Политико-эконом1И1ческ|Ий трактат древнего Китая.
Исследование и перевод. Ч. I—II. 1947».—Раздел II. Проблемы и задачи
востоковедения: 1. Советская синология (1. Научное исследование Китая
до и после Великой Октябрьской революции. II. Новая аудитория, новый чита¬
тель, новые кадры, новые программы и задания. III. Наука и жизнь на новых
этапах. Новые кадры. IV. Центр и периферия. V. Неровности синологии в первые
годы революции. VI. Печать и издательства. VII. Пересмотр понятия «синология»,
ее платформы и установки. VIII. Сомнения и дискуссии. Дифференциация типа
китаиста. IX. Китаист-билингв. X. Пропаганда науки и научной организации си¬
нологического труда. XI. Фиксация и использование научного наследства.
XII. Борьба с экзотикой. XIII. Библиографические исследования и информация.
XIV. Словарное дело и словарные теории. XV. Новые институты и ассоциации
в Ленинграде. XVI. Московские организации. XVII. Новые программы, новые вве¬
дения в науку, новые дифференциации. XVI11. Экономика нового Китая. Новые
задачи и кадры. (Проблема синологической экономики и подступы к ее решению.
XIX. История китайских революционных движений. XX. Новый, послереволюци¬
онный Китай как предмет изучения. Характер этой проблемы и пути к ее ре¬
шению. XXI. Латинизация китайской письменности. XXII. История Китая и ее
проблемы в исследовании и преподавании. Китайские материалы и китайские
теории. ХХ111. Историческая археология. XXIV. География. Путешествия.
XXV. Страноведческие исследования. Маньчжурия, Средняя Азия в научных ра¬
зысканиях китаистов. Страны, смежные с Китаем. XXVI. Китайская культура в
старом и послереволюционном Китае. XXVII. Китайская литература и литера¬
турная революция. XXVIII. Античная литература. Поэзия. Поэтика. XXIX. Ста¬
182

ринная проза (гувэнь). Новеллы. XXX. Теория перевода. Опыты. XXXI. Искусст¬
во. Живопись. Народная картина. XXXII. Китайский театр. XXXIII. Китайская
музыка. XXXIV. Китайский быт. XXXV. Идеология Китая. Философия.
XXXVI. Конфуцианство. XXXVII. Конфуцианские классики в переводах, кодифи¬
кациях и исследованиях. XXXVIII. Буддологичеокие исследования. XXXIX. Даос¬
ские авторы и даосизм. XL. Народные религии Китая. XLI. Фольклор. XLII. Эт¬
нография. XLIII. Право. XLIV. Китайские науки помимо исторических, философ¬
ских, филологических. Синологическое обслуживание и проблема новых кадров.
XLV. Китайский язык. Вводные дисциплины, синтезы, новые теории и изыскания.
XLVI. Грамматика китайского языка и опыты ее новых построений. XLVII. Учеб¬
ники китайского языка. XLVIII. Фонетика экзегетическая, описательная; фонетика
в преподавании. XLIX. Диалектология Китая и советского Дальнего Востока.
L. Иероглифика. LI. Советская синология в годы Великой Отечественной войны.
LII. Заключение).—2. Синология в университетском преподавании (I. Школы ки¬
таистов. Первая школа. Ее научная программа. И. Практическая программа пер¬
вой школы. III. Оценка достижений первой школы. IV. Наследники школы Ва¬
сильева. V. Роль основателя. VI. Недостатки первой школы. VII. Новые времена.
VIII. Новая (вторая) школа. IX. Новые программы. X. Новые методы препода¬
вания. XI. Программа чтения классиков. XII. Послеклассическая литература.
XIII. Литература «занимательная». XIV. Литература историческая. XV. Литера¬
тура философская и другие. XVI. Новый Китай в программах новой школы.
XVII. Новые аудитории. XVIII. Сравнение обеих школ между собою. XIX. Основ¬
ные недостатки второй школы. XX. Пособие и самоучитель. XXI. Перспективы
и надежды. XXII. Заключение).—Приложения: I. Китаеведная филология в
Петроградском университете.—2. Китаистика в нашем университете. *—3. Восток
и наука о Востоке (из сессионных тем и дискуссий). Часть II. Востоковедение
(Востоковедение как наука. Восточные языки и их роль. Миссия востоковеда. Во¬
стоковедение— западоведение. Параллели. Прогресс в ориенталистике. Институт
востоковедения — наш штаб. Кадры наши. Недостатки наши. Послевоенные меры
реформ Заключение).—4. Статьи, записки, отчеты о востоковедной деятельности:
I. Непременному секретарю Академии наук академику С. Ф. Ольденбургу. Про¬
ект научной экспедиции в Китай в 1922 г.—2. Заявление непременному секретарю
Академии наук о моих проектах.—3. Отчет по Китайскому кабинету ИВАН за
1931 г—4. Отчет по Китайскому кабинету ИВАН за 1934 г.—5. Заявление ди¬
ректору ИВАН.—6. Библиографические курсы в ИВАН.—7. Коллектив и индиви¬
дуальная работа.—8. Записка о составлении коллективом китаистов ИВ «Истории
китайокой литературы».—9. Дорогу ориенталисту!—10. За объединение востокове¬
дов (из наших первомайских лозунгов).—11. Китаисты ИВАН к 1 Мая.—12. Во¬
стоковеды нашего Института—13. Китаисты ЛВИ за 10 лет,—14. О методических
достижениях китайского отделения Ленинградского Восточного института за
11 лет (Вступление. Преподаватели. Планы учебные. Практический уклон. Прин¬
цип высшей школы. Самодеятельность студента. Вводные курсы и просеминарии.
Фонетический метод. Метод градации текстов. Предметная система. Научный кор¬
ректив. Соотношения с лектором. Дополнительные предметы. Зачеты. Пособия.
Технические методы).— Приложение: Китайская кафедра на новых путях.—
15. Директору Российской Публичной библиотеки академику Николаю Яковлеви¬
чу Марру. Докладная записка консультанта библиотеки, члена-корреспондента
Российской Академии наук профессора В. М. Алексеева.—'16. Материалы для за¬
писки об учреждении при Государственной Публичной библиотеке института ли-
тераторов-переводчиков и переводчиков-специалистов вместе с курсами иностран¬
ных языков при институте.—17. Годовой отчет о деятельности Коллегии экспер¬
тов Восточного отдела «Всемирной литературы» (28 апреля Ш19—28 апреля
1920 г.) *—18. Об издании журнала «Восток».— 19. Об издании альманаха художе¬
ственной литературы народов Востока.—20. «Художественный и литературный
Восток».—21. Публичные лекции о Востоке в университете.—22. Академическая
наука в Ленинграде и ее аудитория. *—Раздел III. Как я изучал и изучаю
Китай: I. Автобиография китаеведа, доцента Петроградского университета, млад¬
шего ученого хранителя Азиатского музея Академии наук Василия Михайловича
Алексеева.—2. Три отчета о пребывании в Китае в 1906—1909 гг. (I. Отчет ко¬
мандированного факультетом в Китай для подготовления к профессорскому зва-
183

нию магистранта по кафедре китайской и маньчжурской словесности В. М. Алек¬
сеева — о занятиях его в течение годичного периода пребывания в Китае, от 30 ок¬
тября 1906 по 3 октября 1907 г—II. Отчет командированного в Китай магистран¬
та китайской словесности Василия Алексеева о его занятиях в течение второго
года командировки, I октября 1907 —'1 октября 1908 г.—III. Отчет командиро¬
ванного в Китай магистранта В. М. Алексеева о его занятиях в течение третьего
года пребывания в Китае, октябрь 1908—октябрь 1909 г.).—3. Прежде и теперь
в жизни русского и советского китаиста.—4. Студент на рубеже столетий. Из мо¬
их студенческих воспоминаний (1898—Г902) (Подготовка к университету. Фа¬
культет восточных языков. Лекции и подготовка. Экзамен. Организации. Типы
студентов. Типы студентов по внешности. Быт. Досуг студента. Женщина. За¬
ключение).— Приложения: 1. Памяти Василия Петровича Сафронова.*—2. Па¬
мяти Д. А. Пещурова.*—3. Владимир Людвигович Котвич.—5. Русский аспирант-
китаист в начале XX в. (1902—1909) (Введение. Картина моих занятий 1902—
1903 гг. Внешняя история моей аспирантуры. Достижения и удачи. Неудачи. Тем¬
перамент— объяснение всего. Заключение).—6. Как я изучал и изучаю Китай.—
7. Из жизни старого русского китаиста.—8. Перспективы китаиста (Введение. Об¬
разование. Культурная личность китаиста. Наука. Перспектива работы, темы.
Мой опыт. Научные новости. Научно-популярная пропаганда знаний о Китае.
Различные аудитории китаиста. Различные применения (обобщения) китаиста.
Заключение).—9. «Дао Тун», сборник статей по синологии профессора В. М. Алек¬
сеева.—10. Лекционная поездка русского китаиста в Англию.—11. Китайская куль¬
тура в России и в СССР.—112. Экзотика в филологической науке (Определение
экзотики. Экзотика и наука. Хронология экзотики и ее ликвидации в жизни ки¬
таиста и истории китаеведения. Выводы. «„Восстание" экзотики». Заключение).—
13. Эмоции востоковеда.—14. Мои афоризмы (Наука и ученый. Восток. Конфуци¬
анство. Книга. Преподавание. Молодежь. Автохарактеристики).— Раздел IV. От¬
зывы и рецензии:	1. Рецензия на медальное сочинение Л. Н. Лебедева
«„Чжунъюн" в переводе и толкованиях».—2. Возражение О. О. Розенбергу на его
магистерском диспуте «Введение в изучение буддизма по японским и китайским
источникам. Ч. 1. Лексикографический указатель. Ч. 11. Проблемы буддийской
философии».—3. Hu Shih (Suh Ни), Prof, of Philosophy at the National Univer¬
sity of Peking — The Development of the Logical Method in Ancient China (Сянь
Цинь минсюэ ши). The Oriental Book C°. Shanghai, 1922.— Развитие логического
метода в древнем Китае. *— Приложение: Кризис синологии (по поводу книги
Ху Ши: Hu Shih (Suh Ни). The Development of the Logical Method in Ancient
China (Сянь Цинь минсюэ ши). The Oriental Book C°. Shanghai, 1922.—4. Arthur
Waley. The Temple and Other Poems. Translated by... with an introductory Essay
on early Chinese Poetry and an Appendix on the Development of different metri¬
cal Forms. London, 1923. George Allen and Unvin Ltd. Мал. 8°, c. 151.*—Прило¬
жение: Спор английских синологов.—5. Отзыв о квалификационной работе
Б. А. Васильева «Конфуцианские влияния в романе „Шуй ху“», затребованный
отношением от 12 апреля 11928 г. за № 452.—6. Замечания на книгу Б. А. Василь¬
ева «Очерки по новейшей китайской литературе» 4 мая 1930 г.— Приложение:
Заметки к докладу Б. А. Васильева «Иностранные влияния в китайской художест¬
венной литературе эпохи империализма».—7. Замечания на книгу-диссертацию
Ю. К. Щуцкого «Китайская классическая «Книга перемен» (Введение. В допол¬
нение к официальному жизнеописанию — записке 1 февраля 1905 г., т. е. два с
половиной года назад.— Особенности! вашего предмета. „Книга перемен".—
Трудность критики вашей работы.— Ваши личные особенности.— Общая харак¬
теристика книги,— Заслуги в минимальной оценке — Научные достоинства рабо¬
ты.— Недостатки работы, от вас не зависящие.— Ваши увлечения.— Выбор ком¬
ментаторов.— Мои недоумения, вопросы и предложения.— Упущения. Дезидера¬
ты.— Перевод,—Общая характеристика перевода.— Перевод ивэиь.— Ошибки и
недоумения.—Заключение).— Примечания, с. 388—441.— Л. 3. Эй дли и.
Алексеев и наука о Востоке, с. 442—464.— Список сокращений, с. 465—458.—
Библиография: Труды В. М. Алексеева, с. 458—462 (№ I—129).— Литера¬
тура на русском языке, с. 463—482 (№ 130—714).— Литература на западных язы¬
ках, с. 482—493 (№ 715—1019).— Литература на китайском и японском языках,
с. 493—495 (№ 1020—1048.—Указатель имен, с. 496—506.—Указатель китайских
184

я японских имен, с. 507—514.— Указатель названий книг, произведений, журна¬
лов, издательств, с. 515—520. Указатель терминов, слов и выражений, с. 521
523. Указатель географических названий, с. 524—526.— Династии и девизы го¬
дов правления, упоминаемые в книге, с. 527.
Вошедшие в книгу работы, опубликованные ранее в разное время, отмечены
звездочкой (последовательно см. № 126, 123, (189, 12, 4, 140, 261, 149, 268, 25, 83,
98). Работы, публикуемые в редакции, отличной от той, в которой они напечата¬
ны ранее, отмечены двумя звездочками (ср. № 101, 263).
Остальные статьи и документы публикуются впервые.
Рец.: Бабинцев А. А. Книга о Востоке,—«Ленинградский университет» от
15 апреля 1983 г. № |14 (2964), с. 10.
Дополнения
I. К разделу «Печатные труды В. М. Алексеева»
1910
266.	О некоторых памятниках китайской архитектуры. Программа доклада.—
[СПб.], тип. О. Кранца, 1910, с. 1—3.
Приглашение и программа доклада В. М. Алексеева I апреля 1910 г. в Об¬
ществе архитекторов-художников.
1912
267.	[Пояснение к каллиграфическому изображению Духа Южной Звезды.]—
75-летний юбилей дня рождения акад. В. В. Радлова 1837 г. 5 января — янва¬
ря 5 4912 г. СПб., издание В. В. Святловского, 1912, с. 17—18.
Текст пояснения; с. 18— репродукция каллиграфического изображения Духа
Южной Звезды.
1913
268.	Памяти Василия Петровича Сафронова,—«Котлин» (Кронштадт) от
18 апреля 1913 г.
В. П. Сафронов преподавал в младших классах Кронштадтской гимназии, в
которой учился В. М. Алексеев.
1919
269.	Китайцы. Les Chinois.— Каталог издательства «Всемирная литература»
при Народном Комиссариате по Просвещению. Литература Востока. Catalogue
des Editions de la «Litterature Mondiale». La Litterature de I’Orient. Петербург,
1919, c. 45—46.
Перечень наиболее знаменитых произведений китайской литературы, наме¬
ченных к переводу на русский язык в первую очередь и вместе с тем — библио¬
графический указатель к статье В. М. Алексеева «Китайская литература» (1920),
см. № 32.
1935
270.	[Новые времена, новые люди, новые технические нормы].— «За больше¬
вистские кадры» (газета ЛВИ) от Л декабря 1985 г., № 17 (70), с. 2.
Отклик на опубликованную 2'2 ноября 1935 г. в «Правде» речь И. В. Сталина
на первом Всесоюзном совещании стахановцев в ноябре 1935 г.
271.	Учитесь «читать и писать».— «За большевистские кадры» (газета ЛВИ)
от (15 февраля 1935 г. № 2 (55), с. 4.
О значении фонетических курсов в преподавании иностранного языка.
272.	Что такое практическое изучение какого-либо языка?—«За большевист¬
ские кадры» (газета ЛВИ) от 9 октября 1936 г., № 14 (67), с. 3.
Противопоставление взрослой самостоятельности и инициативы детскому ин¬
фантилизму в изучении иностранных языков.
185

1936
273.	О научной работе А. А. Петрова.— Сборник научных работ комсомольцев
АН СССР. М,—Л., Изд-во АН СССР, 1936, с. 435.
274.	О научной работе Л. И. Думана.— Там же, с. 449.
275.	Право на счастливую жизнь.— «Вестник АН СССР». 1936, № 10, с. 15.
Отклик на проект Конституции СССР, опубликованный в печати 11 июня
1936 г. и принятый 5 декабря 1936 г. Чрезвычайным 8-м Всесоюзным съездом
Советов.
1940
276.	Предисловие.— Козин С. А. Джангариада. Героическая поэма Калмы¬
ков. Введение в изучение памятника и перевод торгутской его версии. М.—Л.,
Изд-во АН СССР, 1940, с. Ill—IV.
Подписано: акад. В. М. Алексеев, чл.-кор. Акад. наук СССР Н. Н. Поппе.
1945
277.	Конец нашему долготерпению.— «Ленинградская правда» от 10 августа
1945 г. № 165 (9220), с. 2.
О вступлении СССР в войну против империалистической Японии.
278.	Спрут будет уничтожен.—«Смена» (Ленинград) от 12 августа 1945 г.,
№ 162 (5966), с. 2.
О вступлении СССР в войну против империалистической Японии.
1950
279.	Упрек художнику.— «За советское искусство» (Ленинград) от 16 янва¬
ря 1950 г, № 1 (301), с. 3.
О некоторых недостатках в оформлении спектакля «Красный мак» в Гос.
Академия, театре оперы и балета им. С. М. Кирова в Ленинграде (постановщик
балета — Р. В. Захаров, художник — Я- 3. Штоффер).
1962
280.	Ban В э й Тайны живописи. Пер. с кит. В. М. Алексеев? — История эс¬
тетики. Памятники мировой эстетической мысли. Т. 1. Античность. Средневековье.
Возрождение. М., Изд-во Академии художеств СССР, 1962, с. 353—356.
Перепечатка ранее опубликованного перевода, см. № 42 и 114.
II. Неучтенные в основном корпусе библиографии
рецензии на труды В. М. Алексеева *
к № 16
; Chavannes, Ed — «T’oung Рао», vol. XII, 1911', № 1, с. 94—96.
к № 21
Рец.: Pelliot, Р,—«T’oung Рао», vol. XIV, 1913, № I, с. 149—150.
к № 27
{Без подписи]. Литературная летопись.— «Речь» от 17 октября 1916 г.; Р е й-
снер Л.— «Летопись». 1917, № 5—6, с. 362—363; Энгельгардт Н. В при¬
творе китайской поэзии.— «Жизнь искусства» от 6 августа 1919 г. '№ 207, с. I.
к № 41
Тиняков А. Критические раздумья. XVI. Модники и вечное. II.— «Послед¬
ние новости» от 27 августа 11923 г. № 37(59), с. 3.
к № 91
Баранов И. Новости востоковедения—«Вестник Маньчжурии». 1928, №5,
с. 14.
* Ссылки даются на номер по сводной библиографии печатных трудов
В. М. Алексеева, см.: Литература и культура Китая. М., 1972, с. 163'—193 и на¬
стоящий сборник.
186

Рец.: Pelliot, Р.— «T’oung Рао», vol. XXIX, 1932, с. 149.
к № 119
Рец.: Elisseeff, S —«Harvard Journal of Asiatic Studies», vol. I, № 2, 1936,
c. 261.
к № 124
Рец.: Elisseeff, S — «Harvard Journal of Asiatic Studies», vol. I, № 2, 1936,
c. 257.
к № 133
; Gaspardone, E.— «Journal asiatique», t. CCXXX (230), 11938, avril — june,
c. 323—325.
к № 220
; Бродський P. Нове у старому.— «Жовтень». ,1959, № 12, с. 136—130;
Elisseeff,S.— «T’oung Рао», vol. L, livr. 4—5, 4963, с. 475—492; Gaspardone, E.—
«Sinologica», vol. VI, 1959, № 2, c. ,127—128.
Напечатано: 9.IV.1955 (I). Надо: 9.IV.1935.
к № 135
Maspero, H.— «Journal asiatique», t. CCXXXI (231), 1939, avril — june, c. 313—
316;
к № 228
Пан И н. Чжэньгуйды вэньхуа ичань (Драгоценное культурное наследие).—
«Сулянь фунюй» («Советская женщина»). 4967, № 3, с. 32; Ли Фу-цинь (Риф-
тии Б. Л.). Яньцзю Чжуиго вэиьхуады баогуй цзопинь (Ценное исследование о
китайской культуре).—«Сулянь фунюй» («Советская женщина»). 1967, № 3,
с. 31—32.
РАБОТЫ О ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ
В. М. АЛЕКСЕЕВА1
59.	Литература и культура Китая. Сб. статей к 90-летию со дня рождения
академика Василия Михайловича Алексеева. М., «Наука», ГРВЛ, 1972, с. 5—
198; 1 л. портр. (АН СССР. Институт востоковедения).
Редакционная коллегия:	И. С. Лисевич, В. В. Петров, Г. Д. Сухарчук,
Н. Т. Федоренко (председатель), О. Л. Фишман, Е. И. Шутова, Л. 3. Эйдлин.
На отд. листе портрет В. М. Алексеева работы Т. Жирмунской.
Содержание: От редколлегии, с. 5—6.— Доклады, прочитанные 25 января
19711 г. на научной сессии в Институте востоковедения АН СССР, посвященной
90-летию со дня рождения академика В. М. Алексеева, с. 7—128 (см. № 60—72).—
Переписка В. М. Алексеева с А. М. Горьким. Составитель Д. И. Белкин, с. 129—
146 (см. № 231).—Некоторые даты жизни и деятельности В. М. Алексеева, отме¬
ченные им самим, с. 447—160 (см. № 232).— Аннотированная библиография тру¬
дов академика В. М. Алексеева и литературы о нем. Составитель В. В. Петров,
с. 161 — 198.
Рец.: Кривцов В. Н. Ученый, педагог, литератор.—«Проблемы Дальнего
Востока». 1973, № 3 (7), с. 208—2111.
60.	Эйдлин Л. 3. О Василии Михайловиче Алексееве.— Литература и куль¬
тура Китая. Сб. статей к 90-летию со дня рождения академика В. М. Алексеева.
М, «Наука», ГРВЛ, 1972, с. 9—18.
Личность ученого. Значение вклада В. М. Алексеева в науку. Его исследова¬
ния о китайской народной картине и труды о китайской литературе. Некоторые
общие черты, характерные для научной деятельности В. М. Алексеева.
1 Материал расположен в хронологическом порядке. № 1—58 см.: Литерату¬
ра и культура Китая. Сборник статей к 90-летию со дня рождения академика
Василия Михайловича Алексеева. М., 1972, с. 194—198.
187

61.	Ф е д о р е н к о Н. Т. В. М. Алексеев о китайском поэте, художнике и кал¬
лиграфе.— Там же, с. 119—38.
Китайская поэтическая трилогия («Категории поэзии» Сыкун Ту, «Категории
живописи» Хуан Юэ, «Категории каллиграфии» Ян Цзин-цзэна) в переводах и
исследованиях В. М. Алексеева. Значение этих трудов для изучения традицион¬
ных китайских теорий художественного творчества.
62.	Л и с е в и ч И. С. В. М. Алексеев как исследователь китайской литератур¬
ной мысли.— Там же, с. 39—45.
Вклад В. М. Алексеева в изучение китайской традиционной эстетики. Мето¬
дологическое значение книги «Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту». Ис¬
следование и перевод «Оды изящному слову» Лу Цзи.
63.	Ф и ш м а н О. Л. В. М. Алексеев — исследователь и переводчик Ляо
Чжая.— Там же, с. 46—53.
Труды В. М. Алексеева, посвященные тврчеству Пу Сун-лина. Новаторские
идеи в истолковании содержания и стиля новелл. Особенности переводческой ма¬
неры. Характер комментариев к переводам.
64.	Т и х в и н с к и й С. Л. В. М. Алексеев и изучение истории Китая.—Там же,
с. 54—59.
Труды В. М. Алексеева по нумизматике и археологии. Его интерес к народ¬
ному слою китайской культуры. Его исторические взгляды. В. М. Алексеев как
преподаватель. Внимание к жизни современного Китая.
65.	Воскресенский Д. Н. В. М. Алексеев о языковой культуре и пись¬
менном слове в Китае.— Там же, с. 60—66.
Интерес В. М. Алексеева к языковой культуре китайского народа. Соотноше¬
ние между поэтическим словом и национальной культурой. Проблема русских эк¬
вивалентов для передачи китайского образного слова и пути решения ее
В. М. Алексеевым.
66.	Спешнев Н. А. В. М. Алексеев как фонетист.— Там же, с. 67—72.
Занятия в лаборатории экспериментальной фонетики аббата Русело. Фонети¬
ческие наблюдения над пекинским диалектом. Разработка транскрипции китайских
звуков. Роль фонетических курсов в преподавании китайского языка. Вопросы фо¬
нетики в связи с латинизацией китайской иероглифической письменности.
67.	Завадская Е. В. В. М. Алексеев о философско-эстетическом ареале
слова,—Там же, с. 73—81.
Архетипы китайской культуры. В. М. Алексеев о традиционном китайском
понимании философско-эстетических функций слова. Философия Лао-цзы и Чжу-
ан-цзы и эстетика китайской живописи.
68.	Рифтин Б. Л. В. М. Алексеев как собиратель китайского фольклора.—
Там же, с. 82—93.
Исследования В. М. Алексеева по китайскому фольклору. Его фольклорные
записи, их жанровый состав. Записи артельных, детских, колыбельных песен, ско¬
роговорок, загадок, народных анекдотов, уличной народной эпиграфики. Введе¬
ние фольклорного материала в университетское преподавание.
69.	В а с и л ь е в Л. С. В. М. Алексеев о религиозном синкретизме в Китае.—
Там же, с. 94—102.
В. М. Алексеев как историк китайской книжной и народной культуры. Зна¬
чение его трудов о традиционном религиозном синкретизме китайцев.
70.	Сорокин В. Ф. Наследие В. М. Алексеева и современные проблемы ки¬
тайской культуры.—Там же, с. (103—(107.
Постоянное внимание к современной жизни Китая. Актуальность идей
В. М. Алексеева для китаеведческих исследований наших дней, в частности для
изучения традиционного китайского театра.
71.	Петров В. В. В. М. Алексеев и Ленинградский университет.— Там же,
с. 108-119.
Начало преподавательской деятельности В. М. Алексеева. Его новые про¬
граммы и методы преподавания. Характер университетских курсов и репертуар
читаемых текстов. Разработка новых курсов в советское время. Подготовка и
организация новых преподавательских кадров. Тематическое чтение текстов. Спец¬
курс о поэтике Лю Се. Содержание и значение курсов «Введение в синологию»
и «Основы китайской культуры».

72.	М е н ь ш'и к о в Л. Н. В. М. Алексеев как коллекционер.— Там же, с 120—
128.
Коллекционерская деятельность В. М. Алексеева в Китае. Коллекции как объ¬
ект научного изучения. Использование коллекций в университетском преподава¬
нии. Основные особенности собирательской деятельности В. М. Алексеева.
73.	Горький А. М. [Письма В. М. Алексееву].— Там же, с. 138—143, 147.
5 писем из фондов Архива А. М. Горького при ИМЛИ им. А. М. Горького:
от 2.IV. 1924	(№ 9),	31.VJ1924	(№ 11), XI.1924	(№ 14), 25.Х1.1924	(№ 16),
25.1V.1936 (№ 20). Публикация Д. И. Белкина. См. № 59.
74.	П е т р о в В. В. Аннотированная библиография трудов академика
В. М. Алексеева и литературы о нем.— Там же, с. 161—198.
Печатные труды В. М. Алексеева (опубликованные в 1902—1970 гг., 230 но¬
меров), с. 163—193.— Работы о жизни и деятельности В. М. Алексеева (в хро¬
нологии публикаций за 1914—1971 гг., 60 номеров), с. 194—198. См. № 59.
75.	Меньшиков Л. Н., Чугуевский Л. И. Китаеведение.— Азиатский-
музей — Ленинградское отделение Института востоковедения АН СССР. М.,
«Наука», ГРВЛ, 1972, с. 81—141.
Passim о научно-организационной деятельности и о трудах В. М. Алексеева.
76.	Э й д л и н Л. 3. Василий Михайлович Алексеев и его Ляо Чжай.— П у
С у н - л и н. Рассказы Ляо Чжая о чудесах. М., «Худ. лит.», 1973, с. 3—9.
77.	Сухоруков В. Т. О некоторых особенностях художественных перево¬
дов В. М. Алексеева.— Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего1
Востока. Тезисы докладов шестой научной конференции. Ленинград, 1974 год.
М„ «Наука», ГРВЛ, 1974, с. 82—83.
78.	Эй длин Л. 3. За чтением «Шедевров китайской прозы» в переводах
B.	М. Алексеева.— Дневная звезда. Восточный альманах. Вып. второй. М., «Худ.
лит.», 1974, с. 481—493.
В. М. Алексеев — переводчик китайской прозы. Характеристика представлен¬
ных в переводе шедевров и их места в литературном наследии Китая.
79.	Алексеев, Василий Михайлович. Биобиблиографическая справка.—
C.	Д. М и л и б а н д. Биобиблиографический словарь советских востоковедов. М.,
«Наука», ГРВЛ, 1975, с. 23—25.
Краткая биография. Основные труды (27 номеров), с 23—24.— Литература о-
В. М. Алексееве (47 номеров), с. 24—26.
То же.— 2-е изд. М., «Наука», ГРВЛ, 1977, с. 23—25.
80.	Эй длин Л. 3. Несколько замечаний к статье академика В. М. Алексе¬
ева.— «Проблемы Дальнего Востока». 1975, № 1 (13), с. 164—167.
В. М. Алексеев о традициях китайской историографии. Его анализ конфуци¬
анской интерпретации исторических фактов. Критика дилетантизма и утвержде¬
ние интернационалистского подхода в изучении китайской истории.
81.	Эй длин Л. 3. К переводам с китайского, подражаниям и фантазиям-
c. П. Боброва.— Искры пламени. Восточный альманах. Вып. третий. М., «Худ.
лит.», 11975, с. 551—553.
В. М. Алексеев и С. П. Бобров. Переложение С. П. Бобровым поэмы Сыку»
Ту по переводу В. М. Алексеева. Фрагменты из писем В. М. Алексеева С. П. Боб¬
рову (от 5.V1.1932, il7.Xll.1949).
82 Скачков П. Е. Очерки истории русского китаеведения. М., «Наука»,
ГРВЛ, 1977, с. 266—269.
О начале научной и педагогической деятельности В. М. Алексеева; passim
о В. М. Алексееве в других разделах книги.
83.	С у х о р у к о в В. Т. О некоторых особенностях переводческого стиля-
В. М. Алексеева.— Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Восто¬
ка. М., «Наука», ГРВЛ, 1977, с. 81—89.
Место переводов в научной деятельности В. М. Алексеева. Характеристика-
его переводческой манеры (многообразие интересов, точность, литературная ода¬
ренность). Своеобразие переводов, определяемое личностью переводчика. Отли¬
чительные черты художественного стиля. Спорные моменты.
84.	Эй длин Л. 3. История китайской литературы в трудах академика-
В. М. Алексеева.— Алексеев В. М. Китайская литература. Избранные труды.
М, «Наука», ГРВЛ, 1978, с. 6—28.
189

Основное направление литературоведческих исследований В. М. Алексеева.
Его суждения о Конфуции и воздействии конфуцианских идей на литературу и
культуру Китая. Отношение к китайской художественной традиции и традицион¬
ным эстетическим оценкам. Проблема перевода китайской художественной лите¬
ратуры. Перевод «Луньюя». Новаторское значение сравнительных этюдов. Ин¬
терпретация специфически китайского и общечеловеческого в китайской литера¬
туре. Периодизация. Значение литературоведческих трудов В. М. Алексеева.
85.	Г р о м к о в с к а я Л. Л., К ы ч а н о в Е. И. Николай Александрович Нев¬
ский. М, «Наука», ГРВЛ, 1978, с. 24, 28—29, 58—59, 168—169, 176, 180, '189—190,
1194—195 («Русские востоковеды и путешественники»),
В. М. Алексеев и Н. А. Невский. Фрагмент из письма В. М. Алексеева
Н. А. Невскому от 2.Х1.1917; фрагменты из писем Н. А. Невского В М. Алексе¬
еву от 31.XII.1927, 26.1.1929, 5.1М929. Доклад В. М. Алексеева на сессии АН СССР
в мае 1930 г. о задачах тангутоведения в СССР. Записка В. М. Алексеева с
представлением Н. А. Невского к избранию действительным членом Академии
наук СССР.
86.	К н и п о в и ч Е. Об Александре Блоке.— Литературное наследство. Т. 92.
Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. первая. М., «Наука», 1980,
с. 34. То же.— «Вопросы литературы». 1980, № 10, с. 140—141.
В. М. Алексеев и А. А. Блок.
87.	Петрицкий В. А. Старейшая в стране. К истории секции книги и гра¬
фики Ленинградского Дома ученых им. М. Горького АН СССР.— Книга и время.
Сб. статей. М., «Книга», 1980, с. 134, '144‘—145.
Участие В. М. Алексеева в работе секции книги и графики. О библиотеке
B.	М. Алексеева и его книжных увлечениях.
88.	Баньковская М. В. В. М. Алексеев и С. Ф. Ольденбург (В выска¬
зываниях и характеристиках).— Начало пути. Восточный альманах. Вып. 9. М.,
«Худ лит.», 1981, с. 444—548.
Приложения: Выдержки из писем, с. 522—530 (письма В. М. Алексеева
C.	Ф. Ольденбургу от 19.11.1905; 7.Х11Л906; 25.V1.1910; 1915; З.Х11.1916; 45.1.1929;
28.IX 1929; 3.1Х.1931; письма С. Ф. Ольденбурга В. М. Алексееву от 1.1V.1940;
3.V.1915; 11 .VI11Л927.— Годовой отчет о деятельности коллегии экспертов Во¬
сточного отдела «Всемирной литературы» (28 апреля 1919 г.— 28 апреля 1920 г.),
с. 531—544 (см. № 261, 265).—Литература и архивные материалы, с. 545—548.
89.	Сорокин В. Ф. Жизнь, отданная науке (К 100-летию со дня рождения
академика В. М Алексеева).— «Проблемы Дальнего Востока». 1981, № 1 (37),
с 173—177.
Основные вехи научной биографии В. М. Алексеева. Значение его трудов.
90.	М а л и н о в с к а я Т. А. Выдающийся ученый.— «Ленинградский универ¬
ситет» от 6 февраля 1981 г., № 4 (2874), с. 8.
Характеристика научной деятельности и основных трудов В М. Алексеева.
91.	Научная сессия.— «Ленинградский университет» от 6 февраля 1981 г.,
№ 4 (2874), с. 8; 3 фотографии.
О научной сессии, посвященной 100-летию со дня рождения В. М. Алексеева
и состоявшейся 14 января 1981 г. в Ленинграде при участии восточного факуль¬
тета ЛГУ им. А. А. Жданова, ЛО Института востоковедения АН СССР и восточ¬
ной комиссии Географического общества АН СССР.
92.	X о х л о в А. Н. Неизвестное об известном: доклад В. М. Алексеева о
русском востоковеде В. П. Васильеве (К 400-летию со дня рождения В. М. Алек¬
сеева).— Двенадцатая научная конференция «Общество и государство в Китае».
Тезисы и доклады. Часть 111. М., 1981, с. 244—229.
Краткие сведения о научной деятельности, с. 214—216.— Письмо В. М. Алек¬
сеева В. В. Розанову, с. 216—218 (см. № 263).— О докладе В. М. Алексеева к
50-летню со дня смерти В. П. Васильева, с. 219.— В. М. Алексеев. Материалы к
докладу о В. П. Васильеве, с. 221—229 (см. № 262).
93.	Т а р а к а н о в а Е. П. К библиографии трудов акад. В. М. Алексеева—
Двенадцатая научная конференция «Общество и государство в Китае». Тезисы
и доклады. Часть 111. М., 1081, с. 230—233.
Всего 33 номера описания, из которых 29— роспись содержания книги
В. М. Алексеева «Китайская литература. Избранные труды». М., 1978.
190

94.	Памяти ученого-востоковеда.— «Литературная газета» от 11 марта 1981 г.,
№ 11 (4807), с. 3.
О заседании в Институте востоковедения АН СССР, посвященном 100-летию
со дня рождения В. М. Алексеева.
95.	Эйдлин Л. 3. Чему учиться у Алексеева.— «Вестник АН СССР». 1981,
№ 8, с. 129—136; 3 ил. в тексте.
В рубрике: Из истории отечественной науки.
Личность ученого. Широта научных интересов. Исследования и переводы
В. М. Алексеева. Нравственные принципы. Отношение к критике.
96.	Г р о м к о в ск а я Л. Л. Страница биографии ученого (К 90-летию со дня
рождения Н. А. Невского).—«Проблемы Дальнего Востока». 1982, № 1 (41),
с. 143—146.
В. М. Алексеев и Н. А. Невский.
96а. Алексеев, Василий Михайлович — Писатели Ленинграда. Биобиблиогра-
фический справочник. 1934—1981. Авторы-составители В. Бахтин и А. Лурье. Л.,
1982, с. 15.
Основные биографические вехи; краткая характеристика научной и перевод¬
ческой деятельности.
97.	Эйдлин Л. 3. Алексеев и наука о Востоке.— В. М. Алексеев. Наука
о Востоке. Статьи и документы. М., «Наука», ГРВЛ, 1982, с. 442—454.
98.	Ф у д з и э д а Акира. Алексеев кёдзю-ио гюсэки (Достижения профессо¬
ра Алексеева).— «Тбхо гакухб» (Киото). Т. 40, № il, 1939, май, с. 138—144.
Краткая характеристика научной деятельности. Список трудов, опубликован¬
ных после 1928 г. (l№ 84—1109, за 1928—1939 гг.), с. 142—144.
Фотография в тексте: В. М. Алексеев с сыном Михаилом.
99.	Б а н ь к о в с к а я М. В. Сюнхуй лянгэ шицзеды жэнь ши синьфуды
(Счастлив человек, хранящий в душе два мира).—«Сулянь фунюй» («Советская
женщина»), 1981, № 1, с. 32—33.
Вступление от редакции. Статья к 1100-летию со дня рождения В. М. Алек¬
сеева.
100.	Сорокин В. Ф. Тюгокугаку-ни сасагэрарэта сёгай (Жизнь, отданная
китаеведению).— «Кёкуто-но сёмондай» («Проблемы Дальнего Востока»). 1981.
Т. 10, № 3, сентябрь, с. 253—263'.
Русский текст статьи см. |№ 89.
103.	Walravens Н. V. Alekseev—Leben und Werk. Eine Bibliographie.
Aus sowjetischen Quellen zusammengestellt und iibersetzt.— «Oriens Extremus».
21 Jahrgang. Heft 4. 1974, Juni, c. 67—95.
Краткая биография ученого, с. 68—70.— Опубликованные работы В. М. Алек¬
сеева (с рецензиями, № 1—192), с. 70—88.—Неопубликованные работы В. М. Алек¬
сеева и относящиеся к нему материалы, с. 88—95.
Статья и библиография составлены по советским источникам (см., в частно¬
сти, № 32, 74, 430).
104.	Martin Н. Chinesische Mfng-und Qing-Literature in der Sowjetunion.—
Bochumer Jahrbuch zur Ostasienforschung, 1981.
Раздел «В. M. Алексеев и советские исследования о китайской литературе»,
с. 380—383; далее passim о трудах и переводах В. М. Алексеева.
Дополнения
105.	В Императорском СПб. Обществе архитекторов.— «Зодчий». Т. XXXIX,
№ 8, 1910, 21 февраля, с. 74—76.
Изложение доклада В. М. Алексеева «Строения и внутренний вид китай¬
ского храма» на 12-м общем собрании С.-Петербургского Общества архитекторов
9 февраля 1910 г. В тексте — перевод стихотворения Тао Ханя (VII в.) «Ночь
в буддийском храме».
106.	Мотивы китайской архитектуры.— «Зодчий». Т. XXXIX, № 13, 1910,
28 марта, с. 14(2—143; 4 рис. в тексте и 6 табл, на отд. л.
Дополнение к докладу В. М. Алексеева «Строения и внутренний вид китай¬
ского храма» в С.-Петербургском Обществе архитекторов 9 февраля 10)10 г.; по-
191

яснения к таблицам и рисункам. На таблицах воспроизведены фотографии 15 ар¬
хитектурных памятников Китая.
107.	Протоколы заседаний.—ЗНОРАО, Т. II. Вып. Ill—IV, 1913, с. (102—103.
Изложение доклада В. М. Алексеева «О китайских монетовидных благопо-
желательных амулетах из коллекции Императорского Эрмитажа» на заседании
Нумизматического отделения Русского археологического общества 17 ноября
1970 г.
108. Протоколы заседаний.— ЗНОРАО. Т. 11. Вып. III—IV, 1913, с. 108—109.
Изложение доклада В. М. Алексеева «О золотых и серебряных овальных
японских монетах дореформенной чеканки из коллекции Императорского Эрми»
тажа» на заседании Нумизматического отделения Русского археологического об¬
щества 24 марта (1911 г.
109.	Штернберг Л. Я. Культ близнецов в Китае и индийские влияния.—
«Сб. Музея антропологии и этнографии». Т. VI. Л., Изд-во АН СССР, 1927, с. 1—
18; 2 л. ил. (АН СССР).
Полемика со статьей В. М. Алексеева «Бессмертные двойники и даос с зо¬
лотою жабой в свите бога богатства» (см. № 31). Представлено акад. Е. Ф. Кар¬
ским в заседании Отделения исторических наук и филологии 10 марта 1926 г.
ПО. Академики-профессора ЛГУ,—«Студенческая правда» от 15 февраля
1929 г., № 2—3 (21—22), с. 1.
Краткая биографическая справка о В. М. Алексееве.
111.	Андриевский Е. Дела студенческие.— «Студенческая правда» от
59 марта 1929 г., № 6—7 (25—26), с. 2.
Критические замечания о преподавании В. М. Алексеева в университете.
112.	В группе востоковедения (Словари стран Дальнего Востока, «Ученые за¬
писки» Ин-та востоковедения, организация группы).— «Известия АН СССР. Отде¬
ление общественных наук». 1938, № 3, с. 114.
Обсуждение в группе востоковедения АН СССР 26—27 февраля 1938 г. до¬
клада В. М. Алексеева об академическом китайско-русском словаре.
113.	Юбилей академика В. М. Алексеева.— «Ленинградская правда» от 17 ян¬
варя 1941 г., № ,14 (7807), с. 1.
К 60-летию со дня рождения В. М. Алексеева. Общая оценка научной дея¬
тельности.
114.	Хроника. В Отделении литературы и языка.— «Вестник АН СССР». 1941,
<№ 2—3, с. 148.
О заседании ученого совета Института востоковедения АН СССР 24 января
1941 г., посвященном 60-летию со дня рождения В. М. Алексеева.
115.	Юбилей старейшего советского китаиста.— «Смена» (Ленинград) от
13 января 1946 г., № '11 (6063), с. 4; портр.
К 65-летию со дня рождения и 40-летию научно-педагогической деятельности.
116.	Сорок лет на службе науки. Юбилей академика В. М. Алексеева.— «Ве¬
черний Ленинград» от 13 января 1946 г., № 11 (27), с. 3.
Общая характеристика научной деятельности за 40 лет.
117.	Чествование академика В. М. Алексеева.— «Ленинградская правда» от
12 марта 1946 г., № 60 (9400), с. 2.
О собрании в Доме ученых им. Горького 10 марта 1946 г., посвященном 65-
летию со дня рождения и 40-летию научно-исследовательской деятельности
В. М. Алексеева.
118.	Шагинян М. На сессии Академии наук СССР.— «Октябрь». 1946.
*н. 3—4, с. 169.
О докладе В. М. Алексеева «Новый метод и стиль переводов на европейские
языки китайских древних классиков», прочитанном на сессии АН СССР в январе
1946 г.
119.	Книги Горького в Китае. Новый труд академика В. М. Алексеева.— «Ве¬
черний Ленинград» от 29 июля 1946 г., № 177 (193).
О работе В. М. Алексеева «Горький в Китае».
120.	Судьба одной книги. Находка академика В. М. Алексеева,—«Вечерний
Ленинград» от 13 декабря 1946 г., № 290 (306), с. 4.
Текст письма В. М. Алексеева в магазин «Академкниги» о ценной книжной
находке.
192

121.	Исследователь Китая. У академика Б. М. Алексеева.— «Вечерний Ленин¬
град» от 31 мая 1947 г., № 125 (447), с. 2.
В. М. Алексеев о своих трудах, о работе над китайско-русским словарем н
о популярности русской литературы в Китае.
122.	Юбилей выдающегося китаиста. 70-летие академика В. М. Алексеева.—
«Вечерний Ленинград» от 15 января 1951 г., № 41 (1560), с. 3.
Информация ЛенТАСС о заседании в Институте востоковедения АН СССР
по случаю 70-летия со дня рождения В. М. Алексеева.
123.	В. М. Алексеев (Некролог).—«Известия» от 18 мая 1951 г., № 114
(10572), с. 4.
Тот же текст, что в № 25.
124.	Рукописи ученого-китаиста. Наследие академика В. М. Алексеева.— «Ве¬
черний Ленинград» от 25 июня 1953 г., № 148 (2310).
О передаче рукописного наследия В. М. Алексеева в Архив АН СССР.
125.	Дневники выдающегося ученого-китаиста,— «Вечерний Ленинград» от
8 июля 1956 г., № 160 (2940), с. 2. '
Информация ЛенТАСС о подготовке к печати дневников путешествия по
Китаю 1907 г.
126.	Ковалев Е. Ф. Изучение Китая в Советском Союзе —«Дружба» (Пе- •
кин) от 10 декабря 1955 г., № 204, с. 3.
См. № 30.
127.	Вечер китайской классической литературы —«Дружба»-. (Пекин) от
20 января 1956 г., № п (239), с. 4.	'
Информация ТАСС —Синьхуа о вечере в ленинградском Доме писателя, по¬
священном 75-летию со дня рождения В. М. Алексеева.
128.	В Исполкоме Ленгорсовета. Здесь жил академик В. М. Алексеев.— «Сме¬
на» (Ленинград) от 30 ноября 1958 г., № 281 (10016), с. 2.
Решение исполкома Ленгорсовета об установлении мемориальной доски на
доме № 1/2 по набережной Лейтенанта Шмидта, где жил В. М. Алексеев.
129.	Памяти выдающегося китаеведа.— «Вечерний Ленинград» от 20 июня
1959 г., № 144 (4148), с. 1.
Об установлении 20 нюня 1959 г. мемориальной доски на доме, в котором
жил В. М Алексеев.
130.	Алексеев, Василий Михайлович (фонд 820).—Архив Академии наук СССР
Обозрение архивных материалов. Т. IV. Под ред. Г. А. Князева, Г. П. Блока и
Т. И. Лысенко. М,— Л., Изд-во АН СССР, 1959, с. 278—281 (АН СССР. Труды
Архива. Вып 16).
Обзор архива В М. Алексеева за 1898—1951 гг., 1931 ед. хр., принятого о’г
Н. М. Алексеевой и от Института востоковедения АН СССР в 1950 и 1953—
1954 гг.
Научные труды по китаеведению и материалы к ннм.— Материалы по педа¬
гогической деятельности.— Материалы по научно-органнзацнонной деятельности.—
Биографические материалы.—Письма к В. М. Алексееву (названы 127 коррес¬
пондентов).— Научные груды и материалы других лиц.
131.	Меньшиков Л. Н. Академик В. М. Алексеев в Азиатском музее —
Институте востоковедения. Тезисы доклада.— Письменные памятники и проблемы
истории культуры народов Востока. Тезисы докладов III годичной научной конфе¬
ренции ЛО ИНА, май 1967 года. Л., 1967, с. 6—8.
О научио-организационной деятельности В. М. Алексеева н работе Китайского
кабинета Института востоковедения АН СССР.
132.	Мартынов П. Н. Полвека в мире книг. Л., «Наука», Ленинградское
отделение, 1969, с. 101—102.
О книжных интересах В. М. Алексеева и его библиотеке.
133.	Р а х м а н и и О. Б. Из китайских блокнотов. О культуре, традициях
обычаях Китая. М., «Наука», ГРВЛ, 1982, с. 3—4, 10.
134.	С м о л и и Г. Я. В. М. Алексеев и историческая наука о Китае.— Исто¬
риография и источниковедение истории стран Азии н Африки. Вып. VII. Л.,
Изд-во Ленинградского ун-та, 1983. С. 104—128.
13 Зак. 377

иероглифический указатель
АВТОРОВ И ПРОИЗВЕДЕНИЙ КИТАЙСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ,
ПЕРЕВЕДЕННЫХ В.М. АЛЕКСЕЕВЫМ
И УПОМИНАЕМЫХ В БИБЛИОГРАФИИ ЕГО ТРУДОВ1
Бань Чао
'Петиция о позволенье мне из от¬
даленных стран вернуться' /1981,
№262/
Бань Чжао
'Петиция Государю за старшего
брата' /1981, №262/
Ван Ань-ши
'Статья о людях, единых в науке.
На прощанье даю Цзы-гу' /1958,
№221; 1959, №222/
tff-t • Mi-®
Ван Бо
'Во дворце’Тэнского князя'
/1958, №221; 1959, №222/
'В хоромах Тэнского князя'.
Стихи /1978, №260/
Ван Вэй ^
'На прощанье'. Стихи /1978,
№260/; jjtfj
'Тайны живописи' /1923, №42;
1934, №114; 1962, №280;
1979, № 260а/
Ван Си-чжи
'Мы в Орхидеевой беседке'
/1974, №240/ шт
'Мы в павильоне орхидей'
/1958, №221; 1959, №222/
'Ода музыке великого единства'
/1934, №111; 1978, №260/
Вэй Ин-у
'На безлюдье живу'. Стихи
/1978, №260/
Вэй Чжэн	Ш-
'По-прежнему о заветном'-, Сти¬
хи /1978, № 260/
Вэнь-ди /Хань/ *4 Ф
'Манифест Просвещённого монар¬
ха об обсуждении мер помощи на¬
селению' /1973, №233/
Вэнь-ш /Цао Пэй/	^
'Трактат о стильном произведе- “
нии' /1978, №260/
Указатель составил В.В. Петров. Учтены переводы только на русский язык.
В скобках отмечено время первопу блик алии н последующих перепечаток, а так¬
же даны порядковые номера, под которыми переводы значатся в основном кор¬
пусе библиографии. Варианты перевода одного н того же произведения указы¬
ваются раздельно, без специальных оговорок.
194

Вэнь Тянь-сян
'Песнь моему прямому духу'
/1946, №151; 1978, №260/
Гао Ши tiji
'В стране Сун'. Стихи /1978,
№ 260/ —
'Ночью прощаюсь со столоначаль¬
ником Вэем'. Стихи /1977,
» 248/	±	£
,VKjr0H
'Слушаю рог горниста, думаю о
возвращении домой'. Стихи
/1977, №249/ ^
Гуй Ю-гуан
'О картине ‘Тора У' /1974,
№240/
Дай Шу-лунь
'Ночью выезжаю из реки Юань и
пишу эти строки Ли из Инчуань и
чину из штата министерства Лю'.
Стихи /1977, №250/
Ду фу Ф*	I
'Вышел за рубеж. Второй цикл'.
Стихи /1978, №260/
'Дворец яшмовой чистоты'. Сти¬
хи /1978, №260/
'Пишу над жилишем-скитом гос¬
подина Чжана'. Стихи /1977,
'№251/ МЗкМЫ-' к"
'Усеченные строфы'. Стихи
/1977, №251/
Кун-цзы ( Конфуций) и др.
'Суждения и беседы' /1978,
№ 260/
Ли Бо -^1 &
'Ван Чжао-цзюнь'., Стихи/1925,
№71/	>. Вб ЗГ * Jt А'
'В весеннюю ночь пируем в са¬
ду, где персик и слива цветут'
/1958, №221; 1959, №222/
'Весенняя грусть' /1911, №19;
1959, №223/
'Весенняя ночь н пир во фрукто¬
вом саду' /1911, №19; 1959,
№223/
'Встретились', Стихи /1925,
№71/
'Гаопойли'. Стихи /1925, №71/
'Древнее', Стансы 1, 9, 11, 12,
58 /1923, №43/
**£ •£-. Л’+-+-■
'Думы в тихую ночь'. Стихи
/1925, №71; 1977, №252/
'Конь с белою мордой'. Стихи
/1925, №71/
'Мне жаль последних дней вес¬
ны' /1911, №19; 1959,
№223/
'На аллее Лояна', Стихи /1925,
**71/
'Осенние думы'. Стихи /1977,
№252/
'Осенняя заводь'. Стихи /1925,
№71; 1977, № 252/
'Переправа в Хэнцзян'. Стихи
/1925, №71/	‘
'Песнь о купце'. Стихи /1925,
№71; 1977, №252/
'Песня Цзы-е, жены в уделе У'.
Стихи /1978, №260/
195

-ШЛ-JU
'Предисловие к стихам 'В весен¬
нюю ночь, пируя в саду, где де¬
ревья цветут: и персик и слива'
/1974, №240/
'Провожаю друга'. Стихи /1977,
№252/
'Прохожу по мосту-плотине в Ся-
пи и думаю о Чжан Цзы-фане'.
Стихи /1978, №260/
'Сянъянские песни'. Стихи /“1925,
№71/ ^
'Тоска на яшмовом крыльце'.
Стихи /1925, №71/ _£• f§f£-
'Чистые, ровные мелодии'. Стихи
/1925, №71/ iff • 3-%
'Юноша в пути'. Стихи /1925,
№71/	• jL>
'Ясная осень. Скорбные строфы'
/1911, №19; 1959, №223/
кУ
напев'. Стихи /1977, №25
тщщг
4-а
Ли Лин
'Письмо Лн Лнна в ответ на пись¬
мо к нему Су У* /1958, №221;
1959, № ггг/^^ШЙ^г
Ли Сы
'Лн Сы в Докладе государю про¬
тестует против нзгнання пришель¬
цев' /1981, №262/
Лн Хуа Щ
'Плач на древнем поле сражений'
/1945, №145; 1958, №221;
1959, №222; 1978, №260/
Лн Ци
'Ночую в монашеской келье его
преподобия Ина, Слышу церковный
Ли Ян
'Весенний снег'. Стихи /1932,
№104; 1978, №260/
'Весенняя луна' /1951, №207;
1978, №260/	^ ft
Ло Бинь-ван	д
'К стихам моим о том, как под
дождем искал я хризантему'
/1974, №240/	щт
Лу Вэнь-шу
'Лу Вэнь-шу пишет, что надо: вы¬
соко поставить влияние личности,
с казнями ж надо повременить'
/1981, №262/
t# t
*Шн
'Ода изящному слову' /1944,
№ 141; 1978, №260/
ЛоСе
'Вэнь синь дяо лун'. Фрагмент
/1917, №29; 1920, №32/
Лю Цзи
'Что говорил продавец апельси¬
нов' /1955, №212; 1958,
№221; 1959, №222/
Лю Цзун-юань
'Возражение по поводу приговора
о личной места' /1958, №221;
1959, №222/
'В письме поздравляю кандидата
на должность Ван Цань—юаня с
пожаром' /1957, №215; 1958,
№221; 1959, №222/
'К проводам сюцая Лоу Ту-наня,
идущего сейчас пожить в стране
на юг от Ху ай н собирающегося
196

вступить в даосы' /1974, №240/
'Наброски у Южного протока'.
Стихи /1978, №260/
'Надпись на камне о трёх бесед¬
ках в Линлине' /1958, №221;
1950, №222/
'Надпись у нового зала сановни¬
ка нашего Вэя в Юнчжоу' /1055,
№212; 1958, №221; 1050,
N,222/
'Нечто об охотнике за змеями'
/1955, №212; 1958, №221;
1059, №222; 1975, №242/
'О восточном холме у храма Дра¬
коновых взлётов в Юнчжоу'
/1958, №221; 1950, №222/
МЦЬЩи-Ь--
'О горке каменных стен' /1057,
№215; 1958, №221; 1059,
№222/
'О холмнке, что к западу лежит
от пруда моего-Утюга' /1057,
№215; 1058, №221; 1050,
№222/
'Памятник Цзи Цзы, князю Цзи'
/1958, №221; 1959, №222/
'Письмо к Хань Юю на тему об
историографе' /1958, №221;,
1950, № 222/
'Предисловие к моим же стихам
'У потока Глупца"/ 1958, №221;
1059, №222; 1975, №242/
'Провожаю монаха Ха о-чу *
/1974, №240/
'Просмотр н пересмотр суждения
о том, как он листочком туна по¬
жаловал в князья своего брата'
/1958, №221; 1959, №222/
шмщ
'Рассказ о плотнике' /1955,
№212; 1958, №221; 1950,
№222; 1075, №242/
'Садовник Го-Верблюд' /1055,
№212; 1958, №221; 1959,
№222; 1075, №242/
'Я провожаю Сюэ Цунь-и'
/1057, №215; 1058, №221;
1050, №222/
Лю Чан-цин jfcUb" {jfa
'Снова провожаю Пая из штата
министра, ссылаемого в область
Цзичжоу'. Стихи /1977, №254/
Лю Шу-я
'Как сменялись мон идеалы'
/1025, №72/
Лю Юй-си JЬ)&Ц]
'Дому убогому надпись моя'
/1957, №216; 1958, №221;
1059, №222/
Ми Фэй
'Памятник в храме Мудрого Ку¬
на, мною отделанном вновь'
/1935, № 121/
Му Хуа Щ.	>
'Море'. Поэма /1978, №260/
1Ш
Мэн Цзяо ^ 6
'На древний мотив разлуки*. Стн-
хн /1977, №255/
Н» Хэн	Щ
'Ода попугаю'. Фрагменты
/1935, №119; 1978, №260/
107

'В беседке пьяного старца' /1956,
№221; 1950, №222; 1975,
№243/
'Голос осени' /1923, №49;
1958, №221; 1959, №222,
225; 1075, №243/
'Ответ сюцаю У Чуну' /1923,
№49 под назв.: 'Ответ кандидату _
У Кэ'; 1974, №240/_^
'Предисловие к собранию стихот¬
ворений монаха Сакья Бн Яня'
/1923, №49; 1974, №240/
Пу Сун-лнн /Ляо Чжай/
'Апельсинное дерево' /1923,
№47; 1957, №217; 1973,
№234/ ЩЩ
'А-сю н её двойник' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/
'Бай Цю-лянь любила стихи'
/1923, №47 под назв.: 'Бо Цю-
лань...'; /1957, №217; 1973,
№234/
'Бесовка Сяо Се' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Благодарная Сяо-мэй' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/
'Бог града' /1937, №133;
1954, №210; 1957, №217;
1959, №224; 1973, №234/
'Божество спиритов' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1970, №230/	№
'Ван Чэн и перепел' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/
'Великий князь Девяти гор'
/1922, №38; 1955, №213;
1070, №230/
'Верная сваха Цнн Мэй' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1970, №230/*^“^$-
'Вероучение 'Белого лотоса"
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1973, №234/
'Верховный святой' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/
'Вещая сваха Фэн Третья' /1928,
№91; 1955, №213; 1973,
№234/
'Винный червяк'/1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Военный кандидат' /1922, №38;
1955, №213; 1970, №230/
'Волшебник Гун' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Воскресший Чжур' /1923, №47;
1957, №217; 1970, №230/
'В погоне за бессмертной Цин
Э' /1923, №47; 1957, №217;
1070, №230/
'Врачебное искусство Чжана'
/1923, №47; 1957, №217;
1970, №230/
'Гадалка на монетах' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/ V-
'ГрьГзет камни' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Губернатор Юй Чэн-лун' (рас¬
сказ первый) /1925,- №73;
1937, №133; 1954, №210;
198

1957, Ns 217; 1073, №234/
if#-'
'Губернатор Юй Чэн-лун' (рассказ
второй) /1025, №73; 1937,
№133; 1954, №210, 1957,
№217; 1973; №234/	^£
'Даос с гор Лао* /1923, №47;
1957, №217; 1970, №230/
'Даос угощает' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/ Цн
'Даос Цзюй Яо-жу' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Дева-лиса' /1922, №38; 1955,
№213; 1070, №230/
'Дева-рыцарь' /1937, №133;
1954,	№210; 1957, №217;
1073, №234/
'Девица из Чанчжи' /1923, №47;
1957, №217; 1970, №230/
'Девушка в зелёном' /1935,
№122; 1959, №224/
'Дождь монет' /1922, №38;
1955,	№213; 1970, №230/
'Друг монахов, студент Ли'
/1923, №47; 1957, №217;
1973, №234/
'Дун погиб' /1937, №133;
1954, №210; 1957, №217;
1970, №230/
'Душа чанцинского хэшана'
/1923, №47; 1957, №217;
1973, №234/
'Единственный чиновник' /1937,
№133; 1954, №210, 1957,
№217; 1959, №224; 1970,
№230/
'Жены Син Цзы-и' /1937,
№133; 1954, №210, 1957,
№217; 1959, №224; 1973,
«>234/
'Жизнь Ло Цзу' /1023, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Зеркало Фэн-сянь' /1937, №133
1954,	№210; 1057, №217;
1973, №234/ jSlfr
'Зеркалом слушает' /1937, №133
1945, №210; 1957, №217;
1073, №234/
'Злая жена Цзян Чэн' /1923,
№47; 1957, №217/ ^ &
'Злая тётушка Ху' /1922, №38;
1955,	№213; 1973, №234/
'Змеиный питомник' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Изгнанница Чан-э' /1928, №91;
1955, №213; 1973, №234/
'Искусство 'Железной рубахи'
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1970, №230/
'Искусство наваждений' /1928,
№91; 1955, №213; 1970,
№230/
'Исцеление Ян Да-хуна' /1923,
№47; 1957, №217; 1973,
№234/
'Как вызывают духа танцем'
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1973, №234/
Utif
'Как он выгнал привидение'
/1923, №47; 1957, №217;
1973, №234/	•/£
'Как он решил дело' /1925,
№73; 1937, №133; 1954*
№210; 1957, №217; 195£,
№224; 1973, №234/
199

'Как он садил грушу' /1923,
№47; 1954, №209; 1957,
№217; 1970, №230; 1975,
№244/
'Как он хватал лису и стрелял в
черта' /1922, №38; 1955,
№213; 1970, №230/
'Как Цзяо Мин грозил лисе'
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1973, №234/
'Колдовство хэшана' /1923,
№47; 1957, №217; 1973,
№234/	\%Щ
'Крадет персик' /1928, №91;
1955, №213; 1970, №230/
'Красавица Цин-фэн' /1922, №38;
1955, №213; 1973, №234/
-т
'Красная яшма' /1937, № 133;
1954, №210; 1957, №217;
1970, №230/	£!_£;
'Линьцзыский Шао неумолим'
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1959, №224;
1973, №234 '
'Лис выдает дочь замуж' /1922,
№38; 1955, №213; 1970,
№230/
'Лис нэ Вэйшуя' /1922, №37,
38; 1955, №213; 1959, №224;
1970, №230; 1975, №244/
'Лис лезет в жбан' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/
'Лис-невидимка, Ху Четвёртый'
/1922, №38; 1955, №213;
1973, №234/
'Лис Чжоу Третий' /1928, №91;
1955, №213; 1970, №230/
№
'Лиса наказывает за блуд'
/1922, №37, 38; 1955, №213;
1970, №230; 1975, №244/
&&&
'Лиса-наложница' /1922, №38;
1955, №213; 1970, №230/
'Лиса острит' /1928, №91/
№ltr
'Лиса-урод' /1922, №38; 1955,
№213; 1970, №230/
'Лисенок Лю Лян-цай' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1970, №230/
'Лисий сон' /1922, №38;
1955, №213; 1973, №234/
ц
'Лисица в Фэньчжоу' /1922,
№38; 1955, №213; 1973,
№234/
'Мертвый хэшан' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
Mi
'Министр литературного просве¬
щения' /1923, №47; 1957,
№217/ ztflie,
'Монахи-иноземцы' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
■$ -if
'Мохнатая лиса' /1922, №38;
1955, №213; 1970, №230/
ЬШ
'Моя история' /1934, №115;
1935, №122; 1937, №133;
197е, №260/	(!)&
'Мужик' /1922, №38; 1955,
№213; 1973, №234/ р
'Мышиные спектакли' /1937,
200

№133; 1654, №210; 1657,
№217; 1673, №234/ jj\$i
'Невеста-монахиня Чэнь Юнь-ци'
/1628, №61; 1655, №213;
1673, №234/
'Нежный красавец Хуан Девятый'
/1637, №133; 1657, №217;
1670, №230/
'Некий И, удачливый вор'
/1637, №133; 1654, №210;
1957, №217; 1670, №230/
'Неудачи честного Чжан Хун-цэя-
ня' /1637, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1959, №224;
1973, № 234/	% ’Щ
'Нищий хэшан' /1623, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Оживший Ван Лань' /1922, №38;
1955, №213; 1973, №234/
'Оскорблённый Ху' /1928, №91;
1955, №213; 1970, №230/
'Остров блаженных людей' /1923,
№47; 1657, №217/
'Пара фонарей' /1922, №38;
1655, №213; 1673, №234/
т
'Пение лягушек' /1637, №133;
,1954, №210; 1657, №217;
1973, №234/
'Переодетый цэнньлннец'/1637,
№133; 1654, №210; 1657,
№217; 1670, №230/
'Плотник Фэн' /1922, №38;
1955, №213; 1973, №234/
'Подвиги Синь Четырнадцатой'
/1928, №61; 1655, №213;
1673, №234/
'Пока варилась каша (Продолже¬
ние старой истории)' /1623,
№47; 1657, №217; 1670,
'Поторопились' /1625, №73;
1637, №133; 1654, №210;
1657, №217; 1670, №230/
jljjfiK
'Превращения святого Чэна'
/1623, №47; 1657, №217;
1673, №234/ А&
'Преданная Я Toy' /1628, №81;
1655, №213; 1670, №230/
АШ
'Приговор на основании стихов'
/1625, №73; 1937, №133;
1654, №210; 1657, №217;
1670, №230; 1675, №244/
'Продавец холста' /1937, №133;
1954,	№210; 1957, №217;
1973, №234/
'Проказы Сяо Цуй' /1928, №91;
1955,	№213; 1973, №234/
'Пророчество о Четвёртой Ху'
/1637, №133; 1654, №210;
1657, №217; 1673, №234/
'Разрисованная, кожа' /1823,
№47; 1857, №217; 1870,
№230/ it
'Расписная стена' /1823, №47;
1657, №217; 1870, №230/
'Речь птиц' /1823, №47;
1857, №217; 1870, №230/
'Святой Хэ' /1837, №133;
1857, №217; 1873, №234/
201

'Священный правитель' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/^'g
'Седьмая Сяо и её сестра'
/1928, №91; 1955, №213;
1970, №230/	* &
'Семьи разбойников' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1970, №230/ ^
'Си Лю это знала! ' /1928,
№91; 1955, №213; 1970,
№230/
'Синьчжзнское дело' /1925,
№73; 1937, №133; 1954,
№210; 1957, №217; 1973,
№234/
'Случай с Пэн 'Эр-цзином'
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1959, №224;
1970, №230/
'Смешливая Ин Нин' /1922, №37,
38; 1955, №213; 1970, №230/
'Содержание чиновника' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1959, №224; 1970,
№ 230/
'Странник Тун' /1928, №91;
1955, №213; 1970, №230/
'Студент-вор Цзи' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1973, №234/^^,
'Студент Го и его учитель'
/1922, №38; 1955, №213;
1973, №234/
'Студент Лэн' /1922, №38;
1955, №213; 1970, №230/
'Студент-пьянипа Цинь' /1922,
№38; 1955, №213; 1973,
№234/
'Студент Сунь и его жена'
/1923, №47; 1957, №217;
1970, №230/
'Студент Чжун и осёл' /1923,
№47; 1957, №217; 1973,
■№234/
'Сумасшедший даос' /1923,
№47; 1957, №217; 1973,
№ 234/	А-
'Схватил лису' /1937; №133;
1954, №210; 1957, №217;
1970, №230/
'Сынок торговца' /1937, № 133;
1954, №210; 1957, №217;
1973, №234/ ijljC
'Сюцай из Ишуя' /1937, №133;
1954, №210; 1957, №217;
1970, №230/
'Сян Гао в тигре' /1923, №47;
1957, №217; 1970, №230/
'Тайюаньское дело' /1925, №73;
1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1970, №230;
1975, №244/ 9^1%
'Талисман игрока' /1923, №47;
1957, №217; 1970, №230/
'Товарищ пьяницы' /1922, №38;
1973, №234/ 'ЛЬ)^
'Тот, кто заведует образованием'
/1922, №38; 1955, №213;
1970, №230/	$]-£;•/
'Укротитель Ма Цзе-фу' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,'
№217; 1973, №234/ %
'Укрощение Цуй Мэна' /1923,
№47; 1957, №217; 1973,
№234/
'Услужливый Лу Я-гуань' /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
202

Ns 217; 1673, N>234/
'Усмиряет лису' /1637, Ns 133;
1654,	Ns 210; 1657, Ns 217;
1673, №234/
'Фея лотоса' /1622, №38;
1655,	№213; 1670, №230/
'Фиэиогном Лю' /1937, №133;
1954, №210; 1957, №217;
1970, №230/
'Фокусы' /1937, №133; 1954,
№210; 1957, №217; 1973,
№234/
'Фокусы даоса Даня' /1923,
№47; 1657, №217; 1670,
№230/
'Фонарь-пёс' /1937, №133;
1954, №210; 1957, №217;
1973, №234/ -jCijt
'Фужуны в месяц стужи' /1923,
№47; 1957, №217; 1970,
'Химеры Пэн Хай-цю' /1628,
№61; 1655, №213; 1670,
№ 230/ Ц &4К
'Храбрый студент из Чжэдуна'
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1973, №234/
ы*-
'Хуань1нян у лютни' /1923, №47;
1957, №217; 1973, №234/
'Хэцзяньский студент' /1937,
№133; 1954, №210; 1657,
№217, 1673, №234/
'Хэн-нян о чарах любви' /1628,
№61; 1655, №213; 1673,
№234/
'Царевна заоблачных плющей'
/1923, №48; 1637, №133;
1954, №210; 1657, №217;
1673, №234/ gfy&i
'Царица Чжэнь' /1628, №61;
1655, №213; 1673, №234/
jM
'Целительница Цзяо-но' /1628,
№61; 1655, №213; 1673,
'Цяо-нян и её любовник' /1637,
№133: 1957. №217: 1970,
№230; 1975, №244/
'Чан-тин и её коварный отец'
/1937, №133; 1654, №210;
1957, №217; 1973, №234/
'Чародей ГУн Мэн-би' /1628,
№91; 1955, №21,3; 1670,
№230/
'Чародейка Лянь-сян' /1622,
№38; 1955, №213; 1673,
№234/
'Чары и феи Бо Юй—юя' /1623,
№47; 1657, №217/
'Человечек' /1637, №133;
1654, №210; 1657, №217;	.
1673, №234/
'Четвёртая Ху' /1622, №37,
38; 1655, №213; 1673, №234/
'Чжэнь и его чудесный камень'
/1928, №91; 1955, №213;
1973, №234/ ££
'Что видел пьяный Ван Цзы-ань'
/1628, №61; 1655, №213;
1673, №234/
'Чу Суй-лян в новой жизни'
/1637, №133; 1654, №210;
1657, №217; 1673, №234/
'Чудеса Второй Девочки' /1628,
№61; 1655, №213; 1673
№234/	,J>^
203

'Шантаж' /1023, №47; 1057,
№217; 1073, №234/
(под названием 'Шантаж' - три
разных рассказа)
'Шантаж' (рассказ первый)
/1937, №133; 1954, №210;
1957,_№ 217; 1959, №224;
1973, №234/
'Шантаж' (рассказ второй)
/1937, №133; 1954, №210;
1957, №217; 1959, №224;
1973, №234/
'Яи - 'шрам над глазом" /1937,
№133; 1954, №210; 1957,
№217; 1970, №230/
Се Чжуан
'Лунная поэма' /1958, №221;
1959, №222/
Су Сюиь	$
'Искусство действовать на душу'
/1945, №145; 1978, №260/
'Книга перемен 'И" /1945,
№148; 1978, №260/
'Об истории ('Шу-пзиие')'
/1945, №148; 1978, №260/
4*
'Об 'Одах" /1945, №148;
1078, №260/
'О Летописи' /1945, №148;
1978, №260/	£££&
'О музыке' /1945, №148;
1978, №260/
'О том, как я дал имена своим
двум сыновьям' /1958, №221;
1950, №222/ Jtz^Zijb
'Трактат о Книге ритуала ('Ли')'
/1945, №148; 1978, №260/
. , .
Су Ши (Су Дун-по)	(ЦХ-Ю
'В моей беседке человека, осчаст¬
ливленного дождём' /1958,
№221; 1059, № 222/
'Гора с каменным колоколом'
/1057, №218; 1958, №221;
1950, №222; 1059, №226/
За
'Красная стена'. Ода первая
/1958, №221; 1959, №222;
1975, №245/
'Красная стена'. Ода вторая
/1958, №221; 1959, №222;
1975, №245/
'Нечто о посевах' /1957, №218;
1958, №221; 1959, №222/
'О том, как хранятся книги в
горном скиту учёного Ли' /1974,
№240/
'О храме-кабинете человека, что
дорожит картиной' /1974, №240/
'Ответ на письмо студента сю-
цая Чжана по вопросам поэзии'
/1978, №260/
Сун Юй ^
'Ветер' /1958, №221; 1959,
№222; 1973, №235/
'Горы высокие Тан' /1958,
№221; 1959, № 222/
'Дэнту-сладострастник' /1958,
№221; 1959, №222; 1973,
№ 235/
'Святая фея' /1958, №221;
1959, №222/
'Сун Юй отвечает чускому князю
на вопрос' /1958, №221;
1959, №222/
Сыкун Ту е]£(<^)
'Категории поэтических произве¬
204

дений /1978, №260/
'Поэма о поэте. Категории сти¬
хотворений' /1916, № 27/^|Д
Сыма Сян-жу	2.
'Там, где длинны ворота' /1958,
№221; 1959, №222; 1973,
№236/
Сыма Цянь
'Ответ Жэнь Шао-цину' /1958,
№221; 1959, №222/^ji,-^f
'Отдельное повествование о Бо
И' /1958, №221; 1959,
№222/
'Отдельное повествование о ГУа-
не и Яне' /1958, №2*21; 1959,
№222/
'Отдельное повествование о
скользких говорунах' /1958,
№221; 1959, №222
'Отдельное повествование о Шой
Юане' /1958, №221; 1959,
№222; 1973, №237/
'Погодные таблицы отмеченных
за заслуги Высоким Предком
деятелей и маркизов' /1958,
№221;	1959,	№222/
'Помесячные таблицы событий,
развивавшихся в промежутке
между Цинь и Чу' /1958,
№221; 1959, № 222/
'Послесловие к главе о Сян Юе в
'Основной истории' /1958, №221;
1959, №222/
'Послесловие к основной истории
пяти монархов' /1958, №221;
1959, №222/
'Предисловие графа великого аст¬
ролога к своей истории Китая'
/1958, №221; 1959, №222/
'Предисловие к главе 'Родовая
внешняя знать' /1958, №221;
1959. №222/
'Предисловие к отдельному повест¬
вованию о жестоких правителях'
/1958, №221; 1959, №222/
'Предисловие к отдельному повест¬
вованию о странствующих рыцарях'
/1958, №221; 1959, №222/
'Славословие к главе о Конфуции
в книге 'Родовитой знати' /1958,
№221; 1959, №222/^£tf,&1f
Тао Юань-мин
'Домой, к себе' /1958, №221;
1959, №222/
'Жизнь ученого 'пяти ив"/1958,
№ 221; 1959, № 222/Д#р££ )|
"Задрет на любовь'. Поэма
/1958, №221; 1959, №222/
'Персиковый источник' /1958,
№221; 1959, №222/
У-ди (Хань)	)
'Осенний ветер' /1958, №221;
1959, №222; 1978, №260/
тц
'Из 'разных учений" /1958,
№221; 1959, №222/ jjjfcfyjQ
'Ка£ он вошёл в свой класс'
/1958, №221; 1959, №222/
'Как толковать слова 'поймали
линя" /1958, №221; 1959,
'Молитвенное и жертвенное обра¬
щение к крокодилу' /1958,
№221;’ 1959, №222; 1975,
205

№246; 1978, №260/
'Надпись иа могильном камне Лю
Цзы-хоу' /1957, №219; 1958,
№221; 1959, №222/
'Пишу иа проводах учёного затвор¬
ника Вэия, едущего в войска, что
в Хэянском районе' /1974,
**240/
'Учение о том, кто истинный учи¬
тель' /1974, №240/
'Что, собственно, есть Дао-путь?'
/1974, №240/	^
'Что, собственно, такое человек'
/1974, №240/
Хуан Тии-цзянь
'Высокий мой дом: 'Ветер в сос¬
не". Стихи/1978, № 260/
Хуан Юэ
'Поэма о художнике' ('Катего¬
рии картин'). Перевод 8 стансов
/1916, №27/ ■fh
'Фазы живописца' /1945, №143;
1978, №260/
Хэ Чжи-чжан
'Пишу иа даче'. Стихи /1977,
№258/
Цзун Чэиь	&f_
'Ответ Лю И-чжану на письмо'
/1974, №240; 1975, №247/
Цзя Дао JjSj
'Ищу отшельника, ие застаю'.
Стихи /1977, №257/
№>я И	f fg
'Вот в чём я укоряю Цииь' /1981,
№262/
'Ода памяти Цюй Юаня' /1973,
№238/
Цуй Хао
'На Башие Жёлтого Аиста'. Сти¬
хи /1977, №258/
Цуй Шу
'Рано утром отправляюсь с горы
Скрещенных скал и иду обратно к
себе, к горе Великого дома'. Сти¬
хи /1978, №260/
-f
Цэнь Шэнь
'Вместе с Га^ Ши и Сюэ Цзюем
взбираемся на ступу-башню в хра¬
ме имени Милостивого благодете¬
ля (Будды)'. Стихи /1978,
№260/ . . л
тщшьмщ
Цюй Юань
'Гадание о жилье' /1951, №208;
1958, №221; 1959, №222/
№
'Огец-рыбак' /1954, №211;
1956, №211; 1957, №211;
1958, №221; 1959, №222;
1978, №260/
'Предсказатель' /1954, №211;
1956, №211; 1957, №211/
bfc
Чан Цзянь ^
'В Западных горах'. Стихи
/1978, №260/
Чао Цо
'Чао Цо в докладе императору
рассуждает о ценности зерна'
/1981, №262/
■JLvtfk '
«ан Хэн
206

"Вернусь к полям" /1973, №239/
Чжан Цзю-лин
'Чувства при встрече, мною же¬
ланной". Стихи /1978, №260/
Чжоу Дунь-и
'О любви к лотосу' /1958,
№221; 1959, №222/
'Я лотос люблю' /1974, №240/
Чжунчан Тун
'О довольной душе' /1958,
№221; 1959, №222/	' f
Чэнь Цзы-ан
'Вечером останавливаюсь в Лэся-
ие'. Стихи /1977, №259/
'С холма в Цзи смотрю иа древ¬
ности". Стихи /1978, №260/
Юань Мэй ^ЛЦ'
'Продолжение' поэмы Сыкуи Ту
/'Продолжение 'Категорий сти¬
хотворений%/-. Перевод 9 стан¬
сов /1916, №27/
Юань Хуан
'Ода поэмам' /1978, №260/
Яи Цзии-цзэи	W
'О художнике письма' /1947,
№154; 1978, №260/
'•Поэма о каллиграфе' /'Катего¬
рии письма'/. Перевод 7 стансов
/1916, №27/	Д

СОДЕРЖАНИЕ
Доклады, статьи, сообщения
Л. 3. Эйдлин
Чему учиться у Алексеева	.		 5
В. В. Петров
К 100-летию со дня рождения академика В. М. Алексеева. Юбилейные
мероприятия в Ленинграде	14
В. В. Петров
В. М. Алексеев о предмете, путях развития и проблемах синологии 17
Л. Н. Меньшиков
В. М. Алексеев — историк китайской литературы	32
О Л. Фишман
В. М. Алексеев и журнал «Восток» .	.40
Д. Н. Воскресенский
В. М. Алексеев — исследователь китайской классики и демократической
литературы	46
В. Ф. Сорокин
В. М. Алексеев и изучение китайского театра и драматургии	52
Ю. Л. Кроль
В. М. Алексеев как переводчик китайской классической прозы (на при¬
мере переводов из Сыма Цяня)	58
Б. Л. Рифтин
Китайская народная мифология в трудах В. М. Алексеева	68
Е. Б. Поршнева
В. М. Алексеев о народной культуре	Китая	75
A.	М. Решетов
Этнография в кругу научных интересов В. М. Алексеева	81
Г. Я. Смолин
В. М. Алексеев о китайском историописании	92
Т А. Пострелова
В. М. Алексеев и Сюй Бэйхун	100
Л. Л. Громковская
Страница истории отечественного востоковедения	103
Н. Б Зубков
Публикация научного наследия В. М.	Алексеева	109
М. В. Баньковская
Из книги об отце	.		*	113
М. В. Баньковская
Малак — литературные вечера востоковедов. 1920-е годы	119
М. В. Баньковская
«Я — рабочий энтузиаст» (По автобиографическим материалам из ар¬
хива В. М. Алексеева)	127
Из научною наследия
B.	М. Алексеев
О гуманитарном преподавании китайского	языка	163
Несколько замечаний по поводу статьи В. М. Алексеева «О гумани¬
тарном преподавании китайского языка». Л. 3. Эйдлин ....	174
Аннотированная библиография трудов академика
ВМ. Алексеева и литературы о нем
(продолжение и дополнения)
Составитель В.В. Петров
Печатные труды В. М. Алексеева ....		176
Работы о жизни и деятельности В. М. Алексеева 	187
Иероглифический указатель	  194