<ан и обработка:
restik

Застава
на Аргуни
ПОВЕСТЬ
ВОСТОЧНО-СИБИРСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
19 6 5
Р 2
И 20
Издание 2-е
Перепечатано с издания, выпущенного Читинским книжным
издательством в 1961 г.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
На левом берегу пограничной Аргуни приютился не-
большой, в полсотни дворов, поселок Кирпичный Утес.
С трех сторон обложенный дремучей тайгой и сопка-
ми, Кирпичный Утес значительную часть года совершен-
но отрезан от мира и живет тревожной пограничной
жизнью. Единственная улица поселка почти всегда без-
людна. Даже у правления колхоза и то редко встретишь
человека. Зиму и лето жители проводят в тайге, в раз-
бросанных по тыловым падям заимках и в охотничьих
зимовьях. Там они промышляют зверя, выращивают не-
богатые урожаи ярицы, гречихи, ячменя, заготавливают
для сплава строевой лес. Разве что в дни праздников да
иногда в летнюю навигацию собираются они в поселке,
чтобы немножко отдохнуть, пополнить запасы с прохо-
дящих по реке судов, справить кое-какие домашние
дела.
Здесь, на окраине поселка, стоит пограничная заста-
ва Стрелка. С наблюдательной вышки, примостившейся
на крыше казармы, точно аист на длинных ногах, хоро-
шо видны бескрайние дали Маньчжурии, темно-синие
валы хинганских сопок.
Начальником на Стрелке третий год служит лейте-
нант Торопов — рослый белокурый парень. Его светлое
3
лицо давно уже потемнело от солнца и жгучих забай-
кальских морозов и теперь почти ничем не отличалось от
суровых, словно задубленных лиц коренных жителей
этого края.
Последнюю неделю начальник заставы нервничал,
был раздражителен. С тех пор как уехали на фронт
кадровые пограничники, Торопов, можно сказать, не
уходил с границы. С утра он ездил на фланги, днем ры-
скал по колхозным заимкам — расставлял членов брига-
ды содействия на наиболее важных направлениях, но-
чью проверял службу тех немногих нарядов, которые
удавалось наскрести из бойцов, оставшихся на Стрелке.
От постоянного недосыпания и переутомления лейте-
нант похудел, стал мрачным и неразговорчивым.
Его бесила наглость японцев.
Позавчера они обстреляли наряд сержанта Борзова,
двигавшийся дозором на левом фланге. Вчера выброси-
ли на русский берег кипу антисоветских листовок, в ко-
торых звали жителей пограничной полосы в эмиграцию,
обещали райскую жизнь в Маньчжурии. Участились
случаи нарушения границы японскими самолетами.
У Торопова чесались руки, ему очень хотелось сбить
спесь с нахальных самураев. Если бы не приказ коман-
дования, строжайшим образом запрещавший отвечать
на вражеские провокации, он бы, видимо, давно уже
поставил пулеметы на зенитные установки. Но приказ
есть приказ!
Сегодня настроение начальника упало еще больше:
в утренней сводке Совинформбюро сообщалось об ожес-
точенном сражении на берегах Волги.
В полдень прибыла почта. Старый сельский почталь-
он— вестник горя и неутешной людской скорби — хо-
дил по домам и, виновато пряча под седыми, лохматы-
ми бровями глаза, разносил похоронные: «Пал смертью
храбрых...» В Кирпичном Утесе появились новые сироты
и вдовы...
С тяжелым сердцем Торопов взялся за составление
плана охраны границы. Он часто вставал из-за стола,
подходил к висевшей на стене карте-десятиверстке, скло-
нялся над панорамой участка.
— Вот и попробуй закрой!—бурчал он, перечиты-
вая приказ коменданта об усилении охраны.— Закро-
ешь Грязнушку — обнажается Дербич, заткнешь Золо-
4
тую речку — открывается Кривун. Хотя бы скорее моло-
дое пополнение приезжало!
Торопов оторвался от плана, поерошил чуб, взял с
кромки стола цигарку, жадно затянулся.
Раздался телефонный звонок. Лейтенант поднял
трубку и облегченно вздохнул. Звонил сержант Пушин,
посланный в отряд за новобранцами. Выслушав доклад,
Торопов недовольно заметил:
— Медленно, медленно движетесь, товарищ сер-
жант. Вы же знаете, сколько нас здесь осталось!..
Последние дни лейтенант много и тревожно думал о
«молодняке». Это безусое, зеленое пополнение ему пред-
ставлялось беспомощным и небоеспособным.
Торопов часто вспоминал о лихих пограничниках,
уехавших на фронт, и, не скрывая, завидовал им.
Вот и сегодня. Возвращаясь с фланга через Березо-
вый распадок, он увидел потемневший от времени срез
на молодом деревце. Его оставил Семен Гайдук. Тогда
они ехали верхами из Травянушки. Настроение было
бодрое, веселое. Торопов на выезде из распадка пустил
своего Пирата в карьер, выхватил клинок и полоснул
им по березке. Клинок взвизгнул, от дерева отлетела
длинная щепка.
Гайдук догнал начальника и, показывая на слишком
пологий срез, упрекнул:
— Эх, товарищ лейтенант! Разве ж так рубят? Этак
можно либо холку коню срубить, либо клинок в дереве
оставить. Круче, круче держать надо, на центр налегать,
а вы кончиком захотели. С вашей силищей и не такую
свалить можно. Смотрите!..
Семен натянул повод. Конь, танцуя на месте, собрал-
ся в комок, потом, посланный уверенным движением
всадника, стремительно рванулся вперед. В руке Гайду-
ка молнией сверкнул клинок. Взмах, резкий щелчок — и
мерзлая, толщиной с руку березка вертикально воткну-
лась в снег.
Тогда, два года назад, Торопов готов был сгореть
от стыда перед подчиненными. Сейчас же он вспоминал
об этом случае с улыбкой.
— Да, с такими можно было охранять границу,—
проговорил задумчиво лейтенант, опять склоняясь над
планом.
5
В канцелярию вошел по-
литрук заставы Панькин.
Он не спеша оторвал кло-
чок газеты, грузно сел на
окованный железом сундук,
принялся крутить козью
ножку.
Плотный, приземистый,
с большой взлохмаченной
головой, с голубыми, по-
детски благодушными гла-
зами, политрук походил на
тех деревенских крепышей,
которых в старое время с
удовольствием нанимали в
батраки. Безобидные по
нраву, крепкие костью, они
могли от зари до зари хо-
дить за плугом, махать ли-
/ездить в извоз, делать ка-
йлишь бы на столе был под-
Внешне неповоротливый, мешковатый, всегда очень
спокойный, Панькин был полной противоположностью
Торопову.
На Стрелке Панькин давно. Отслужив действитель-
ную, он остался на сверхсрочную. Командование посла-
ло его на курсы политсостава. Потом он опять вернул-
ся на родную заставу. Тут же, в таежном поселке,
женился на учительнице Нине Сергеевне. Так вот и
живет и трудится Панькин на Стрелке, давно уже счи-
тая пограничную службу своей профессией.
Политрук сидел на сундуке, попыхивая самокруткой,
и, как всегда, чему-то улыбался.
Торопов отодвинул от себя план, недовольно по-
косился на Панькина, подумал: «Все-то ты смеешься!
Ни заботушки у тебя, ни печали! Хорошо быть по-
литработником!»
Эту мысль Торопов уже не раз намеревался выска-
зать политруку, но почему-то до сих пор не осме-
лился.
Панькин потянулся к столу, положил перед началь-
ником коробку с махоркой.
— Надоела! — вздохнул
лейтенант.— Сейчас бы «Бе-
ломорчику» попробовать!
— М-да, не мешало бы...
Да еще ленинградского!..
Торопов снова углубился
в план. Панькин встал, заг-
лянул через плечо начальни-
ка в черновик, прищурился.
Затем он взял погран-книгу,
стал сличать черновик с за-
писями предыдущих дней.
— Нелишне бы кое-что и
изменить,— испытующе пог-
лядывая на Торопова, про-
говорил он.— Грязнушка —
это, конечно, правильно, но
не следует забывать и о
других местах. Фланги пло-
хо охраняем. Тебе не кажет-
ся, Игорь Степанович, что
последнее время мы на шаблон скатываемся? Иди-ка
сюда погляди,— позвал он начальника к макету участка.
Торопов склонился над ящиком. Перед глазами рас-
кинулась миниатюрная панорама участка, разрезанная
пополам голубой лентой Аргуни. На север и юг от крас-
ной пунктирной линии, обозначавшей границу, беспоря-
дочными грядками теснились зеленовато-бурые сопки.
Местами, расступаясь, они образовывали то длинные
пади, то короткие, обрывающиеся у реки распадки.
Светлыми змейками сбегали по ним в Аргунь десятки
мелких речушек и ручейков.
За различными условными обозначениями — флаж-
ками, кружочками, стрелками, крестиками — скрывал-
ся большой, понятный только пограничнику смысл.
Вот в подножье сопки вонзился проволочной ножкой
белый флажок с красным кружком. Это — японский
кордон Уда-хэ. Отсюда шли на нашу сторону шпионы,
диверсанты, террористы, провокаторы.
Перечеркнутые крест-накрест красными полосками
кружочки — это места вооруженных столкновений по-
граничников с японо-маньчжурскими и белогвардейски-
ми бандами.
7
Остроносые стрелки, нацеленные на русскую сторо-
ну,— возможные пути нарушителей границы. Большин-
ство вражеских лазутчиков было уничтожено и задер-
жано именно в этих местах, где протянулись стрелы.
Политрук показал на извилистый распадок, выходив-
ший с сопредельной стороны напротив Золотой речки.
— Здесь надо иметь наряд,— сказал он твердо.—
По данным наблюдения, в этом распадке сосредоточено
много китайцев, работающих на лесозаготовках. Вчера
там появились два японских офицера. Возвращение их
обратно в Уда-хэ не зафиксировано.
— Это еще ни о чем не говорит. Мало ли куда ездят
японцы,— возразил Торопов.
— Так-то оно так, но в журнале наблюдения отмече-
но, что и три дня назад японцы тоже шныряли на лесо-
разработках. По-моему, это надо учесть. Днем там мож-
но держать пост наблюдения, ночью — подвижный на-
ряд. Неплохо бы в ночное время иметь по наряду и на
стыках — в падях Джелин и Бокшо. Далековато они от
заставы.
— Где же взять столько людей?— спросил недоволь-
но Торопов.— Новобранцы приедут дня через три, не
раньше.
— Давай будем проверять границу на след не два
раза в сутки, а только один раз.
— Не имею права,— сказал лейтенант мрачно.—
Фланги всегда проверялись дважды. Приказ командо-
вания!
— Не горячись, послушай, — продолжал Панькин.—
В дневное время часть флангов обозревается часовым с
вышки. Наряд, наблюдающий за лесосекой, может обес-
печить еще какую-то часть участка. В Травянушке и в
верховьях Кривуна — колхозные заимки. Можно поло-
житься на членов бригады содействия. Наряды, охра-
няющие стыки, будем посылать не тыловой дорогой, а
берегом. Они попутно и проверят границу на след.
Пусть мы на этом потеряем лишних два-три часа, зато
высвободим несколько человек для других нужд.
— Нет! Комендант узнает — голову снимет!—твер-
до возразил начальник заставы.— Что ты, не знаешь Хо-
менко?
— Если боишься взять на себя ответственность, по-
звони ему,— посоветовал Панькин.
8
— Не буду!— отрезал лейтенант.— Борзов, Павли-
ченко— правый фланг, с семи утра до двенадцати
дня!—Торопов упрямо провел по командирской линейке
красную черту.
— Павличенко освободи.
— Ах, я и забыл, что вам картинки нужно рисо-
вать!— съехидничал лейтенант.
— На фланг сам схожу.— Панькин спокойно поса-
сывал цигарку.
— Коли так — не возражаю.
— Старшину тоже не мешало бы освободить от
службы,— продолжал невозмутимо политрук.
— А кто наряды будет проверять?
— Я... Ты...
— Ну, знаешь ли! Границу ради твоих прихотей я
открывать не буду!— вспыхнул Торопов.
— Остынь. Давай подумаем, — спокойно, но твердо
посоветовал Панькин. В глазах его горела усмешка че-
ловека, хорошо понимающего недостатки собеседника.
— И думать нечего. Война! Обстановка вон какая!
А ты на такую встречу замахнулся. Не к маменьке на
блины едут!
Торопов оттолкнул тетрадь с планами, встал из-за
стола, потянулся за махоркой.
— Ты посуди сам, молодежь ведь едет, самая что ни
на есть зеленая. Первое впечатление много значит. Мы-
то мужиками приходили в армию, а нынче юнцы при-
бывают,— все так же мягко, но настойчиво внушал
Панькин.
Торопов, дымя папироской, отвернулся от полит-
рука.
— Надо провести генеральную уборку. Истопим
баньку, дадим денька два-три отдыха. Распорядился бы
послать кого-нибудь на охоту. Знаешь, как пригодилась
бы сейчас козочка на пельмени,— посоветовал, широко
улыбаясь, Панькин.
— Слушай, Михаил Семенович, ты брось этими
штучками заниматься. Комиссару буду жаловаться!—
пригрозил лейтенант.
Политрук пропустил угрозу мимо ушей.
— Значит, договорились?.. Ты оставляешь в моем
распоряжении старшину и Павличенко. Я присоединяю
к ним повара Михеева, Нину Сергеевну. Получится
9
неплохая хозбригада. Делаем аврал и встречаем ребят
честь по чести.
— Бери повара, дневального по конюшне и доста-
точно,— упорствовал Торопов.
— Дневального нельзя, ему работы и без того хва-
тит. Кони должны быть чистыми.
Панькин постукивал пальцем по портупее. Возбуж-
денный Торопов подошел к окну, обвел рассеянным
взглядом широкий, обнесенный штакетником двор, на
мгновение задержал глаз на блокгаузе и вдруг забара-
банил по раме, показывая кому-то кулак. Панькин вы-
глянул в окошко. Часовой по заставе, прикомандиро-
ванный связист Дудкин, играл с чьей-то дворняжкой.
Увидев кулак, он поддел собаку ногой и, взяв как ни в
чем не бывало винтовку на руку, пошел вдоль забора.
Панькин хитро улыбнулся.
— Да хватит тебе поучать, знаю без тебя!— вспы-
лил Торопов.
— Чего ты кипятишься? Я же ничего не сказал,—
улыбнулся Панькин.
— Знаю, что хотел сказать! Видишь, к чему при-
водят послабления? А ты доказываешь!— И словно
боясь, что политрук начнет опять возражать, Торопов
поспешно согласился:—Ладно, бери. День вам сроку!
А теперь давай лучше закончим план.
Через полчаса план был составлен, но политрук,
похоже, уходить не собирался. В канцелярии наступила
тишина. Торопов настороженно поглядывал на Паньки-
на из-под насупленных бровей.
— По-моему, ты, Игорь, боишься молодняка,— за-
думчиво заговорил Панькин.— Потому и нервничаешь
эти дни, злишься. Трусишь?
— Я... трушу?— вскипел Торопов.— Чего мне тру-
сить?
— Сомневаешься, хватит ли пороху. Застава наша
всегда впереди шла. Семьдесят шесть нарушителей гра-
ницы задержано Стрелкой. Счет приличный. Восемнад-
цать — при тебе. Неплохо. А вот что будет дальше, ког-
да на охрану станут новички, не знаешь. Потому и тру-
сишь. Ходить в отстающих не хочешь. Не привык!
Самоуверенный Торопов слушал политрука спокой-
но и даже чуть-чуть снисходительно, но Панькин пони-
мал, что в душе он бушевал.
10
— Ну, Михаил Семенович, насчет трусости — это ты
загнул. Что ни говори, а при мне Стрелка на первое
место в отряде вышла,— с тонкой усмешкой превосход-
ства заметил Торопов.
— Верно,— согласился Панькин.— Но это не только
твоя заслуга.
— Не отрицаю. И твоя.
— Не себя имею в виду. Успехи Стрелки — дело не
двух-трех последних лет. По-моему, тут спесь твоя ни к
чему. Будь скромнее. Не забывай работу и предшест-
венников. Это они создавали дружный коллектив за-
ставы.
Начальник заставы смотрел на Панькина исподлобья,
пожалуй, даже враждебно. По тому, как мальчишески
обидчиво вздрагивала его нижняя губа, чувствовалось,
что он готов вот-вот взорваться.
— Но не об этом сегодня надо говорить,— продол-
жал Панькин.— Личный состав меняется, неизвестно
еще, какие люди прибудут. Надо посоветоваться
с сержантами: глядишь, что-нибудь дельное под-
скажут.
Панькин умолк. И вдруг Торопов засмеялся. Полит-
рук смутился.
— Можешь не продолжать. Я понял все, что ты от
меня хочешь. Кое в чем ты прав. Но обвинять меня в
тщеславии — смешно!
— Ты ничего не понял!
Лицо лейтенанта помрачнело. Упрямо вздулись жел-
ваки.
— Хватит!—отрезал он.— Пора и меру знать!
Панькин нахмурился и ушел.,.
После обеда, проводив очередной наряд на границу,
Торопов зашел в казарму. Он постоял несколько минут
у стола дежурного, перебрал пачку красноармейских
писем, подготовленных для передачи почтальону, по-
дошел к ящику с запалами от гранат, зачем-то заглянул
в аптечку.
Из ленинской комнаты доносился разговор. Торопов
направился туда. В комнате он застал ефрейтора Пав-
личенко, жену политрука Нину Сергеевну и ее четырех-
летнего сына Андрейку.
11
Взгляд Игоря на мгновение задержался на стройной
фигуре Нины Сергеевны, стоявшей на табуретке. Оде-
тая в летний поношенный сарафан, жена политрука
мыла окошко. Привстав на цыпочки, держась левой
рукой за косяк, она протирала верхнее стекло рамы.
Женщина, словно почувствовав на себе взгляд, так и
замерла в порыве; упругая, выгнутая спина, откинутая
голова, вытянутая рука — все было устремленным
вверх.
— Бог в помощь, Нина Сергеевна!—пошутил Торо-
пов, потрепав вихрастую головку мальчика.
— У бога для праведных места много, Игорь Степа-
нович. Присоединяйтесь к нам!— ответила Панькина, от-
кидывая мокрой рукой прядь упавших на глаза волос.
Смутившись, видимо, из-за своего слишком будничного
наряда, она спрыгнула с табуретки и, покраснев, при-
слонилась спиной к стене.
Торопову неожиданно стало радостно и весело. Захо-
телось остаться в этой теплой и сразу как-то посветлев-
шей комнате, забыть обо всех горестях и печалях, пого-
ворить с этой всегда спокойной, общительной женщиной,
поиграть с ее сынишкой. Он готов был уже послу-
шаться ее совета, сбросить шинель и, засучив рукава,
взяться за работу, но, поборов это желание, вздохнул:
— Некогда, Нина Сергеевна. Другие дела ждут...
Лейтенант повернулся к Павличенко. Ефрейтор ле-
жал на полу и старательно выводил на красном мате-
риале зубным порошком:
«Больше всего, товарищи, мы должны стыдиться тру-
сости. Все забудется: голод, холод, нужда, страдания...»
Торопов взял листок, исписанный размашистым по-
черком политрука, прочитал:
«...а вот трусость народ никогда не забудет. Каждый
красноармеец, не зная страха и колебаний, должен идти
на любой подвиг во имя славы своей Отчизны...
Александр Пархоменко».
Лейтенант взглянул на стену: на ней висело уже не-
сколько таких лозунгов. В простенках между окнами
появились выдержки из воинских уставов. Раньше их
здесь не было. «Давненько я сюда не заглядывал,— по-
думал начальник заставы.— Оказывается, тут не первый
день идет работа!..»
12
Он посмотрел на Нину Сергеевну. Жена политрука
по-прежнему стояла у стены и, прищурив глаза (точь-в-
точь как Панькин), лукаво улыбалась. В уголках ее
припухлых, слипшихся от жажды губ пряталась за-
таенная веселая усмешка.
Словно почувствовав в этом что-то относящееся не-
посредственно к нему, Торопов отвел взгляд и суховато
сказал:
— Нина Сергеевна, вы бы лучше шли, своими дела-
ми занимались... Мы справимся сами...
— Что вы, Игорь Степанович? Это же мое, женское
дело. Уроки закончились, я свободна. Михаил просил
помочь...
При встречах с Ниной Сергеевной Торопов всегда
испытывал радостное возбуждение, ощущение чего-то
отрадного и светлого. Ему хотелось сказать этой жен-
щине что-нибудь ласковое, приятное, душевное, но как
только он оказывался перед ней, сразу становился по-
чему-то неуклюжим, грубоватым.
Торопов кивнул на прощание и направился к двери.
Выходя, он услышал голос Андрейки:
— Мам, а правда, что начальник отряда приедет?
— Нет, сыночек, не начальник... Приедут молодые
пограничники, хорошие ребята...
В коридоре Торопов встретил политрука. По его
раскрасневшемуся лицу было видно, что он не один час
провел на холоде.
— Зайди!— пригласил лейтенант.
Панькин присел к столу, начал перебирать только
что полученные газеты.
— Чертовски похолодало! Градусов, однако, двад-
цать?— спросил он, глядя как ни в чем не бывало на
Торопова.
Начальник заставы посмотрел в окошко на приби-
тый к наличнику термометр, уточнил:
— Восемнадцать! Этак Аргунь в два счета скует!..
Панькин неуклюжими пальцами свернул папиросу.
Комната наполнилась кислым запахом махорки, к по-
толку поползло густое облако дыма.
— Ты что же это Нину Сергеевну эксплуатируешь?
Ей небось и дома работы хватает!—упрекнул Торопов.
— Надоедает ей дома. Пусть помогает, коль нра-
вится.
13
Видимо одумавшись, Торопов робко предложил:
— Может быть, вечерком с народом потолкуем? А то
ведь послезавтра подъедут?
«Ага, подействовало!»—обрадовался Панькин. И тут
же согласился:
— Не возражаю, можно посоветоваться. Кстати, ты
все же позвони коменданту о сокращении поверок на
след.
— Хорошо, позвоню. Когда соберемся?
— Часов в восемь. В семь мне нужно встретиться с
председателем колхоза.
Торопов одобрительно кивнул головой.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Уже застыл в деревьях сок. Покидая насиженные
места, высоко в небе проплыли последние лебединые
пары. Улетели запоздавшие вальдшнепы, ушли в берез-
няк на зимние корма тетерева, рябчики, глухари. Уже
не садятся на холодеющие озера замешкавшиеся в тун-
дре гагары.
Огромная серо-белая туча, цепляясь краями за вер-
шины утесов, медленно расползлась над землей, посы-
пала мелкой колючей крупкой склоны дремучих таеж-
ных сопок, звеневшие осенней шелухой лесные чащи,
балки и распадки.
Жгучий северный ветер рябит угрюмую, дымящуюся
холодным туманом Аргунь. По реке идет шуга. Снежное
крошево-сало, теснясь ноздреватыми сгустками на пле-
сах, вытянулось длинными рваными заберегами. По ши-
рокому, отливающему чернотой разводью величаво плы-
вут одинокие тонкие льдины.
Из-за маньчжурского острова бойко вынырнул и,
оставляя за собой крутую, упругую волну, помчался по
середине Аргуни маленький юркий катер.
В катере рядом с пригнувшимся к баранке мотори-
стом, удобно развалившись на мягкой подушке, сидит
майор Накамура, заместитель начальника японской во-
енной миссии. Несмотря на хмурое утро, он в прекрас-
ном настроении. Отправляясь в инспекционную поездку
14
по пограничным кордонам, входящим в сферу руковод-
ства его миссии, Накамура получил приятную весть: за
долголетнюю и безупречную службу императору ему
пожаловали орден Золотого Коршуна.
Катер Накамуры ловко увертывается от льдин. Отки-
нувшись на спинку сидения, майор поглядывает по сто-
ронам. Высокие сопки, вплотную подступающие к обры-
вистым берегам, вдруг разбегаются, давая простор ши-
роким долинам, долины уступают место небольшим
холмам, те, увеличиваясь на глазах, превращаются
опять в сопки, а сопки — в горы. Мелькают полосатые
фарватерные столбы. Управляемый опытным мотористом
Сози, катер то бесшумно скользит по речной глади, то
вдруг разбрасывает веера брызг, шуршит бортами о
льдины и круто забирает влево или вправо, подходя то
к советскому, то к маньчжурскому берегу. Как только
катер оказывается вблизи русского селения, Накамура
подается вперед, прикладывает к глазам бинокль. Как
ни активна агентура, как ни подробна ее информация,
но собственные впечатления — вещь незаменимая! На-
камура хорошо знает это по опыту.
Начальник миссии полковник Хаясида, поручая инс-
пекцию, предупредил, что Накамуре придется доклады-
вать об итогах работы лично генералу. Что это такое —
майор догадывался. Он много слышал о проницатель-
ности и придирчивости шефа, ученика и соратника зна-
менитого Кендзи Доихара.
«Главная ваша задача — это всесторонняя активи-
зация агентуры,— вспоминал Накамура напутствие
полковника.— План «Кан-Току-Эн», предусматриваю-
щий вторжение Квантунской армии в СССР, остается в
силе. Этим определяется суть всей работы. Вы знаете,
какие требования предъявляются к миссии в этом на-
правлении. Кроме того, шеф приказывает усилить раз-
ведку в пользу наших друзей. Мне известно, что гене-
рал-лейтенант Сейма Хироси, наш посол в Берлине,
настойчиво требует расширить информацию о всех пере-
бросках советских войск с Востока на русско-герман-
ский фронт. Примите меры к восстановлению утрачен-
ных звеньев агентурной сети, усильте заброску новых
людей. Лучшие кадры бросьте в полосу Сибирской ма-
гистрали и на русские укрепрайоны. Ждать осталось
недолго. Не забывайте о мерах по деморализации по-
15
граничной охраны. Без этого будет трудно справиться с
порученными задачами...»
Немного сказал полковник Накамуре, но проведение
в жизнь его инструкций потребует огромных сил, му-
жества, хитрости, сноровки. Кто может поручиться, что
десятки лучших агентов не останутся в руках советских
пограничников, не сложат головы вот на этих таежных
сопках?
То ли от неприятных размышлений, то ли от холода
майор зябко поежился, втянул голову в воротник мехо-
вой куртки, подумал: «Обратно на катере не проско-
чить. Аргунь через неделю станет намертво. Придется
возвращаться верхом...»
Чтобы отвлечься от нахлынувших мыслей, Накамура
закурил.
— Курите, Сози.
Польщенный вниманием офицера, моторист покло-
нился.
— Откуда родом, Сози?— спросил майор, щурясь.
— Город Вакамацу, префектура Фукусима.
— О, мы, оказывается, почти земляки,— удивился
Накамура. Очки его блеснули.— Я из Ямагата!
— Красивый город,— восхищенно заметил моторист,
выводя катер из протоки.— Последний раз я побывал
в нем вскоре после начала войны на Океане. Как там
цветет сакура!—Он молитвенно закатил глаза.
— Да, сакура там несравненна,— мечтательно под-
твердил Накамура.— Надо видеть сказочные сады, ули-
цы, запорошенные лепестками, словно хлопьями снега!
Такова вся Дай Ниппон — наша с вами родина —в дни
цветения вишни. Как бы я сейчас хотел пройти с обна-
женной головой под дождем непорочных лепестков са-
куры!
Накамура задумался, а потом тихонько запел ста-
ринную песню о сакуре, о самой красивой в мире виш-
не. Сози выключил мотор и, пустив катер по течению,
слушал.
«Пойдем, друг, поищем сакуру и насладимся ее ви-
дом!»— звала песня.
— Нет цветка краше сакуры, нет гражданина лучше
воина — так гласит старинная пословица. Вдумайтесь,
Сози, какой великий смысл таит народная мудрость!
Моторист кивнул головой и включил мотор. Катер
16
рванулся и понесся к показавшемуся вдали японскому
кордону.
— Прикажете сделать остановку?
— Нужно спешить. К вечеру мы должны добраться
до Уда-хэ.
Козырнув на приветствие поручика, выскочившего на
берег, Накамура продолжал:
— Недавно я получил письмо от друга из Бирмы.
Оказывается, и там население любит вишню и так же,
как у нас, заботливо выращивает ее. На Шанском плато
ниппонских воинов встречали юные женщины, украсив-
шие волосы и платья лепестками вишни. В руках они
держали цветущие ветки. Теперь, знакомясь с ниппон-
ской культурой и бытом, бирманские женщины учатся
делать из сакуры букеты в нашем стиле. Как видите,
сакура ныне известна далеко за пределами страны Вос-
ходящего Солнца. Будьте уверены, Сози, настанет вре-
мя, когда и на этих вот берегах,— Накамура сделал
широкий жест в сторону русской земли,— и на этих
угрюмых берегах зацветет наша сакура!
Моторист поглядел на майора. Должно быть, уловив
в этом взгляде недоумение, Накамура подчеркнул:
— Да, да, Сози, будьте уверены... Такое время на-
станет...
— А как же с климатом? Холодно ведь для сакуры
в этих краях?— не утерпел солдат.
— Ничего... Вишня — растение, главным образом,
умеренных зон северного полушария... Она хорошо при-
спосабливается... Как мы, самураи... В ней, наверное,
тоже струится священная кровь Ямато...
Сделав такое открытие, Накамура самодоволь-
но засмеялся. Солдат расплылся в почтительной
улыбке.
— Насчет священной крови Ямато, Накамура-сан, вы
изволили сказать очень правильно,— поддакнул он.
Накамура положил пачку сигарет на панель смотро-
вого стекла и кивнул солдату, давая понять, что между
ними вполне дружеские отношения.
Вдруг майор встрепенулся, запрокинул голову вверх.
До его слуха донесся мерный рокот моторов. Из-за об-
лаков вынырнул самолет. Перелетев границу, самолет
начал удаляться, держа курс на север. Накамура вски-
нул бинокль и хитро улыбнулся.
17
— Наш. Двухмоторный разведчик «Дзэро»,— сказал
уверенно он, а про себя подумал: «Ниппонские орлы
чувствуют себя как дома. Русские даже не обстрели-
вают...»
Катер выписывал замысловатые зигзаги. За кормой
оставались фарватерные знаки, китайские и русские
острова, деревушки, заставы, кордоны. Накамура внима-
тельно вглядывался в советский берег и удивлялся. Он
намеревался разглядеть новые оборонительные соору-
жения, новые наблюдательные пункты, уловить измене-
ния или хотя бы признаки их, говорящие о системе по-
граничной охраны противника. Но ничего нового майор
заметить не мог.
Русские деревни словно вымерли. Два-три человека,
случайно показавшиеся на улице,— вот все, что удалось
увидеть за время пути. Еще больше удивило Накамуру
безлюдие на заставах. Только в одном распадке раз-
глядел он в бинокль двух пограничников, спускавшихся
верхами к Аргуни, да нескольких часовых на наблюда-
тельных вышках. Однако Накамура знал, что за холми-
ками в горных расщелинах, в чаще прибрежного лозня-
ка, в россыпях камней, в балках и оврагах прячутся со-
ветские солдаты. Попробуй сунься — и все мгновенно
оживет. Болотная кочка вдруг окажется зеленой фураж-
кой пограничника, сосенка ощетинится штыком, щебе-
танье дрозда вмиг смолкнет, и прозвучит сигнал, изве-
щающий об опасности.
Накамура понимал, что это безмолвие и эта пустын-
ность— лишь приманка для неискушенного, наживка на
крючок, попасться на который легко, а сорваться трудно.
«Надо усилить нажим,— думал майор.— Не меша-
ло бы затеять солидную операцию... Странные все-таки
эти русские... Неужели их разведка ничего не пронюха-
ла о «Кан-Току-Эне»? Ведь уже полтора года длится
разработка этого плана, полтора года в штабе команду-
ющего Квантунской армией Умедзу идут усиленные
приготовления к выступлению против СССР! Не этими
ли деревянными блокгаузами они собираются остано-
вить Квантунскую армию?»
Посмеявшись в душе над странностями русских, На-
камура закрыл глаза. Ровный гул мотора, легкое пока-
чивание катера убаюкивали, навевали дрему...
18
На кордон Уда-хэ Накамура прибыл вечером, когда
в домах зажглись огни. Его встретил начальник кордо-
на Ван Мин-до и какой-то незнакомый поручик.
— Зачем привели его?— с неудовольствием спросил
майор, когда поручик несколько отстал.
— Это наш новый сотрудник, племянник генконсула
Сато... Командирован ко мне в помощники.
Накамура промолчал: «Стоит ли связываться с род-
ственниками этой чванливой дипломатической знати?
Накляузничает, потом будут ножку ставить на каждом
шагу, успевай только спотыкаться».
Привыкший с полуслова понимать старших, началь-
ник кордона подозвал помощника.
— Поручик Такедзири, прикажите фельдфебелю
определить на довольствие и ночлег рядового Сози.
— И поставить катер на катки,— подсказал Нака-
мура.
Козырнув, поручик исчез в темноте.
...Зайдя в квартиру, Накамура отстегнул от пояса
палаш, сунул под подушку пистолет, выпил стакан содо-
вой и, присаживаясь на диван, спросил:
— Скажите, капитан Ван Мин-до, кто из ваших на-
дежных людей дома? На кого можно рассчитывать в
ближайшее время?
— Господин майор имеет в виду задания на русской
стороне?
Накамура наклонил голову.
— Могу я узнать характер задания, чтобы учесть
возможности своих людей?
Майор пожал плечами.
— Прошу правильно понять меня,— поспешил разъ-
яснить Ван Мин-до.— Меня интересует характер зада-
ния. Только характер. Диверсия, вербовка в сеть, связь
с резидентурой, выброска листовок?
— А если я скажу, что и первое, и второе, и третье,
и четвертое?
— Все сразу?
— Да. Завтра мы с вами начнем разработку некото-
рых операций.
— Все сразу организовать будет трудновато,— нере-
шительно заметил начальник кордона.— У Кулунтая от-
крылась рана. Князь пару дней назад выброшен с зада-
нием захватить почту. Елена уехала в Харбин лечиться.
19
Токмаков и Башуров готовятся к выходу в глубокий тыл
русских по вашему же заданию. На китайцев серьезно
рассчитывать не приходится. Контрабанда теперь не в
моде. Опиум, жень-шень у русских не котируются. Мои
соотечественники годятся лишь для переброски, рассчи-
танной на оседлость.
— Что ж, будем посылать и на оседлость. Все при-
годятся,— зевая, протянул Накамура. Он поднялся с ди-
вана, подошел к столу с закусками и прищелкнул от
удовольствия языком.
— Виски «Белая лошадь»? В ваших глухих ме-
стах?— удивился он, беря бутылку.— Уж не с американ-
цами ли снюхались чины нашей разведки?
— Это поручику Такедзири ко дню рождения дя-
дюшка Сато прислал.
— Передайте, пожалуйста, поручику мою призна-
тельность.
Ван Мин-до попросил разрешения уйти.
— Пожалуйста, капитан, идите, занимайтесь своими
делами. Завтра нам нужно будет встретиться с людьми
и продумать план усиления работы на вашем участке.—
И, давая, понять, что разговор закончен, Накамура стал
расстегивать мундир.
Ван Мин-до учтиво раскланялся и вышел.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
На исходе дня, когда морозное солнце спряталось за
Кирпичный Утес и по свежему снегу поползли лиловые
тени сумерек, в казарме зарокотал звонок. Звонил часо-
вой с вышки. Дежурный, выбежавший на крыльцо, по-
смотрел в сторону, куда показывала рука часового, и то-
ропливо скрылся за дверью.
Из казармы, словно по тревоге,— кто в шапке, кто
без шапки, выскакивали бойцы. Они смотрели вдоль
улицы на приближавшихся всадников. Впереди, осажи-
вая разгоряченных коней, гарцевали Торопов и сер-
жант Пушин. За ними, неуклюже подпрыгивая в сед-
лах, поминутно нарушая строй, ехали те, кого с нетер-
пением ждали на Стрелке.
Встречать новобранцев вышли не только погранич-
20
ники. На улицу высыпали жители поселка: старики,
женщины, дети. Они пристально вглядывались в лица
бойцов, будто хотели отыскать родных и знакомых.
Всадники въехали во двор заставы, начали спеши-
ваться. Измотанные непривычным переходом по горам
и тайге, чумазые и продрогшие, они растерянно топта-
лись на месте, озираясь по сторонам.
— Вот вы и дома!—обращаясь к прибывшим, ска-
зал Торопов.— Знакомьтесь со своими будущими боевы-
ми товарищами, любите и жалуйте друг друга крепкой
солдатской дружбой, вступайте в нашу семью!
Новобранцы заулыбались, задвигались, начали зна-
комиться с коренными стрелкинцами. Послышались
шутки и смех. Гостеприимные хозяева принимали коней,
помогали новичкам снимать с усталых плеч вещевые
мешки, обняв, уводили в казарму.
Торопов ушел в канцелярию.
...В час ужина новобранцы собрались в столовой.
Разрумяненные, посвежевшие, они, весело переговари-
ваясь, уплетали украинский борщ. После скудненькой
кухни, которой приходилось довольствоваться в учебном
полку и в пути, заставский стол, уставленный тарелками
с белым хлебом, капустой, огурцами, грибами и прочей
снедью, показался бойцам праздничным. Повар Михеев,
надевший по этому случаю новенькую куртку и сияю-
щий белизной колпак, стоял в дверях и улыбался.
— Не стесняйтесь, хлопчики, не стесняйтесь. Кому
потребуется добавок, скажите — я зараз устрою. Бор-
ща — полный котел. Так что, пожалуйста!
Щуплый, светлоглазый новобранец Костя Слезкин,
успевший разглядеть в окошко, прорезанное в кухню,
огромное блюдо с пельменями, отодвинул опустевшую
миску, громко сказал:
— Ох и хитрый же у нас повар! У самого на плите
гора пельменей, а заставляет нажимать на борщец.—
Слезкин, подражая повару, проговорил баском:— Ешь-
те, ешьте, хлопчики, борща — полный котел!
Ребята засмеялись. Старожилы переглянулись. Зная
повара как человека, никогда никому и ни в чем не
уступавшего, они ждали, что ответит Михеев.
Повар удивленно вскинул лохматые брови, оглядел
Слезкина с ног до головы и, чуть помедлив, важно
спросил:
21
— А как вас звать?
— Костя.
— А по фамилии?
— Слезкин.
Ожидая какого-то под-
воха, Слезкин насторо-
жился.
— А какой у вас вес? —
допытывался повар, ощупы-
вая хитренькими глазами
фигурку новобранца.
— До призыва был
пятьдесят восемь. А что?
— А то, что солдат не
петух. У вас же петуши-
ный вес. — Все захохота-
ли. — Без борща солдат не
солдат, — продолжал серь-
езно повар. — Ему и с ко-
нем не справиться и вин-
товка тяжелой покажется.
Круглое, лоснящееся от
жира, рябоватое лицо Ми-
хеева с голубыми щелочка-
ми глаз светилось доброду-
шием и снисходительностью.
Слезкин покосился на смею-
щихся солдат, кашлянул и,
подражая интонациям повара, спросил:
— А как вас звать?
В столовой стало тихо. Стрелкинцы отлично знали
цепкость Михеева, а новобранцы — задиристость Слез-
кина.
— Меня зовут Иваном, а фамилия — Михеев. Вес —
девяносто семь кило!— браво отрапортовал повар.
— И все от борща?
— Точно!
— Солдат не мамонт. Вы же сломаете коню хребет.
За столом опять расхохотались.
— Вам нужно похудеть, а мне пополнеть,— важно
проговорил серьезный Слезкин.— Посему прошу доба-
вочки!—Он протянул пустую миску. Михеев заколыхал-
22
ся от смеха, хлопнул бойца ручищей по плечу и пошел
на кухню.
— Люблю задиристых петушков, хоть я их частенько
и поджариваю,— сказал он.
— А сегодня не удалось,— заметил кто-то.
— Этот больно тощий, колючий,— кивнул повар на
Слезкина.— Сначала откормить нужно!
Все нравилось в этот вечер Косте Слезкину: и этот
по-отцовски добродушный повар, и шутки, и смех новых
товарищей, и избяное тепло столовой, и клубы пара над
грудой пельменей. Все ему казалось уютным и домови-
тым, как у родной матери. Именно так он и представлял
свой первый день на заставе...
...Еще мальчишкой грезил Костя о границе. В то вре-
мя в горах Памира, в песках Кара-Кумов, в таежных
дебрях Дальнего Востока, в лесах и на болотах Каре-
лии часто раздавалось эхо винтовочных залпов и пуле-
метных очередей.
Слезкин с замиранием сердца читал в газетах о по-
граничных стычках, страстно мечтал о подвигах. С ли-
хим эскадроном он носился по туркменским кишлакам,
громя басмаческие шайки кровожадного курбаши Ибра-
гим-Бека, не раз ходил по следу вместе с знаменитым
следопытом Карацупой, лежал вторым номером в пуле-
метном расчете прославленного Семена Лагоды.
Пожалуй, не было в государстве такой границы, где
бы не побывал в своих мечтах Слезкин.
Когда разыгрались события в Испании, Костина
фантазия привела его в интернациональную бригаду.
Вот он отличился в боях под Гвадалахарой, и легендар-
ный генерал Лукач взял его в адъютанты.
Не обошлась без Слезкина и финская кампания. Вме-
сте со своим дружком Васькой Новосельцевым он со-
брался махнуть в лыжный батальон. Трудно сказать,
как сложилась бы судьба Кости и Васьки, если бы на
их пути не встали бдительные родители, успевшие вовре-
мя вытолкать «добровольцев» из вагона.
Мечта о зеленой фуражке не покидала Слезкина и в
старших классах. Иногда, сидя за партой и витая в об-
лаках, он нет-нет да и косил глаза на грудь. Однако на
отвороте пиджачка, перешитого с отцовского плеча, кро-
ме четырех оборонных значков, никаких других отличий
23
не было. Костя с грустью вздыхал, утешая себя тем, что
его время еще не пришло.
И вот свершилось! Он на границе. Даже не вери-
лось!
Поужинав, Слезкин вышел на улицу и остановился,
замер. Высокие сопки, обступившие Стрелку, казались
в темноте величественными и таинственными. И эти
смутные очертания вершин, и неподвижные деревья, и
низко висевшие в морозном небе звезды, и поселок, при-
павший к земле,— все, казалось, сторожко всматривает-
ся и вслушивается в чужую темноту на чужой земле,
которая притаилась всего лишь в сотне шагов. «Край
нашей земли,— изумленно думает Костя,— край госу-
дарства! Шагни через невидимую черту, и будешь на
чужбине... И ветер дохнул с той стороны какой-то враж-
дебный...» Слезкин оглянулся и облегченно перевел ды-
хание, увидев десятки мерцавших огненных точек: рядом
курили боевые товарищи...
На другой день долговязый, рыжеватый Кукушкин
выстроил новобранцев в казарме. Осматривая каждого
придирчивым взглядом, он медленно, степенно, как и
полагается третьему по старшинству человеку на заста-
ве, прошелся перед строем, остановился.
— Чья кровать?— спросил он строго.
— Моя!— Из строя вышел Морковкин.
— Вы, видно, веселый человек? Кровать-то хохо-
чет!— И тут же, обращаясь к сержанту Желтухину,
старшина потребовал:— Командир отделения, сегодня
же научите бойца, как правильно заправлять постель.
— А это чья?
— Моя!— ответил стоявший на правом фланге вес-
нушчатый боец.
— Сейчас же уберите «выползки»!— Кукушкин по-
казал на брюки, висевшие на спинке кровати. Боец ко-
зырнул и побежал исполнять приказание.
— Рядовой Слезкин, вы не в положении! Подтяните
туже ремень...
Старшина шел вдоль шеренги, зорко осматривая
бойцов.
— Кру-у-гом!—скомандовал он.
Новобранцы повернулись.
— Рядовой Абдурахманов, вы подтянуты, как чер-
кес, а вот сапоги у вас спереди, как у деревенского ще-
24
голя, а сзади, как у дворника. Задники тоже любят вак-
су... Рядовой Павлов, почему у вас ремень съехал на ме-
сто, о котором неудобно говорить?
— Фу ты, язва сибирская!— шепнул Морковкин
Слезкину.
— Рядовой Морковкин, прекратите разговорчики в
строю. Для начала вам — два наряда вне очереди. Пе-
ред сном пойдете чистить картошку...
Отчитав новобранцев за непочтение к форме, старши-
на повел их в склад боепитания. Слезкин заволновался:
наконец-то в руках у него будет настоящее оружие! Из-
за этого ему и Кукушкин понравился и даже его стро-
гость показалась приятной.
— Вот вам винтовочка, патроны к ней... Вот грана-
ты... Вот вам златоустовская, с ударом на двадцать во-
семь килограммчиков шашка,— нахваливал Кукушкин,
вынимая клинок из ножен.— Берегите, как зеницу ока.
Не подведет, все испытано на практике!
Костя нетерпеливо следил, как бойцы подходили к
столику, расписывались, получали оружие, снаряжение
и, довольные, становились в строй.
Но вот подошла очередь и Слезкина. От волнения у
него даже в горле пересохло. Облизывая пышущие жа-
ром губы, он сипло спросил:
— А нельзя ли, товарищ старшина, автоматик вместо
этой штучки?— Костя кивнул на винтовку.— Уж больно
длинна, того и гляди: зацепишься за ветку — и с седла
долой!..
Кукушкин глянул на бойца острым глазом, встал на
табуретку и потянулся к верхней полке стеллажа, на ко-
торой лежало несколько автоматов ППШ. Костя даже
вспотел, наступил на ногу соседу, торжествующе подмиг-
нул Морковкину: «Смелость города берет!»
Старшина вместо автомата подал пистолет в новень-
кой, скрипучей кобуре. Костя опешил.
— Берите, берите!— ехидненько уговаривал Кукуш-
кин.— Эта штука короче автомата!
Бойцы захохотали, кто-то насмешливо поддел:— Ни-
чего себе, схлопотал!..
Кукушкин вдруг стал суровым.
— Научитесь, товарищ Слезкин, сперва обращаться
с трехлинейкой. И запомните: в русской армии не было
еще солдата, который бы не потаскал эту «штучку» на
25
плече. А автомат получите, когда дослужитесь до стар-
шего наряда. Вот так! Пожалуйста,— подал он винтовку.
Сконфуженный Костя пристроился к товарищам.
«Вечно суешься, куда не просят. Все люди как люди, а
тебе все не так, все чего-то особенного хочется»,—
мысленно обругал он себя. На душе стало скверно: он
злился и на себя и на резковатого Кукушкина. Радость
была отравлена.
Расставив оружие в пирамиды, бойцы пошли полу-
чать коней.
В длинной, приземистой конюшне было сумрачно.
Узкие, продолговатые окна, заросшие толстым слоем из-
морози, почти не пропускали света. Приглядевшись,
Слезкин увидел в станках, разделенных тяжелыми цим-
балинами, рослых, упитанных коней. На перекладинах
под потолком, поблескивая медью пряжек и блях, лежа-
ли кавалерийские седла. Несколько коней стояли осед-
ланными. Слезкин тут же узнал, что это кони бойцов из
тревожной группы. Они, как и их хозяева, находятся в
боевой готовности и в любую минуту могут поскакать
туда, где возникнет опасность.
«Вот это жизнь воинов!»—восхищенно подумал
Слезкин, чувствуя, что раздражение его проходит и
опять сердце волнуется радостно от встречи с границей.
В теплой конюшне пахло душистым сеном, конским
потом, прелым навозом. Отовсюду доносилось нетороп-
ливое, мерное «хрум... хрум... хрум...»
— Показывайте, на каких конях ехали?—обратился
Кукушкин к столпившимся в кучку бойцам. Молодые
пограничники разбрелись по конюшне, отыскивая лоша-
дей, которых им передали в отряде стрелкинцы, отправ-
лявшиеся на фронт.
— Моя! Вороная!—воскликнул Абдурахманов и
нежно похлопал по горделивой шее лошади.
— А я, кажется, ехал вот на этой, желтой,— неуве-
ренно проговорил Морковкин.
Кукушкин погладил рыжую, со светлым ремнем по
хребту кобылицу.
— Желтая? Такой масти не бывает. Это каурая,—
поправил он бойца.
Слезкин возбужденно бегал по конюшне, загляды-
вал во все станки, с опаской — как бы не лягнула —
ощупывал некоторым лошадям холки.
26
— Не могу найти!— воскликнул он наконец в отчая-
нии.— Помню, на холке болтался клочок кожи.
— A-а, понятно!—засмеялся Кукушкин.— Это крас-
но-гнедая, с темноватым нависом и подпалинами? Слева
тавро и шрам?
— Да, да!—поспешно согласился Слезкин, хотя и не
знал, что такое «навис», «подпалина», «тавро». «Э, да
чепуха!— решил он.— Важно, что есть шрам!»
— Жемчужина!—воскликнул Кукушкин. Но Жемчу-
жины не оказалось. Станок пустовал. На полу валялся
клок сена, вдоль стены свисал привязанный к кольцу
сыромятный недоуздок.
— Не любит, разбойница, стоять на привязи. По-
смотрите за конюшней. Овес, наверно, собирает. Дне-
вальный!— гаркнул старшина.— Опять овес рассыпали?
Дайте Слезкину пайку для приманки, помогите пой-
мать!
Слезкин бросился ловить лошадь. Через минуту он,
понурый, вернулся в конюшню, ведя за длинную челку
тонконогую медлительную кобылу. Она смиренно мор-
гала синими глазами, облизывала шершавым языком
мохнатые, в зеленой пленке губы. Слезкин, раздувая
ноздри, с отвращением толкал ее в станок.
Кукушкин журавлем прошелся по конюшне, остано-
вился, заложил за спину руки.
— Щетки, скребницы получите у дневального. Кор-
мите, ухаживайте. Конь — лучший друг пограничника!—
назидательно изрекал он.— Все довольны?
Слезкин, отвернувшись, кусал губы. Столько мечтать
о статном, стремительном, как птица, скакуне, столько
раз мысленно нестись в бешеном намете, сверкая бес-
пощадным клинком, — и вдруг получить вислогубую, с
рваной холкой кобыляку. А кличка «Жемчужина»—это
ли не насмешка? Слезкин уже отчаянно ненавидел Ку-
кушкина. Эта язва сибирская поддела его с пистолетом,
а теперь подсудобила засыпающую на ходу клячу, год-
ную только для пьяного Швейка,
— Чего кислый?— спросил Кукушкин.— Неужели
кобылка не понравилась? Это же настоящая Жемчужи-
на! Шрам на холке — след японской пули. Боевой конь!
На таком только и гарцевать!
Слезкин чуть не заплакал от ярости. Он шумно засо-
пел и со злостью толкнул локтем Жемчужину в бок...
27
...Вечером после ужина, состоялся первый боевой
расчет.
В казарме было почти темно. Единственная, с надко-
лотым стеклом лампа-семилинейка, подвешенная к по-
толку, светила тускло. По стенам ползали, кривились
тени пограничников.
Кукушкин четко отрапортовал о готовности бойцов
нести охрану границы. Слезкин чувствует, как тело его
наливается силой, а сердце веселой отвагой. Ему кажет-
ся, что он стал выше и шире в плечах. Он влюбленно
смотрит на лихого Торопова, восхищается его властным
голосом.
— На кордон Уда-хэ недавно прибыл взвод солдат,
во главе с японским капитаном Ямагаси. Зачем? Нам
пока неизвестно. Мы только знаем, что жандармы дваж-
ды появлялись на лесоразработках, которые ведутся на
Золотой речке.— Торопов показал на карту, повешенную
в простенке.— Возможно, японцы замышляют какие-то
карательные меры против китайцев-лесозаготовителей...
Пока Торопов говорил, Панькин внимательно осмат-
ривал строй.
Спокоен и, кажется, даже бесстрастен Кукушкин. Он,
наверняка, лишь для приличия смотрит на начальника,
а сам прикидывает, как лучше организовать хозяйство
заставы.
Как всегда задумчив и немного печален Пушин. Этот
умный, красивый парень нравится Панькину больше
всех. Панькин уважает Пущина за честность, скром-
ность, за умение понимать людей. Такой не подведет. На
него можно положиться.
Опытный охотник-сибиряк Павличенко покровитель-
ственно косится на почтительно замерших новобранцев.
Веселая улыбка блуждает по лицу инструктора слу-
жебного собаководства Петра Борзова.
Политрук хорошо знает ветеранов заставы. Не один
год вместе с ним охраняют они границу, делят хлеб и
соль, опасности и трудности.
А вот этих он еще совсем не знает. Панькин вгляды-
вается в лица новобранцев, полные жадного любопыт-
ства и внимания. Бойцы напрягаются, стараясь во все
вникнуть, но с первого раза это не так-то легко: жизнь
границы сложна и запутана. Особенно привлекает Пань-
кина подвижное, худое лицо Слезкина. Это лицо то хму-
28
рится, то восторженно светлеет от каких-то юных поры-
вов, то бледнеет от волнения, и Панькин, ласково глядя
на него, все понимает. Ведь такое и с ним, с Панькиным,
когда-то происходило.
— А возможно, усиление кордона связано с другими
замыслами,— говорит начальник заставы.— Может быть,
они опять задумали какую-нибудь провокацию. Не-
сколько дней назад японцы обстреляли наряд товарища
Борзова. — Новобранцы с восторженным удивлением
посмотрели на сержанта. — Еще раньше, на участке
первой комендатуры, они устроили засаду, хотели захва-
тить наряд. Дело закончилось перестрелкой. После это-
го отряд охранял границу по усиленному варианту. Се-
годня получен приказ о переходе на нормальный ва-
риант. Но все равно будьте осторожны, зорко следите за
сопредельной стороной. С прибытием пополнения наша
застава стала боеспособней. Мы можем усилить охрану
даже в обычные дни.
Торопов взял выписку из плана охраны и начал чи-
тать состав нарядов на очередные сутки:
— Дежурным по заставе назначается сержант Пу-
шин. Политрук Панькин и рядовой Абдурахманов —
конный наряд для проверки следа на левом фланге, с
девяти до тринадцати часов, — громко читал Торопов.—
Старшина Кукушкин и рядовой Кравченко — конный на-
ряд для проверки следа на правом фланге, с девяти до
четырнадцати часов.
Слезкин, вытянув мальчишескую шею, затаил ды-
хание.
Назвав состав других нарядов и часовых по заставе,
Торопов продолжал:
— Рядовые Слезкин и Морковкин назначаются дне-
вальными по конюшне. Утром поедут в район Золотой
речки за дровами.
Слезкин, умоляюще поглядывая то на начальника, то
на политрука, по-школьному поднял руку и срывающим-
ся голосом попросил:
— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант?
А нельзя ли пойти и мне в наряд на границу?
— А это и есть, товарищ Слезкин, граница. Для того
чтобы в любую минуту можно было дать отпор врагу,
кони должны быть сыты... Дрова же нужны — вы сами
понимаете для чего,— спокойно ответил лейтенант.
29
— Назначьте в конюшню другого. Пошлите меня на
границу!—настойчиво прозвенел голос расстроенного
Слезкина.
Торопов не выдержал, прикрикнул:
— Товарищ Слезкин! Прежде всего научитесь вы-
полнять приказания! Что это за анархия? Где нет дис-
циплины— там нет бойца! Пойдете на фланг в послед-
нюю очередь!— Торопов помолчал, а потом резко ско-
мандовал:— Направо равняйсь!.. Смирно!..
«Что я, конюх или возчик?— обиженно думал Ко-
стя.— То не скажи, то не сделай, не так встал, не так
повернулся. Гроб с музыкой, черт возьми!»
Неожиданно для Слезкина Кукушкин низким, прият-
ным голосом, запел:
Вставай, проклятьем заклейменный,
Весь мир голодных и рабов!
Пограничники один за другим — сперва робко, потом
все смелее и смелее — подхватывали слова великого
гимна. Скоро казарма начала содрогаться от мощного,
многоголосого солдатского хора. От этого пения досада
рассеялась, и Слезкин опять почувствовал себя сильным
и отважным.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Утром, едва забрезжил рассвет, Слезкин и Морков-
кин собрались в путь. Изрядно намучившись с запряж-
кой лошадей,— обоим доводилось это делать впервые,—
они выехали со двора заставы. Слезкин, как старший
наряда, ехал впереди, за ним трусила лошадь Морков-
кина.
Упитанные обозные кони звонко цокали копытами по
льду. Закутавшись в полушубок, прижав локтем винтов-
ку, Слезкин с любопытством поглядывал по сторонам.
Вот поравнялись с огромной, нависшей над Аргунью
каменной стеной. Это, судя по всему, тот самый Кирпич-
ный Утес, именем которого назван поселок. От него до
лесосеки на Золотой речке пять километров.
Костя повернулся на бок, запрокинул голову вверх.
На вершине утеса маячило несколько маньчжурских
30
кедров. Они то исчезали за каменистым карнизом, то
вдруг появлялись вновь, похожие на маленьких шалу-
нов-проказников, с любопытством выглядывавших из
укрытия на дорогу. Отсюда, снизу, казалось, что снеж-
ные шапки, примостившиеся на макушках кедров, вот-
вот свалятся и покатятся вниз, перепрыгивая с камня
на камень.
Белые, словно в инее, облака скользили по небу так
низко, что едва не задевали за утес.
Слезкин встал на колени, подстегнул вожжой коня и,
уверенный, что его никто не услышит, проговорил вслух:
— Ну и пусть по дрова, а едем-то по границе. Какой-
никакой, а все же наряд! Значит, доверяет, раз послал
старшим.— После размышлений Слезкин пришел к вы-
воду, что начальник заставы прав. В конце концов, кому-
то и дрова надо подвозить, и за конями ухаживать, и
сеном обеспечивать.
Задумавшись, Костя забыл о своих обязанностях
старшего. Когда он оглянулся, оказалось, что Морков-
кин отстал на полверсты. Он торопливо бегал вокруг
лошади и что-то делал с упряжкой.
— Растяпа!—выругался старший наряда.— Вот и
поохраняй с таким границу!
Когда Морковкин подъехал, Слезкин недовольно
спросил:
— Чего у тебя там стряслось?
— Хомут рассупонился...
— Надо было крепче затягивать,— тоном знатока
посоветовал Слезкин.
В устье Золотой речки свернули в лес. По узкой, ма-
лопроторенной дорожке, шагая рядом с санями, подня-
лись на крутой косогор.
— Будем грузиться здесь,— сказал Костя, останав-
ливаясь у крайнего штабеля.
Желая сделать все по-хозяйски, он показал Морков-
кину на толстую двухметровку, откатившуюся чуть в
сторону.
— Как думаешь, осилим?
— Попробуем.
Изрядно попыхтев над погрузкой, Слезкин снял по-
лушубок, небрежно бросил его коню на спину.
Закончив работу, он надел полушубок, сел на брев-
но, закурил. Морковкин подсел к нему, потянулся за ма-
31
хоркой. В лесу было тихо. Стройные лиственницы, кря-
жистые, разлапистые сосны, одинокие, промерзшие
березки, окутанные сизоватой дымкой, изредка поскри-
пывали, нарушая лесную тишину коротким, трескучим
эхо. Ядреный морозец освежал и взбадривал.
Обратный путь оказался труднее. На гребне косогора
зимник делал крутой поворот, подходя вплотную к об-
рывистому берегу горной речушки. Зазевайся на мгно-
вение — и полетишь на лед кубарем вместе с санями и
конем. Начиная спуск, Слезкин тревожно крикнул Мор-
ковкину:
— Держи коня под уздцы. Тронешься, когда я буду
на Аргуни. Я свистну. Смотри в оба, а то перевернешься.
Слезкин медленно повел свою лошадь. Крутизна бы-
ла так велика, что он порой скользил на валенках перед
носом коня, упираясь руками в оглобли. Миновав по-
ворот, Костя собирался уже прыгнуть в сани и пустить
коня под уклон, как вдруг, разбрасывая снег, вынеслись
сани Морковкина. Слезкин не успел сообразить, что
произошло. Катастрофа казалась неминуемой. Бросив
вожжи, Слезкин покатился в сугроб. Лошадь Морковки-
на, словно поняв опасность столкновения, круто взяла
вправо. Вывернув наизнанку упряжь и едва не свалив
коня, сани ударили боком в хвост Костиным саням и
опрокинулись.
Лошадь Слезкина стрелой вылетела на Аргунь и
остановилась в торосах, метрах в тридцати-сорока от
линии границы.
Бледный Костя выкарабкался из сугроба, поставил
сани товарища на дорогу, начал перепрягать лошадь.
Появился Морковкин. Запорошенный снегом, он тяжело
дышал.
— Ты соображаешь, что делаешь?—крикнул Ко-
стя.— Я же тебе говорил.
— Я начал пятиться, как ты сказал, а она и рвану-
ла под гору, будто очумелая,— оправдывался, заикаясь,
Морковкин.
— Позор! В первом же наряде провалились!—за-
кричал Слезкин и вдруг неожиданно для себя размах-
нулся и дал Морковкину крепкую затрещину. Тот
поскользнулся и полетел на лед речушки. Костя опом-
нился лишь тогда, когда Морковкин стал неуклюже ка-
рабкаться наверх.
32
— Вылазь, хватит нюни распускать!— протягивая
руку, сказал Слезкин.
— Да... Ты бы попробовал! — неизвестно, что пред-
лагая попробовать, процедил сквозь зубы Морковкин.
Он считал себя так виноватым, что даже не обиделся
за оплеуху.
— Где винтовка?— строго спросил Слезкин.
Морковкин испуганно оглянулся, глаза его округли-
лись.
— Там!—прошептал он, показывая в сторону лесо-
секи.
— Вот шляпа! Беги скорее!—заорал Костя.
Пока Морковкин бегал за винтовкой, Слезкин спус-
тился на Аргунь. «А ведь начальник, если узнает о за-
трещине, всыплет за такое самоуправство!»—поду-
мал он.
Сжимая окоченевшими пальцами винтовку, подбе-
жал Морковкин. Лицо его сияло. Парень здорово пере-
пугался: шутка ли — потерять оружие, да еще где — на
границе!
— Заряжена? — спросил миролюбиво Слезкин.
Морковкин отрицательно покачал головой.
— Сейчас же заряди!
Завизжали полозья. Пограничники двинулись на за-
ставу. У Слезкина на душе было паршиво. Он вдруг по-
чувствовал, что ничего не умеет, ничего не знает. Ну
что это за пограничник, если не смог как следует вы-
полнить такое чепуховое задание — привезти дрова?
Разве такой растяпа может держать границу на замке?
А что будет, если он ночью, в снежную бурю, столкнется
с диверсантом? Тот как миленький ускользнет. Да еще
товарища ударил. За такие проделки на «губу» запро-
сто угодишь. Морковкин, конечно, не спустит, наябед-
ничает.
— Костя!— послышался заискивающий голос Мор-
ковкина.— Ты... того... не болтай о винтовке, а то ведь
засмеют. Ты же меня дай бог как треснул, но я не со-
бираюсь бегать к начальству. Ну и ты тоже...
Слезкин облегченно вздохнул, притворно нахмурил-
ся и строго сказал:
— Я тебе не девчонка! А оружие нужно беречь как
зеницу ока.— Ты на границе. Ты — боец. Понял?...
33
ГЛАВА ПЯТАЯ
В полдень на Стрелку, объезжая границу, прибыл
начальник штаба отряда полковник Заремский в со-
провождении старшего политрука Лепешкина. Задержи-
ваться полковник не собирался. Он торопился в отряд.
На Стрелке Заремский решил дать небольшой отдых ко-
ням, погреться чайком, побеседовать с молодыми бой-
цами. Переговорив с Тороповым и Панькиным, он отпус-
тил их, а сам отправился в столовую.
Торопов приказал Слезкину:
— Подседлайте мне Пирата, вооружитесь! Поедем
проверять правый фланг. Захватите мешок!
Слезкин обрадовался. Через несколько минут он был
у ворот. Прохаживаясь в ожидании начальника, он раз-
мышлял: «А зачем, собственно, понадобился мешок?»
Поломав голову над этим вопросом, Слезкин пошел на
кухню к Михееву.
— Едем с начальником границу на след проверять!—
похвастался Костя.— Дайте-ка на дорожку попить.
Михеев, занятый угощением для начальства, пропус-
тил Костино сообщение мимо ушей, а на его просьбу
ответил:
— Пить на дорогу не нужно. Мерзнуть будешь...
Подошел Торопов. У него на боку болтался маузер.
Подтянув подпруги, лейтенант легко вскочил в седло и,
не оглядываясь, пустил коня рысью вдоль улицы. Ко-
стя поскакал за ним. Тут же, напротив поселка, выеха-
ли на контрольно-следовую полосу. Прежде чем пустить
коня по тропинке, проложенной вдоль линии границы,
Торопов предупредил:
— Дистанцию держите тридцать метров. Смотрите
внимательно за снежным покровом. Запоминайте все,
что увидите. Обнаружите следы — дайте сигнал. На сле-
ды против Кирпичного не обращайте внимания. Кукуш-
кин в прошлый раз вынужден был съехать с КСП...
«Что такое КСП? Почему Кукушкин «съехал»?
Спросить? Неудобно. Ладно, выясню у ребят»,— думал
Слезкин, боясь оказаться в глазах начальника несмыш-
леным, зеленым юнцом.
Ехали резво. Промелькнул Кирпичный Утес. Оста-
лись позади два маньчжурских острова. Показалось
устье Золотой речки. Начальник остановил коня.
34
— Это вы вчера тут выскочили?— сердито спросил
он, показывая варежкой на следы саней, широким по-
лукругом доходившие почти до самой линии границы.
— Мы, товарищ лейтенант,— сокрушенно признался
Костя.
— А где осторожность?— Снежный покров нужно
беречь. Понимаете?
— Понимаю, товарищ лейтенант,— заверил Слезкин
и облегченно вздохнул: начальник не спросил, что здесь
произошло у них с Морковкиным.
Костя зорко следил за Тороповым, учась у него и по-
садке в седле и поведению на границе.
На той стороне прошел китайский обоз. С саней, на-
груженных мешками, на пограничников с любопытством
поглядывали закутанные в козьи тулупы извозчики.
Потом встретились два всадника, шедшие на рысях.
Судя по форме — большим мохнатым шапкам и шубам
с рыжими воротниками, а также по винтовкам за пле-
чами,— это были японцы. Поравнявшись с Тороповым,
они перевели коней на шаг, привстали в стременах, при-
ложили руки к шапкам.
Торопов ответил на приветствие японцев довольно
небрежно. Слезкин повторил его движения. Так близко
японцев он видел впервые. Его отделяло от них про-
странство метров в полсотни, не больше. Но строгие за-
коны границы делали это пространство непреодолимым,
а людей, находящихся за ним, неприкосновенными, как
бы они ненавистны друг другу ни были. Костя недоволь-
но подумал о Торопове: «Нашел тоже кого приветство-
вать!» Японцы давно уже остались позади, а он ехал и
все оглядывался и оглядывался. Выбрав подходящий
момент, Слезкин приблизился к Торопову и укоризнен-
но спросил:
— Товарищ лейтенант, а вы почему врагов привет-
ствовали?
— По инструкции на приветствия пограничной стра-
жи сопредельного государства положено отвечать. Когда
изучите инструкцию, все поймете.
Торопов пришпорил коня. Вскоре тропинка свернула
к берегу. Выехав на дорогу, лейтенант остановился.
— Это — падь Джелин. Здесь кончается наш уча-
сток,— пояснил лейтенант, показывая на устье большой
пади, разрезавшей приаргунскую елань надвое.— Дли-
35
на правого фланга—двенадцать километров двести
пятьдесят метров. Запомните. И вообще, старайтесь
теперь все запоминать: каждый камень, кустик, бу-
горок.
Костя жадно слушал начальника. Он смотрел туда,
куда смотрел Торопов, делал с усердием то, что делал
Торопов. Начальник ему все больше и больше нравился.
Движения Торопова точны и расчетливы, речь строга и
немногословна, взгляд спокоен и проницателен. Да, это
настоящий воин! У такого враг не вывернется. Неужели
и он, Слезкин, когда-нибудь будет таким же?
— Ну, а теперь домой. Дистанция прежняя. Аллюр
на один крестик можно прибавить,— сказал Торопов,
глубже усаживаясь в седло.
«Опять новость: какой-то аллюр и крестик?»— сму-
тился Костя, посылая коня легким галопом и не подо-
зревая, что это и есть тот самый «крестик», о котором
упомянул Торопов.
У оконечности одного из островов лейтенант придер-
жал коня, спешился:
— Возьмите мешок и — за мной!
Слезкин привязал к дереву коней и, сгорая от любо-
пытства, побежал за начальником. Торопов остановился
в торосах, разгреб валенком снег, отыскал маленький
ломик и стал долбить прорубь. Не понимая еще, что за-
думал лейтенант, Слезкин предложил:
— Разрешите, я помогу!
— Смотрите за сопредельной стороной,— показал
Торопов на маньчжурский берег.— Винтовку возьмите
на изготовку...
Продолбив лед, Торопов вытащил из воды огромную
морду-плетенку. Из морды, разбрасывая брызги, посыпа-
лись крупные, как на подбор, таймени. Поблескивая зе-
леновато-стальной чешуей, они раскрывали приплюсну-
тые зубастые пасти, жадно глотали воздух, упруго изви-
вались и тут же замерзали на сорокаградусном морозе.
Торопов столкнул плетенку обратно в прорубь, при-
вязал ее к столбику, торчавшему из воды, начал сгре-
бать добычу в мешок. Улов оказался приличным — пуда
на два. Легко взвалив мешок на плечо, лейтенант широ-
ко зашагал к лошадям, на ходу теряя капли-льдинки,
сбегавшие по полушубку. Слезкин мелкой трусцой се-
менил следом.
36
Лейтенант приторочил мешок к Костиному седлу.
Поехали дальше. Впереди, в такт лошадиному бегу, мер-
но подпрыгивала широкая спина начальника, туго пере-
тянутая ремнями. То ли от работы, то ли от продолжи-
тельной езды начальнику, несмотря на мороз, стало жар-
ко. Он опустил воротник, откинул кверху уши у шапки.
Костя, хоть и продрог, поступил точно так же. Студеный
ветер врывался за воротник, обжигая уши и щеки. Но
до ветра ли было Слезкину? Он скакал, стараясь как
можно точнее скопировать горделивую осанку бравого
начальника. И ему казалось, что он сейчас удивительно
похож на бывалого Торопова. Сознание того, что он на-
ходится сейчас на самом краю государства, что он
охраняет его, разожгло воображение, и Костя размеч-
тался.
«А что? Появись сейчас десяток-другой самураев, мы
их запросто перещелкаем. Можно и гранатами забро-
сать. Ни один бы не ушел...»
Костя представил, как стреляет, лихо мчится на кра-
савице Жемчужине за японцами. Неизвестно, какие бы
еще подвиги он совершил в пылу боевого азарта, если
бы мороз не впился зубами в его оголенное ухо.
Слезкин пришел в себя, начал растирать варежкой
ухо, глянул на луку и обомлел: мешка с рыбой не было.
«Раззява! Конечно, раззява! Что теперь подумает на-
чальник?»—ругал себя боец, разворачивая коня и
устремляясь галопом обратно.
В глазах замельтешили красные, голубые, белые
крапинки, пот струился по лицу. Выскочив из-за пово-
рота, Костя посмотрел вдаль. Сердце его заекало кон-
ской селезенкой: мешок лежал на дороге!
Слезкин спрыгнул с коня, вцепился в находку. Ско-
рей бы приторочить мешок, чтобы начальник не заметил
этого позора. Дергая за повод не желавшую стоять на
месте кобылу, побагровев от усилия, Слезкин привязал
мешок к луке и вставил ногу в стремя. Но Жемчужина
заходила «волчком», и нога выскользнула. Попрыгав-по-
прыгав на одной ноге, Костя подвел кобылу к торосам,
снова оперся на стремя. Лошадь, чувствуя нетерпение
бойца, пошла вперед. Обрушив на неугомонную кобылу
тысячу проклятий, Костя после нескольких неудачных
попыток взобраться на лошадь подвел Жемчужину к
обрывистому берегу и поспешно взгромоздился животом
37
на седло. Он закачался, точно коромысло на прясле.
В таком виде и застал его начальник.
— Что случилось?—тревожно спросил Торопов.
— Мешок обронил,— пролепетал Костя, чувствуя
себя жалким, опозоренным в глазах начальника.
— Нельзя так, нельзя.— Лейтенант покачал голо-
вой.— Надо было предупредить. Так и до греха неда-
леко. Я надеюсь, что мой тыл обеспечен, еду спокойно.
А что если бы на острове японцы устроили засаду? Вас
могли захватить, а меня обстрелять.
— Понятно, товарищ лейтенант. Больше этого не
будет!— поклялся Костя, чувствуя себя уже не лихим
и бравым, а неуклюжим и мешковатым.
Из-за поворота показалась кошевка. Это ехал За-
ремский в сопровождении двух всадников. «Влипли!»—
подумал Торопов и крикнул:
— Разверните коня вправо!
Костя стал выполнять приказание, но непокорная
кобыла топталась на месте, а расстояние между наря-
дом и кошевой быстро сокращалось.
— Скорее, скорее!—торопил лейтенант, досадуя на
неловкость бойца.
Когда кошевка остановилась, Торопов привстал на
стременах и громко отрапортовал:
— Товарищ полковник! Наряд в составе лейтенанта
Торопова и рядового Слезкина проверил границу на
след. Нарушения границы не отмечено.
— А что у бойца к седлу приторочено?— спросил За-
ремский, показывая на выглядывавший из-за лошадиной
холки мешок
— А это мы вам, товарищ полковник, попутно рыб-
ки на дорожку наловили!— не моргнув глазом, выпалил
Торопов — Хорошие тайменчики!
«Молодец — выкрутился!»— подумал Слезкин и с
гордостью посмотрел на своего начальника. Он только
сейчас догадался, зачем лейтенант приказал ему раз-
вернуть вправо коня: чтобы полковник не обратил вни-
мания на мешок.
Заремский нахмурился.
— Службу нарушаете, лейтенант. Предупреждаю
вас...
— Так мы, товарищ полковник, этим делом заня-
лись на обратном пути, после проверки контрольной по-
38
лосы,— попытался оправдаться Торопов. Но Заремский
был настроен, видимо, миролюбиво. Хитро прищурив-
шись, он заметил:
— А рыбку я все-таки возьму. Как-никак — подарок!
Полковник козырнул. Кошевка скрипнула и засколь-
зила по снегу.
«Слава богу, пронесло!»—облегченно подумал Торо-
пов, помогая Слезкину привязать остатки улова к седлу.
«Вот это лейтенант! Полковника не испугался!»— с ува-
жением подумал Костя...
Возвратившись на заставу, лейтенант вошел в канце-
лярию, бросил на кровать побелевший от мороза маузер,
разделся.
— Ну, что сказал тебе Заремский? Какие отметил
недостатки?— спросил он у сидевшего за столом полит-
рука.
Панькин рассказал о беседе полковника с бойцами,
о советах, какие были высказаны им перед выездом с
заставы.
— А я, понимаешь, чуть не влип,— признался Торо-
пов, рассказывая Панькину о встрече с Заремским на
участке.— Ну, думаю, даст он мне за этих тайменей,
пропади они пропадом.
Довольный своей находчивостью, он во всех подроб-
ностях расписал, как вручал полковнику подарок.
— Не похоже что-то на Заремского,— усомнился
Панькин.— По рассказам — это закоренелый службист,
строгий начальник. Не пойму, что с ним произошло.
Я бы на его месте ломанул тебе суток десяток, чтобы
в следующий раз знал, как развращать личный со-
став...
Торопов добродушно улыбался.
— Да-да, не улыбайся,— продолжал политрук.—
И не задумался бы... Посуди сам, сегодня ты нарушил
инструкцию службы пограннаряда, а завтра будешь вну-
шать им, что инструкция — святой закон пограничника.
Что скажет тот же Слезкин? Через неделю он сам бу-
дет рыбачить, охотиться... И ничего ты с ним не сде-
лаешь, даже наряда вне очереди не дашь...
— Ну, это ты лишку... Еще как дам!
— Дашь-то дашь, а вот будет ли твоя совесть
чиста — вот вопрос!— продолжал политрук...— Нет,
Игорь, так нельзя. Ты должен понимать, кем для них
39
являешься. Они ведь смотрят на тебя с открытым ртом,
во всем подражают. И это очень хорошо. Ты думаешь,
Слезкин почему уши обморозил? Он же наверняка по-
дражал тебе.
— От коменданта ничего не поступало?— переводя
разговор, спросил Торопов.
— Ничего...
ГЛАВА ШЕСТАЯ
Наконец-то подошла и Костина очередь идти в ноч-
ной наряд. В половине второго, когда застава спала
глубоким сном, дежурный тронул его за плечо и шеп-
нул:
— Вставайте...
Костя вскочил, как от окрика. Резко мазнул ладонью
по лицу, сбросил дрему и сразу же засуетился, завол-
новался, схватил из пирамиды винтовку, подсумки с па-
тронами, гранаты, подошел к ящику с запалами. У сто-
ла дежурного, поджидая его, сидели рядовой Абдурах-
манов, маленький и черный, как скворец, и большой,
вечно угрюмый и недовольный сержант Желтухин.
В казарме тихо. Неторопливые, плавные движения
дежурного, еле слышный разговор-шепот, который ведут
между собою Желтухин и Абдурахманов, монотонное
беззвучное покачивание маятника часов-ходиков — все
говорит о том, что здесь умеют дорожить покоем това-
рищей.
Вошли в канцелярию, доложили о прибытии. Началь-
ник заставы, видимо, еще не ложился: кровать его была
аккуратно заправлена. Торопов, сидя за столом, читал
какую-то книгу. С появлением наряда он встал, застег-
нул воротник, привычным движением расправил склад-
ки на гимнастерке, спросил:
— Больных нет? К службе готовы?
Получив ответ, он принял стойку «смирно».
— Приказываю выступить на охрану и оборону гра-
ницы Союза Советских Социалистических Республик!—
Голос начальника звучал торжественно и четко. Слезкин
даже побледнел, чувствуя необычность минуты. Порыв
40
дерзкой отваги захлестнул его.— Вид наряда — пеший
патруль. Район службы — левый фланг, квадрат 46-П.
Службу нести до семи часов утра.
Слезкину показалось, что голос Торопова гремит, как
боевая труба, зовущая на подвиг, что ему нисколько и
не страшно, что он с радостью готов и жизнь свою от-
дать за Родину.
— Пункт Уда-хэ передать нод наблюдение наряду,
который придет на смену. Связь с заставой телефонная,
в случае повреждения—ракетами. Сигналы: две зеле-
ные ракеты — иду на преследование, две красные —
спешите на помощь. В случае нападения на заставу —
возвращайтесь обратно. Сигнал — три красные ракеты.
Пароль на сутки «Севастополь — ствол»...
Слезкин даже зажмурился, точно уже ринулся в бой.
Кровь гулко билась в висках, в кончиках пальцев, креп-
ко сжимавших цевье винтовки. Слушая приказ началь-
ника, Костя испытывал какое-то неведомое до сих пор
чувство — радостное и возбуждающее. Здесь была и го-
товность к бою, и жажда победы, и гордость.
Костя преданно и восторженно взглянул на Торопо-
ва, словно благодаря за то, что он дал ему пережить
такие священные минуты, и вышел.
На улице Желтухин, уточнив, правильно ли поняли
бойцы задачу, распределил обязанности:
— Вы, Слезкин, наблюдайте вперед и вправо. Я пой-
ду в середине. Вы, Абдурахманов, обеспечивайте тыл и
смотрите за нашей стороной. Сигналы давайте щелчком
прицельной планки...
Пограничники зарядили оружие и двинулись через
калитку на дозорную тропу, извивавшуюся по льду Ар-
гуни.
Высоко в небе повис холодный диск луны, окружен-
ный туманным бледно-фиолетовым кольцом. Запорошен-
ные снегом торосы искрились серебристой пыльцой. Бе-
лая лента реки походила на широкую столбовую дорогу.
Морозный снег, звонко поскрипывая под ногами, усили-
вал и без того напряженное состояние молодых погра-
ничников. То, что днем казалось обычным, теперь было
таинственным и зловещим. Шли медленно, молча. Слез-
кин, напрягая глаза, тревожно вглядывался в морозную
муть. Впереди, над крутой сопкой, почти касаясь ее вер-
шины крайними звездами, расположилась таинственная
41
Андромеда. Левее повисло созвездие Персея, правее —
Пегас...
Подошли к Кривуну. Кусты ивняка, свесившись с
кромки берега, касались ледяных глыб. Костя подумал,
что летом эти ветки купаются в воде. Впереди что-то
громыхнуло. По Аргуни прокатился треск. Слезкин
вздрогнул и остановился, не зная, что делать — идти
дальше или ложиться.
Подошел Желтухин, за ним — Абдурахманов.
— Чего остановился? — спросил старший наряда.
— Впереди будто стреляют?
— Лед треснул, не понимаешь, что ли?— проворчал
Желтухин.
Справа опять стрельнуло. На этот раз треск был
громче, и, как показалось пограничникам, он долго ка-
тился по реке в обе стороны.
— Ну вот, слышишь?— высокомерно буркнул Жел-
тухин.
Двинулись дальше. Пристально всматриваясь в снег,
испятнанный тенями, Костя старался разглядеть следы.
В глазах его рябило, и то там, то тут стали чудиться
глубокие вмятины от ног. Он склонялся над ними, то-
ропясь рассматривал и с огорчением видел вместо сле-
дов тусклые тени от ледяных глыб.
«Так ничего не получится,— наконец решил он.—
Что в этих торосах увидишь? Лучше буду смотреть у
дороги. Все равно реку ему не перепрыгнуть, где-нибудь
да оставит след».
Вдруг Слезкин опять остановился и, лязгнув об
лед винтовкой, упал на дорогу. В кустах слева заше-
велилась большая тень, в сторону пограничников про-
тянулось что-то тонкое, длинное, вроде винтовки. Костя
замер.
«Сейчас пальнет!..»—подумал он. Ожидая, что вот-
вот грянет выстрел, Слезкин зажмурил глаза. Он забыл
дослать патрон в патронник, забыл дать сигнал, как
условились.
Однако выстрела не последовало. Слезкин открыл
глаза. Желтухин и Абдурахманов, не разобрав в чем
дело, тоже упали в снег.
— Что? Где?— хриплым шепотом спросил Желту-
хин, дернув за ногу Слезкина. Костя показал на тень.
42
— Ползи вправо, отрезай отход к границе!—прика-
зал сержант.— Мы задержим его здесь!
Слезкин пополз. В этот момент Абдурахманов, сооб-
разив, что перед ними, встал и направился прямо к ку-
стам. «Нарушителем» оказался высокий сучковатый
пень.
— Тьфу, нелегкая бы тебя взяла!—выругался Жел-
тухин.— Все-то тебе мерещится...
Неизвестно, сколько бы еще брюзжал сержант, если
бы вернувшийся из кустов Абдурахманов не заметил:
— А почему вы, товарищ сержант, сами столько ле-
жали в снегу? Ночью даже ишака можно принять за
тигра!
Желтухин промолчал. Наряд, приняв опять боевой
порядок, двинулся дальше. Абдурахманов, шедший
последним, чувствовал себя не лучше, чем Слезкин.
Беспокоясь за безопасность тыла, он поминутно озирал-
ся. Это еще больше усиливало ощущение опасности, за-
ставляло вздрагивать при малейшем звуке.
Сержант ворчал себе под нос:
— Наприсылают вот таких пугливых ворон и мучай-
ся с ними...
Поравнялись с Уда-хэ. Поселок спал крепким сном:
нигде ни огонька, ни скрипа, ни шороха. Луна, выгля-
нувшая было из-за горы, снова спряталась. И кордон и
сопки — все потонуло во мраке. Слезкину было не по
себе в этом таинственном, страшном своей неизвест-
ностью уголке земли. Он знал, что враг мог в любую
минуту напасть из-за укрытия, бесшумной змеей вы-
скользнуть из-за торосов, и чувствовал себя беспомощ-
ным. Он еще не умел «читать» следы, понимать гра-
ницу с ее безмолвием, легкими шорохами, смутными
тенями.
— Вот наш наблюдательный пункт,— показал Жел-
тухин на опушку леса. Бойцы ничего не видели, кроме
снега. Желтухин несколько раз сердито показывал ру-
кой, пока они отыскали искусно замаскированную зем-
лянку.
Предутренний мороз крепчал, заползал под полу-
шубок.
— Ух-х! Холодина-то какая!—кряхтел Костя.— На
ходу сохнешь. Одни только глаза, кажется, и не мерз-
нут...
43
Остальное время прошло без приключений. Передав
участок прибывшим на смену пограничникам, наряд
Желтухина вернулся на заставу.
Доложив о выполнении задачи, пошли в столовую.
Позавтракав, Костя прилег не раздеваясь на кровать.
Он решил отдохнуть, пока оттает оставленное в сушил-
ке оружие. Сквозь дрему Костя слышал, как, легко сту-
пая, кто-то прошел мимо его кровати, как под окном за-
цокали и стихли копыта. Скоро он заснул, и ему при-
снился неприятный сон.
...По заснеженному, раскинувшемуся до самого гори-
зонта полю идет человек. Под его ногами пронзительно
взвизгивает снег. Расстегнув шубу, человек останавли-
вается и, озираясь, начинает разгребать снег сперва
валенками, а потом руками. Схватит пригоршню и пере-
бросит через голову, оглянется и чему-то улыбнется.
Улыбнется с хитрецой, загадочно. Он все бросает снег
и улыбается, бросает и хихикает. А по земле, извиваясь
и посвистывая, как змея, мчится холодная поземка.
Вдруг человек исчезает. Вместо него сквозь белесую пе-
лену выплывает огромная призрачная фигура с переко-
шенным от злобы лицом. Призрак наклоняется и начи-
нает копать яму. Слезкин знает, что это враг и что он
роет ему могилу. К врагу нужно незаметно подползти
и схватить его. Но Костя в страхе чувствует, что не уме-
ет ползать. Малейшее движение вызывает оглушитель-
ный грохот. Призрак оборачивается и замечает прита-
ившегося Слезкина. «Ах вот ты где?— кричит он, зло-
радствуя.— А я-то тебя целую вечность ищу!»—Призрак
неумолимо надвигается на Слезкина и хватает его за
плечо...
Костя в испуге открывает глаза и видит перед собой
медведем склонившегося Кукушкина.
— Вы что, дома тоже ложились на кровать не разде-
ваясь?— строго спрашивает старшина.— Почему ору-
жие не почистили? Сейчас же идите в сушилку. И чтобы
этого больше не было...
Костя смотрит Кукушкину в глаза и глупо улы-
бается. Старшина недоуменно пожимает плечами и
уходит.
«Какой из меня пограничник?— уныло думает Слез-
кин.— Чучело огородное!»
44
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Скупо, по-армейски просто отпраздновали погранич-
ники Новый год. Похвалив за ужином брусничный пи-
рог, приготовленный Михеевым, они начали заново счет
таежным будням.
Все так же, днем и ночью, уходили на границу наря-
ды. Все так же, как и раньше, бойцы драили до блеска
оружие, скребли заросшие пышной шерстью конские бо-
ка, пилили дрова, возили воду, мыли полы. Все так же
покрикивал на них старшина Кукушкин.
С тех пор как первогодки облазили каждый уголок
заставы, все ощупали и осмотрели, зимние хмурые дни
стали для них удивительно похожими на бессонные
длинные ночи. Все перемешалось. Людям приходилось
делать ночью то, что обычно делают днем, а днем то,
что делают ночью. В конце концов, голодный человек с
удовольствием поест и в полночь, а усталый уснет как
убитый и в полдень. Была бы только возможность. Спа-
ли бойцы сколько положено, ели сколько хотели. Ми-
хеев кормил на совесть. Велик ли срок — месяц, а у
новобранцев лица округлились и разрумянились. Щуп-
ленькие фигурки ребят наливались силой.
Январь кряхтел от лютой стужи, неистовствовал вих-
рями и метелями. Малиновый столбик в термометре, по-
казывая пятьдесят ниже нуля, продолжал падать. Все
живое попряталось и замерло. Глубоко в снег зарылись
рябчики, куропатки, зайцы; ушли в чащу сохатые, изюб-
ры, козы; поджав хвосты, зябко тряслись от холода в
падях волки. Упирались, не желая выходить из конюш-
ни, кони. Собаки, всегда радостно повизгивавшие, когда
им приносили пищу, притихли, жались по углам волье-
ра. Воробьи, искавшие спасения за наличниками окон,
не выдержав мороза, падали на землю окаменелыми ко-
мочками. Кругом все скрипело и стонало.
Только люди — неусыпные стражи этого сурового
края — мужественно стояли на посту. Возвращаясь из
нарядов, они оттирали друг другу обмороженные руки,
щеки, уши. Аптечка, висевшая над столом дежурного,
теперь открывалась так же часто, как и ящик с запа-
лами.
И все же новобранцы не унывали. Все для них было
интересно и необычно: начались регулярные занятия по
45
огневой, тактической, служебной и политической подго-
товке.
В один из воскресных дней в жарко натопленной су-
шилке сидели Михаил Павличенко — опытный охотник-
сибиряк и земляки-казахстанцы Айбек Абдурахманов и
Костя Слезкин. Выбрав свободную минуту, они удобно
примостились на верстаке для чистки оружия, дымили
самокрутками и обсуждали последние новости. Айбек,
два дня подряд ходивший на НП, рассказывал:
— Кордон у них защищается очень хорошо. По
углам ограды — такие же доты, как у нас. Один дот
есть на вершине горы. С таким обстрелом они никого
к себе не подпустят...
— А кто к ним пойдет? Мы туда не собираемся. А ки-
тайцев они и так давно прижали,— сказал Слезкин.
— Границу они, по-моему, не охраняют. Никаких
нарядов я не видел,— продолжал Абдурахманов.
— А зачем им охранять, когда тут стоят такие бди-
тельные стражи, как ты,— пошутил Павличенко, пуская
в потолок колечки дыма.
В сушилку вошел Морковкин. Услышав слова Пав-
личенко, он подмигнул Абдурахманову:
— Ты, Айбек, не слушай его. Вот, обожди, начальник
скоро вытряхнет из нас требуху, тогда и мы станем на-
стоящими пограничниками.— Сказано это было много-
значительно, веско. Бойцы с удивлением уставились на
Митьку.
— Да, да! Не таращьте глазки. Так и сказал: «Я из
них эту требуху вышибу! Смотреть на них нечего, пора
гайки подтягивать!»
И Митька рассказал, что когда он мыл в коридоре
пол, услышал разговор начальника заставы с полит-
руком.
Оказывается, Торопов и Панькин, обсуждая дела на
заставе, опять немножко поспорили. Митька почти до-
словно цитировал разговор начальства:
«Мне это начинает надоедать... Что ни день, то фо-
кус... Тесто какое-то, а не солдаты.. Все у них шиворот-
навыворот...» А политрук ему в ответ: «Ничего, обте-
шутся. Месяц — срок небольшой. Фокусы — от неопыт-
ности. Посмотришь, еще какие бойцы будут!»
— Так и сказал: «Требуху вышибу»?—недоверчиво
переспросил Слезкин.
46
— Так и сказал.
На следующую ночь Торопов неожиданно появился
в казарме. Он окинул суровым взглядом спавших погра-
ничников и, прибавив в лампе фитиль, бодро приказал
дежурному:
— Объявите тревогу!
Дежурный козырнул и во всю мочь гаркнул:
— Застава, в ружье!
Казарма вздрогнула, как от подземного толчка. Раз-
дался глухой вздох, и все мгновенно ожило, заверте-
лось, закружилось. Бойцы, мелькая нательным бельем,
соскакивали с кроватей, путаясь в штанинах, одевались,
обувались, бежали к пирамидам, хватали оружие. За-
дребезжала ножнами упавшая на пол шашка, кто-то
свалил впопыхах бачок с отварной водой, кто-то по-
скользнулся и, гремя винтовкой, распластался под нога-
ги устремившихся к двери пограничников. В темном
углу двое новобранцев, чертыхаясь, отбирали друг у
друга подсумок с патронами.
— Без паники! Живо, живо!— подстегивал Торопов
замешкавшихся бойцов.
Через пять минут кадровые пограничники сидели уже
в седлах, сдерживая танцевавших от нетерпения коней,
а новобранцы только еще гуськом бежали к конюшне.
Когда последний боец примкнул к строю, Торопов взгля-
нул на часы: с момента объявления тревоги прошло
двадцать с лишним минут.
Проверяя готовность бойцов, лейтенант сокрушенно
покачивал головой. Оказалось, что несколько человек в
суматохе забыли взять запалы к гранатам. Некоторые
сидели на конях без шашек. Нашлись и такие, которые
прибежали без патронов.
В следующую ночь повторилось то же самое. А вре-
мени на сбор ушло даже больше. Задержал Слезкин.
Уже все сидели на конях, а его не было. Кукушкин,
посланный начальником в конюшню, застал бойца пол-
завшим с мрачной неистовостью под брюхом лошади.
Слезкин заподпружил свою Жемчужину вместе с цим-
балиной. Он понял это, когда кобыла начала махать го-
ловой, пытаясь вырвать повод. Бойцы хохотали, слушая
рассказ Кукушкина. А Костя, сгорая от стыда, кусал
губы. «Это тебе урок, дураку»,— казнил он сам себя.
— Живее, живее нужно поворачиваться!—зычно по-
47
крикивал Торопов.— Если вы на фланге и если на вас
напали, а помощи нет и нет — вы представляете, как
вам сладко будет! Срам! Позор!
— Требухи многовато. Вышибать надо, — прогово-
рил кто-то в темноте.
Торопов и Панькин недоуменно переглянулись.
...Тревоги следовали одна за другой. Начальник
объявлял их днем, в полночь, утром. Бойцам казалось,
что он делал это, когда взбредет на ум. На самом деле
у него все было продумано. Чтобы бойцы поняли свои
ошибки, он провел несколько тревог при дневном свете,
потом перенес их на вечер, потом — на ночь.
Панькину нравилась его настойчивость. Однажды он
сказал:
— Давай, Игорь, захронометрируем все от начала
до конца, разберемся, где они больше всего теряют вре-
мени, а затем будем отрабатывать весь процесс по
частям.
Торопов согласился. Объявив очередную тревогу, он
стоял среди казармы, наблюдая, как бойцы одевались,
вооружались. Политрук отправился на конюшню, а стар-
шина остался во дворе, на месте построения.
Так выяснили, что потеря времени происходит глав-
ным образом за счет медленного одевания и седловки
коней. Было решено, что устранить эти недостатки мож-
но не только в ходе построения по тревоге.
— Многое зависит от вас,— сказал Торопов старши-
не и командирам отделений.— Добивайтесь четкости при
подъеме и сборах в наряды, при выходе на занятия, на
уборку коней и на хозяйственные работы.
Бойцами занялись сержанты, но и о тревогах Торо-
пов не забывал. Морковкин злился: «Зарядил без кон-
ца: тревога, тревога! Ни днем ни ночью нет покоя!»
— Да что вы говорите!— подлил масла в огонь при-
ехавший с соседней заставы линейный надсмотрщик
Дудкин.— А на Лебедином Лугу тревоги были раза три,
не больше. Они налегают на огневую подготовку...
Бойцы заспорили. Одни защищали Торопова, другие
ругали. Проходивший поблизости Борзов одернул свя-
зиста:
— Ты, Дудкин, не распространяй вредные слухи. Ле-
бединый Луг живет своими законами, а Стрелка — свои-
ми. Мало ли что там у них делается!
48
Слезкин хотя и одобрял действия начальника заста-
вы, но ночные встряски переносил тяжело.
— Ей-богу, когда-нибудь заикой сделает,— говорил
он соседу по кровати Павличенко.— Как услышу:
«В ружье!»,— будто кто ножом по сердцу полоснет.
У нас в учебном так орал помкомвзвода. Сам маленький
такой, плюгавенький, а как, бывало, гаркнет: «Пы-ад-
майсь!», — аж шкуру ознобом сведет!
Постепенно, от тревоги к тревоге, время на сборы
сокращалось. С двадцати минут его сбили до двенадца-
ти. Кое-кто из тянувшихся в хвосте стал выходить в се-
реднячки. Резво набирал темпы Морковкин. Торопов
сперва отметил это про себя, а однажды, когда Митька
опередил даже «старичков», объявил ему благодарность
перед строем. Морковкин принял поощрение как долж-
ное, с достоинством. Это была первая благодарность не
только Митьке, но и вообще первогодкам. Морковкин
стал важничать.
Но скоро его славе пришел конец.
Наблюдая за посадкой пограничников на коней, То-
ропов заметил, как у Морковкина что-то мелькнуло под
полушубком белое.
— Ах ты прохвост!— изумился Торопов.— Ну, я
проучу же тебя!
Убедившись, что начальник сразу же после построе-
ния отпускает бойцов в казарму, Морковкин сделал от-
крытие: «Зачем надевать брюки и гимнастерку?» Теперь
он по тревоге соскакивал с кровати и, как был в белье,
толкал ноги в валенки, на ходу надевал полушубок и,
схватив оружие, бежал на конюшню.
На следующую ночь, как только бойцы вывели ко-
ней, лейтенант скомандовал:
— По коням! Справа по одному, дистанция две ло-
шади, рысью — марш!
Торопов вывел группу на елань. Попетляв с полчаса
вокруг небольшого лесочка, свернули на проселочную
дорогу и помчались в сторону колхозной заимки.
Встречный ветер обжигал коленки, ледяной струей
скользил по рукам, хватал за спину. Морковкин весь
окоченел. Проклиная и свою выдумку, и погоду, и на-
чальника, вздумавшего вдруг ни с того ни с сего вы-
ехать в лес, Митька крепился-крепился, а потом гало-
пом обогнал строй, подскакал к Торопову и взмолился:
49
— Товарищ лейтенант, разрешите мне на заставу.
Я обморозился!
— Да ну? Не может быть! — Торопов сделал удив-
ленное лицо.— А ну, покажи, где?
Митька откинул полы полушубка: он был без брюк
и гимнастерки.
— Домой! — крикнул Торопов.— Что ж ты молчал?
Застучав пятками по лошадиным бокам, Морковкин
помчался на заставу.
Несколько дней бойцы не давали Митьке проходу.
...Прошло еще несколько дней. Стихли трескучие ян-
варские морозы, угомонились надоевшие всем метели.
Опять ярко, не по-зимнему весело заиграло солнце. Ути-
хомирился, кажется, и Торопов. Приунывшие было по-
граничники свободно вздохнули. И вдруг однажды воз-
дух опять разрезало пронзительное: «В ружье!»
Бойцы, шедшие на завтрак, увидели взметнувшиеся
в небо две красные ракеты.
Судя по напряженному лицу начальника, через две
минуты уже сидевшего верхом на коне, дело было
серьезное.
Тревожная группа во главе с Тороповым не успела
еще выехать за ворота, как с правого фланга докатился
глуховатый, с перекатами гул: рвались гранаты. Через
несколько минут пограничники уловили чуть различи-
мый треск автоматных очередей и хлопки винтовочных
выстрелов. Сомнений быть не могло: товарищи вели бой
с врагом!
Нещадно погоняя лошадей, пограничники — где га-
лопом, где карьером — мчались на помощь. Торопов,
скакавший впереди, часто оглядывался: взволнованные,
сосредоточенные лица всадников говорили о том, что
бойцы готовы к встрече с противником.
Но тревога и на этот раз оказалась учебной. Сбор
длился семь минут, скакали до стыка тридцать пять
минут.
— Вот это уже лучше!—заявил лейтенант, улы-
баясь, когда группа встретилась с нарядом, которому
было поручено произвести взрывы на фланге. Тут же
находился и наряд с заставы Лебединый Луг, приска-
кавший на помощь соседям.
50
«Ничего, ничего! Мы еще Плетневу нос утрем!—
мысленно угрожал Торопов начальнику заставы Лебе-
диный Луг — своему постоянному сопернику.— Инте-
ресно, как идут дела у него? Может быть, съездить в
гости, посмотреть? Он же хитрюга, этот Плетнев! Мол-
чит, молчит, а потом на инспекторской разом всех и уди-
вит!»
...Едва успел лейтенант войти в канцелярию и поздо-
роваться с Панькиным, чистившим пистолет, как застре-
котал зуммер полевого телефона. Торопов взял трубку.
Он не сказал еще и слова, а политрук уже насторожил-
ся, оставил пистолет. По тому, как напрягались скулы
начальника, Панькин понял, что на границе что-то слу-
чилось.
— Прикажи подать свежего коня!— крикнул Торо-
пов политруку. Панькин вышел к дежурному.
— Следите за сопредельной стороной. Сейчас выез-
жаю. Ничего не предпринимайте!— проговорил Торопов
в трубку, нахлобучивая шапку.
Встретив в дверях политрука, он бросил:
— Доложи коменданту, что Пантера ушла за кор-
дон. Сейчас узнаю все и позвоню тебе.
Через полчаса Торопов и Павличенко остановились
напротив Уда-хэ.
Старший наряда Желтухин, встретивший их на бе-
регу, сообщил, что по вине рядового Морковкина за
границу ушла лошадь по кличке Пантера.
— Как же это так, товарищ Морковкин, получи-
лось?— спросил Торопов. Морковкин отупело моргал
глазами и, со страхом глядя на начальника, молчал.
— Шли мы пешком по дозорной тропе,— рассказы-
вал Желтухин. — Неподалеку от нас, по той стороне,
двигался китайский обоз. Морковкин выпустил повод
и, не заметив, ушел вперед. Пантера отстала. А когда
китайские лошади заржали, она перебежала границу и
увязалась за обозом...
Сержант заявил, что если бы этот раззява-боец не
побежал за конем и не испугал его, то он, Желтухин,
наверняка бы заманил Пантеру обратно.
Торопов поморщился, спросил:
— Где сейчас Пантера?
— Не знаю, не видно что-то...
Лейтенант начал в бинокль осматривать дворы Уда-
51
хэ. В это время из проулка показались двое мужчин,
они вели за повод Пантеру.
— Сколько лошадь пробыла у них?— не отрываясь
от бинокля, спросил Торопов.
— Минут сорок, не больше,— ответил Желтухин.
— Часа полтора,— робко поправил Морковкин.
— Так сколько же на самом деле?—Желтухин мол-
чал.— Я вас спрашиваю, товарищ сержант?
— Часа полтора.
— Чего же вы тень на плетень наводите?— обозлил-
ся лейтенант.
А те двое уже вывели лошадь на берег. В стороне,
около продовольственной лавки, Торопов разглядел
трех разговаривавших японцев. Они так неестественно
жестикулировали, что лейтенант понял: это они делали
для вида, а сами наблюдали за ним, за пограничниками.
Торопов приказал Желтухину:
— Привяжите своего коня на видном месте. Будьте
наготове!
Остерегаясь, как бы японцы не сфотографировали
передачу коня и не сфабриковали какой-нибудь фаль-
шивки, Торопов расстегнул кобуру маузера, прикрыл
лицо рукавицей и пошел к границе. Человек, который
вел Пантеру, стеганул ее хворостинкой. Пантера, слов-
но обрадовавшись, заржала и побежала к лошадям по-
граничников.
Торопов вернулся на дозорную тропу и распорядился:
— Вы, товарищ сержант, вместе с Павличенко оста-
нетесь здесь. Как только стемнеет, заметите следы и
возвращайтесь на заставу. А вы, товарищ Морковкин,
проверьте, нет ли под седлом листовок или еще чего-ни-
будь.
Лейтенант проворно выбежал на берег, отыскал в
лесу телефонную розетку, вынул из дупла трубку, сооб-
щил Панькину о случившемся.
Листовок под потником не оказалось. Торопов и
Морковкин возвратились на Стрелку. Вечером на бое-
вом расчете сержанту Желтухину и рядовому Морков-
кину было объявлено взыскание.
Пантеру поставили в карантин, а провинившихся
отправили в комендатуру на гауптвахту. Вскоре выяс-
нилось, что Пантера заражена сапом. Так молодые
стрелкинцы впервые столкнулись с коварством японцев.
52
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Прошло несколько дней.
Как-то под вечер в казарму влетел Валька Дудкин
и прямо с порога крикнул:
— Братцы, наш Митюха заявился!
Возвратившийся с гауптвахты Морковкин приветст-
венно вскинул над головой руку и простуженным голо-
сом пробасил:
— Здорово, парнищи! Как вы тут? Все живы-здо-
ровы?
— Мы-то что! Рассказывай, как ты там?..
Бойцы тесно окружили Морковкина, жали напере-
бой ему руку, хлопали по загривку, толкали в бока,
смеялись. И хотя все понимали, что наказание им впол-
не заслужено, — шутка сказать — потерять боевого ко-
ня!— они искренне сочувствовали Митьке. Глядя со сто-
роны, можно было подумать, что стрелкинцы встречали
друга, который только что вернулся с опасного задания.
— Ну и как?— допытывался Слезкин, которому не
терпелось узнать подробности о гауптвахте.
— Ничего... Жить можно... Тот не солдат, кто там
не побывает!— бравировал Митька, победоносно погля-
дывая на товарищей.
— Оно и видно, что «ничего». Морда-то вон как рас-
плылась! Небось, отоспался на «губе»?— шутил Пав-
личенко.
— Везет человеку — ничего не скажешь!—задумчи-
во поддакивал Дудкин.— Любит его, что ли, начальник?
Морковкин настороженно глянул в голубые, светя-
щиеся озорством глаза связиста.
— Это почему же — любит?
— Как почему?— Валька украдкой подмигнул това-
рищам.— Стоило по тревоге выскочить без штанов —
начальник тут как тут: объявляет благодарность перед
строем! Угробил Морковкин коня — опять повезло. Дру-
гому бы после этого житья не было, а ему пятидневный
«отпуск» дали. Плохо ли?
Митька, перегнувшись через спинку кровати, потя-
нулся за полотенцем и озлобленно хмыкнул:
— Да, хорош отпуск! Черт бы ему был рад!
— А что, неужели не понравилось отдыхать в тепле
в такую стужу?— не унимался Дудкин.
53
Митька резко выпрямился.
— Валяй попробуй! Кубометров по десять в день
дровишек испилишь — не захочешь и отдыха. Я так на-
махался, что и теперь хребтину не могу разогнуть,—
признался он откровенно.
— Чепуха! Еще раза два-три побываешь,— привык-
нешь!— утешил Валька и, сладко потянувшись, доба-
вил:— Мне бы, что ли, хоть разок туда угодить!
— Не беспокойся, угодишь еще. Все впереди,— ска-
зал Павличенко улыбаясь.— У нашего начальника не
заржавеет. Он давно уже к тебе приглядывается.
Бойцы засмеялись.
...Связист Валентин Дудкин на Стрелке появился
месяца на три раньше пополнения. До этого он служил
в отряде, работал телефонистом на коммутаторе. Но по-
том провинился и для исправления был «сослан» на
одну из самых отдаленных застав.
Когда Торопову сообщили, что к нему командирует-
ся для использования линейным надсмотрщиком Дуд-
кин, он обрадовался. Худо ли иметь собственного свя-
зиста? Какой начальник откажется от такого предложе-
ния? Торопов даже не поинтересовался, за какие грехи
Дудкин попал в число «опальных» и почему он удосто-
ен чести быть назначенным именно на его за-
ставу.
Первое знакомство со связистом произвело на Торо-
пова приятное впечатление. Ему понравилась щеголь-
ская выправка Дудкина, его подтянутость и четкость,
переходящие в лихость, которая свойственна большинст-
ву кадровых служак. И хотя Дудкин был первогодком,
но аккуратно заглаженные складки на гимнастерке и
брюках, сияющий белизной подворотничок, ярко начи-
щенные пуговицы, сапоги, отливающие блеском антра-
цита, говорили о том, что он умеет следить за собой.
Любуясь Дудкиным, Торопов решил при случае поста-
вить его в пример своим бойцам.
Синие с длинными ресницами глаза, ямочки на ще-
ках, мягкий, бархатистый голос придавали связисту
удивительное сходство с девушкой. В его светлом, пол-
ном любопытства взгляде было столько кротости и сму-
щения, а в неторопливых и плавных движениях столько
женственности, что за ним сразу же установилась клич-
ка «Мотя».
54
Несколько дней Дудкин прилежно нес службу. Торо-
пов даже отметил его старательность перед строем.
И вдруг Кукушкин пришел жаловаться на Дудкина.
Связист отказался идти на кухню чистить картошку. То-
ропов предупредил Дудкина, что в следующий раз за
неповиновение старшине накажет в дисциплинарном по-
рядке.
Но не прошло и дня, как Дудкин снова вступил в
пререкания с Кукушкиным.
Старшина, обозленный непокорностью связиста, на-
чал следить за каждым его шагом и однажды, когда
Дудкин поехал на соседнюю заставу проверять телефон-
ную линию, «застукал» его спящим под кустом.
Торопов объявил Дудкину выговор.
И так пошло. Что ни день, то новая выходка. То
Дудкин не почистил оружие, то уехал на расковавшем-
ся коне, то надерзил кому-нибудь из младших команди-
ров, то еще что-нибудь. Репутация благовоспитанного
парня, установившаяся было за связистом, начала ру-
шиться...
...Как-то в полночь, проходя по казарме, Торопов об-
ратил внимание на новенький монгольский полушубок,
которым был укрыт один из спавших бойцов. Лейтенант
остановился и чуть не расхохотался: тонкие ножки кро-
вати, на которой спал боец, были вставлены в новые,
совсем еще не растоптанные валенки. На загнутых го-
ленищах валенок виднелись две жирные буквы: «Д. В.».
Торопов откинул воротник полушубка и покачал го-
ловой.
Через пару минут Дудкин стоял навытяжку перед
начальником и шумно сопел.
— Зачем «обули» кровать? — спросил Торопов, еле
сдерживая улыбку.
Дудкин замялся.
— Я спрашиваю вас!—повторил лейтенант строже.
— Так они же новые?
— Ну и что же?
На лице Вальки отразилось смущение.
— А у вас большинство солдат ходит в подшитых.
— Ну и что же?
— Так мало ли что может случиться?
— У нас воров нет, товарищ Дудкин.— Торопов при-
щурился.— Во всяком случае до сих пор не замечалось.
55
— Осторожность — сестра бережливости!—отчека-
нил уверенно Валька.
— Вот как! А кто вам разрешил портить государст-
венное имущество? Валенки-то разрисовали, как вязем-
ские пряники. Постыдились бы!
Дудкин виновато опустил голову.
— А теперь скажите, где вы взяли валенки и этот
новенький полушубок? Помнится, раньше у вас был по-
лушубок, как у деда Щукаря,— заплата на заплате.
— Как где? Получил в комендатуре,— не моргнув,
ответил Дудкин.— Командир взвода связи позаботился.
Знает ведь, что все время приходится торчать на мо-
розе.
— Не лгите, товарищ Дудкин!— сказал Торопов,
рассматривая на спине полушубка темную полоску от
офицерской портупеи.
Валька пожал плечами.
— Если виноват — наказывайте...
Торопову понравилась такая откровенность, и он ми-
ролюбиво предложил:
— Седлайте коня и сейчас же отвезите полушубок
хозяину. Вручите лично под расписку.
— А может, лучше завтра днем?
— Нет, сейчас!
— А как с распиской, если его не будет на заставе?
— Кого не будет?— спросил Торопов.
— Политрука Саврасова, того, чей полушубок...
— A-а... Не будет — подождешь... Без расписки не
возвращайся... Передай дежурному, чтобы выделил с
тобой кого-нибудь из бойцов. Пусть по дороге простро-
гает тебя, чтобы знал, как пренебрегать покоем това-
рищей.
Дудкин козырнул и поплелся к дежурному...
...Пророчество Павличенко сбылось: гауптвахты
Валька не миновал.
Вскоре после возвращения Морковкина из коменда-
туры Торопову позвонил начальник соседней заставы и
обиженно спросил:
— Слушай, Игорь Степанович, когда ты призовешь
к порядку своего разболтанного связиста?
— А что такое?
— Это же не солдат, а черт-те что! Отремонтировал
56
у нас линию связи, поехал на Стрелку и украл книги
из заставской библиотеки.
Торопов расхохотался.
— А где же ваша бдительность?
— Так ведь и не подумаешь. С виду — красная де-
вица, а в душе, оказывается, жулик отпетый. Жаль, что
поздно хватились, а то бы я отломил ему на всю ка-
тушку.
Торопов вызвал дежурного.
— Дудкин возвратился?
— Никак нет!
— Скажите часовому, пусть предупредит, как только
появится.
Дежурный вышел. Торопов закурил. «Так вот, ока-
зывается, почему в нашей библиотеке столько новых
книг. А я думал, что политрук свежую передвижку по-
лучил».
Через полчаса Дудкин показался на горизонте. Торо-
пов вышел во двор. Конь связиста, увешанный тяжелы-
ми сумками с инструментами, устало брел на заставу.
Издали Вальку можно было принять либо за скитающе-
гося по чужим краям Дон Кихота, либо за чабана-бу-
рята, занятого поисками нового пастбища для отары:
откинутый на плечо длинный шест мог сойти и за копье
рыцаря и за икрюк скотовода.
Торопов подошел к конюшне. Увидев начальника,
Валька спрыгнул с коня, приложил руку к шапке.
— Ты что же, товарищ Дудкин, коня так перегружа-
ешь?— спросил Торопов.— Он, сердешный, еле ноги
передвигает, а ты еще и сам взгромоздился.— Лейте-
нант попробовал на вес когти-верхолазы, моток прово-
да, связку фарфоровых чашек. — Этак можно и спину
переломить. Ай-яй-яй!
— Инструменты, товарищ лейтенант. Известное де-
ло — связь!
— Неужели все нужно?
— Нужно, нужно, товарищ лейтенант!— подтвердил
Дудкин.
Валька повел коня в конюшню, но Торопов остано-
вил его.
— А ну, давай, взглянем — все ли уж так нужно?
Торопов взялся за ремешок переметной сумки. Валь-
57
ка ошалело вытаращил глаза, натянул повод и поволок
кобылу за собой.
— Постой, постой!— крикнул лейтенант.
Дудкин остановился и вдруг как-то сразу потупился
и обмяк. Торопов открыл сумку и притворно ахнул:
— О, да тут, оказывается, целая библиотека!
Валька вздрогнул, словно наступил на оголенный
провод под током, и, краснея, пробурчал:
— Ребята попросили обменить.
— И хорошие книги?
— А то как же?.. Стал бы я всякий хлам возить до-
мой... Не уловив на лице Торопова ничего подозритель-
ного, Валька осмелел:— Интересные книги, товарищ
лейтенант. Вот эти две,— он показал на тисненные зо-
лотом обложки.— Еле-еле выпросил!
Не вытерпев дудкинского нахальства, Торопов за-
смеялся.
— Ворюга ты — больше никто! Расседлаешь коня —
придешь с книгами в канцелярию...
Вечером Торопов объявил Дудкину за хищение го-
сударственного имущества трое суток ареста.
Валька клокотал от возмущения.
— Я ему, черту лысому, и радио провел на квартиру
и звонков — где надо и не надо — наставил, а он еще
жалуется,— говорил он товарищам, проклиная началь-
ника соседней заставы.— Ну ничего, я там еще побы-
ваю. Посмотрим, как он обойдется без меня.
Настала очередь отвести душу и Морковкину.
— Будешь знать, как над другими смеяться. Мало
еще начальник тебе всыпал. Нужно было под самую за-
вязку.
— Болван ты, Митька,— беззлобно огрызался Дуд-
кин.— Я же ради вас старался. Хотел, чтобы ты расши-
рял свой ограниченный кругозор. А ты вместо того, что-
бы оценить мой благородный поступок, еще и зла мне
желаешь. Эх, Митька, Митька!.. До чего же ты не ком-
панейский парень... Вот так всегда и бывает. Людям
добро делаешь, а они черной неблагодарностью платят.
Митька смутился. Ему и вправду показалось, что он
сказал глупость. Посмотрев на печальное лицо связиста,
он извинился:
— Не сердись... Я пошутил... С кем не бывает...
Митьку поддержал Слезкин.
58
— Подумаешь, трое суток. Не успеешь и глазом
моргнуть, как будешь дома.
— Нет, братцы! Пора этот дом менять. Дело не в
трех сутках. Дело в принципе! Сперва тебя ни за что ни
про что ссылают к черту на кулички. Потом всякие Ку-
кушкины над тобою измываются. Потом на гауптвахту
отправляют. Этак скоро и в штрафной батальон уго-
дишь,— изливал свой гнев Дудкин.
— А за что тебя вообще «сплавили» сюда?— спро-
сил кто-то из молодых бойцов.— Все говорят, а за что —
не знаем.
— За любовь! За самую чистую любовь страдаю!
Новобранцы усадили Дудкина на кровать, стали
упрашивать:
— Расскажи! Про любовь — это интересно!
Дудкин начал куражиться. Бойцы уговаривали:
— Ну расскажи! Чего тебе стоит! От кого таишься?
Мы же свои!
— Дежурил я как-то вечером на коммутаторе, — на-
чал Валька.— Рабочий день закончился. Звонков мало.
От скуки не знаю, куда и деваться. Написал письма, пе-
релистал старые журналы. Начал рыться в столе —
искать еще чего-нибудь. На глаза попалась старенькая
книжка, без начала и без конца. Стал читать да так
увлекся, что и оторваться не могу. Читал, читал, а по-
том глянул на стойку и ахнул: бленкер открыт и лам-
почка светится. Схватил трубку, а сам думаю: «Припи-
шут сон на посту — не расхлебаешься!» Представляете,
что такое звонок с границы?
Валька окинул взглядом бойцов и продолжал:
— Ну, кричу: «Слушаю вас». В ответ раздается: «Де-
вушка, а девушка! Говорит младший лейтенант Тара-
тайкин. Дайте мне начальника вашего клуба». Соединил
я его, а сам прикидываю: «Стоило волноваться. Велика
шишка — младший лейтенант!»
Вижу сигнал отбоя, хотел уже выдернуть штепсели,
как вдруг Таратайкин обращается ко мне: «Спасибо, де-
вушка, за содействие!» — «Не за что,— отвечаю.— По
службе положено». Он не отстает, говорит комплимен-
ты. Я понял, что Таратайкин служит не в наших частях.
На другой день он позвонил опять. И опять засыпал
комплиментами. Под конец разговора он спрашивает
меня: «Девушка, а как вас звать?» — «Валя»,— говорю.
59
«А фамилия?» — «Дудкина»,— а сам вот-вот расхохо-
чусь. Потом он звонил еще несколько раз. В общем, мы
познакомились, стали по вечерам друг перед дружкой
душу изливать.
А однажды получаю от него письмо. Большущее, ли-
стах на десяти. Младший лейтенант расписал мне всю
свою автобиографию: и кто он, и что он, и где родился,
и где учился. Проклинал судьбу, загнавшую его в тар-
тарары, на съедение тарбаганам, жаловался на тоску,
намекал на какие-то глубокие чувства. Показал я это
письмо ребятам. Ну и, конечно, карусель сразу заверте-
лась. Сели писать ответ. Мараковали, мараковали —
ничего не получилось.
Потом нашли ту старую книжку, переписали из нее
самые красивые слова, добавили кое-что от себя, чтобы
правдивее было, нашли у кого-то одеколон, побрызгали
на бумагу и запечатали. Кто-то из ребят посоветовал
послать Таратайкину карточку. Венька Кочетов пожерт-
вовал карточку своей сестренки. Она у него красивая
девка. Одно загляденье! В общем, вложили карточку и
отправили.
Ну, с этого дня и пошла писать губерния. Таратай-
кин теперь не просто жаловался на скуку, а доказывал,
что не может себе найти места ни днем ни ночью и что
виновата в этом, конечно, я, Валя Дудкина. Получили
и мы от него фотографию.
Валька посмотрел на Морковкина и, заранее пред-
вкушая наслаждение, спросил:
— На кого ты думаешь был похож мой кавалер?
Митька недоуменно пожал плечами.
— А черт его знает, на кого он был похож. Не на
меня же, конечно!
— На вашего задиру Кукушкина. Как две капли во-
ды! Такой же рыжий, ушастый. И такой же висло-
губый.
Пограничники зорко посмотрели по сторонам — нет
ли поблизости старшины!— и захохотали. Дудкин про-
должал:
— Я решил сразу же порвать эту переписку. Но ре-
бята встали на дыбы. Как так? А вдруг с человеком что
случится? Мало ли какие трагедии бывают на почве не-
счастной любви?... Написали еще письмо. В ответ при-
шла посылка. В посылке — килограмма два галет, ко-
60
робка пудры и цветастая косынка. В записке, вложенной
в косынку, Таратайкин обещал скоро приехать в гости.
И вот однажды...
Дудкин умолк. Бойцы ерзали от любопытства.
— И вот однажды приходит с дежурства Венька и
говорит мне: «Все. Кончилась твоя любовь. Продал те-
бя начальник клуба!»—«Как так — продал?»—«Продал,
да и все. Не получать тебе больше посылок. Не пить чая
с галетами. Зря пожертвовал я своей сестренкой!»
Оказывается, во время дежурства Венька подслушал
разговор Таратайкина с другом. Разговор был такой:
«Слушай, друг, ты не знаешь телефонистку Валю Дуд-
кину?»—«Нет, а что?»—«Да я тут с ней переписываюсь.
Симпатичнейшая дивчина, скажу тебе. Познакомился за-
очно. Хочу встретиться. Будешь посредником?»—«Чего
проще,— говорит начальник клуба.— Давай позвоним
на почту и договоримся о встрече».—«Зачем же на
почту? Она на вашем коммутаторе работает». Дружок
Таратайкина засопел в трубку, затем весело сказал:
«Это какое-то недоразумение. Нет у нас девушек. В по-
гранвойсках девушки не служат».—«Как это нет!—
вспылил Таратайкин.— Я чуть не каждый вечер с ней
объясняюсь!» Начальник клуба рассмеялся: «Купили
тебя, шляпу. Нет у нас Вали Дудкиной. Есть Валентин
Дудкин. Рядовой первого года службы. Солдат, пони-
маешь?» Таратайкин выругался и бросил трубку.
И вот сидим мы как-то на коммутаторе, лясы точим.
Вдруг под окошком промелькнул сухопарый, рыжий,
как солнышко, офицер. Кто-то из ребят крикнул: «Валь-
ка, тревога! Это к тебе!..» Только я нырнул за печку —
офицер уже на пороге. Лицо багровое, губы стиснутые,
злые. Глаза горят. Глянул на связистов — и с места в
карьер: «Кто рядовой Дудкин?» Венька спрашивает:
«А что такое?»—«Мне нужно его видеть!» Я сидел за
печкой ни жив ни мертв. «Нет его,— говорит Венька.—
Уехал с командиром роты на линию. Вернется не скоро».
Уходя, Таратайкин пообещал свернуть мне шею. И даже
по кобуре пистолета похлопал.
А потом узнало каким-то образом об этой истории
начальство. Так вот я и попал к вам. И теперь скитаюсь
по чужим углам, терплю всякие лишения...
61
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Едва успел Торопов отправить рапорт по поводу
чрезвычайного происшествия с упущенной за рубеж ло-
шадью, как на Стрелку свалилось новое несчастье.
Утром, когда лейтенант заканчивал акт на пристрелен-
ную Пантеру, позвонил комендант. Торопов приготовил-
ся давать объяснения. Однако Хоменко позвонил не за
этим.
— Вот что, Торопов,— услышал лейтенант власт-
ный голос коменданта.— Возьми несколько хлопцев,
вооружись хорошенько и выезжай в квадрат 45-Т.
К твоему участку приближается банда. Японцы, бело-
гвардейцы. Восемнадцать человек. Вооружены винтов-
ками, имеют пулемет. Ведут себя нагло. Обстреляли на-
ряд. Я у Плетнева. Через несколько минут выезжаю к
тебе. Смотри в оба! Если что затеют — спуску не давай!
Через полчаса, спрятав коней в протоке около остро-
ва, стрелкинцы приготовились к встрече «гостей».
Вскоре в излучине Аргуни показалась цепочка всад-
ников. Торопов поднес к глазам бинокль. Впереди бан-
ды неуклюже подпрыгивал в седле, поблескивая очками,
японский офицер. За ним ехали двое русских. «Бело-
гвардейцы»— отметил про себя Торопов. Эти двое, раз-
говаривая, показывали на советскую сторону.
— Попробуйте только сунуться, гады!—прошептал
Торопов пересохшими губами. Он понимал всю слож-
ность обстановки. На западе полыхала война. А эта
банда, кто знает, может быть, она выехала специально
для провокаций? Ведь крупные военные конфликты не
раз начинались с обычных пограничных инцидентов.
И все же руки у Торопова чесались. Ему уже давно
хотелось помериться силами с врагом в открытом бою.
Не в погоне за нарушителями-одиночками, а именно в
бою — горячем и яростном.
Бойцы видели, как побелели и дрогнули крылья его
носа, как рука, напружинившись, заскользила по холод-
ной стали автомата.
— Товарищ лейтенант, смотрите, смотрите!— крик-
нул Павличенко, лежавший с краю.
Торопов рывком повернул голову и замер: на проти-
воположном фланге одна за другой взлетели три зеле-
ные ракеты.
62
— На левом фланге нарушение. Пошли на пресле-
дование...— проговорил он, поняв сигнал.
— Кто там сегодня?
— Кажется, Слезкин и Абдурахманов,— подсказал
Пушин.
Торопов заволновался. Наряд едва ли не впервые
состоял из одних молодых бойцов.
— Позвоните на заставу,— приказал он сержанту.
Вернувшись, Пушин доложил: сигнал на заставе
принят, но что произошло на фланге, пока неизвестно;
туда выехал с тревожной группой Панькин.
Торопов решил остаться на острове, хотя был уверен,
что банда — отвлекающий маневр. Какова бы ни была
связь между бандитами и нарушением границы на ле-
вом фланге, оставлять сейчас занятую позицию лейте-
нант считал невозможным.
— Наблюдайте за сигналами с левого фланга!—
приказал он Павличенко.
В это время от банды отделились два всадника и
поскакали к советскому берегу, прямо к протоке. Торо-
пов оглянулся и ахнул: к острову легкой рысцой труси-
ла лошадь, запряженная в сани. В санях сидели две
колхозницы. Не подозревая о подстерегавшей их опасно-
сти, колхозницы громко разговаривали и смеялись.
«Захватить хотят!»—сообразил лейтенант, ругая себя
за то, что в спешке забыл предупредить наряд у посел-
ковых ворот — никого не выпускать на границу.
Медлить было нельзя, и Торопов крикнул:
— Борзов, оставайтесь с Павличенко здесь, Пушин,
за мной!
Сделав стремительную перебежку, они залегли на
краю острова. Как только бандиты пересекли линию
границы, над их головами просвистели пули. Река и
лес огласились треском автоматных очередей. Торопов и
Пушин встали и погрозили белогвардейцам автоматами.
Банда свернула, скрылась в прибрежном распадке.
Вскоре оттуда донеслись беспорядочные хлопки винто-
вочных выстрелов и звонко застрекотал пулемет. Однако
укрытие, выбранное пограничниками, надежно защища-
ло их от вражеского огня.
Убедившись, что они бесполезно тратят патроны,
бандиты тыловой дорогой двинулись дальше.
В лесу раздался свист. Торопов оглянулся. В прото-
63
ку, осаживая коней, спускалась группа пограничников
во главе с майором Хоменко. Торопов побежал доклады-
вать.
— Это что — трусость?— недовольно спросил Хомен-
ко, слезая с коня и передавая поводья коноводу.
Торопов понял, что майор видел, как он грозил
автоматом пытавшимся нарушить границу бандитам.
— Нет, не трусость!..— спокойно возразил лейтенант.
— А что же, по-вашему?
— Расчет, трезвый расчет, товарищ майор!
— Упустить банду, имея такую великолепную пози-
цию, вы называете трезвым расчетом?
- Да!
— На вашем месте я бы ни одного из них живым не
выпустил.
Торопов терялся в догадках. Неужели Хоменко, этот
боевой офицер, говорит серьезно? Неужели он не пони-
мает, к чему мог привести подобный инцидент? А вдруг
он тщеславный человек, готовый все принести в угоду
собственному самолюбию?
— Эх, лейтенант, лейтенант, а я-то думал, что пере-
дал Стрелку в твердые руки,— ворчал Хоменко.
Торопов даже побагровел от обиды.
— Что ж, товарищ майор, я готов исправить ошиб-
ку. Банда выйдет на Аргунь. Тылом в Уда-хэ ей не
пройти. Она спустится на лед у Золотой речки. Едем ту-
да! Ни один бандит от нас не уйдет!
В глазах коменданта метнулась лукавая искорка.
— Теперь поздно. Моя группа будет сопровождать
банду, а вы забирайте людей и скачите на левый фланг.
Неизвестно еще, что там случилось,— распорядился Хо-
менко.
Торопов вскочил на коня и повел бойцов на левый
фланг. Он так и не понял: всерьез выговаривал ему ко-
мендант или проверял его.
Слезкин и Абдурахманов вышли на границу часа за
два до рассвета. Они должны были пройти на лыжах
дозором до левого стыка, а на обратном пути проверить
снежный покров участка.
— Задача для детей школьного возраста, только
ушами не хлопай — вот и вся хитрость,— сказал Слез-
64
кин товарищу при выходе с заставы.— А вот лыжи на-
прасно сунули нам. Возни с ними много.
Но что значило это маленькое неудобство для бойца,
впервые идущего на границу старшим наряда? Слезкин
в это утро был самым счастливым человеком на заставе.
Молодые бойцы не спеша шли по дозорной тропе, ча-
сто останавливались, пристально всматривались в тем-
ноту, настороженно прислушивались к каждому шо-
роху...
— А вот и стык,— показал Костя на падь Бокшо.—
Десять километров отмахали, как пить дать. Все равно
что на спортивной дистанции...
— Да, немножко поторопились,— согласился Ай-
бек.— До рассвета надо ждать. В темноте ничего не
разглядишь.
Вскоре тьма начала редеть. На горизонте просту-
пила серая полоска. Постепенно она все более светлела
и ширилась. В тумане показались сперва ближние, а
затем и дальние сопки. Наконец и совсем рассвело. По-
граничники еще раз осмотрели все вокруг и вышли к
контрольно-следовой полосе.
Медленно, шаг за шагом исследовали они снежный
покров. Осталась позади крутая, заросшая до вершины
высокими лиственницами сопка Дербич, поблескивая
каскадами бирюзовых наледей, величаво проплыла сто-
роной падь Травянушка, уже скрылись из виду шумный
поселок Уда-хэ, Журкина Балка, Кривун.
«Сейчас будет Березовый распадок, а там, через па-
ру километров, и застава»,— облегченно подумал Слез-
кин и почувствовал, что устал от напряжения, от непри-
вычки все время быть начеку.
Не доходя немного до распадка, он вдруг остановил-
ся, присел на корточки, вновь встал. Затем сделал не-
сколько шагов и опять остановился, пристально глядя
на торосы.
— Что? Что?— спросил, подбегая, Айбек.
— Здесь кто-то прошел,— ответил тревожно Слез-
кин.— Посмотри-ка!
Айбек поглядел, куда показывал Слезкин, но ничего
подозрительного не заметил.
— Да ты смотри толком!—рассердился Слезкин.—
Видишь, везде снег бурый, а вон от того тороса тянется
светленькая полоса.
65
— Верно! A-а, шайтан!—прошипел Айбек.
Слезкин осторожно смахнул варежкой свежий снег.
Под ним оказалась глубокая вмятина. Чуть левее ее —
другая, точно такая же. Костя сошел с тропы, начал то-
ропливо разметать снег. Показалось еще несколько от-
печатков. Вмятины — это следы от валенок или унтов.
Нарушитель прошел здесь, между ледяными глыбами.
Это ясно. Следы он замел или веником, или специаль-
ным матом, который тащил за собой на веревке.
Слезкин заволновался. А все ли он делал, как надо?
Может быть, из-за нерасторопности прозевал наруши-
теля? Опозорился, не оправдал доверия? И Слезкин, и
Айбек слышали уже, что лазутчики, прежде чем решить-
ся на переход границы, тщательно изучают, как органи-
зована ее охрана, высматривают места, где находятся
наряды, где они проходят, когда и как сменяются. Враг
ищет слабые места. Быть может, он проскользнул уже
после того, как наряд Слезкина прошел это место? Тог-
да где же продолжаются следы? По правую сторону
тропы их не видно
— Здесь шел — следы вижу, а потом куда делся?—
спросил Айбек, хмуро поводя головой.
— Хватит мямлить! Я двину в сторону заставы, а
ты — обратно. Не зевай. Мы могли и прохлопать. Уви-
дишь следы — дай сигнал!—распорядился Слезкин.
Пограничники направились в разные стороны.
Немножко погодя Слезкин остановился и свистнул.
— Вот он, гадюка, где шел!— возбужденно прогово-
рил он и показал подбежавшему Айбеку на контроль-
ную полосу.
Свежая полоска наискось пересекла Аргунь и пропа-
ла у самого берега. Пограничники метнулись на дозор-
ную тропу и опять напали на знакомый след. Он четко
отпечатался на дороге, запушенной легкой изморозью.
След принадлежал рослому человеку с размашистым
шагом.
«Теперь не уйдешь, стервец, все равно застукаем»,—
радостно думал Костя, дорвавшись наконец до настоя-
щего дела.
Напротив Березового распадка Слезкин остановился
и почти припал к снегу.
— Айбек! Сюда!—позвал он.— Нарушитель прошел
после нас. Смотри, вот отпечаток на лыжне!
66
— Ах, сволочь!— выругался Айбек.— Проскочил под
носом у заставы!
Прошли еще с полсотни шагов. След неожиданно
пропал. Слезкин растерянно озирался. Его злило соб-
ственное неумение понимать врага. Костя взглянул на
камень-валун в распадке. Снежная шапка на камне
была сбита. Слезкин бросился к нему. Точно! Следы
вели в сторону от границы, к зарослям ерника на взлоб-
ке елани. Нарушитель прошел здесь! А петлял он на-
рочно, чтобы сбить его, Слезкина, с толку. И ему это
удалось. Проклятье! Водил за нос, как мальчишку! На-
ряд, распутывая следы, потерял минут двадцать-трид-
цать. Теперь ищи-свищи, враг далеко, он выиграл по
меньшей мере часа два.
— Давай сигнал!—закричал Слезкин.
Айбек выхватил из сумки ракетницу. Одна за дру-
гой взлетели три зеленые ракеты. Их-то и увидел Торо-
пов, находясь на противоположном конце участка.
Поднявшись на елань, пограничники увидели лыж-
ный след, уходивший от границы на север.
Чувствуя себя виноватым, Слезкин скрипнул зубами,
смахнул со лба испарину, сорвал с куста ветку. Воткнув
ее в след, он начертил палкой на снегу длинную стрелу,
чтобы показать товарищам, куда пошел наряд, и устре-
мился вперед, держась чуть левее лыжни врага. Айбек
ринулся следом...
Нарушитель шел без палок, на широких охотничьих
лыжах. Замысловатые зигзаги, прочерченные между де-
ревьями и камнями на крутых спусках, широкие, ров-
ные елочки на подъемах говорили Слезкину, что враг
хитрый, что он ловкий и опытный лыжник.
Слезкин шел стремительно, но через несколько ки-
лометров уже почувствовал, что такого бега ему долго
не выдержать. На слабом насте лыжи часто провалива-
лись, идти было тяжело. Полушубок, винтовка, сумка с
гранатами связывали тело, мешали движению рук.
Слезкин поколебался, но все-таки перешел на лыжню
нарушителя. И хоть нарушение границы могло произойти
во время службы любого, самого опытного наряда, Ко-
стя все-таки чувствовал себя виноватым, его терзала
мысль, что он совершил какую-то ошибку, и вот теперь
67
на русскую землю проник ненавистный враг, который
из-за ротозейства его, Слезкина, может убивать, взры-
вать, шпионить. Слезкин даже застонал от обиды. «Сам
проворонил — теперь сам и лови,— подумал он.— Луч-
ше умереть, чем показаться на глаза товарищам!»
Перевалив через гребень сопки, Слезкин спустился
в заросшую кустарником лощину и остановился, поджи-
дая отставшего Айбека. Казах на лыжах бегал плохо.
Он с детства привык к лошадям.
Взглянув на бледное, потное лицо товарища, Костя
понял, что он выбивается из сил.
— Давай срезать углы на поворотах по прямой,—
предложил Слезкин.— Догнать надо засветло, ночью
нам его не взять...
Айбек запаленно дыша кивнул. Пограничники побе-
жали дальше. Вскоре они вошли в глухой лес. Высокие
сумрачные сосны и лиственницы обступили их со всех
сторон. Лыжня, извиваясь между деревьями, по-преж-
нему змеилась на север. Костя бежал все вперед и впе-
ред. Айбек отставал все больше и больше и наконец
скрылся где-то за деревьями. Слезкин решил продол-
жать погоню один. Пробежав еще километра три, он
остановился. На крутом склоне глубокого яра лес не-
ожиданно кончился. Внизу расстилалась широкая доли-
на. За нею на синем фоне далекой цепи гор, виднелись
лесистые шапки высоких холмов. Слезкин смотрел на
след. Смотрел и ничего не мог понять. Снежная целина
перед ним была изрезана несколькими лыжнями. Лыжи
были, конечно, одни и те же, а следов много. Перед опе-
шившим Слезкиным бежала теперь уже не одна, а две
параллельные лыжни. В одном месте их пересекала
третья.
— Гад ползучий!—выругался Слезкин.— Ишь, пет-
ляет, хитрит! Неужели опять вокруг пальца обведет?
Куда же теперь идти?
Костя посмотрел на почти отвесный склон яра. Склон
был усыпан запорошенными снегом валунами. «Тут не
только лыжник, а и пеший вряд ли спустится», —
подумал он, направляясь по лыжне, забиравшей
влево.
Описав круг в два-три километра, Слезкин очутился
опять на том же месте — на лыжне, пересекавшей па-
раллельные следы. Изумленный Слезкин, ненавидя свою
68
беспомощность, чертыхаясь, смотрел на противополож-
ный склон долины, надеясь там увидеть пришельца.
«Значит, он наших ракет не видал,— подумал Ко-
стя.— Иначе бы в такую даль не потащился. Сразу
уполз бы обратно».
Слезкин опять склонился над следом, стараясь раз-
гадать уловку врага. Молодой пограничник не мог по-
нять, что опытный нарушитель закрутил большую «вось-
мерку». Запутав след на краю обрыва, он двинулся
вдоль яра, надеясь отыскать место для спуска в долину.
На распутывание «восьмерки» Слезкин потерял еще
с полчаса. Выйдя, наконец, как ему показалось, на пра-
вильный след, он сбросил полушубок и ожесточенно за-
работал палками. Потерянное время нужно было навер-
стать. Пробежав с километр, Слезкин вздрогнул и резко
остановился. Впереди устало двигался нарушитель. Оде-
тый в такой же, как пограничники, полушубок, с вин-
товкой за плечами, он шел по кромке оврага и, каза-
лось, совершенно не чувствовал погони.
«Наконец-то! Сейчас я на тебе отосплюсь!—подумал
Костя задохнувшись.— Только бы не ушел, только бы не
ушел!»—умолял судьбу Слезкин, сдергивая с шеи вин-
товку.
Он передернул затвор и, держа в одной руке вин-
товку, а в другой — палки, бесшумно двинулся вперед,
готовый в любую минуту схватиться с врагом. Но как
он странно плетется? Неужели так выдохся, что даже не
остерегается, не оглядывается? Вот остались считанные
шаги. Слезкин вскинул на руку винтовку и тут же кряк-
нул удивленно. Глаза его смотрели дико. Перед ним был
Айбек. Слезкин даже ослабел, ноги его в коленях за-
дрожали, когда он понял, что еще миг — и мог бы
застрелить своего.
Не меньше был удивлен и Абдурахманов. Как он
очутился впереди Слезкина, Айбек понять не мог. Ока-
зывается, когда Костя распутывал след и колесил по
«восьмерке», Айбек, не раздумывая, двинулся на-
прямую...
Пока пограничники ломали голову, куда девался
тот, кого они преследовали, враг уходил все дальше и
дальше. На опушках леса он останавливался, огляды-
вался, прислушивался. Но взгляд его хмурых глаз ни-
чего подозрительного не улавливал. В лесу было тихо и
69
по-весеннему тепло. Среди вековых сосен и лиственниц
нарушитель чувствовал себя спокойно. Он по опыту
знал, что в таких дебрях найти убежище нетрудно.
В опасную минуту здесь любой камень, любое дерево
могли стать хорошим укрытием от пуль пограничников.
И все-таки, несмотря на железные нервы, то вспор-
хнувший из копанцев глухарь, то упавшая с ветки снеж-
ная шапка заставляли нарушителя вздрагивать. Не-
сколько раз он бросал лыжи и прятался за деревья. За
десять лет сотрудничества с японской разведкой он хо-
рошо убедился, насколько страшна работа прикордон-
ного агента. Только всевышний, к которому не раз при-
ходилось обращаться в трудную минуту, только он ве-
дал, что это такое. «Будь они прокляты со своей
работой!—думал нарушитель, проклиная хозяев. — Ес-
ли б не деньги, которых вечно не хватало, да не подбирав-
шаяся незаметно ничем не обеспеченная старость, по-
слал бы все к черту».
Отойдя от границы километров на пятнадцать, нару-
шитель, не снимая лыж, присел на камень, вытащил
пачку «Золотого дракона». Закружился дымок, приятно
защекотал в широком, хищно вздрагивающем носу. Ти-
шина, чистый, пахнущий смолой воздух и аромат сига-
реты успокаивали, внушали уверенность. Усталые, очень
длинные ноги отяжелели, ныли в коленках. Идти даль-
ше не хотелось. Нарушитель закурил вторично, хотя и
понимал, что еще не вышел из зоны опасности. Да и где,
собственно, эта зона кончается? Разве можно поручить-
ся за то, что через пятьдесят, сто, двести километров
отсюда опасность исчезнет?
Вдруг нарушитель бросил сигарету и вскочил.
Обезьяньи длинная рука дернулась к оружию. Ему по-
казалось, что вдали, на лесной прогалине, которую он
недавно миновал, промелькнул человек. У нарушителя
вытянулась гибкая шея, тревожно забегали узенькие,
раскосые глазки.
На полянке мелькнула еще одна фигура.
«О, дьявол! Погоня!»—Нарушитель мгновение коле-
бался — бежать дальше или схватиться в открытую. Но
вот он, стиснув японский карабин, рванулся вперед.
Лихорадочно мелькали мысли — то нелепые, как са-
мо положение, в каком он оказался, то коварные, как
сама натура этого матерого лазутчика.
70
Поняв, что спуск в долину по отвесному, каменисто-
му склону невозможен,— на открытой местности погра-
ничники могли подстрелить его, как беззащитную куро-
патку,— он повернул сперва на запад, а потом взял
круто на юг.
Не зная сил противника, нарушитель решился на от-
чаянный шаг...
...Когда Панькин с тревожной группой прибыл к ме-
сту нарушения, он увидел на снегу веху Слезкина и
след нарушителя. Политрук отрядил троих бойцов для
патрулирования на берегу Аргуни—на случай возвра-
щения врага, а сам, вместе с Морковкиным, пошел на
помощь наряду.
Глубокий снег, каменистые подъемы и спуски, часто
попадавшиеся на пути кустарники затрудняли движение.
Лошади проваливались по колено в снег. Достигнув пе-
ревала, Панькин приложил к глазам бинокль: на не-
больших прогалинах, белевших на фоне огромного лес-
ного массива, все было пусто и спокойно — ни одной
живой души. Попробуй угадай, куда направился враг!
Выход один — идти только по следу. Спускаясь с пере-
вала, Панькин услышал, как с правого фланга участка
донеслась трель автоматов, а через несколько минут —
хлопки винтовочных выстрелов и длинная пулеметная
очередь.
«Это — на Узком лугу! Торопов воюет!»—подумал
он с беспокойством.
Но делать нечего. У него своя задача: прийти на по-
мощь наряду. Панькин давно уже понял, что идет по
следу человека, отлично знакомого с ремеслом разведчи-
ка. Исход поединка между матерым лазутчиком и еще
не обстрелянными бойцами тревожил его. В то время
как политрук подъехал к «восьмерке» и разглядывал ва-
лявшийся на лыжне полушубок, по лесу раскатилось
эхо винтовочного выстрела. Через секунду опять прогре-
мело. Панькин понял, что наряд догнал нарушителя. По-
литрук повернул коня на выстрелы...
...Остановившись у камня, на котором сидел наруши-
тель, Слезкин подобрал недокуренную сигарету.
— Был он здесь недавно. Сигарета не успела к на-
сту примерзнуть,— сказал Костя уверенно.— Как себя
чувствуешь?
— Заморился! — признался Айбек.
71
— Держись! Далеко ему не
уйти!
Немного передохнув, Слезкин
и Айбек кинулись опять по следу.
И тут-то они совершили ошибку.
Напряженно следя за лыжней, мо-
лодые бойцы перестали наблюдать
за местностью. В пылу погони они
не заметили, что вражеский след
повернул в сторону границы. Даже
солнце, светившее раньше в спину,
а теперь сиявшее прямо в глаза,
не привлекло их внимания.
Нарушитель, стремясь усколь-
знуть обратно за кордон, как тигр,
метнулся по кругу и зашел наряду
в спину. Теперь преследовал уже
он. Увидев пограничников, он залег в кустах и стал
медленно поднимать карабин. В лесной тишине один
за другим прогремели два выстрела.
Слезкина кольнуло в плечо, и он рухнул. Айбек мол-
ниеносно нырнул в сугроб. Отползая за куст, он слышал,
как над ухом взвизгнула пуля.
Расчет врага был прост. Стреляя в спину, он лишал
пограничников возможности увидеть вспышки выстре-
лов. Пригвоздив преследователей к земле, напугав их,
нарушитель по-кошачьи отполз, пересек свой след и
помчался к границе.
Когда Айбек опомнился, он увидел, как взметнулась
на пригорок длинная, тощая фигура лыжника.
Одетый в светло-зеленую куртку и такого же цвета шта-
ны, заправленные в голенища охотничьих унтов, наруши-
тель напоминал гончую, которую только что спустили с
поводка. Айбек вскинул винтовку. Черная точка мушки
запрыгала перед глазами. Пограничник выстрелил раз,
другой, третий.
Пули словно подстегнули врага. В несколько прыж-
ков он взлетел на вершину пригорка и, не оглядываясь,
стремительно покатился вниз. Лавируя между деревья-
ми, ломясь через мелкий кустарник, нарушитель мчал-
ся под уклон, к кордону Уда-хэ...
Слезкин застонал: «Какая неудача! Первый наруши-
тель— и надо было так случиться!» На побледневшем
72
лице Кости выступила холодная испарина. Придя в се-
бя, он пересохшими губами прошептал:
— Покажи ракетой направление... Может, ребята
перехватят его на Аргуни... Беги...
Айбек, зарядив ракетницу, выстрелил.
— А как же ты? — посмотрел он растерянно на
Слезкина.
— Оставь мне полушубок и беги... Как-нибудь до-
берусь...
Айбек, не решаясь
оставить товарища,
топтался на месте.
— Беги, чего сто-
ишь? — прикрикнул
Слезкин. — Уйдет же!
Айбек сбросил по-
лушубок и побежал.
В этот миг он не ду-
мал об опасности. Не
верил он и в то, что
сумеет настигнуть на-
рушителя. Слишком
неожиданно все про-
изошло, слишком да-
леко ушел враг и
слишком мало оста-
лось сил у Айбека. Но
он знал: врага надо
преследовать! И он бе-
жал и бежал за ним.
Поднявшись на при-
горок, Айбек обрадо-
вался: к нему спешил
наряд политрука. Пань-
кин видел сигнальную
ракету и торопился на
помощь.
— Лыжи! — крик-
нул он, соскакивая с
коня.— Слезкин где?
— Ранен!— ответил
Айбек, торопливо от-
вязывая лыжи.
73
— Возьмите моего коня и вместе с Морковкиным ве-
зите Слезкина на заставу. Индивидуальный пакет есть?
— Есть.
— Сделайте перевязку — и срочно домой!
Панькин взмахнул палками и стрелой понесся вниз,
по лыжне нарушителя. В ушах свистел ветер, в глазах
мелькали верхушки молодых сосенок. Ловко лавируя
между камнями, срезая напрямик зигзаги, оставленные
убегавшим разведчиком, Панькин быстро сокращал рас-
стояние.
«Только бы не подвели лыжи!»—думал он.
Вот и перевал. Очутившись на его гребне, политрук
остановился и, шумно дыша, посмотрел в бинокль. Уже
отчетливо виднелись маньчжурские сопки, до Аргуни —
рукой подать, километра три. В этот момент Панькин
увидел нарушителя, карабкавшегося на вершину холма,
за которым была граница. «Ведь уйдет! Поднимется
сейчас, скатится — и будет дома!»—подумал Панькин.
С перевала враг взял резко на восток. Несясь к из-
лучине Аргуни, он сокращал расстояние раза в два и
теперь находился от границы не далее как в километре.
От Панькина его отделяло метров триста-четыреста.
Панькин понял, что догнать нарушителя невозможно.
Пока поднимаешься на холм, он будет уже в Уда-хэ.
Да и стрелять с такого расстояния — что за толк?
И все же, обозленный неудачей, политрук положил
автомат на лыжные палки, воткнутые крест-накрест, и
нажал на гашетку. Сопки, словно посмеиваясь над по-
граничником, отозвались раскатистым «эх-хэ-хэ-э!»
Панькин опустил автомат, безнадежно посмотрел на
вершину и вдруг удивленно подался вперед. Наруши-
тель, взмахнув руками, как-то неестественно выгнул спи-
ну и повалился в снег. Но тут же вскочил и снова полез
в гору. Обрадованный пограничник устремился за ним.
Однако было уже поздно: пятна крови на снегу —
вот все, что осталось от разведчика, ушедшего за гра-
ницу.
Когда политрук спускался с горы, нарушитель стоял
в одном из проулков Уда-хэ. Он видел, как Панькин
скатился на Аргунь, как встретился с подошедшим на-
рядом. Торжествующе осклабившись, нарушитель по-
плелся на кордон.
— Это — Кулунтай!— ахнул Панькин.
74
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Уже третий раз подогревает Нина Сергеевна обед.
А мужа все нет. Как ушел утром, так и не появлялся.
«Опять, наверное, что-нибудь случилось!— с тревогой
думает жена политрука, глядя на красные блики, па-
дающие на стену от печки. — Еще в полдень на заставе
началась суматоха. Ускакал куда-то Торопов. Не видно
Михаила. Неожиданно приехал комендант. Что-то не-
спроста».
Нина вышла на крыльцо. Во дворе заставы — ни ду-
ши. На наблюдательной вышке маячит часовой. Он, не
отрываясь, смотрит в бинокль на маньчжурскую сторо-
ну. Можно подумать, что часовой от скуки разглядывает
седые клочья облаков, зацепившиеся за вершины сопок.
Но, привыкшая к неожиданностям пограничной жизни,
Нина поняла, что значит эта напряженная поза часово-
го и это безлюдие на заставе. Стало еще тревожнее.
Однако она тут же представила расчетливо отважного
и спокойного в минуты опасности мужа и немного успо-
коилась. Но это длилось недолго. Не находя себе места
от гнетущей неизвестности, Нина возвратилась в ком-
нату и стала ходить из угла в угол. Перед ее глазами
почему-то возник припавший к шее коня, азартный и не
берегущий свою жизнь, горячий Торопов.
Панькина схватила с вешалки шубку, набросила ее
на плечи, собралась пойти к дежурному, узнать, не
случилось ли чего. Но потом раздумала. До нее ли сей-
час пограничникам? Она раздраженно сдернула шубку,
сунулась в уголок дивана, чувствуя, что уже изнемогает
от этих бесконечных тревог. Прихотливая фантазия
вдруг ярко нарисовала перед ней: Торопов скачет, вы-
стрел из кустов, он падает с коня и лежит на снегу, рас-
кинув руки...
«Идиотка! И придет же такое в голову»,— обругала
она себя и прижала руку к сердцу, чтобы унять его.
Заметив Андрейку, возившегося с игрушками, она
опустилась на коврик, потрепала рукой его голову, при-
жалась щекой. Потом в порыве нахлынувшей нежно-
сти стала целовать сына. Она озорно повалилась на
спину, увлекая его за собой. Андрейка взвизгнул и ра-
достно закричал:
— Я тебя поборол!
75
Внешностью Андрейка был весь в Нину Сергеевну:
такие же белокурые, вьющиеся волосы, такой же широ-
кий, открытый лоб, округлый подбородок. Но больше
всего он походил на мать голубыми глазами, всегда ши-
роко открытыми от любопытства. Характером же
Андрейка явно выдался в отца. Рос он спокойным, не
капризным. Мог часами играть один, никому не на-
доедая.
«Вылитый отец! Такой же невозмутимый!»—думала
Нина, наблюдая за мальчиком. Иногда Андрейкино
спокойствие ей нравилось, иногда нет. Хорошо, если
унаследует отцовскую степенность и здравый подход к
жизни! А вдруг вырастет равнодушным «телком». Что
тогда?
Несколько раз она пробовала заговаривать об этом
с Михаилом.
— Ты же педагог,— отвечал он,— вот и воспитывай
из него человека, какой тебе по душе. Я бы хотел, что-
бы он стал просто честным парнем. Этого вполне доста-
точно.
Уходя в школу, Нина Сергеевна оставляла сына с
соседской девочкой. Он привык к ней и не вспоминал о
матери. Отца же видел настолько редко, что иногда дер-
жался с ним отчужденно. Панькин, замечая это, огор-
чался и давал себе зарок — больше заниматься с маль-
чиком. Но из этого ничего не получалось. То он долго
задерживался на службе, то приходил усталый, изму-
ченный и, едва поужинав, валился в постель.
А в те редкие минуты, когда удавалось побыть с сы-
ном, Панькин убеждался, что он слишком огрубел и у
него не хватает непосредственности и радостной увле-
ченности, чтобы заинтересовать ребенка.
Летом мальчишка целыми днями пропадал на заста-
ве. Он знал всех бойцов, помнил клички коней, собак,
разбирался во многих делах пограничной службы. Сло-
вом, на заставе он был своим человеком. Бойцы любили
мальчика. Его проказы доставляли им немало веселых
минут.
Но больше всего сын политрука привязался к на-
чальнику заставы и к повару Михееву. Торопов, направ-
ляясь на границу, иногда брал его в седло, отдавал ему
повод и вез до ворот. Иногда он давал восхищенному
мальчишке потаскать на боку колодку от маузера.
76
К толстому Михееву Андрейку влекло по другим при-
чинам. Во-первых, повар частенько потчевал его неза-
мысловатыми лакомствами. В дни выдачи сахара пар-
нишка не отходил от него. Уж очень сладкие тянучки
умел делать повар. Такие сладкие, такие тягучие, каких
отец не привозил даже из отряда.
Во-вторых, Михеев разговаривал с Андрейкой, как
равный с равным, и это нравилось мальчику. Говорили
же они обо всем: и об оружии, и об охоте, и о наруши-
телях, и о многом-многом другом, с чем мальчик успел
познакомиться в свои четыре года.
— А скажите, пожалуйста, Андрей Михайлович, ка-
кой у нас на заставе самый быстрый конь?—спраши-
вал повар.
— Пират,— отвечал Андрейка.
— А может быть, Орленок?—допытывался повар,
называя коня, принадлежавшего Панькину.
— Нет, Пират лучше. Его никто не перегонит.
— А скажите, сколько мы должны положить в котел
соли?
— Пять ложек,— отвечал Андрейка.
— Не маловато ли?
— Недосол на столе, пересол на спине!— бойко
объяснял мальчонка.
— Снимите, пожалуйста, пробу,— просил повар, по-
давая миску супа. Андрейка черпал ложкой, обжигался,
морщился, но все же с выданной порцией справлялся.
Потом он получал несколько ложек гречневой каши, с
удовольствием уминал ее, подходил за киселем.
— Ну и как?—спрашивал Михеев.
— Суп как суп, каша как каша,— оценивал Андрей-
ка обед словами старшины Кукушкина.— А кисель —
во-о-о!— показывал он большой палец.
Голубичный кисель Андрейка любил. Поэтому тут,
как правило, не обходилось без добавки. Выставленный
с похвалой палец как раз и означал: «Ждем до-
бавки!»
Домой сын политрука возвращался сытым. Нина
Сергеевна частенько выговаривала Михееву полушутя-
полусерьезно:
— Ваня, ты закормил сынишку! Дома ничего в рот
не берет! Хватит баловать его!
— Так мы же, Нина Сергеевна, на довольствие его
77
поставили. На солдатском пайке парень крепче станет,—
отшучивался Михеев.
Повозившись на ковре с сыном, Нина Сергеевна уло-
жила его спать, а сама села за ученические тетради.
Однако работа не шла на ум. Тревога точила и точила
сердце, точно что-то должно было случиться. Она подо-
шла к этажерке, взяла первую попавшуюся книгу, но
читать не смогла.
«Нет, в самом деле, что это сегодня со мной? Как
будто первый день на границе!»—Она убавила в лам-
пе огонь и легла на диван. И тут же привстала. Она
поняла, что это была тревога, совсем не связанная с
заставой. Это была совсем другая, смутная тревога. Но
о чем она? Что породило ее?
Последние годы Нина Сергеевна так привыкла к по-
стоянным отлучкам мужа, что перестала обращать на
них внимание. Застава давно уже стала частью ее
жизни. Все здесь было знакомо и понятно. За семь лет,
прожитых на Стрелке, она привыкла и к топоту коней
пограничников, и к выстрелам, и к сигнальным ракетам,
и к длинным бессонным ночам, проведенным наедине со
своими тревогами.
Когда-то, заслышав под окнами топот, она бежала
на крыльцо, долгим взглядом провожала уносившихся
в темноту пограничников. Ночная мгла пугала ее. Нина
боялась за мужа, за его товарищей, ожидая их, не на-
ходила себе места, мучилась и терзалась, если их долго
не было. Но с годами эта боязнь исчезла. На смену ей
пришло простое желание — поскорее увидеть мужа, по-
говорить с ним, почувствовать тепло близкого человека.
С Михаилом она чувствовала себя спокойно и уверенно.
С ним все было просто, ясно и чисто. Она уважала его
за трезвость ума, за ровность характера и за рассуди-
тельность.
Когда, бывало, появлялся Михаил, в квартире ста-
новилось оживленней, радостней. Шутки, смех, разго-
воры о самых обыкновенных вещах могли длиться часа-
ми. Они скрашивали однообразие армейской жизни. Но
таких часов, веселых и безмятежных, к сожалению, было
немного. А теперь их и совсем не стало. С приездом но-
вобранцев работы навалилось столько, что Михаил по-
являлся дома поздно ночью.
Закончив уроки в школе, Нина Сергеевна по несколь-
78
ку раз в день принималась наводить порядок в кварти-
ре. Часами начищала посуду, задумчиво и грустно пере-
бирала в шифоньере платья, кофточки, сшитые два-три
года назад. Теперь эти наряды наверняка устарели, вы-
шли из моды. Иногда она надевала любимые платья, но
куда в них выйдешь?..
Нина поправила подушку, легла опять. Вспомнилась
молодость. Вот она еще совсем наивной девушкой при-
ехала учительствовать в Кирпичный. Застенчивая, пуг-
ливая, она боялась подойти к незнакомым людям, чувст-
вовала себя робко и скованно. При встречах с мужчина-
ми краснела и чуть ли не заикалась. Постепенно эта
девичья робость прошла. Жители поселка полюбили
скромную учительницу. Как и все девушки Кирпичного,
она по вечерам гуляла по улице, пьянея от запаха чере-
мухи, смеялась и грустила без повода. Потом познако-
милась с Панькиным, молодым политруком, только что
закончившим училище. Познакомились, стали встре-
чаться. С ним было приятно пройтись по улице, ловя за-
вистливые взгляды подруг. Как-никак, а Панькин уже в
то время носил на груди орден и медаль.
В их дружбе было много интересного и приятного,
все было спокойно и просто, сердца их стучали ровно.
Не знали они бессонных ночей, тревоги, тоски, порывов.
Они часто уходили в лес. В глазах рябило от густого бе-
резняка, от солнечных зайчиков. Голова кружилась от
растревоженных весенним ветерком лесных запахов.
Михаил не говорил громких фраз о своих чувствах.
В дружбе он был так же немногословен, как и в жизни.
Потом она заболела, Панькин отвез ее в больницу.
По возвращении Нины в Кирпичный, он часами проси-
живал у ее постели. Она поняла, что этот мешковатый
на вид человек обладает добрым сердцем, она проник-
лась к нему уважением и еще больше привязалась.
Как-то вечером в комнату впорхнула птичка. Порыв-
шись с хозяйским видом в тарелке, стоявшей на столе,
она перелетела на подоконник и что-то прощебетала.
«Наше счастье прилетело!»— сказал Михаил, и его лицо
озарилось радостью. Нина засмеялась и зажмурила гла-
за. На другой день, так и не сказав ничего друг другу
о любви, они стали мужем и женой.
Все это сейчас промелькнуло в голове Нины. В ее
задумчивых глазах вдруг пронесся испуг. Она поняла,
79
откуда наползала туманом эта смутная тревога. Ей
было одиноко, пусто в этом доме, скучно. И на нее точно
обрушилась внезапная мысль: «Да любила ли я Михаи-
ла? Люблю ли его? А может быть, мое замужество
было простым бегством от одиночества? И уважение я
приняла за любовь, а привычку — за счастье?» Она да-
же растерялась от этих мыслей, стала гнать их. Она с
беспощадной ясностью поняла, что сердце тоскует о на-
стоящей любви.
Скрип ступенек прервал ее мысли. Так входит на
крыльцо — неторопливо, степенно — только он.
Перешагнув порог, Панькин зажмурился, хотя лам-
па светила и не очень ярко. Лицо его от мороза горело,
щеки разрумянились. Он повесил на стену пистолет,
снял шапку, полушубок и, улыбаясь, попросил:
— Дай-ка я тебя заморожу!— Он обнял жену, при-
жался холодной щекой. Она как-то судорожно гладила
его волосы, разглядывала его лицо. «Наскучилась»,—
подумал он, чувствуя, как в тепле все тело наливается
свинцовой усталостью. А она с чрезмерным, лихорадоч-
ным оживлением накрывала на стол, подавала полотен-
це, торопливо рассказывала об Андрейке, суетилась, и
все это ей казалось неестественным, но она не могла
себя остановить.
— Садись, небось весь день голодный. Не кушал
ведь сегодня, да?— Она взяла у него полотенце, приня-
лась без нужды подставлять соль, перец, хлеб.
Панькин набросился на еду. Нина присела напротив.
— Ну, рассказывай, рассказывай!—торопила она,
изображая горячую заинтересованность делами мужа.
— Промазали мы сегодня. Так оскандалились, что
хуже и не придумать!—сказал он огорченно.— Такого
матерого волка упустили, что мало нас под суд
отдать...
Он отодвинул тарелку, стал рассказывать о случив-
шемся.
— Ах, какая досада! Какая досада!—восклицала
Нина.
Панькин вдруг сладко зевнул, глаза его слипались.
Через несколько минут он уже храпел в кровати. А Ни-
на, устало сутулясь, стояла среди комнаты, словно к че-
му-то прислушиваясь или чего-то ожидая...
80
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
Несколько дней Панькин ходил сам не свой. Перед
глазами назойливо маячила зеленовато-желтая спина
Кулунтая, мелькали алые пятна на снегу...
«И как это я, старый дурак, не сообразил блокиро-
вать нарядами Уда-хэ? Что-что, а уж этот-то район я
должен был закрыть!»—ругал он себя.
К переживаниям за собственный промах прибавилась
еще одна неприятность. Проверяя ночные наряды, и он
и Торопов заметили, что выстрел Кулунтая в Слезкина
посеял в молодых пограничниках страх. Самый обыкно-
венный страх, заставляющий вздрагивать, судорожно
сжиматься сердце, испуганно озираться при малейшем
шорохе.
Прошлой ночью Дудкин и Морковкин охраняли под-
ступы к поселку. Продвигаясь вдоль проволочного за-
граждения, Морковкин вдруг упал в снег и притаился.
«Смотри!» — показал он товарищу на черные пятна,
видневшиеся около старой, покосившейся бани.
Бойцы пошушукались и поползли в разные стороны,
решив взять врагов в клещи. Дудкин зашел с тыла и,
полагая, что с высоты будет легче действовать, влез на
баню. Он бы, наверно, еще долго прикидывал, как обру-
шиться на нарушителей, если бы не услышал звучный
матерок Митьки.
«Нарушителями» оказались два столбика. Раньше
это была скамейка, на которой отводили душу запарив-
шиеся до отупения старики. Десятки раз днем проходи-
ли мимо нее пограничники, но стоило кому-то сор-
вать доску, как столбики в темноте повергли их
в страх.
Как ни смешон был этот ночной случай, а он наводил
на серьезные размышления. «Надо что-то придумы-
вать!»— сказал Торопов. И Панькин с ним согласился.
...Домой Панькин пришел раньше обычного. Поужи-
нал, ушел на кухню, закурил. Через перегородку было
слышно, как он вздыхал, сопел, разговаривал сам с со-
бой. Потом зажег вторую лампу. Нина знала: коль
он уселся на кухне, придет не скоро. Разобрав постель,
она легла. Но тут же вскочила, надела халат и пошла к
мужу. Он сидел, склонившись над листком бумаги, и
что-то чертил цветным карандашом.
81
— Пойдем, тебе нужно хорошенько отдохнуть,— по-
звала Нина.
Когда Михаил пришел в комнату, она предложила:
— Тебе что-нибудь почитать?
— Почитай, если не лень,— согласился он, обрадо-
вавшись, что жена не будет беспокоить расспросами.
Панькин лежал, закинув руки за голову, смотрел в
потолок и слушал спокойный, размеренный голос
Нины:
«...Далеко за чертой последних реденьких рощиц и
чахлой поросли кустарника, в самом сердце Бесплодной
Земли, куда суровый север, как принято думать, не до-
пускает ничего живого, после долгого и трудного пути
вдруг открываются глазу громадные леса и широкие,
веселые просторы. Но люди только теперь узнают об
этом. Исследователям неведомых стран случалось про-
никать в эту тайну, но до сих пор ни один из них не вер-
нулся, чтобы поведать о ней миру...»
Рассказ предвещал что-то занимательное, интригую-
щее. Панькин любил такие рассказы. Но сейчас, слушая
жену, он улавливал только слова, да и то лишь сначала.
Смысл рассказа доходил до него в виде отрывочных
картинок, хотя и ярких, но все же очень далеких. Скоро
исчезла способность схватывать и это. Панькин думал о
своем...
«И все же виноваты не они,— размышлял он.—
Слезкин и Абдурахманов действовали в основном пра-
вильно. Их не в чем упрекнуть. На контрольной полосе
они проявили бдительность. Обнаружив след, сразу дали
сигнал на заставу, уверенно начали преследование. Ко-
нечно, потеря времени на «восьмерке» дала врагу вы-
игрыш, но в данном случае не каждый и опытный погра-
ничник мог бы разобраться—что к чему. Где гарантия,
что он, Панькин, или тот же Торопов быстро распутал
бы ухищрение».
Панькин вытащил из-под головы онемевшие руки.
Нина продолжала читать.
«...Ты была женой этого человека и отдала ему все
свое существо, но ведь оно маленькое, простенькое, твое
существо. Слишком маленькое и слишком простенькое,
а он...»
Панькин с интересом прислушался, пожалел, что
пропустил большую часть рассказа.
82
«...Ты его никогда не понимала, и тебе никогда его
не понять. Так предопределено. Ты держала его в своих
объятиях... Ты цеплялась за человека, а ловила тень,
отдавалась мужчине и делила ложе с призраком. Тако-
ва была в древности участь всех дочерей смертных, чья
красота приглянулась богам...»
Дальше в рассказе шел пространный диалог. Пань-
кину он ни о чем не говорил, так как был связан с по-
ступками героев, которые он пропустил мимо ушей. При-
шлось снова отдаться во власть терзавших его дум.
Он не осуждал бойцов. Он слишком хорошо понимал
психологию молодых солдат, чтобы обвинять их. Да и
как иначе? Здесь, на границе, каждый может упасть
сраженный намертво, не успев даже взглянуть на врага.
Голос жены опять вывел его из задумчивости.
«...Неразумная юность говорит твоими устами, Кин.
Что до нас, о Тантлач, то мы старики, и мы понимаем.
Мы тоже глядели в глаза женщин, и наша кровь кипела
от непонятных желаний. Но годы нас охладили, и мы
поняли, что только опытом дается мудрость и только
хладнокровие делает ум проницательным, а руку твер-
дой...»
Усталость брала свое. Панькин глубоко вздохнул и
повернулся на бок, засыпая. Нина понимающе глянула
на мужа, осторожно опустила на пол книжку, погасила
свет.
Засыпая, Панькин вдруг вспомнил: «Только опытом
дается мудрость и только хладнокровие делает ум про-
ницательным, а руку твердой...» Осенившая мысль слов-
но подтолкнула его. Он встал с кровати, дрожащими
руками зажег лампу, поднял с коврика книгу, повернул-
ся к жене.
— Ты что читала?
— Джека Лондона. А что?
— Случайно ты мне хорошую мысль подсказала.
Панькин четко, почти декламируя, повторил услы-
шанную фразу и торжествующе посмотрел на жену.
Она удивленно пожала плечами...
Утром Нина затеяла блины. Пока она возилась в
кухне, поджидала, когда поднимется тесто, Панькин хо-
дил возбужденно из угла в угол. Ему не терпелось по-
скорее уйти на заставу, рассказать Торопову о своих
переживаниях.
83
Услышав, как на раскаленной сковородке зашипело
масло, он сказал умывающемуся Андрейке:
— Хватит хлюпаться! Беги на заставу, скажи дяде
Игорю, чтобы шел на блины.
Обрадованный таким поручением, Андрейка схватил
пальтишко и опрометью кинулся в двери. Нина посмот-
рела ему вслед и неестественно насупилась, хотя глаза
ее вдруг засветились.
Через несколько минут, держа Андрейку за руку,
пришел Торопов. Он поздоровался с Панькиным и, не
снимая шинели, заглянул в кухню.
— Доброе утро, хозяюшка!
— A-а, Игорь Степанович!.. Доброе утро! Раздевай-
тесь, пожалуйста, — ответила Нина, смущенно пряча за
спину вымазанную тестом руку, которую протянула бы-
ло для пожатия. Ее лицо, и без того пунцовое от раска-
ленной плиты, покраснело еще больше.
Торопов снял шинель, подхватил Андрейку, закру-
жился с ним по комнате, потом подбросил несколько
раз вверх. Взлетая на могучих руках к потолку, маль-
чишка захлебывался от восторга.
— Вот так! Вот так!—приговаривал развеселивший-
ся вдруг Игорь.— Еще раз! Еще выше!.. А теперь давай
займемся вольтижировкой...
Андрейка ловко взгромоздился Торопову на шею, по-
том соскользнул на грудь, описал в воздухе круг и ока-
зался неожиданно верхом на спине у лейтенанта. Мгно-
венно они перевернули все в квартире: стянули скатерть
со стола, сбили в кучу половики, расшвыряли по полу
«думки». Нина покачала головой, с нежностью подума-
ла: «Любит его Андрейка!»
Панькин, уступая место на диване, позвал:
— Иди сюда, Игорь!
— Ну папа!—капризно всхлипнул Андрейка.— Раз-
реши нам поиграть!
— Хватит, хватит, сынок!— Он увел мальчика в
кухню.— Помогай вот лучше маме, а то ей одной скучно.
Офицеры сели на диван. Панькин начал с жаром рас-
сказывать о своих ночных думах, прочитал отрывок из
книги. Торопов заинтересовался. Он хотя и понимал, что
надо предпринимать что-то, но таким образом провал
операции с Кулунтаем еще не рассматривал.
За чаем прерванный разговор возобновился.
84
— Я согласен с тобой, — сказал Торопов, макая в
сметану свернутый треугольником блин. — Страх в на-
шей работе — гиблое дело. Надо внушить бойцам, что он
во сто крат опаснее, чем вражеская пуля. Чем меньше
боишься — тем дальше смерть! Пограничник должен
быть хозяином границы, наводить ужас на врагов! Вра-
ги должны бояться его, а не он их...
— Если бы все зависело только от внушения, — нази-
дательно вставил Панькин, — было бы полбеды. Можно
бы навалиться всеми силами, убедить людей, наконец,
личным примером показать. Но этого, к сожалению, ма-
ло. Очень мало!
— А я и не говорю, что много. Ты же перебил ме-
ня,— возразил Торопов, покосившись на хозяйку. Нина,
перехватив его взгляд, насторожилась: она уже знала,
чем кончались не раз эти мирно начинавшиеся разгово-
ры. Торопов продолжал: — А вообще, кажется, мы ду-
маем одинаково... Мы больше внушаем, чем учим... Как
у нас зачастую принято? Пришел паренек в войска, на-
дел зеленую фуражку, и он — пограничник! Всюду ему
твердят, что он самый неустрашимый и доблестный че-
ловек. Об этом он слышит каждый день от вашего бра-
та— политруков, читает в отрядной газете, зубрит на
занятиях. Сплошь — одни славные традиции. Конечно,
традиции — дело нужное, о них забывать нельзя, но и
на одних только традициях ездить не годится. Надо и
о трудностях говорить и об опасностях напоминать.
Традиции вот этим местом завоевываются. — Торопов
похлопал по своей шее.
— Ну что же, я разделяю твои мысли, — степенно
согласился Панькин. — Только одной агитацией лихих
воинов из них не сделаешь. А делать что-то надо... Что-
бы ум был проницательным, а рука твердой, надо...
Торопов запальчиво подхватил:
— Надо сделать из них людей бесшабашных! На
твоем языке: беззаветно храбрых! Молодость отчаянна!
Нужно только в нее вовремя вдохнуть дух уверенности.
И тогда ей будут не страшны ни зверь, ни черт, ни Ку-
лунтай!
Нина восхищенно слушала глуховатый, твердый го-
лос Торопова. Ее волновала отвага этого человека.
Игорь поймал ее взгляд, и в глазах его зарябило.
— Дух полного превосходства! Понимаешь?
85
— Вот это правильно! — воскликнула она, зажи-
гаясь.— Посмотрите вон, как у Джека Лондона. У не-
го герои постоянно палят друг в друга из револьверов
и ничегошеньки им не далается. Кругом стоит гром-та-
рарам, все в дыму, кровь рекой льется, а им хоть бы
что. Заткнут рану чем попало, отлежатся недельку-дру-
гую, и опять в путь-дорогу, искать новых приключений.
Золото! Романтика! Любовь! До смерти ли?
Панькин удивленно заморгал ресницами и провоз-
гласил:
— А ведь, пожалуй, верно сказано. А? — Он потряс
рукой. — Игорь, мы на пороге открытия!
Нина покраснела.
— Что же тут неверного?.. И, пожалуйста, не смей-
тесь!.. Каждый говорит то, что думает.
— А мы и не смеемся, — сказал мягко Панькин.—
Мы серьезно. Ты очень хорошо подметила.
Воспрянув, Нина продолжала:
— Смерть, конечно, штука неприятная, но и припи-
сывать ей такую магическую силу вряд ли стоит. Не-
ужели на фронте командиры тоже так терзаются? Как
же они ведут людей в бой? Ведь там со смертью стал-
киваются поминутно!
— А вот насчет фронта ты не права, — заметил сни-
сходительно Панькин. — Там люди идут в бой и чувст-
вуют локоть товарищей. У нас каждый действует в оди-
ночку. Надеяться не на кого. Решение принимай сам,
нападай и обороняйся тоже сам. Психика часто обост-
ряется не столько противником, сколько тем, что его не
всегда видно. Чаще — наоборот, он не виден, действует
неожиданно, подло.
Нина проводила Андрейку гулять на улицу и, воз-
вратившись, сказала:
— В конце концов, не всякая пуля и убивает!
Панькин и Торопов переглянулись.
— Ну, конечно же, не всякая! — радостно восклик-
нул Игорь. — Это же здорово! Вот на это нам и надо
бить.
— Нам надо прежде всего научить бойцов метко
стрелять. Ничто так не поднимает дух солдата, как
умение превосходно владеть оружием, — проговорил за-
думчиво Панькин. — Я хотел посоветовать тебе изме-
нить программу боевой подготовки, увеличить количест-
ве
во занятий по огневой за счет других дисциплин, но
боюсь — расписание полетит вверх тормашками. Узна-
ют— опять холку намылят. Мало того, что перед шта-
бом будешь объясняться за самовольство, потом ведь и
на инспекторской поверке припомнят еще.
— А пусть припоминают! Нас держат здесь для ох-
раны границы. И мы должны делать все для того, что-
бы эта охрана была надежнее. — Торопов пристально
посмотрел на политрука. — Рискнем?
— Рискнем! Была не была! — решительно махнул
рукой Панькин.
— Вот и славно! Вот и договорились! Я теперь бу-
ду гонять всех и днем и ночью. Покою не дам ни им, ни
сержантам, ни тебе, ни себе!— пообещал Игорь, заку-
ривая.
Нина поймала его озабоченный взгляд и дружелюб-
но кивнула, словно хотела этим кивком поддержать его
решимость, приободрить.
Потом они смотрели Нинин семейный альбом, чита-
ли стихи, говорили о прочитанных книгах. И — удиви-
тельное дело: оказывается, им нравились одни и те же
стихи, они любили одних и тех литературных героев.
Если бы Торопов попытался разобраться — откуда у
него это одушевление праздничности, то наверное поду-
мал бы, что соскучился по домашнему уюту — только и
всего — ведь он так давно уехал из дому! Но ни о чем
таком он в эти минуты не думал, ни в чем не попытал-
ся разбираться, просто ему было необыкновенно хоро-
шо. И Нина тоже не задумывалась: почему у нее сегод-
ня так светло, так радостно на душе...
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Панькина срочно вызвали в штаб комендатуры на
семинар. Узнав об этом, Торопов возмутился:
— Черт знает, что у них там делается! Не успеешь
доброе дело затеять — они тут как тут. Будто специ-
ально сидят наготове.
Но делать было нечего. Приказа не ослушаешься.
Панькин уехал. Торопов с головой ушел в занятия.
87
...После лютых морозов солнце ласково пригрело
землю. Торопов, идя полем на стрельбище, остановил-
ся среди отсыревшего снега, медленно снял шапку, под-
ставил лицо солнцу, и от лучей его как бы растаяли
хмурая озабоченность, служебная сухость. Лицо мягко
посветлело, глаза закрылись. Грустная, слабая улыбка
шевельнула обветренные, жесткие губы. А в сердце за-
звучало что-то такое нежное, проникновенно тихое. Хо-
телось сказать людям что-то теплое, душевное. Перед
ним проплыло лицо Нины Сергеевны, ее улыбающиеся
глаза. И он мысленно говорил ей: «Вот скоро начнет
таять снег, ноги будут проваливаться, сотни ручейков
побегут в Аргунь. Скоро трава полезет из земли, запах-
нут цветы, людям будет хорошо. Пусть и тебе будет хо-
рошо. Даже пусть тебе будет лучше всех. А будет ли
мне хорошо? Нет, мне не будет хорошо!» И опять про-
плыло лицо Нины Сергеевны. Проплыло, улыбнулось,
позвало...
Бойцы, свободные от нарядов, были уже на стрель-
бище. На огневом рубеже находилось отделение сер-
жанта Желтухина. Пушин с бойцами стоял чуть в сто-
роне, что-то объяснял, чертя хворостинкой на снегу.
Слышался хрипловатый голос Желтухина: «Ложись!»
«Заряжай!» «Разряжай!» «Встать!»
«Сделал, называется, выводы! Вот так и обучаем:
«Заряжай!» да «Разряжай!» — подумал Торопов подхо-
дя.— Вчера же говорил, что пора отказаться от такой
примитивной практики! Так нет, опять за свое...»
Торопов принял рапорт сержантов. Через минуту
двое бойцов вышли на огневой рубеж. Лейтенант при-
ложил к глазам бинокль, посмотрел в сторону мишеней,
приказал телефонисту:
— Передайте сигнальщику: укрыться в окоп.
Торопов повернулся к бойцам.
— Лежа, с руки...
До слуха лейтенанта донесся шепот Желтухина:
«Прицел «три». Не забудь поставить. Целься под об-
рез...»
— Отставить! — скомандовал Торопов. Он подошел
к Желтухину, смерил его строгим взглядом. — Товарищ
сержант, научить бойцов определять прицел и выбирать
точку прицеливания вы обязаны были до выхода на ог-
невой рубеж!
88
Сержант покраснел. Все, о чем говорил ему лейте-
нант, он сделал, но привычка опекать бойцов, неверие
в них подвели Желтухина.
— А это к чему? — показал Торопов на бойцов, си-
девших у костра. Пограничники старательно коптили
мушки и прицельные планки винтовок. — При столкно-
вении с нарушителями тоже будете костер разводить?
Начальник заставы вышел на бруствер огневого ру-
бежа, остановился перед лунками, вырытыми для лок-
тей. Окинув бойцов пристальным взглядом, он сапогом
взрыхлил снег.
— Вы что, станете врагу кричать: «Будьте любезны,
подождите, мы сейчас, только ямки выкопаем!?»
Нужно бы сделать Желтухину разнос, но то, что
прозвучало в душе лейтенанта на снежной поляне, ос-
тановило его. Он мягко приказал:
— Сержант Пушин, ведите сюда бойцов. — Когда
все подошли, Торопов спросил: — Вы слышали, о чем
мы тут говорили?..— И после паузы:—Так вот, отныне
огневую подготовку мы будем вести по самым жестким
правилам! — Расхаживая вдоль строя, он на мгновение
задумался, потом неожиданно сказал: — Давайте-ка
сделаем перекур!
Трещал и чадил костер, вокруг него подтаивал снег.
Бойцы задымили цигарками. Торопов присел на бревно.
— Закуривайте, товарищ лейтенант, — предложил
Морковкин.
Торопов свернул папироску, потянулся за угольком.
Сделав пару крепких затяжек, он, испытывая друже-
скую теплоту к своим бойцам, позвал Айбека:
— Садитесь-ка сюда! — Казах сел рядом с ним.—
Расскажите нам, почему нарушитель ушел обратно за
кордон. Как могло случиться, что столько погранични-
ков не сумели справиться с одним человеком?
Айбек виновато заморгал, ему было стыдно смот-
реть в глаза товарищей.
— А вы не смущайтесь, товарищ Абдурахманов.
Я не хочу вас упрекнуть.— Торопов улыбнулся.— Это
могло случиться и со мною и с каждым. Раз на раз не
приходится. Вспомните, как все было, и скажите, поче-
му вы промахнулись? Политрук стрелял из автомата с
более дальней дистанции, а попал...
Айбек задумался, а потом от души признался:
89
— Растерялся я, товарищ лейтенант! Он как паль-
нул, моя голова сразу перестала варить! — Бойцы за-
смеялись. Айбек сердито глянул на них. — Потом дур-
ная голова стала думать, а враг уже бежит. Метров
двести убежал. А, шайтан, думаю. Винтовку поднял.
Раз стрелял, два стрелял, три стрелял! В небо стрелял!
Руки плясали. Испугался.
— А какой прицел поставил? — полюбопытствовал
Павличенко.
Айбек прищурил раскосый глаз и, вспомнив, изу-
мился:
— Совсем прицельной планки рукой не трогал! Це-
це-це! Ишак!—зацокал он языком и вспыхнул от гнева.
Торопов многозначительно глянул на Желтухина,
поднялся с бревна и горячо заговорил:
— Метко стрелять — не простое дело! Имей Абду-
рахманов привычку механически ставить нужный при-
цел — и нарушитель лежал бы у его ног. Вот эту при-
вычку мы и должны выработать здесь, на стрельбище.
Стрелять будем из любого положения, при самых не-
ожиданных обстоятельствах. Овладеете мастерством,
тогда сам черт не будет страшен вам!
Вскоре над стрельбищем загремели выстрелы. Сме-
на за сменой выходила на огневой рубеж. Команда сле-
довала за командой. Сухие, трескучие хлопки улетали
в пространство и возвращались раскатистым эхом. Стре-
ляли, казалось, не здесь, а где-то далеко-далеко, за
горами.
В записной книжке начальника появились прыгаю-
щие рядочки цифр. Сообщения показчика были неуте-
шительными. Немало пуль ушло «за молоком».
Торопов зачитал результаты стрельбы и отпустил
бойцов, оставив тех, кто не шел в наряд.
На огневой рубеж вышел Морковкин. Торопов дал
ему обойму патронов. Боец действовал правильно, при-
драться было не к чему. Но когда показчик сообщил
результаты, лейтенант пожал плечами. Мишень была
поражена только двумя пулями, да и те ушли в ниж-
ний левый угол.
— Плохой я стрелок! — вздохнул Морковкин. — Ив
учебном вот так же было. Раз выполню, а два промажу!
Торопов присел перед бойцом на корточки и посове-
товал:
90
— А ну, попытайтесь еще разок, все по порядку...
Стреляйте не торопясь.
Морковкин, послав патрон в патронник, стал тща-
тельно целиться. Торопов видел, как напряглись его ру-
ки, как вздулась на шее жила.
— Спокойней, спокойней. Напрягаться не надо. За
спусковой крючок не дергайте, нажимайте плавно.
И опять что-то весеннее, волнующее легким облач-
ком проплыло в душе. Торопов даже тряхнул головой,
чтобы не отвлекаться от занятий. Это весеннее облачко
делало сегодня его терпеливым и душевным.
Морковкин выстрелил и, не отпуская от плеча при-
клада, посмотрел на начальника.
— Теперь понятно, почему ваши пули просятся вле-
во,— проговорил лейтенант как-то особенно заботли-
во.— Вы напрягаетесь и давите на приклад щекой.
Всегда у вас пули идут вниз?
— Часто. Это я замечал...
И Морковкин чувствовал эту просветленность Торо-
пова и не пугался его, а весь открывался перед ним и
хотел только одного: попасть в цель, чтобы заслужить
похвалу начальника.
— Наверно, еще мелкую мушку берете или придер-
живаете ее влево! Ну-ка, попробуйте разок. Не забы-
вайте, что я сказал. Мушку возьмите ровную, просвет
сократите, как только можете, приклад прижмите к
плечу.
Торопов подошел к телефону. «Что это сегодня с
начальником? — удивленно подумал Митька. — Душа
человек!».
Морковкин не торопясь прицелился и выстрелил.
«Семерка, внизу, чуть влево», — услышал лейтенант
в трубке голос показчика.
— Вот видите, уже лучше! — обрадовался Торо-
пов.— Выровняйте мушку, берите без просвета.
И Морковкин тоже обрадовался. Он уже уверенно,
смело выстрелил второй раз. Трубка сообщила: «По-
пал».
— Стреляйте еще! — увлеченно крикнул Торопов.
Морковкин совсем осмелел. Загремели выстрелы.
В трубке зазвучал голос.
— Хорошо! — сказал Торопов Митьке. — Оказывает-
ся, можете стрелять! И неплохо стрелять! Только не
91
трусьте, как заяц, не сжимайте мускулы. Стрелок из
вас будет настоящий.
Митька счастливо ухмылялся. Торопов постоял у ко-
стра, посмотрел на бледное пламя, задумчиво закурил
и вдруг тихонько засмеялся и покачал головой, точно
сам удивился своему состоянию.
— Ну, а у вас почему неудачи? — спросил он весело
и громко у Дудкина. — Сами причину знаете или ис-
кать ее будем?
— Лучше искать,— уныло промямлил Валька.—
Вот, кажется, делаю все, как нужно, а смотришь — ле-
тят пули в белый свет, как в копеечку. Я уж и так и
этак прикидывал — не пойму. Только об этом и ду-
маю,— подчеркнул Валька.
— Что ж, давайте исследуем, — улыбнулся Торо-
пов.— Может, и выясним, откуда эта копеечка берется.
Торопов лег рядом с бойцом, приставил к винтовке
ортоскоп. И пока он занимался с Дудкиным, где-то
глубоко, в самом дальнем уголке души, все звучала и
звучала весенняя радость, с которой он пришел на
стрельбище. Он словно продолжал говорить с Ниной
Сергеевной, говорить о траве, которая вырастет из ра-
зомлевшей под солнцем благодатной земли, о цветах,
которые расцветят пышными узорами лесные лужайки,
и о том, что ему, пожалуй, не быть счастливым. Ему
вдруг стало жаль себя, и он подумал, что у него есть и
будут только эти бойцы, товарищи его боевые, а боль-
ше никого не будет. И от этого он испытал еще боль-
шую теплоту к своим солдатам. А сам, думая об этом,
говорил заботливо:
— Вы уменьшите просвет между мушкой и основа-
нием мишени. Не бойтесь, не бойтесь...
Панькин возвращался домой. Подъезжая к Кирпич-
ному, он услыхал выстрелы и тепло подумал: «Игорь
воспитывает бесшабашность!»
Передав лошадь коноводу, Панькин поспешил на
стрельбище Торопов горячее, чем всегда, стиснул его
руку, потряс ее.
— Не заскучал о заставе?
— Да есть немного, — засмеялся Панькин. — Что
92
это? — спросил он, кивнув на бойцов, которые распла-
стались на снегу с завязанными глазами.
— Учимся вести огонь вслепую. Постигаем, так ска-
зать, приемы стрельбы в условиях «ограниченной ви-
димости».
Торопов подозвал Кукушкина.
— Продолжайте занятие, старшина.
Офицеры отошли в сторонку.
— Ну и как? — спросил политрук.
— Туговато, — признался Торопов, вытаскивая порт-
сигар.— Отстреляли без тебя ряд упражнений, подтяну-
ли хвосты в стрельбе по неподвижным целям, понато-
рели мало-мальски в стрельбе навскидку. Ерундой мы
раньше занимались, верхушки сшибали. Окунулся я в
это дело и понял: работать еще да работать.
Офицеры оживленно стали обсуждать, как лучше ве-
сти дело дальше.
— Пожалуй, мы погорячились, когда отвергали про-
грамму отдела боевой подготовки, — сказал Панькин
задумчиво. — Много прыти проявили. Думали: раз, два
и в дамки...
— Да, в расписании много методических тонкостей
предусмотрено. Их не обойдешь. В них вся суть. Един-
ственно, что можно сделать, — это проводить больше
тренировок. — Торопов посмотрел в сторону занимаю-
щихся и предложил: — Пойдем, я покажу тебе один
психологический этюд. Домой не торопишься?
— Так теперь чего торопиться? Я дома.
Торопов объявил перерыв. Пограничники снимали с
глаз повязки, щурились от солнца, здоровались с полит-
руком. Панькин почувствовал, что соскучился и по
бойцам.
— Привет вам от Слезкина, — сказал он, с удоволь-
ствием рассматривая их лица. — Вчера я разговаривал
с санчастью отряда. Врачи обещают скоро выписать.
Так что — не всякая пуля страшна!—весело подчерк-
нул он.
Торопов построил бойцов в шеренгу и скомандовал:
— Сержант Пушин, на огневой рубеж шагом марш!
Пушин спокойно и четко вышел.
— Рядовой Дудкин, завяжите сержанту глаза. — То-
ропов подал бойцу синюю повязку.
Панькин заволновался: «А вдруг — сорвется? Рис-
93
кует Игорь». Он настороженно посмотрел на Торопова.
Тот самоуверенно и гордо усмехнулся, дескать, не вол-
нуйся. У меня не сорвется!
Торопов махнул рукой. Показчик выпрыгнул из око-
па, поставил мишень и стегнул по щиту веткой.
— Огонь!
Пушин красиво и сноровисто вскинул винтовку и вы-
стрелил. Не отрывая оружия от плеча, он перезарядил
и выстрелил вторично, затем еще раз. Показчик по-
явился в стороне, звякнул железкой. Пушин мгновенно
повернулся на звук.
Команда и выстрел прогремели разом.
Показчик с шумом вынырнул в другом месте. И
опять звучно хлестнул выстрел.
Пушин снял повязку, чеканя шаг, вернулся в строй.
Лицо сержанта было спокойным, но бледным.
Показчик проверял мишени. Вот он спустился в
окоп. Торопов возбужденно схватил трубку. Гордая
улыбка озарила его лицо.
— Пять попаданий из пяти! — Торопов самодоволь-
но тряхнул головой. — Вот как надо стрелять! Искус-
ство!
Бойцы переглядывались, некоторые от удивления да-
же рты открыли.
— Как, по-вашему, ушел бы Кулунтай от сержан-
та?— победно спросил Торопов у изумленных солдат.—
Нет! Такой стрелок принес бы его, как подбитую пе-
репелку!
— Соколиный глаз! — похвалил кто-то восхищенно
сержанта.
— Вот-вот, именно «соколиный глаз»! Артист! —
И Торопов торжествующе покосился на Панькина.
«Ишь, расхвастался! Любуется собой», — подумал
политрук.
Пушин смущенно переминался с ноги на ногу, по-
глаживал пшеничные усы. Ему хотелось, чтобы все по-
скорее забыли о нем, занялись своим делом.
— Тренируйтесь, и каждый из вас может стать Пу-
щиным. Труд — отец мастерства!
И все-таки, несмотря на самоуверенность Торопова
и его любовь покрасоваться, щегольнуть чем-нибудь,
Панькину лейтенант нравился, как нравился он и бой-
цам.
94
— Рядовой Абдурахманов, приготовиться к выпол-
нению задачи.
Айбек завязал глаза и вдруг в темноте почувствовал
себя беспомощным. Он вспомнил, как в детстве играл
в жмурки, и ему захотелось вытянуть руки, чтобы на
что-нибудь не наткнуться. Повязка плотно прижимала
закрытые веки, ресницы. Вот сзади заскрипел снег. Кто
там прошел? Близко кашлянул политрук. Радостно чи-
рикая, над головой пролетел воробей. Вот затарахтела
пустая банка. Это зашумел показчик. Айбек, напрягая
слух, навел винтовку на шум. Около уха громко дышал
Торопов.
— На каком расстоянии цель? — прозвучал в темно-
те голос начальника.
Айбек мысленно припомнил громкость звука и не-
уверенно определил:
— Метров тридцать.
— Прицельтесь. Так. Держите винтовку. — Торопов
снял повязку с глаз стрелка. — Ну и как?
Бойцы кругом засмеялись. Винтовка Айбека была
нацелена в землю. Он сконфузился и опять обругал се-
бя: «А, ишак!».
«Старички», имевшие больше навыков, вели себя с
повязкой увереннее, но «молодняк» расстроил Торопова.
Только Павличенко обрадовал его своей стрельбой. На-
чальник, как говорится, засучив рукава начал терпели-
во показывать, рассказывать, втолковывать бойцам все
секреты стрельбы на звук. Панькин сидел на бревне и с
удовольствием следил за занятиями. Ему нравились
упорство, терпение и выдержка Торопова, его увлечен-
ность. Лицо начальника раскраснелось, между бровями
прочертилась упрямая складка. Зная нетерпеливый и
горячий характер Торопова, Панькин оценил его спо-
койствие не без удивления.
Отправив бойцов на заставу, они медленно пошли
вслед за ними.
Солнце скрылось за Кирпичным Утесом, быстро сгу-
щались февральские сумерки, лесистые склоны гор по-
тонули в сизо-фиолетовой мгле, от реки подул холодный
ветерок. Оттаявший за день снег взялся твердой коркой
и звонко хрустел под ногами.
— Ну, давай, давай, выкладывай новости! — попро-
сил Торопов. — Как дела на фронте?
95
— На фронте наши дают жизни!—весело прогово-
рил Панькин —Армию Паулюса взяли в мешок, взяли
и завязали крепко. Теперь не вылезти.
— Молодцы, молодцы! — ликовал Торопов.
Они долго еще говорили о битве на берегах великой
реки. А потом Панькин сообщил удивительную новость:
в армии вводили погоны.
Торопов даже остановился.
— Болтовня, наверное, — усомнился он.
— Нет, как будто, всерьез, — возразил Панькин.—
Приказа еще не получили, но поговаривают, что вот-
вот будет.
— Что за черт! Раньше мы били золотопогонников,
а теперь сами надеваем погоны! — недоумевал Торопов.
— А почему бы и не воскресить традиции русского
воинства? — заспорил Панькин.— Красивая форма
была!
— Ну да, конечно. Золотой пояс, кокарда, шпоры
звездочкой, рейтузы в обтяжку...— Торопов засмеял-
ся.— Подучимся малость светским манерам — и айда в
клуб мазурку отплясывать. А чуть что — не поделили
деревенских красавиц — валяй к барьеру... Чудишь ты,
Михаил Семенович!
— Чего же тут чудного?
— Погоны! А! Погоны! — все никак не мог прими-
риться с этой новостью Торопов. — Ведь били же мы за
погоны!
— То были царские, а теперь народ нам наденет по-
гоны. Свои, советские погоны!
Торопов смущенно почесал затылок. И между ними,
как всегда, вспыхнул спор..
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Жизнь на Стрелке шла своим чередом, оборачиваясь
для бойцов то большими, то малыми событиями. И в
этих событиях все больше и больше открывались перед
Панькиным и Тороповым люди заставы.
Однажды в канцелярию вбежал Морковкин и, пода-
вая начальнику булку хлеба, взволнованно сказал:
96
— Вот, смотрите!
— Что «вот»? — не понял Торопов.
— Нашли сейчас под стогом сена!
— Под каким стогом?
— Товарищ Морковкин, вы объясните спокойней,—
попросил Панькин.
— Булку нашли под стогом, на дворе заставы! —
И Митька рассказал все, как было.
...Морковкин и сержант Борзов ездили на подводах
за сеном. Вернувшись на заставу, они подъехали к сто-
гу и принялись разгружать сани. Подгребавший остат-
ки сена Морковкин вдруг зацепил вилами за что-то
твердое. «Никак, камень приволокли?» — подумал он.
Но твердый предмет оказался мерзлой булкой...
Повертев находку в руках, Торопов вызвал старши-
ну и повара.
Михеев и Кукушкин, переглянувшись, недоуменно
развели руками.
— Сбегайте в пекарню, проверьте, вся ли выпечка
на месте? — распорядился лейтенант.
— Булка из последней выпечки, — заявил повар.
— Проверьте.
Михеев козырнул и тут же выскочил из канцелярии.
Через несколько минут он вернулся и доложил, что од-
ной булки в выпечке недостает.
Торопов был мрачнее тучи. «Ну, грянет гроза, — по-
думал Панькин. — Надо проследить, как бы не удари-
ла по невиновным».
— Пойдемте! — вскочил начальник. — Дверь на за-
мок закрывали?
— Так точно!
— Ключ никому не оставляли?
— Никому.
Осмотрели пекарню. И всем стало ясно: булку похи-
тили через окно, нижняя часть которого была забита
фанеркой.
— Рукой не достать! — Торопов задумался, потом
взглянул на булку и, увидев в ней дырку, решил: «Под-
дели чем-то острым!»
Панькин едва успевал за начальником. Разъяренный
Торопов влетел в канцелярию, забегал из угла в угол.
— Подожди, не волнуйся. Разобраться надо...—
уговаривал его Панькин.
97
— Чего разбираться? — закричал лейтенант. — Чего
разбираться, я тебя спрашиваю? Вор, жулик базарный
завелся, а не солдат! Дня не оставлю на заставе! — гре-
мел он, все более и более распаляясь.
— А ты не горячись.
— Ну скажи, как можно терпеть такого солдата? —
Торопов сел, с озлоблением забарабанил пальцами по
столу. — Вот и поохраняй с таким границу... Сразу пре-
даст!
— Ты прав, конечно, — согласился Панькин, успо-
каивая расходившегося начальника. — Но смотри, в го-
рячке не наломай дров.
— Не-е-т! Я так не оставлю! Я найду подлеца! Я с
него шкуру сдеру! Ведь паек у нас хороший, едят все
досыта... Как ты думаешь, кто на это способен?
Но скоро история с булкой прояснилась.
...Как-то сержант Пушин возвращался из наряда.
Поравнявшись с домом на въезде в поселок, он придер-
жал коня. В глубине полуразрушенного двора видне-
лась стоявшая на коленях женщина. Она устало дер-
гала пилу, застрявшую в сучковатом бревне. Верхом
на бревне сидел худенький мальчонка. Неподалеку от
них играла щепками крохотная девочка.
Женщина опустила измученные руки, что-то сказа-
ла. Мальчик соскочил с бревна, побежал в сарай. Че-
рез минуту он волоком притащил увесистый топор.
Женщина взмахнула им раз, и другой, и третий, с тру-
дом развалила чурбак пополам. Врубив топор в брев-
но, она опять опустилась на колени, взялась за пилу.
Пушин тронул коня, с грустью подумал: «И пилу-то
бедняге некому развести...»
Догнав младшего наряда, сержант с досадой сказал:
— Какие мы все-таки... заевшиеся! Каждый день
ездим мимо и никому в голову не пришло помочь жен-
щине. А она мыкается с ребятишками, вон во время хо-
лодов все углы у избенки поспиливала.
— Всех не обогреешь, товарищ сержант. Война ни
с кем не считается. Когда этим заниматься? От служ-
бы времени и так не остается...
Пушин метнул укоризненный взгляд на товарища.
«Может, и моя Анна сейчас вот так же с Минькой шор-
98
кает пилой», — подумал сержант и почувствовал, как
защемило сердце.
Вечером Пушин увидел начальника, подошел к
нему.
— Товарищ лейтенант, разрешите завтра сходить к
Варваре Коробовой, помочь по хозяйству. По графику
у меня выходной. Да и в прошлый месяц я не исполь-
зовал... Посмотрел, как она мучается, тошно стало...
Погиб у нее муж на фронте...
— К вдовушке решил подсыпаться? — съехидничал
стоявший рядом с начальником Желтухин.
Пушин насупился, глухо выговорил:
— Такими вещами не шутят!
Желтухин гулко засмеялся.
— Плохо ли втереться в доверие к такой бабенке...
Торопов даже побагровел, рявкнул:
— Сержант Желтухин, прекратите эти пошлости!
Желтухин испуганно козырнул и, переваливаясь, ушел.
— Пойдите, помогите, — сказал Торопов потеплев-
шим голосом. — Можете использовать оба выходных
дня.
Утром, выпросив у повара полкраюхи хлеба и при-
хватив остатки сахара от месячного пайка, Пушин по-
шел к Коробовой. Он не спеша открыл калитку, прошел
во двор, огляделся. Кругом царило запустение. Часть
ограды, выходившая на зады усадьбы, разобрана. Стол-
бы спилены на дрова. Дверцы в стайку, где некогда
содержался скот, сорваны и лежат на земле. Ветхая
крыша зияет черными дырами. Труба, из которой преж-
де струился в такой ранний утренний час белый дымок,
наполовину обвалилась.
Пушин поднялся на крыльцо. Под ногами жалобно
скрипнуло. Сержант вздохнул и постучал.
Ему никто не ответил. В доме было тихо.
Он постучал еще раз. Дверь отворилась. На крыль-
цо вышла непричесанная женщина в стареньком ситце-
вом платьишке.
— Можно?
Женщина бросила на пограничника подозрительный
взгляд.
— А вам зачем?
Не ожидая приглашения, Пушин вошел в дом. Хо-
зяйка стояла в дверях и удивленно глядела на непро-
99
шеного гостя. Пушин положил на стол подарки, попра-
вил сползшее с кровати одеяло, под которым спали де-
ти, сказал:
— Пришел, Варвара Тимофеевна, помочь тебе по
хозяйству. Сегодня у меня выходной день.
Коробова стиснула зубы. Ее осунувшееся лицо по-
мрачнело.
— Уходите, — прошептала она, толкая сержанту
принесенные подарки. — Я не нуждаюсь в вашей помо-
щи. Постыдились бы хоть детей...
— Варвара Тимофеевна...
— Уходите! — выкрикнула Коробова.
Сконфуженный и растерянный Пушин вышел на
улицу. Он хотел было уже возвращаться на заставу,
но, поборов обиду, тяжело опустился на крылечко. «Не-
ужели какой-нибудь стервец оскорбил ее? — подумал
он. — Пожалуй, что так! Чего бы ей выгонять, ведь она
же знает меня».
Сержант еще раз осмотрелся и приступил к делу.
Расколол несколько чурок, отпиленных хозяйкой, акку-
ратно сложил их в стайке. Там же, в стайке, нашел
ящик с инструментами, которыми в свое время пользо-
вался муж Коробовой, работавший в колхозе кузнецом.
Навесив валявшиеся двери, Иван сперва взялся за ре-
монт ограды, но, сообразив, что ограда — дело не пер-
вой необходимости, пошел на заставу, принес несколь-
ко досок, принялся латать крышу. Остаток дня он про-
вел на чердаке.
Хозяйка несколько раз появлялась на дворе. Она с
безразличием поглядывала на пограничника, куда-то
уходила, потом возвращалась, но так ничего и не ска-
зала.
Пушин много думал о Варваре. Он помнил, какой
она была еще в девушках. Варвара нравилась ему
степенностью, кротким спокойствием, какой-то особен-
ной рассудительностью, за которую уважали ее колхоз-
ники...
Он вспомнил, как познакомился с ней. Это было, ка-
жется, лет пять-шесть назад. Пушин шел тогда по ули-
це и услыхал визг, доносившийся с реки. Он вышел на
берег и увидел, как несколько девах и молодух облива-
лись водой, толкали друг друга в Аргунь. Одна из де-
вушек сидела на песчаной отмели среди разноцветных
100
сарафанов, разбросанных по берегу, как саранки по ко-
согору.
Пушин подошел, поздоровался.
Девушка кивнула. Она была в голубом сарафане,
в белой, с пышно расшитыми рукавами кофточке. Ее
шею обвивали бусы. Гладко зачесанные волосы стяну-
ты на затылке тугим узлом. Глаза серые, вниматель-
ные. На губах снисходительная улыбка: девушка не то
посмеивается над озорством своих подруг, не то осуж-
дает их.
— Это кто вам дал право нарушать погранре-
жим? — крикнул Пушин купальщицам. — Забрались
всем колхозом в реку и думаете — ладно?
— Илья пророк разрешил! — ответила черноглазая
толстушка, брызнув в пограничника водой. — С летом
прощаемся. Сегодня Ильин день. Чем покрикивать,
взял бы да помог Варваре раздеться. Она истомилась,
сердешная... Не видишь, что ли?
Толстушка что-то шепнула девчатам, те захохотали.
Пушин запустил в молодуху горсть песку.
Толстушка вышла из воды, приблизилась к погра-
ничнику и, вызывающе выставив туго обтянутую ру-
башкой грудь, подбоченилась.
— А вам не жарко, солдатик? — спросила она.
Почувствовав неладное, Пушин оглянулся на Вар-
вару. В ту же секунду его шею обвили мокрые руки,
над ухом прозвенело:
— Девки, помогите!
Пушин не успел опомниться, как во всей форме очу-
тился в реке. Вслед за ним в воду полетела и Вар-
вара...
Той же осенью Варвара вышла замуж за первого
парня в Кирпичном, за удалого танцора Степана Коро-
бова. Она оказалась прилежной и трудолюбивой хозяй-
кой, а когда пошли дети — и заботливой матерью. Пол
в горнице Коробовых, натертый голиком и вымытый
щелоком, всегда отливал соломенным блеском; огром-
ная русская печь сияла белизной; застланный кружев-
ной скатертью стол, накрахмаленные занавески дышали
уютом и чистотой...
Пушин строгал на чердаке доски и думал о том, что
горе сломило эту сильную женщину. Сперва ему пока-
залось, что Варвара опустилась, но, поразмыслив, оп-
101
равдал ее. Когда ей было заниматься домом, коли все
время и все силы уходили на работу в колхозе?
В сумерки Пушин спустился с крыши и, не заходя в
дом, ушел на заставу. На следующий день он привез
жердей, восстановил ограду, исправил калитку, подмел
во дворе. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что
все, что можно было сделать, сделано, вошел в дом.
— Не надо ли еще в чем-нибудь помочь? — спросил
он, садясь на порог. Лицо его при этом почему-то стало
виноватым и смущенным.
Взгляд Варвары подобрел.
— Спасибо, Иван Емельянович. Не беспокойтесь.
Садитесь вот лучше с нами чаевать, — пригласила она,
показывая на бурлящий самовар.
Пушин смотрел на худые руки хозяйки, подававшие
на стол, смотрел на ребятишек, которые немигающими
глазами следили за матерью, и ему делалось не по себе.
Как все-таки он истосковался за эти годы по дому, по
семье, по таким вот ласковым женским рукам!
— Я, пожалуй, пойду, — вздохнув, тихо сказал Иван,
хотя ему вовсе не хотелось уходить. — Если потребуется
что-нибудь — скажите. Я приду...
Варвара налила в кружку чаю, придвинула табу-
ретку:
— Садитесь. Не обижайтесь, что так обошлась с ва-
ми. Мне показалось, что и вы...— Варвара взглянула
на детей и осеклась.
Пушин с грустью поглядывал на ребятишек, жадно
уплетавших картошку, и молчал. Варвара мелкими
глотками отхлебывала чай. Вдруг она строго глянула
на сына. Рука мальчика, потянувшаяся было к сахару,
мгновенно исчезла под столом.
Пушин разгладил усы, улыбнулся.
— Ты, Варвара, как моя мать...
Коробова вопросительно посмотрела на него.
Пушин дал детям по куску сахару и продолжал:
— Семья у нас была многоротая. Что ни дай — все
как под метелку. Жили бедно, впроголодь, одевались
как попало. Меня, можно сказать, и обули-то в первый
раз, когда в армию пришел... Так вот, мать у нас была
строгая женщина, особенно не поважала. Бывало, спро-
сит: «Ну как, наелись? — «Нет!» — отвечаем. Она как
взглянет, мы сразу: «Да, да! Наелись!»
102
Варвара улыбнулась. Постепенно скованность про-
шла.
— Вы бы, ребятишки, пошли погуляли, — сказала
мать.
Дети жались к пограничнику. Пушин понял их, под-
мигнул Варваре и сказал:
— В следующий раз я притащу вам много-много са-
хару, только слушайтесь маму. Возьмите вот...— Пушин
подал им еще по куску. Дети ушли.
Иван подошел к стене, начал разглядывать карточ-
ки в дубовой рамке. Вот Варвара еще угловатая дев-
чонка. Вот подросток Степан, белобрысый крепыш с
оттопыренными ушами. Вот они вместе — молодожены.
Варвара откинулась на спинку стула, чуть-чуть склонив
голову набок. Взгляд мягкий, задумчивый. Степан сто-
ит, положив руку на плечо жене. На лице улыбка.
В рамке всего несколько фотографий, но в них — целая
жизнь мечтавших о счастье людей.
Пушин отошел от стены, посмотрел на хозяйку. Да,
горе состарило ее. Она очень похудела и кажется рос-
лой, нескладной. Глаза печальны, как ее судьба.
Они вспомнили знакомых односельчан, помянули
добрым словом Степана. Пора было уходить.
— Вы не серчайте. Не хотела я вас обижать, но так
вышло. Как увидела в руках булку, будто головешку
кто в душу бросил, — проговорила Коробова.
— Полно тебе, Варвара, извиняться. Я не обижа-
юсь. Видно, что-то мы не так сделали, коль ты отказа-
лась даже от помощи, — рассудил Пушин.
— В прошлый раз тут один тоже приходил. Принес
булку хлеба, гладил по головке ребятишек, хорошие
слова говорил, а потом начал домогаться, руки заламы-
вать... Еле отбилась...— На бледном лице Варвары вы-
ступил слабый румянец.
— Кто? — возмущенно воскликнул Иван.
— Не надо. Не спрашивайте. Пойдет еще молва по
селу...
— Кто? — настойчиво переспросил Пушин.
— Желтухин.
— Желтухин?!
- Да.
Пушин побагровел, вцепился в ус.
— Все булку совал, хотел купить.
103
— Когда это было? — грозно спросил Иван.
— Да вот... недели полторы-две назад.
...Пушин прибежал на заставу, влетел, запыхавшись,
в кабинет к начальнику и передал ему разговор с Ко-
робовой.
— Ах, подлец! Ах, подлец! — задохнулся Торопов.
Его руки сжались в кулаки.
Через несколько минут Желтухин стоял перед лей-
тенантом.
— Лжете! Говорите правду, иначе пожалеете!..—
гремел Торопов, настойчиво ловя бегающий взгляд сер-
жанта.
— Вы меня не пугайте, товарищ лейтенант. Ни о ка-
кой булке я не знаю. Ни у какой Коробовой я не был,—
нагло гудел Желтухин.
— Вы честь солдата опозорили! — кричал Торо-
пов. — За кусок ворованного хлеба хотели купить го-
лодную женщину!..
...Вскоре на Стрелку поступил приказ об откоманди-
ровании Желтухина в тыловое подразделение. Изгнание
подлеца пограничники встретили с радостью.
— Это нам с тобой урок, дорогой товарищ началь-
ник!— сказал расстроенный Панькин. — Как стреляет
боец — мы знаем, а что у него в душе — не видим. Пу-
шин и Желтухин... Две души проявились сразу, коснув-
шись одной женщины. — Торопову показалось, что
Панькин как-то особенно произнес «одной женщины»,
и он покраснел, тревожно, украдкой глянул на Михаи-
ла. Но тот задумчиво продолжал:
— Боец рождается из любви к Родине. А какая, к
черту, любовь у такого Желтухина? Живет, как скот,
только для себя. С таким в бою страшно: не только не
выручит — предаст. — Он помолчал и добавил: — А наш
брат лучше всего раскрывается, когда дело доходит до
женщины.
Торопов испуганно посмотрел на него, пустил клуб
дыма изо рта, точно хотел заслонить лицо, притворно
закашлялся.
— Нет, плохо мы еще знаем своих людей, — сделал
вывод Панькин. — И тут меня больше всего нужно
бить. Я, так сказать, приставлен к душам людей... Вот
мы работаем с тобой давно. Я верю в тебя. Любую бе-
ду готов с тобой встретить. И мне не будет страшно...
104
Лицо Торопова побледнело, губы пересохли. Он жад-
но курил, боясь посмотреть на товарища. А тот довер-
чиво продолжал:
— Если я за тебя могу ручаться, то могу ли так же
поручиться, ну, например, за Морковкина? Политработ-
ник обязан быть хорошим психологом...
— Ручаться ни за кого нельзя... И не нужно! — от-
рывисто и сухо заметил Торопов. — Душа человека —
сложная штуковина. Она порой такой фортель может
выкинуть, что только ахнешь.
— Так ты что, считаешь, что человек вправе по-
ступать, как ему заблагорассудится? — удивился Пань-
кин.— Он что, не обязан владеть собой?
— В теории одно, а на практике другое! — непонят-
но почему начал раздражаться Торопов. — А в общем,
дьявол с ней, с этой философией, делом нужно зани-
маться!— вдруг оборвал он разговор.
...Прошло несколько дней, и слова Панькина неожи-
данно подтвердились. Хулиганистый, беспечный Мор-
ковкин внезапно повернулся перед офицерами новой
стороной.
...В полдень к начальнику прибежал Дудкин. В од-
ной руке он держал измазанную глиной бутылку, в дру-
гой— пожелтевшие листки бумаги. Не успел боец про-
изнести и слова, как Торопов огорошил его вопросом:
— Кто вам разрешил вскрывать?
— Никто не разрешал, — смутившись под строгим
взглядом лейтенанта, чуть слышно ответил связист.
— Где нашли? — Заподозрив неладное, Торопов на-
хмурился. Он думал, что бумажки, которые держал в
руках Дудкин, — антисоветские листовки, подброшен-
ные вражеской разведкой. — Где нашли, спрашиваю? —
повторил он, беря листки у растерявшегося бойца.
— В развалинах старой казармы. Старшина послал
разобрать остатки печи. Кирпич ему зачем-то понадо-
бился. Там, в песке, и нашел.
Торопов читал и менялся в лице. Нахмуренные бро-
ви его медленно поползли вверх, на лбу гармошкой соб-
рались морщинки. Не выдержавший напряжения Пань-
кин подошел к начальнику, стал читать через плечо.
На этот раз Торопов опасался напрасно. Бумажки,
принесенные Дудкиным, оказались страницами письма
105
пограничников, строивших заставу двадцать с лишним
лет назад.
«Дорогие товарищи! Мы не знаем ваших имен. Не
знаем, из каких краев пришли вы на границу. Знаем
только, что вы такие же красноармейцы, как и мы,—
дети рабочих и крестьян. Советская республика призва-
ла нас под ружье. Она приказала нам разбить мировую
буржуазию. Мы с честью выполним этот приказ. Раз-
громив атамана, мы первыми вышли на границу...—
читал Панькин. — Служите, братцы, честно, так, как
служили мы, незнакомые ваши друзья и товарищи. Вы-
соко держите честь нашей любимой Стрелки, охраняй-
те границу так, чтобы не прошел ни один гад!»
Эпизод этот Панькин решил использовать. Обрадо-
ванный находкой, он организовал вечер, посвященный
боевым традициям заставы. Но когда выступал с вос-
поминаниями старый партизан, председатель колхоза
Федор Никитович Боровиков, вдруг раздался крик:
— Пожар!..
Пограничники высыпали из ленинской комнаты.
Сквозь окна, выходившие во двор, виднелись языки пла-
мени. Они уже лизали стену левого крыла казармы,
подбирались к карнизу крыши. Горела сушилка.
Коридор, через который пограничники обычно выхо-
дили во двор, был заполнен клубами едкого дыма.
В конюшне бились и ржали кони. Слышался надрыв-
ный, жалобный вой собак.
Войти в сушилку было невозможно. Панькин бро-
сился к двери, но тут же, опаленный, выскочил обрат-
но. Выплеснутая им вода оказалась каплей в море огня.
Торопов, умевший не теряться в самые рискованные
моменты, был и сейчас стремителен и четок.
— Сюда, сюда! — кричал он Борзову, бежавшему с
огнетушителем.
— Гасите здесь! Морковкин, быстро на конюшню,
возьмите огнетушитель, сбейте пламя со стены... Не пу-
скайте огонь к складу боепитания! Остальные — за
мной!
Опасность была действительно грозной, спасти поло-
жение могли лишь решительные и молниеносные дейст-
вия. За стеной загоревшейся сушилки был склад боепи-
тания. В нем лежали ящики с минами и гранатами, вы-
сился целый штабель цинок с патронами. Коснись их
106
пламя — и застава мгновенно взлетит в воздух. Сюда-
то и рванулся лейтенант с бойцами.
Когда Торопов, высадив ногой оконную раму, прыг-
нул в склад, помещение было уже заполнено дымом.
Языки пламени лизали смежный с сушилкой угол.
С потолка сыпались искры, на полу тлели головешки.
— Принимайте ящики, относите подальше! — распо-
ряжался лейтенант, бросая кому-то на руки ящик с гра-
натами.— Поторопите Морковкина!
...Сбив пламя со стены, Морковкин сгреб пару огне-
тушителей и поднялся на чердак. Здесь бушевал огонь.
Пробиться к перекрытию над складом боепитания было
нелегко. Поливая упругой пенистой струей клубки огня,
боец пробирался к цели. Он задыхался, несколько раз
тушил гимнастерку. Нестерпимо болели покрывшиеся
волдырями руки, слезились глаза.
«Только бы добраться до балки, — думал Митька, с
надеждой поглядывая на массивную перекладину, свя-
зывавшую стропила. — Кажется, там огня еще нет!»
Он отбросил пустой баллон, схватил другой.
Направив струю туда, где пламя было меньше, Мор-
ковкин прикрыл ладонью глаза и прыгнул. Оказавшись
над складом, он осмотрелся. Внизу зияла дыра, сквозь
которую виднелись метавшиеся люди.
— Посылайте сюда человека с огнетушителем, —
крикнул Морковкин в дыру. — Одному не справиться!
— Не подпускайте огонь сюда! — услышал он зыч-
ный голос Торопова. — Держитесь! Сейчас вам по-
могут!
Морковкин ударил свистящей струей в пламя. Глаза
резануло, точно они лопнули от жары. Вдруг там, над
сушилкой, откуда прыгнул Морковкин, что-то затреща-
ло и рухнуло. Сквозь пролом повалил густой дым.
В нем даже потускнели языки пламени. Митька, зады-
хаясь, разбрасывал остатки пены и медленно отступал.
Его огнетушитель теперь уже не свистел, а хрипел и
фыркал.
Пока Морковкин воевал на чердаке, главный очаг
пожара в сушилке удалось прикончить. Здесь тушили
и водой, и песком, тушили не только пограничники, но
и жители Кирпичного, прибежавшие на помощь.
Когда внизу все было закончено, пограничники бро-
сились на чердак. В несколько минут они побороли
107
огонь и здесь. Оставалось залить тлевшие в разных ме-
стах головешки.
Морковкина, обгоревшего и чуть не задохнувшегося,
спустили с чердака на руках, уложили в постель.
— Пить, — простонал он, не открывая глаз. — Горит
все тело...
Председатель колхоза крикнул толпившимся жен-
щинам:
— А ну, бабы, марш кто-нибудь домой за деревян-
ным маслом. Не видете — человек обгорел!
Морковкин опять застонал.
— Что у вас с глазами? — испуганно спросила Ни-
на Сергеевна. — Дымом разъело?
— Не могу открыть их. Пена, кажется, попала. Тер-
пения нету...
— Вы просили воды, Митя. Пейте...— Нина Серге-
евна поднесла к его рту кружку.
Морковкин поднялся на локтях, с жадностью припал
к воде.
— Глаза бы промыть, — пробормотал он.
— Вы, мужчины, шли бы своими делами занима-
лись, — посоветовала Панькина пограничникам. — Мы
без вас справимся...
Подошел Торопов.
— Ну, Дмитрий, как самочувствие? — спросил он,
растирая по лицу сажу. — Молодчина ты у нас сего-
дня!— А сам подумал: «Вот и этот тоже... Ишь ты, ка-
кой парень!»
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Отшумев последними весенними ветрами, ушел май.
Наступило солнечное, тихое забайкальское лето. С на-
чалом чернотропия японцы заметно активизировались.
В Уда-хэ опять появился Накамура.
Вечером, когда он расхаживал по комнате, размахи-
вая длинными рукавами кимоно и цокая по полу дере-
вянными подошвами тэта, в дверь несмело постучали.
— Войдите, пожалуйста!
В комнату вошла женщина лет двадцати двух, в лет-
нем шелковом пыльнике.
108
— Конници-ва, Накамура-сан! — приветствовала она
майора, улыбаясь.
Японец, скрестив на груди руки, галантно покло-
нился.
— Рад видеть вас, дорогая Елена Ивановна, — про-
картавил он, принимая из рук гостьи шелестящий пыль-
ник.— Проходите, составьте компанию бедному саму-
раю, разделите его вынужденное одиночество.
— С вами, Накамура-сан, готова хоть на край све-
та,— засмеялась женщина, отвечая на рукопожатие.
Накамура окинул юрким взглядом ее фигуру, задер-
жал взор на розовеньких тесемках комбинации, просве-
чивавших из-под прозрачной батистовой блузки.
— Вы сегодня, как сакура в цвету, — расплылся в
улыбке японец, ведя женщину под руку к столу. — Бла-
гоухаете весенним ароматом...
— Вы, наверное, не знаете, что я только что из Хар-
бина,— ответила Елена Ивановна, усаживаясь за
стол. — В чуринском «Эрмисе» мне посчастливилось
раздобыть несколько флаконов моего любимого «Чер-
ного нарцисса». Вы не представляете, какой это клад
для женщины в наше бедное время!
— Вы побывали в Харбине? — притворно удивился
Накамура, наливая гостье бокал вина. — Какие но-
вости?
— Новостей уйма, Накамура-сан. Долго рассказы-
вать,— чокнувшись с японцем, ответила Ланина. — По
правде сказать положение в Харбине меня расстроило.
Сидим мы здесь, в глухомани, надеемся, что руководст-
во русской эмиграции печется о священной миссии, а
оказывается, его больше волнует собственное благопо-
лучие...
Ланина, не ожидая, пока японец проявит любезность,
наполнила бокал и, смакуя вино, снова заговорила:
— Вы, японцы, допустили крупную ошибку. Нейтра-
литет с Советами можно было не связывать с существо-
ванием наших организаций.
Японца мало интересовали разногласия «рыцарей бе-
лой мечты». Сейчас его вниманием целиком завладела
женщина. Он с вожделением заглядывал в ее карие
глаза, любовался пухлыми губами.
— К решению вопроса о нашем союзе вы подошли
однобоко, недооценили значения белого движения для
109
судеб не только России, а и всей Азии. Мы вам нужны
лишь для этой грязной работы...— Ланина показала
пальцем на стену, обращенную в сторону сопредельно-
го государства.
— Что вы, что вы, Елена Ивановна, — возразил На-
камура. В другое время, на другого человека майор по-
просту накричал бы за такие разговоры. Но сейчас он
не дал воли негодованию. — Японская военная миссия в
своей работе полностью опирается на вас, как на наи-
более благонадежных людей. Коммунисты отвергли ва-
шего бога, забрали имущество ваших родителей, выгна-
ли их из отечества. Государство Маньчжу Ди Го волею
всемогущего бога сделало вас равноправными гражда-
нами благодатной страны, дало вам возможность вечно
и спокойно наслаждаться радостями жизни, — говорил
Накамура высокопарно. — Вы утверждаете, что мы на-
прасно закрыли ваши политические организации? Да,
мы их закрыли. Но не напрасно. И вовсе не потому, что
пошли на заключение договора о нейтралитете с Сове-
тами. Мы хотим превратить российскую эмиграцию в
Маньчжу Ди Го в единую дружную семью, спаянную
идеей неизбежности войны с Советами, как единствен-
но возможной перспективой для осуществления ваших
национальных чаяний. Мы против многочисленных пар-
тий и группировок, постоянно враждующих между со-
бою, заставляющих эмигрантскую массу метаться от
одной организации к другой в поисках истины. Истина
одна. Вы ее хорошо усвоили, Елена Ивановна!
Ланина показала майору на пустой бокал. Накаму-
ра налил вина, пододвинул собеседнице тарелку с лом-
тиками ананаса.
— Поднимаю бокал за эту истину! Теперь она близ-
ка к осуществлению!
— С великим удовольствием поддерживаю вас, лю-
безный Накамура-сан.
Опорожнив бокал, японец продолжал:
— Ничего, что ваша организация официально распу-
щена. Фактически она существует. Руководство главно-
го бюро в основе своей состоит из ваших людей. Луч-
шие должности на КВЖД, в административных учреж-
дениях, в газетах, журналах занимают активисты
вашего союза.
— Да, но...
НО
Накамура не дал ей договорить.
— Вашу эмблему — двухглавый орел с фашистской
свастикой на белом знамени — люди носят беспрепятст-
венно. Наши чины смотрят на это сквозь пальцы.—
Майор показал на значок, красовавшийся на груди жен-
щины.— Пусть Советы думают, что им заблагорассу-
дится о нашем с ними договоре, а мы свое дело непре-
менно завершим. Таков закон истории! Солнце Ниппон-
ской империи будет сиять и на этих диких просторах!
Ваш долг, Елена Ивановна, быть в первых рядах бор-
цов за новую Россию. «Жить и умереть вместе с Япо-
нией!»— вот лозунг, который должен определять пове-
дение русских эмигрантов на Дальнем Востоке.
Накамура встал и резким голосом произнес:
— «Кокуцу!»
— «Кокуцу!» — повторила Елена Ивановна, тороп-
ливо встав и вытянув руки по швам.
Японец был доволен. Стройности и грации фигуры
молодой фашистки могла бы позавидовать любая ис-
тинная дочь страны Восходящего Солнца.
Ланина вынула из сумочки сигарету и перламутро-
вую зажигалку, закурила. Пустив в потолок струю ды-
ма, она закинула руки за голову, приподнялась на нос-
ках и томным, каким-то надломленным голосом проде-
кламировала вдруг вспомнившиеся строки из чьего-то
стихотворения:
...И, к распятью припадая,
Долго, страстно я молюсь
О тебе, моя родная,
Настрадавшаяся Русь...
Звону мерному внимая,
Тихо с места поднялась...
Я тебя совсем не знаю,
Я в изгнанье родилась.
Боже, как была б я рада
Видеть памятник Петра!..
Я вечернюю лампаду
Пред иконою зажгла...
Последнюю фразу Ланина не прочитала, а скорее
выдохнула глухим, трагическим шепотом. Устремив пе-
чальный взгляд в потолок, она прислонилась спиной к
стене и застыла в этой скорбной позе. Обессиленная от
нахлынувших чувств и выпитого вина, женщина опус-
тилась на стул и закрыла глаза.
111
Накамура подскочил к столу, взял Ланину за плечи,
усадил на диван.
— Налейте мне вина, — прошептала женщина, от-
крывая глаза. Выпив, она улыбнулась, усталым движе-
нием руки вернула бокал.
— Елена Ивановна, — проговорил майор, присажи-
ваясь на диван рядом с нею. — Я хочу вам предло-
жить одно ответственное задание. Не очень рискован-
ное, но...
Затянувшаяся пауза насторожила Ланину. Она при-
стально посмотрела в прищуренные глаза майора.
— Я слушаю вас.
— Задание само по себе несложное. Вы выполните
его в несколько дней. Но весьма вероятно, что вас за-
держат. Возможно, придется признаться в принадлеж-
ности к нашей разведке.
Ланина испуганно встрепенулась. По ее лицу разли-
лась бледность, на виске отчетливо запульсировала го-
лубенькая жилка. Упругие покатые плечи вдруг сникли.
Розовенькие лямочки вяло обвисли.
Накамура с состраданием подумал: «Судьба всех
наркоманок. Доведет тебя, голубушка, этот героин до
психиатрической клиники. Пока не курила, была как
майский рассвет на Фудзи — румяный, свежий...»
Молодая разведчица задумалась. Она отлично по-
нимала, на какой опасный путь толкает ее Накамура.
— Весьма вероятно, что русские захотят вас исполь-
зовать. Если будет с их стороны предложение, согла-
шайтесь!— продолжал майор уже тоном не уговора, а
приказа. — Через некоторое время вы возвратитесь об-
ратно. В вашей верности мы не сомневаемся. Я выпла-
чу солидное вознаграждение, и вы сможете все лето от-
дыхать на море. Для объяснения с русскими разведчи-
ками мы придумаем что-нибудь правдоподобное.
Ланина, морщась, будто проглотила что-то отврати-
тельное, вяло спросила:
— Сколько?
— Жалеть не будете...
— Я хочу точно знать, сколько вы платите за мою
голову?
— Дорогая Елена Ивановна, зачем сердиться? Вы
же знаете, что мы высоко ценим вас!
Накамура вытащил из сумки заранее заготовленную
112
расписку. Ланина прочитала, подписалась и горько, ис-
терически рассмеялась.
— Торгую своей головой, как будто она у меня не
одна!
Накамура подвинулся к собеседнице и, заглядывая
ей в глаза, прошептал:
— Елена Ивановна...
У Ланиной чуть-чуть брезгливо дернулся уголок рта.
Накамура погладил ее колени, обтянутые тонкой
юбкой...
Проснулся Накамура поздно, когда солнечные зай-
чики уже играли на полу с тенью от акации у окна. Сде-
лав несколько приседаний, японец умылся, оделся, при-
ступил к молитве. Воздавая хвалу всевышнему за нис-
посланные милости, Накамура был так сосредоточен и
строг, словно не молился, а докладывал шефу о замыс-
ле новой провокации.
Окончив молитву, Накамура сел за стол. Он выпил
чуть не полный бокал вина, с аппетитом съел пару сар-
дин, поддел на вилку фаршированного перепела.
Дверь отворилась.
— Доброе утро, господин майор! — приветствовал
начальник кордона, прикладывая пальцы к козырьку
фуражки. — Хорошо ли отдохнули?
— Благодарю вас, капитан! Разделите со мною тра-
пезу,— пригласил он Ван Мин-до.
— Спасибо, я уже позавтракал.
Накамура надел френч, поправил погончики-попе-
речинки.
— Как же это с Кулунтаем получилось? — спросил
он капитана.
— Хвост оставил, плохо следы замел. Если бы не на
мальчишек напал, могло быть хуже. Торопов сейчас бы
от удовольствия руки потирал.
— Как рана?
— Рана пустяковая, зажила, как на собаке. А ид-
ти на задание побаивается. Робеет. Старость, что ли,
дает себя знать?
— Надо пополнять кадры, Ван Мин-до. Свежие си-
лы вводить, — наставлял майор, прикуривая сигарету от
спички, предупредительно поднесенной капитаном.
113
— Таких, как Кулунтай, найдется немного. Не вся-
кий хунхуз годится для нашей работы, — сокрушался
Ван Мин-до. — Белогвардейцы на рискованные опера-
ции идут неохотно, боятся возмездия. Трудно в таких
условиях выполнять ваши задания, господин майор.
— Эти мысли вы оставьте при себе и больше никог-
да не повторяйте, — снисходительно посоветовал Нака-
мура.
Он вынул из планшета лист бумаги, положил перед
собой.
— Что нового вы уловили с приходом в пограничный
отряд подполковника Игнатьева?
— Пока ничего. Орлов уехал месяц назад. За такой
небольшой срок трудно составить представление о спо-
собностях и принципах работы нового человека. Ска-
зать по совести, у меня пока нет никаких конкретных
мыслей. Придется понаблюдать, приглядеться. Может
быть, что и прояснится.
— Приглядываться некогда, самим надо начинать,—
возразил задумчиво японец. — Вслепую действовать
нельзя. Орлова мы понимали, знали все его сильные и
слабые стороны. Как можно скорее должны узнать и
Игнатьева. В нашей картотеке он не значится. Нет о
нем данных и в Харбине. На наш запрос из Токио отве-
та еще не поступило. Видимо, на Востоке он новый че-
ловек. Полковник разрешил нам действовать в этом на-
правлении самостоятельно. Мой план таков...
Накамура встал и заходил по комнате.
— Отправляясь к вам, я послал Игнатьеву письмо
провокационного содержания. По-моему, оно выведет
Игнатьева из себя, заставит на некоторое время поте-
рять равновесие. Если он человек некрепкий, мы это
весьма скоро почувствуем. По его работе почувствуем.
Не сегодня-завтра он получит письмо.
Майор приблизился к начальнику кордона.
— Через несколько дней, — продолжал он, — мы вы-
бросим к ним Ланину. Она пойдет на задержание. Воз-
можно, советская разведка попытается заставить ее
работать на себя. Будет очень хорошо, если они клю-
нут на эту приманку. Мне кажется, что они перепра-
вят ее обратно. Некоторое время ей придется работать
на них добросовестно. По характеру заданий, методике
114
работы мы узнаем кое-что о том, что интересует совет-
скую разведку в данный момент.
— А если не клюнут? — усомнился Ван Мин-до.—
Жалко ведь потерять такого агента!
— Жалко, конечно, — согласился японец. — Но что
поделаешь? Цель заманчивая. Придется идти и на не-
которые издержки. С нас прежде всего спросят за ра-
боту, Ван Мин-до. Другого выхода нет, как нет и под-
ходящего для этого задания человека. Князя с таким
делом посылать нельзя. Они знают его... как это говорят
русские? — «как облупленного». Попробуем сделать
ставку на нее. Я верю, что она вернется к нам. Давайте
придумаем лучше убедительную причину для «бегства»
от нас Ланиной.
Офицеры молча дымили сигаретами, каждый думал
о своем. Неизвестно, сколько бы длились их размышле-
ния, если бы не зазвонил телефон. Выслушав доклад
помощника, Ван Мин-до прикрыл ладонью трубку, об-
ратился к Накамуре:
— Пришел Кулунтай. Как прикажете?
— Пусть войдет.
...Перешагнув порог, Кулунтай стащил с головы вы-
линявший и помятый картуз, прихрамывая подошел к
японцу. Накамура показал на стул. Кулунтай сел. Его
огромные, узловатые руки то беспомощно замирали на
широко расставленных коленях, то разглаживали ред-
кие, слипшиеся от грязи волосы. Накамура молчал.
Молчал и Кулунтай. Он вообще говорил очень редко,
а сейчас, в присутствии начальства, казалось, и совсем
потерял дар речи.
Майор, разглядывая Кулунтая, думал: «Дегенерат
какой-то. Опустился до крайности. Забыл, небось, ког-
да и умывался. Зарос грязью, как коростой». Вспомнив,
что он пожал руку этого человека, Накамура брезгливо
поморщился.
Поймав на себе взгляд, Кулунтай расправил широ-
кие сутулые плечи, угрюмо поглядел на майора. Мут-
ные, оловянные глаза тупо смотрели из-под лохматых
белесых бровей.
— Подстрелили, значит? — равнодушно спросил япо-
нец.
— Подстрелили.
— Рана болит?
115
Кулунтай не ответил. Он перевел взгляд на китайца
и опять уныло опустил голову.
— Когда сможете идти на задание?
— Когда лапа заживет, — ответил Кулунтай, вытя-
гивая вперед раненую ногу.
— Как скоро это будет?
— Как перестанет болеть.
Накамура понимал, что Кулунтай говорит правду, и
все же почему-то проникался к нему ненавистью. А мо-
жет, это была и не ненависть. Может, это было презре-
ние к человеку, который вызывал в нем отвращение, как
мокрица, попавшая на чистое тело и случайно раздав-
ленная под свежей рубашкой. Японец смотрел на ску-
ластое, с приплюснутым носом лицо шпиона, стараясь
понять, что скрывается за его холодным, опустошенным
взглядом. Но понять это было невозможно. Такие лица
не прочитаешь, как в них ни вглядывайся. Лишенное
малейших признаков мысли, оно скорее походило на
бесстрастный бронзовый лик рангунского будды, чем на
лицо живого человека.
— Что говорит врач? — спросил японец, начиная те-
рять самообладание.
— Говорит, что недели через две-три можно рабо-
тать.
— Ну что ж, делать нечего. На костылях там появ-
ляться нельзя. Поправитесь, тогда и пойдете. Можете
быть свободны.
Кулунтай продолжал сидеть.
— Можете быть свободны! — раздраженно повторил
Накамура.
— Денег бы надо... Жить не на что...— переводя
просящий взгляд с японца на Ван Мин-до, попросил
Кулунтай.
— Ладно. Зайдите потом к капитану, получите у
него, — пообещал Накамура.
Кулунтай подался к двери и, не попрощавшись, вы-
шел.
— Врет, собака, — сказал Ван Мин-до, когда за-
хлопнулась дверь. — Деньги у него есть. Прикидывается
бедняком. Недавно Токмаков мне говорил, что он дер-
жит деньги в сахалинском банке. По-моему, у него сох-
ранились сбережения еще со времени, когда вас здесь
не было. До закрытия границы он таскал на русские
116
прииски ханжу. Собирается уходить на покой, огород-
ничеством заниматься.
— Тогда не давайте!
Накамура и Ван Мин-до сели за разработку пред-
стоящих операций...
Из кордона Кулунтай подался в харчевню. Он шел
и думал, как поскорее кончить с ремеслом, которое
обошлось ему уже в полдюжины ран.
Войдя в харчевню, Кулунтай выбрал в углу, подаль-
ше от людских глаз, столик, заказал бутылку водки,
банку крабов, пучок зеленого луку.
Не спеша налил полный стакан, выпил залпом. По-
морщился, поднес к носу кусок черного хлеба. Словно
спохватившись, начал придирчиво осматривать остатки
сургуча, сохранившиеся на горлышке бутылки. Пожа-
лел, что не предупредил официанта: надо бы распеча-
тать самому. Смутила надпись на бутылке: «Нет лучше
водки Герасима Антипас № 50. Приготовлена на дис-
тиллированной воде. За качество ручаюсь. Фирма су-
ществует на Дальнем Востоке с 1899 года. Остерегай-
тесь подделки! Проверяйте цельность этикеток, печати
и шнурка!» Кулунтай налил несколько капель на ладонь,
понюхал. Нет, кажется, натуральная, пшеничная! Убе-
дившись, стал с аппетитом закусывать. Выпил еще. Об-
хватил огромной ручищей подбородок, уставился в од-
ну точку.
Жизнь прожита. Уже за пятьдесят, а будто и не
жил. По-собачьи как-то все получилось. Вечно одни
лишения, насмешки, издевательства. Если и случались
в жизни радостные минуты, то так редко, что приходи-
лось напрягать память, чтобы вспомнить их. Давно это
было. Еще тогда, года Кулунтай бродил по албазинской
тайге, коротал зимние ночи у костров вместе с сороди-
чами-манеграми и был свободен и независим, как гор-
ностай.
Теперь Кулунтай вряд ли сумеет смастерить ловуш-
ку на зверя, поставить плашку или черкан. А ведь,
бывало, он и на медведя хаживал с одной пальмойх.
Да, что ни говори, а молодость есть молодость. Вспом-
нив былую силу и ловкость, манегр невесело улыбнулся.
1 Охотничий нож, прикрепленный к древку.
117
Кулунтай выпил еще. В затуманенном мозгу назой-
ливо возникали картины прошлого. Вот он видит себя
в стремительном вихре хоровода. Уже не один танцор,
выбившийся из сил, покинул круг, а он все пляшет и
пляшет. Круг танцоров становится все меньше и мень-
ше. Ритм танца нарастает. Отовсюду доносятся выкри-
ки «Е-хорь-е! Эхе-гей-е!» Кулунтаю кажется, что он
слышит их сейчас так же отчетливо, как и тогда, в
танце.
Вот он охотится с лизной2 на изюбра. Эта охота,
считавшаяся у манегров своего рода спортом, приводи-
ла его всегда в неистовый восторг. Воспоминания на-
столько свежи, что он трясет головой, будто старается
отогнать от себя наваждение.
Чем больше Кулунтай вспоминает прошлое, тем
больше убеждается в том, что сделал ошибку — обид-
ную, непоправимую. Эта ошибка заставила скитаться
по чужим краям, каждый день рисковать головой. Из-
за нее, этой ошибки, он навсегда остался без родного
угла, без семьи. А почему?
Советская власть ничего плохого ему не сделала.
Наоборот, в его родном стойбище она открыла факто-
рию, давала оружие и припасы, хорошо платила за
пушнину. Хотела даже научить грамоте. Единственно,
чего не хотела советская власть, — так это того, чтобы
Кулунтай ходил за границу, таскал оттуда спирт. Она
даже издала специальный закон, запрещающий это. Не
послушался Кулунтай закона и теперь жалеет об этом.
Пока не было закона, пока на границе не было строгих
порядков, он свободно выменивал на спирт и опиум
звериные шкуры, панты, осетровые хрящи. Но однажды
ему сказали: «Кулунтай, этого делать нельзя. Советская
власть хочет вывести твой народ на дорогу культурной
жизни. Перестань заниматься контрабандой!» Не послу-
шался Кулунтай, снова пошел за границу. Принес мно-
го спирта, ханшина. Отобрали, на глазах вылили все,
что он принес. Жалко стало Кулунтаю этого богатства.
Чуть не заплакал от обиды. Ушел на правый берег Аму-
ра, в Маньчжурию. Навсегда ушел.
Первое время, как и раньше, охотился. Продавал
пушнину китайским купцам. Потом пришли японцы. Но-
2 Приманка.
118
вне хозяева — новые порядки. Сказали, что можно и не
охотясь стать богатым. Пообещали много денег. Стал
Кулунтай ходить на русскую сторону. Ходил и думал,
что, как и прежде, ничего плохого не делает. Пойма-
ют— отпустят. Раз сходил, другой, третий. С каждым
возвращением получал много денег. Так много, что не
знал, куда их и тратить. Раньше столько денег ему и
не снилось.
На четвертый или на пятый раз поймали погранич-
ники. Несколько дней продержали в каталажке на хле-
бе да воде. Выдворили обратно, сказали: «Больше не
появляйся, плохо будет!» Рассказал японцам — посмея-
лись, уговорили: «Иди, да не попадайся». Долго не по-
падался Кулунтай, а однажды чуть не поплатился го-
ловой. Может, и на этот раз все обошлось бы благопо-
лучно, если бы в тылу заставы не напоролся на старую
лисицу — Моисея Потапова, ловкого охотника, друга
пограничников. Встретились на звериной тропе — едва
разошлись. Оставил Моисей на Кулунтаевой шкуре
первую отметину. До сих пор багровеет шрам.
Лютую злобу затаил мстительный манегр на стари-
ка. Думал расквитаться, да судьба долго не сводила.
А перед войной свела. Нежданно-негаданно свела, да
чуть было не увела обоих на тот свет. Разошлись и на
этот раз с «миром». Уползли в разные стороны, на чет-
вереньках, оставляя на снегу кровавые следы. Еще
большую ненависть на старого охотника затаил Ку-
лунтай.
Взгляд манегра помутнел, в уголках раскосых глаз
появились красные кровяные прожилки.
Так всегда бывало, когда вспоминал своего недруга.
Спать не мог ночами — все лелеял надежду отомстить.
Большего врага, чем старый таежный волк Моисей, у
Кулунтая не было. Вся советская власть, обходя законы
которой он не раз подвергался смертельной опасно-
сти, не вызывала в нем столько ярости, сколько один
Моисей.
Кулунтай допил остатки водки, вытащил из карма-
на бумажник, уплатил официанту. Когда официант
отошел, Кулунтай начал пересчитывать свои сбереже-
ния. Ван Мин-до был прав. Деньги у Кулунтая води-
лись. Было и золотишко. Был и счет в банке. Но толь-
ко не в сахалинском, как нашептал Токмаков, — извест-
119
ный всем агентам наушник, а в другом. Не такой дурак
Кулунтай, чтобы так просто довериться этому прохвос-
ту! Не хватало еще, чтобы номер счета сказал.
Не собирался манегр заниматься и огородничеством.
Стоило ли тратить силу на такую ерунду? Уж если пус-
кать деньги в дело, то во всяком случае не в такое.
Никому не говорил Кулунтай о своей мечте — открыть
собственную лавку. Не говорил и не скажет. Придет
время, когда и он сможет спокойно пожить. Дайте
только разок сходить на ту сторону — расправиться с
Моисеем, и тогда — поминайте, как звали. Заберется
Кулунтай в такой угол, что сам черт не сыщет, не то
что Накамура.
Вспомнив что-то, одному ему известное, Кулунтай
хитро подмигнул официанту и вышел из харчевни, мур-
лыкая под нос случайно услышанную где-то песенку о
веселых гейшах...
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
В один из ясных, теплых дней июня на заставу воз-
вратился Слезкин. Он поправился, окреп и даже замет-
но возмужал.
Он соскучился по товарищам и вернулся на Стрелку,
словно в родной дом. Все здесь радовало его. И чистый
заставский двор, и распускавшаяся зелень в скверике,
и образцовый порядок в казарме, и запах ружейного
масла. Он сбегал к своей Жемчужине и долго стоял,
обхватив ее за шею. С Айбеком они обнялись, как два
боевых ветерана. Повар Михеев схватил его лапищами
и приподнял над землей, как мальчишку. Валька Дуд-
кин, изгибаясь в поклоне, подал ему цветок.
— Здорово, дружище! — крикнул издали Морковкин,
возвращавшийся верхом из наряда.
Выслушав четкий доклад бойца о прибытии, Торо-
пов весело сказал:
— Вы совсем молодцом! Вот недельку отдохнете —
и в строй!
— Я чувствую себя хорошо. Прошу сегодня же наз-
начить в наряд, — проговорил Костя. — Соскучился я
по работе.
120
— Нельзя нарушать предписания врачей, — возра-
зил лейтенант, показывая на медицинскую справку.—
Если хочется работать, идите к старшине. Он готовится
к посадке овощей. Помогайте ему.
— А еще лучше, пожалуй, так, — продолжал Торо-
пов, вытаскивая из планшетки полевую книжку. Он что-
то написал, вырвал листок и подал его бойцу: — Возь-
мите эту записку, поезжайте к Моисею. Захватите про-
дуктов, поживите у старика недельку. В тайге хорошо
отдохнете.
Предложение лейтенанта Костю обрадовало. Он слы-
шал о старом охотнике много интересного, знал по рас-
сказам товарищей всех обитателей таежной заимки, но
виделся пока лишь с одним Степкой — сыном Моисея,
который иногда наведывался на заставу.
Пограничники встретили сообщение Кости с нескры-
ваемой завистью. Нашлись желающие сопровождать
его. Слезкин знал, что на заимке живет внучка Мои-
сея— красавица Зойка, за которой многие из стрелкин-
цев пытались ухаживать. Любой из пограничников
считал за счастье хоть на денек завернуть на за-
имку.
Костя не спеша укладывал в вещевой мешок продук-
ты и слушал наставления товарищей.
— Возьми книжек побольше, — подсказывал Пав-
личенко.
— Зачем они ему? Там будет не до книг. Нужно и
поохотиться, и Моисею помочь, и за Зойкой приуда-
рить,— говорил Морковкин.
— Вот для нее и возьми, — пояснил Павличенко.—
Любит дивчина почитать!
Слезкин сходил в ленкомнату, принес несколько
книжек.
— Говорю заранее: расцелует она тебя, — пообещал
Павличенко, перебирая книги. — С тоски помирает в
этой глуши.
— Ты на Зойку особенно не заглядывайся, а то...
знаешь... того...— предупредил Дудкин.
— Ну, таким щелкоперам, как ты, она запросто по-
ворот даст, — бросил проходивший мимо Борзов.
— Я не о себе говорю, — огрызнулся Дудкин.—
Моисей не любит, когда с Зойкой кто-нибудь шашни за-
121
водит. А насчет поворота вам, товарищ сержант, лучше
помолчать. Вы его, кажется, одним из первых полу-
чили...
Борзов скрылся за дверью, сделав вид, что не рас-
слышал замечания связиста.
— Еще тебе один совет, — проговорил Павличенко,
помогая завязать мешок. — Не спорь со стариком. Жут-
ко, как любит приврать. Хлебом не корми, а дай только
поговорить. И, боже сохрани, перечить ему. В два счета
выгонит. Станешь поддакивать — будешь есть сметану,
сливки, мясо, ягодки. Попробуешь уличить в брехне —
мигом скомандует: «Валяй-ка ты домой по столбам да
больше не заглядывай!» А что это такое — спроси у
Дудкина. Он тебе разъяснит.
Пограничники засмеялись. Дудкин сознался:
— Был такой случай, скрывать не стану... Через мо-
исеевскую заимку проходит наша телефонная линия.
Я частенько ездил «ремонтировать» ее. Первое время
старик относился ко мне нормально. Я рассказывал ему
о последних сводках Совинформбюро, возил Зойке кни-
жечки.
— А «Даурию» ты, случайно, не туда уволок? —
спросил неожиданно Павличенко, вспомнив, как руга-
лись пограничники, обнаружив пропажу книги.
— Какую «Даурию»? — округлив глаза, спросил
Дудкин.
— Будто и не знаешь — какую?
— Не знаю. Кроме Де Лапеги, я ей ничего не
возил.
— Кого? — переспросил Павличенко засмеявшись.
— Ну, этого самого, который «Собаку на сене»
написал.
— Будешь возвращаться—прихвати,—попросил Пав-
личенко Костю, не обращая внимания на притворство
Дудкина. — Только не Де Лапега, а Лопе де Вега.
Валька продолжал:
— А однажды Моисей увидел нас с внучкой за са-
раем. Не помню уж, о чем мы тогда шептались. Насу-
пился старик, как барсук. Мне бы, дураку, к нему с
подходцем, а я возьми да что-то возрази. «Что, говорит,
по столбам захотел прошуметь?» Я на дыбки. Как же
так: связисту и вдруг — по столбам? Тогда он мне и
скомандовал. С тех пор «цепочка» там и не ремонти-
122
руется. Никак не могу осмелиться нанести старику «ви-
зит». Перед Зойкой стыдно... Будешь у них, разведай,
какая там сейчас обстановка...
Восьмидесятилетний охотник Моисей Васильевич
Потапов, коренной русак, неизвестно по каким сообра-
жениям нареченный родителями библейским именем,
жил верстах в пятнадцати от заставы, в пади Дальджи-
канской. Добрая слава ходила по границе о старом
охотнике.
Спросите у любого пограничника, знает ли он Пота-
пова, и он вам непременно ответит:
— Моисея? Как же, как же! Кто же не знает
Моисея?
Если собеседник разговорчивый, то из такого воп-
роса может возникнуть длинное повествование о доб-
лестных похождениях смелого старика. Если вам пред-
стоит дальняя дорога, будьте уверены: время пролетит
незаметно. Вы даже пожалеете, что путь ваш недоста-
точно долог. Вам расскажут о том, что Моисей имеет на
своем счету более двух десятков задержанных или под-
стреленных нарушителей границы, и о том, что он триж-
ды участвовал в столкновениях с закордонными банда-
ми, и о том, что ему принадлежит немалая роль в раз-
громе группы белогвардейского генерала Шильникова,
и о том, что Моисей имеет грамоту Верховного Совета.
Словом, вам расскажут столько любопытного, что вы
обязательно захотите познакомиться с этим человеком.
Но лучше всех знают Моисея все-таки стрелкинцы.
Для них он — свой человек. Не зря старшина Кукуш-
кин сказал однажды: «Мы зачислили тебя, Моисей, в
списки личного состава навечно. Ты — наш!»
Когда поселился Моисей в Дальджиканской пади,
никто толком не знал. Поговаривали, что этот глухой
уголок выбрал еще его отец — беглый каторжник с Ка-
рийских приисков. Говорили, что это было лет сто на-
зад, если не больше. Может быть, поэтому моисеевскую
заимку до сего времени по старинке и называли «высел-
ком».
Вместе с Моисеем на заимке жили: его жена Фекла,
двадцатипятилетний сын Степан и внучка Зойка — дочь
старшего сына Иннокентия, погибшего на Хасане. Глу-
123
ховатый Степка, в детстве
сломавший ногу,— она срос-
лась так, что стала коро-
че,— получил освобождение
от службы в армии и помо-
гал отцу.
Было на выселке неболь-
шое хозяйство: домик, бань-
ка по-черному, амбарчик,
огородишко, пара коровенок,
лошадка. Зимой старик
охотился, летом заготавли-
вал ягоды и грибы.
Так и жил он на отшибе,
вдали от людей. Попытка
втянуть старика в колхоз
провалилась. Он хоть и не
был против колхоза, но
переезжать в Кирпичный
Утес отказался. «Нечего
мне там делать, — заявил
он представителю укома партии, приезжавшему агити-
ровать его.— Здесь как-никак своя земля. Помру, будет
где крест поставить».
В удачливый, урожайный, как говорят охотники, год
Моисей промышлял белку, колонка. Иногда бродил по
горным речушкам с лотком — мыл золотишко. Пока не
была закрыта граница, поддерживал кое-какие связи
с китайцами-золотишниками, сбывал им свои неболь-
шие трофеи. С установлением в пограничной полосе
строгих порядков бросил это занятие, стал жить как
бог пошлет. Ни о чем он не тужил, ни на кого не жа-
ловался. Лишь изредка, когда удавалось пропустить
чарочку самогонки, Моисей приговаривал: «Конечно, с
китайцами было неплохо. Все доходишко кой-какой
давали».
Сухой, длинный, как жердь, он был необыкновенно
здоров и живуч. Хворь обходила его стороной. Прожив
без малого восемь десятков, Моисей сохранил зоркость
следопыта, неутомимость охотника, предусмотритель-
ность единоличника.
Степка пошел весь в отца. Был такого же, почти
двухметрового роста, такой же жилистый и костистый.
124
Как и Моисей, он был медли-
телен, смекалист, хитроват.
Оба они — и отец и сын—
русоголовы, белолицы, не-
множко веснушчаты.
Зойка — полная противо-
положность и Моисею и
Степану. В кого она такая
выдалась — неизвестно.
В потаповской породе не
было людей, похожих на
черноглазую стремительную
смуглянку Зойку. В ее ши-
роко открытых глазах — то
любопытных, то мечтатель-
ных, то радостных, то лука-
вых — светилось столько за-
дора и пытливости, что
пройти мимо нее равнодуш-
но было невозможно. Зойку все интересовало, до всего
ей было дело. Так и казалось, что она была влюблена
в каждую травку, в каждую лесную птаху, в каждое
облачко.
Лет с четырнадцати Зойка почти полностью замени-
ла начавшую прихварывать Феклу. В хозяйстве не было
работы, которой бы не попробовали проворные худень-
кие внучкины руки.
За последние два года девушка выросла, округли-
лась, налилась красотой. Неспроста старый Моисей
глаз не спускал с приезжавших пограничников.
До поры до времени Зойка была покорна, во всем
слушалась старших. Обитателям заимки это нравилось.
Старик души в ней не чаял.
Убедившись, что на Степку надеяться особенно нель-
зя, Зойка начала забирать бразды правления в свои ру-
ки. Первых шагов ее в этом направлении никто и не за-
метил. А когда Зойка вдруг объявилась полновластной
хозяйкой дома, Моисею это очень понравилось.
«Молодец, внучка! Молода, а крепка! И в хозяйстве
толк знает!»
Постепенно дело дошло до того, что Зойка перестала
не только советоваться, но даже и считаться с мнением
стариков, с извечными порядками на выселке. Она уже
125
по своему усмотрению тратила те немногие деньги, ко-
торые удавалось скопить, определяла, что следует ку-
пить или продать. На стол теперь уже подавалось не то,
что хотелось домочадцам, а то, что считала необходи-
мым поставить молодая хозяйка.
Моисей захотел было круто повернуть все по-старо-
му, однако из этого ничего на вышло. На его окрики
Зойка не обращала внимания. На приказания деда она
согласно кивала головой, а потом все делала по-
своему.
Но однажды произошла стычка, чуть было не закон-
чившаяся изгнанием Зойки с выселка. Все случилось
из-за бани.
При всей покладистости характера, внешней степен-
ности Моисей был человеком не без странностей. Как
всякий старик, а тем более таежный охотник, он очень
любил побаловаться веником. Считая баньку величай-
шим жизненным благом, Моисей давным-давно ввел,
как домашний закон, топить ее дважды в неделю. Спер-
ва все шло обычно, как у людей. Попарится, попарится
старик в свое удовольствие, да на том и успокоится.
Сядет за стол, покряхтит, глядя на пустеющий само-
вар, вытрет с лица капельки пота и повалится на дере-
вянную скрипучую кровать.
На седьмом же десятке жизни Моисей как взбесил-
ся. Он ввел в доме свод строжайших правил, определяв-
ших поведение жителей выселка в дни его наслаждений
паром. Согласно этим правилам, домочадцам вменялось
в обязанность: своевременно натопить баню (да так на-
топить, чтоб стены трещали!), подготовить коня (если
летом — подседланного, если зимой — запряженного в
сани), вскипятить ведерный самовар.
Когда все оказывалось готовым, старик брал веник,
белье и садился на коня, хотя до бани было не больше
сорока шагов. Домочадцы все это безропотно выполня-
ли. Хозяин есть хозяин! Попробуй ослушаться!
Раздевшись, Моисей напяливал шапку-ушанку, пле-
скал на раскаленные докрасна камни два-три ушата хо-
лодной воды и взбирался на полок. Натянув на руки
солдатские перчатки, старик начинал настегивать себя
распаренным березовым веником. Сперва он делал это
медленно, неторопливо, как бы нехотя. Минут пять-де-
сять его тощая фигура оставалась белой. Моисей вхо-
126
дил во вкус, принюхивался к парку. Потом плескал еще
водички и опять возвращался на полок. Когда баня на-
полнялась густым паром и уже нельзя было разглядеть
огонек масляного огарка, начиналось невероятное. Дви-
жения рук делались все проворнее и проворнее, уда-
ры— все звонче, громче. Тело наливалось пунцовым
соком. Моисей вскакивал, поддавал жару. В бане стоял
сплошной треск, кряканье, оханье, уханье. Скоро старик
уже не крякал, а вскрикивал: «И-о-х! И-и-их!» Теперь
это был уже не Моисей, а скорее наевшийся мухомору
шаман, дошедший во время камлания до крайней сте-
пени экстаза.
Наконец Моисей на четвереньках выползал в пред-
банник, набрасывал на себя какую-нибудь лопотину и
вываливался через порог. Старуха брала лошадь под
уздцы и везла чуть живого хозяина домой. С полчаса
он приходил в себя. Потом трясущимися руками свора-
чивал козью ножку, наливал чай и начинал наслаж-
даться: хлебнет из блюдца, затянется махоркой, хлеб-
нет, затянется.
Откинувшись к стене, он дул в блюдце, примостив-
шееся на трех пальцах, и, блаженно закрывая глаза, из-
рекал:
— Вот это банька, всем баням — банька! Березовый
веник, он всю хворь... дурь... лень... выбьет. А ежели
после парилки хлобыстнуть чарку да понюхать чесноч-
ку, то и в сто лет можно хоть под венец...
И вот этот, можно сказать, священный порядок од-
нажды был самым бесцеремонным образом нарушен.
Когда Фекла засуетилась, торопясь «подать транс-
порт», Зойка не вытерпела:
— Я сейчас его привезу! Так привезу, что в другой
раз не захочет!
Она выбежала на улицу, а через несколько минут
вернулась, села к самовару. Прошло полчаса. Старуха
забеспокоилась: «Что бы это? Уж не запарился ли, ча-
сом?»
— Ничего ему не сделается. Он — закаленный!—
утешала внучка.
В сенях что-то загрохотало, дверь распахнулась, и в
избу ввалился сперва огромный клуб морозного возду-
ха, а за ним — Моисей, держа в руках охапку белья.
Старуха забилась в угол.
127
— Где лошадь?! — взревел Моисей. — Или не зна-
ете?!
Зойка встала из-за стола и, подбоченившись, посмот-
рела в упор на старика.
— Знаем, Моисей Васильевич, все знаем...— прого-
ворила она спокойно. — Бабушка ни при чем. Я рас-
прягла лошадь. Хватит чудачествами заниматься, чай,
не маленькие...
Моисей швырнул в угол белье, уставился на Зойку,
часто заморгал ресницами.
— Это еще что? — зловеще прошипел он. — Кто в до-
ме хозяин? Ты? Или я?
— Вы, вы хозяин, но издеваться над бабушкой я
вам не позволю, — ответила Зойка. — Ничего не сдела-
ется, если и пешком до избы дойдете. Недалеко. Не за-
блудитесь!
Моисей задохнулся, схватил чересседельник и замах-
нулся, но Зойка вырвала чересседельник, забросила его
под кровать и бестрепетно уставилась деду в глаза. Мо-
исей не выдержал взгляда, внутри у него что-то кряк-
нуло, сломилось. Он растерянно оглянулся и неуверен-
но сказал:
— Чтобы завтра ноги твоей здесь не было.
Зойка дерзко усмехнулась и сказала бабушке:
— В баньку пойдем? Пора, а то выстудится...
Так был свергнут на выселке грозный монарх. С это-
го дня жизнь в Дальджикане пошла по-другому. Как
ни храбрился старик, как ни порывался иной раз на-
помнить о былом могуществе, но это ни на кого уже не
производило прежнего впечатления...
Сопровождавший Костю Дудкин, подъезжая к вы-
селку, забеспокоился.
— Может, мне лучше не появляться? Выгонит ведь?
— Да брось ты! Он уже, наверно, забыл теперь.
Пограничники въехали во двор, спешились, привяза-
ли коней. Не успели они привести себя в порядок, как в
дверях показался Моисей. Дудкин торопливо приложил
руку к козырьку. Слезкин сделал то же самое.
— А-а-а! Ты опять заявился? — пробубнил Моисей,
не ответив на приветствие. — Линию приехал ремонти-
ровать?— ехидно протянул он.
128
— Никак нет. Раненого бойца привез к вам на по-
бывку,— отрапортовал Валька, показывая на Слезки-
на.— Начальник послал.
Моисей, забыв о проделках Дудкина, засуетился.
— Степка! — крикнул он сыну. — Помоги ребятам!
— Да вы, Моисей Васильевич, не беспокойтесь. Мы
сами справимся, — сказал Слезкин, знакомясь со ста-
риком и его сыном.
Обиженный Дудкин отвязал коня и, собираясь ехать,
вставил ногу в стремя.
— А ты это куда собрался, Хлыщ Иваныч? — грубо
остановил его Моисей. — Заходи, чайком хоть уго-
стись!
— Мне начальник велел не задерживаться, — не-
брежно ответил Валька, делая вид, что не очень-то и
нуждается в моисеевском гостеприимстве.
— Заходи, заходи, скажешь, что я задержал! —
бросил Моисей, направляясь в дом.
Пограничники переглянулись. Слезкин, подбадривая
товарища, подмигнул.
— Возьми у меня в переметной сумке ламповое сте-
кло, отдай старику, — сказал он. — Может, подобреет...
Валька пошел за стеклом, а Костя, сбросив со спи-
ны мешок, направился в дом. Пожав руку Фекле, он
вдруг увидел Зойку. Она стояла у печки, в лицо ей бил
солнечный свет из окна. Слезкин изумленно остановил-
ся и смотрел на нее, онемев. Зойка, прищурив бедовые
глаза, изогнув одну бровь, беззвучно смеялась над оша-
левшим пограничником.
— Ну, что у вас новенького? Как дела на фрон-
те? — словно издали донесся до Слезкина голос Моисея.
Вошел Валька, подал старику стекло и бодро сооб-
щил:
— Кукушкин послал!
— Спасибо, спасибо! — поблагодарил Моисей, беря
стекло, обернутое соломой. — Вот ведь, паря, дела-то
какие! — обратился он к Слезкину. — Чего бы это
стеклышко стоило? А без него, как без рук... Так что на
фронте делается?
— На фронте дела улучшаются. Армия наша на
многих участках перешла в наступление. Немцы драпа-
ют. — Слезкин вытащил из мешка кипу газет, подал
Моисею.
129
Старик разложил газеты на столе, начал рассматри-
вать снимки. Степка подсел к отцу. Фекла, примостив-
шись на скамейке у окна, что-то вязала стальными спи-
цами Зойка пошла в сени. Дудкин, делая вид, что со-
бирается выбросить на улицу окурок, направился за
ней. Моисей оторвался от газеты, исподлобья поглядел
на него, повелительно крикнул:
— Зойка, хватит хвостом крутить! Ставь самовар,
ребята чаевничать будут...
Зойка вернулась с буханкой хлеба, укоризненно по-
смотрела на деда, ничего не сказала, начала резать
хлеб. Слезкин не знал, куда деть свои руки и ноги.
Дудкин кивнул на вещевой мешок, как бы говоря: «Ну,
чего сидишь? На готовенькое приехал?»
Слезкин развязал мешок, вежливо позвал девушку:
— Зоя Иннокентьевна, вас можно на минутку?
Девушка подошла. Подавая стопку книжек, Костя
сказал:
— Это — вам. Ребята говорили, что вы любите чи-
тать... А это — на общий котел, — показал он на про-
дукты.
Лицо девушки засияло. Положив книги аккуратной
стопкой на полку, Зойка ласково посмотрела на гостя.
И опять Слезкин не знал, куда деть свои руки и ноги.
Сели за стол. Валька проворно уминал залитый сме-
таной творог, запивая чаем. Степка, медленно переже-
вывая ржаной хлеб, как всегда, помалкивал. Наслы-
шавшийся всякой всячины о дальджиканцах, Слезкин
смущенно водил по сторонам глазами и беспрестанно
дул в кружку. Ему казалось, что все на него смотрят.
— Не стесняйтесь, ешьте, — говорила Фекла, лаская
бойцов материнским взглядом.
— Конешно. Какое может быть стеснение! Будь как
дома! — подбадривал Моисей.
Костя смотрит на Зойку. Она чуть-чуть кивает ему
головой. Дудкин сверлит девушку ревнивым взглядом.
— Ты сам-то откуда будешь родом? — спрашивает
Моисей.
— Из Казахстана.
— Это далеко отсюда?
— Далеко. Суток шесть-семь поездом ехать.
Моисея интересует, что это за страна такая — Казах-
стан, кто в ней живет, какое там хозяйство, какая при-
130
рода. Старик задает вопрос за вопросом. Слезкин отве-
чает, как в тумане. Он смотрит на Моисея, а видит
только Зойку. Рассказывает о богатствах родного края,
а слышит, как шуршат рукава ее платья, когда она
разливает чай. Он знает, что это она звякнула посудой,
а не Фекла.
Вдруг все время молчавшая Зойка спрашивает:
— А как получилось, что вас ранили?
Слезкину кажется, что голос ее звучит нежно,
зазывно.
— Преследовали нарушителя. Он из засады и об-
стрелял.
— Да-а! — протянул Моисей. — Тут уж смотри в
оба, а то можно и совсем «шапку» потерять. Нарушите-
ли всякие бывают.
— Говорят, опытный был. Много раз на участке по-
являлся. Кулунтай какой-то...
— Ку-лун-тай? — Моисей резко поворачивается на
скамейке, нахмуренными глазами долго смотрит на
Слезкина.
— Кулунтай, говорят.
— И упустили?
— Упустили... Политрук ранил его в ногу, а взять
не удалось... Но мы его еще возьмем, пусть только поя-
вится,— торопливо заверил Слезкин краснея.
— Выходит, паря, мы с тобой крестники — Моисей
без стеснения заголил рубашку, показал фиолетовый
рубец, отчетливо видневшийся на боку. — Это ведь то-
же его отметина! Несколько лет я только и ношу дум-
ку о встрече с этим бандитом. Думал, что он подох
уже. А он, окаянный, еще живой, оказывается.
После обеда Дудкин уехал.
Слезкин и Моисей вышли, уселись на завалинку.
Солнце устало катится на закат, в воздухе веет про-
хладой. Дышится легко. Косте чудится, что он каждой
клеткой тела чувствует, как с увалов, окружающих за-
имку, струятся невидимыми ручейками перемешанные
с летним зноем запахи цветов, березовых почек, раста-
явшей за день смолы. Этих запахов не в силах рассеять
даже сырость, густым туманом потянувшая от холодно-
го родника, журчащего в нескольких шагах от дома.
На склоне горы, пощипывая молодую травку, пасется
скот. Кругом тишина и покой. «Как здесь хорошо! —
131
думает Слезкин радостно. — Сколько воздуха, свежес-
ти!.. А Зойка!.. Эти глаза...»
Моисей скручивает цигарку, неторопливо высекает
на трут искру, чмокая губами, прикуривает.
— А на охоту пойдем?
— Пойдем, пойдем! Хоть завтра!..
Старик искоса смотрит на пограничника и вдруг
обращается с вопросом:
— Ты скажи мне вот что... Правда или нет, что ца-
рица Екатерина была полковником?
— Правда, — подтверждает Слезкин после неболь-
шого замешательства.
— Как же так? Женщина — и вдруг полковник?!
Что у нее, мужиков не хватало?
В представлении Моисея царица-полковник выгляде-
ла не иначе как верхом на белом коне, с наганом на бо-
ку, с биноклем в руках. Примерно так же, как началь-
ник отряда Туров. Не в силах был постичь он лишь
одного: как обходилась Екатерина со своим длиннющим
платьем, садясь на коня.
— А почему она не взяла чин покрупнее? Могла бы,
поди, присвоить себе и маршала? Царица ведь как-ни-
как— сама хозяйка!
— Не принято, видно, было.
— Дураки, они, эти цари!—заключил Моисей.—
И властью-то не умели как следует распоряжаться...
Посидели, помолчали. Старик заговорил опять:
— А скажи, где теперь Буденный? Что-то не слыш-
но об нем ничего?
— Воюет где-нибудь. А может, и в штабе сидит, пла-
ны разрабатывает, — высказал предположение Слезкин.
— Ну, нет! — горячо воскликнул Моисей. — Такого
лихого командира в четырех стенах сидеть не заста-
вишь. Нраву не такого!
— Это верно,— соглашался Слезкин, а сам беспокой-
но поглядывал на дверь, прислушивался к голосу Зой-
ки.— Но теперь ведь с шашками против танков не по-
прешь.
Старик пригладил взъерошенные волосы и внуши-
тельно продолжал:
— Что ни говори, а боевой командир! Помню, как
он принимал парад в Иркутске...
Моисей пустился в воспоминания. Слезкин догадал-
132

ся, что Буденный потребовался Моисею лишь для того,
чтобы посвятить свежего человека в историю своих под-
вигов.
— Выстроили, значит, нас на плацу. В конном
строю, стало быть, — повествовал старик. — Стоим,
ждем. Кони уросят. И вдруг на белом скакуне появляет-
ся сам Буденный. Усища — во-о!—Моисей размахнул
руки, показывая чуть не метровые усы. — Конь пляшет,
стрижет ушами, хвост распускает. Проехал, значит, Бу-
денный перед строем, остановился посреди плаца да как
гаркнет: «Здорово, орлы-конники!»
В дверях показалась Зойка. Слезкин, сам не зная
почему, вскочил. Зойка услышала возглас старика и,
покачав головой, подозвала Костю.
— Сходите в ерник, наломайте веник, а то нечем
полы шоркать, — распорядилась она, показывая на при-
горок.
Слезкину радостно стало от того, что она им коман-
дует, и приятно было выполнить ее поручение. Он побе-
жал.
— Вернись! — остановил его Моисей. — Бессовест-
ные, не успел гость приехать, сразу в работу норовите
его пустить. Самим делать нечего...
— Пусть своим себя считает, — улыбнулась девуш-
ка Слезкину.
— Конечно! — обрадовался Костя. — Что это за ра-
бота? Одно удовольствие! — Он горячо посмотрел Зой-
ке в глаза. Та улыбнулась ему загадочно, но тут же
нахмурилась.
Старик молча ждал, когда внучка уйдет. Но она
оперлась плечом о косяк и не уходила.
Моисей любил прихвастнуть и приврать. Так он
вдруг стал участником парада в Иркутске, хотя на сто
верст кругом всем было известно, что прожил он всю
жизнь в Дальджикане и никуда не выезжал. Должно
быть, кто-то другой поведал старику подробности кава-
лерийского церемониала, а он украсил чужой рассказ
собственной персоной.
Продолжение рассказа Слезкин не услышал. Зойка
не любила, чтобы кто-то подсмеивался над дедом, слу-
шая его фантастические выдумки, и поэтому не уходила.
— Ну, чего вызвездилась? — проворчал с досадой
Моисей.
134
— А может, мне тоже интересно послушать? — при-
щурив лукаво глаза, проворковала внучка. — Вы, муж-
чины, всегда такие загадочные истории рассказываете,
что можно заслушаться!
— Ив кого только уродилась такая упрямая?—
буркнул Моисей.
— Вся в вас, дедушка! В кого же, как не в вас! —
засмеялась Зойка и заговорщицки подмигнула Косте.
От этого Слезкин почувствовал себя просто и хорошо.
Едва солнышко, обласкав макушки сопок, заглянуло
в Дальджиканскую падь, Моисей и Костя были уже на
ногах. Наскоро перекусив, они принялись собираться в
путь. Старик укладывал в заплечный мешок еду: кара-
вай черного хлеба, огромный, чуть не с голову вели-
чиной кусок козьего мяса, пару бутылок молока. Слез-
кин, усевшись на порог, натягивал на ноги сапоги, еще
с вечера предусмотрительно смазанные жиром.
— Ты, паря, оставь-ка в покое свои обутки, — посо-
ветовал Моисей. — Не гожи они для тайги. Возьми луч-
ше Степкины. — Он нагнулся, вытащил из-под кровати
ичиги, бросил Слезкину.
Выслушав на дорогу напутствие Степана: «Ни пуха,
ни пера», Моисей и Слезкин вышли из дому. К ним вих-
рем подлетел огромный темно-рыжий волкодав. Ку-
барь— краса и гордость таежной заимки.
— Хорошая собака? — спросил Слезкин.
— Этой зимой трех волков загрыз намертво, — от-
ветил Моисей.
У родника повстречались с Зойкой. Она сидела на
корточках, чистила песком посуду. Откинув красной от
холода рукой сбившуюся на лоб прядку волос, девушка
проворчала:
— Сони! Дрыхните чуть не до обеда. Какая уж те-
перь охота?
— На нас хватит, — буркнул дед. — Скажи лучше,
что тебе принести из лесу: зайца или кабана?
— Слона! — засмеялась Зойка. — Оставьте мне Ку-
барика. Приберу по дому, подамся за вами. Скажите
только, где искать.
— Где-нибудь за хребтом, на Комариных болотах
Кубарь найдет.
135
Прикрикнув на увязавшегося за ними пса, Моисей
резво зашагал по тропинке, круто поднимавшейся на
увал. Достигнув вершины, Слезкин оглянулся. Девушка
по-прежнему сидела у ручья. Собака, вытянув лапы,
лежала рядом. У печурки, сложенной во дворе, вози-
лась Фекла. Над заимкой лениво поднималась струйка
дыма.
Бесшумно ступая мягкими поршнями-галошами, из-
готовленными из просоленного лосевого камаса, Мои-
сей, казалось, не шагал, а скользил по траве на лыжах,
разбрасывая по сторонам каскады серебристых росяных
брызг.
Спустившись до половины увала, старик остановил-
ся, задрал высоко голову и кому-то погрозил кулаком.
На сосне сидела рыжеголовая сойка и во все горло кри-
чала, предупреждая лесных обитателей о вторжении в
их царство непрошеных гостей.
— Вот окаянная! Всполошит сейчас всю живность —
не подступишься...— Моисей схватил с земли камень и
запустил в птицу. Сойка перелетела на соседнее дерево
и загорланила еще заливистее. Охотник махнул рукой и
двинулся дальше.
Слезкин опять задержался.
Внизу, под ногами, безбрежным зеленым морем рас-
кинулись приаргунские лесные дали. Кругом, куда ни
кинешь взгляд, сплошные цепи горных отрогов. На за-
паде, под лучами восходящего солнца, отроги кажутся
светло-сиреневыми, а там, где склоны поросли густыми
зарослями багульника, — розовыми. С востока, под те-
нью, отбрасываемой вершинами, отроги темно-синие, с
едва заметной, лиловатой каемкой. На дне котловины,
в которую спускались охотники, медленно кочевали сгу-
стки утреннего тумана. Вдали виднелся бугристый на-
мыв наледи, длинной змейкой сползавший между дере-
вьями. От наледи тянуло холодом.
Миновали котловину, поднялись на перевал, порос-
ший редким сосняком. Глазам представилась огромная
долина, по краям вздыбленная небольшими, в ернико-
вых зарослях холмиками. Солнце золотым дождем по-
ливало поблескивавшие зеркальной гладью болота и
озера. Высоко в небе курлыкали журавли. Легкий вете-
рок, налетевший с болот, принес едва различимые вспле-
ски и голоса резвившихся на воде птиц.
136
— Ох, какая... красотища-то! — громко воскликнул
Слезкин. Моисей понимающе глянул в его широко рас-
крытые глаза, улыбнулся, широким жестом вытянул ру-
ку, точно говоря: «А ну, кинь сюда очи! Полюбуйся!»
Костя, как завороженный, смотрел на гирлянды далеких
гор, и ему казалось, ступи он сейчас за эти горы — и
враз откроются перед ним пламенеющие в мареве зной-
ного солнца неоглядные степи Казахстана — раздоль-
ные, как песня степняка-джигита.
Охотники вошли в лиственничный подлесок. У не-
большой скалы, окруженной пушистым голубеньким ур-
гуем и красными саранками, Костя остановился. Мои-
сей удивленно посмотрел на него.
— Кто-то шипит, а кто — не пойму? — шепнул Слез-
кин.
Моисей раза два-три мотнул из стороны в сторону
головой, устремил взгляд на скалу. Оттуда опять донес-
лось продолжительное шипенье. Старик молча показал.
На узеньком гранитном выступе-отстое Слезкин увидел
маленькую темно-серую козочку. Ее небольшая, на тон-
кой подвижной шее головка, с торчащими, как у овчар-
ки, ушами, с большими черными глазами была обраще-
на к охотникам. Козочка, почувствовав опасность, пуг-
ливо замерла.
Слезкин зачарованно смотрел на черноокую краса-
вицу, горделиво застывшую на скале.
Моисей взял с земли сучок, замахнулся. Козочка
мгновенно повернулась на остреньких копытцах, легко
прыгнула со скалы и огромными скачками помчалась
вниз по косогору.
— Ишь плутовка, хитрит!—засмеялся Моисей.
— Это коза? — спросил восхищенный Костя.
— Кабарожка! Самый маленький олень! Хочет
скрыть гнездо. Уводит нас подальше от своих анжига-
нов. Она наверняка спрятала их где-нибудь в расщели-
не этой скалы.
— Почему же вы не стреляли?
— А ты почему не стрелял? — спросил Моисей улы-
баясь.
— Жалко.
— Вот и мне жалко. Видимо-невидимо пострелял я
всякого зверья. А на эту божью животину рука не по-
дымается!
137
Охотники совсем было уже спустились с хребта, как
на их пути опять показалась та же кабарожка. Моисей
несколько раз хлопнул в ладоши. Кабарга стремитель-
но помчалась в гору, туда, откуда только что сбежала.
— Ну как ты будешь в нее стрелять? — спросил
старик. — Сама под пули лезет, на смерть бежит, лишь
бы увести нас от детенышей.
«Зверушка и та любит, — с уважением подумал
Слезкин. — Человек человека любит. Человек землю
свою любит, леса вот эти от врагов бережет. Все из
любви, выходит». — Слезкин захлопал светлыми ресни-
цами.
Моисей внезапно остановился. Замер и Костя. В вет-
вях березняка показалась большая комолая голова со-
хатихи.
Сохатиха, нагнув подбородком тоненькую березку,
откусывала с самой верхушки листья. Под ногой Слез-
кина хрустнула ветка. Животное вскинуло голову, на-
вострило большие уши. Костя сорвал с плеча ружье,
прицелился. Моисей схватился за ствол.
— С ума спятил? Не видишь?
Сохатиха сорвалась с места и поскакала вдоль ко-
согора. Вслед за ней, подпрыгивая на длинных, сла-
беньких ножках, семенил красненький теленок.
— Не заметил, — оправдывался Слезкин, с уваже-
нием глядя на Моисея.
Костя шел и то и дело оглядывался, прислушивал-
ся. Иногда ему чудился лай собаки, и он останавливал-
ся, затаив дыхание.
Моисей продолжал рассказ о кабарге.
— Когда анжиганчики подрастут, они вылазят из
гнезд и, оголодавши, начинают попискивать — звать ма-
тушку. Если матери близко нет, к анжиганам бежит
другая кабарга. Кормят, значит. Кое-кто из нашего
брата охотников делает берестяной манок, изображает
писк кабаржат. Мать прибежит, и тут же ее уложат.
— Подлый метод охоты! — возмутился Костя.
Моисей согласился.
— Конечно, подлый. Ты возьми зверя так, как по-
ложено, а не обманом. Тайга не любит таких охот-
ников.
Наконец спустились к заросшему осокой болотцу.
В глубине небольшого заливчика раздавался шумный
138
плеск шилохвостей. Из прибрежных густых зарослей
осоки, громко крякая, выплыла крохалиха с выводком.
Утята бойко скользили, останавливались, хлопая сла-
бенькими крылышками по воде, вертелись на одном мес-
те, потом стремительно догоняли мать. С шипящим
посвистом прилетел табунок касаток. Сделав крутой
вираж, они сели на воду. Несколько выстрелов, один
за другим, разорвали тишину.
К обеду охотники вышли к ручью на опушке моло-
денького соснового леска. Сложив в кучу трофеи, они
разулись, сняли верхнюю одежду, развесили по кустам
для просушки. Полуденное солнце разогнало сырость,
заставило попрятаться мошкару, тучами звеневшую над
низиной.
Слезкин, умывшись в ручье, сидел на корточках и
наблюдал за разомлевшей пчелой, сонно повисшей на
венчике ромашки.
Моисей большим охотничьим ножом нарезал куски
мяса. Закончив подготовку к обеду, он бросил Косте
солдатский котелок.
— Зачерпни водички да топай сюда. Надо малость
подзаправиться.
Чистый лесной воздух и усталость возбуждали аппе-
тит. Костя с удовольствием жевал поджаренное мясо,
запивал холодной родниковой водой, и ему казалось,
что нет на свете никакой войны, нет тревожной грани-
цы, через которую во мраке шныряют всякие кулунтай,
нет смерти, горя, а есть только эта лесная тишина, эти
пчелы на ромашках, эта кабарга, бесстрашно стоящая
на страже детей, и есть где-то Зойка, идущая сейчас к
нему. Но это мимолетное ощущение сменилось мыслью,
что все это тихое, хорошее только потому тихое и цве-
тущее, что охраняют его сейчас Торопов, Панькин, Ай-
бек, Морковкин, Валька-балагур. И еще роднее, еще
дороже показались ему все эти люди. И за это же ти-
хое, цветущее гремят сейчас пушки на фронтах, гибнут
такие же парни, как он, Морковкин, Валька, Айбек.
Костя нахмурился и почувствовал, что ему стало не-
ловко и стыдно наслаждаться всеми этими благами. Он
думал так, а сам все посматривал в просветы между
деревьями, все к чему-то прислушивался, все кого-то
беспокойно ждал.
139
Вдруг совсем близко прогремел выстрел. Слезкин
вскочил. «Она!» — ударило сердце.
— Зойка резвится! — сказал сквозь сон Моисей.—
Коза, наверно, подвернулась. Любит она их гонять.
Спустя немного, к роднику подбежал Кубарь. Он по-
хозяйски обнюхал лежавшую на траве дичь, вильнув
хвостом, остановился перед Моисеем, гавкнул. Слезкин
радостно прижал его морду к груди, нежно гладил, а
сам неотрывно смотрел в сторону выстрела. Он и не
заметил, как Моисей, приоткрыв один глаз, зорко сле-
дил за ним.
На опушке показалась Зойка. Слезкин дернулся бы-
ло к ней навстречу, но вдруг как ошпаренный метнул-
ся за кусты, на ходу хватая сушившиеся брюки и гим-
настерку. Зойка расхохоталась и, покраснев, отверну-
лась. Она сняла с плеча висевшее стволом вниз ружье,
положила на землю сетку с подстреленным гусем. По-
чувствовав свободу, гусь затрепыхался. Девушка плат-
ком с головы накрыла птицу.
— Ну и охотнички! — проговорила она насмешли-
во.— Не успели уйти из дому — сразу на бок. Не стыд-
но будет возвращаться с пустыми руками?
— А это что? — показал дед на уток.
Зойка засмеялась.
— Извиняюсь за несправедливость. Я и не заме-
тила.
Она вытащила из мешка еду, стала закусывать. Кос-
тя подошел к гусю. Увидев под крылом струйки крови,
сказал:
— Крыло в суставе перебито.
— Открути ему голову, чтоб не мучился, — посовето-
вал Моисей. Костя поднес к клюву котелок с водой, на-
чал поить гуся. И эта птица была ему почему-то очень
мила.
— Пусть живет! — строго распорядилась Зойка.—
Привезу вот из Кирпичного гусыню, да еще такую по-
роду выведу, что ахнете!..— Но потом передумала и ска-
зала:— Нет, я лучше подарю этого гусака Нине Сер-
геевне! Верно, Костя?
Слезкин мотнул головой. Он слушал Зойку. И все
ее слова казались ему очень умными. И со всеми ее мыс-
лями ему было приятно соглашаться.
140
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Уже больше полгода молодые бойцы старательно
ухаживали за конями, изучали кавалерийские уставы,
не расставались с шашками, выезжая на границу, а ру-
бить им еще не приходилось.
— Товарищ лейтенант, когда рубка будет? — спро-
сил однажды нетерпеливый Слезкин.
— Скоро.
Но начали с полосы препятствий. Торопов осматри-
вал свежие, недавно побеленные клавиши, стенки,
крестовины и прочие мудреные приспособления, через
которые сейчас придется бойцам прыгать.
Проверив исправность препятствий, лейтенант садит-
ся на коня, дает ему шпоры и устремляется вперед.
Слезкин, держа за повод Жемчужину, старается запом-
нить каждое движение начальника. Вот лейтенант ос-
лабил повод, чуть подался вперед и, слившись с Пира-
том, взлетел над ветками херделя. Распластавшись в
красивом полете, Пират так же легко перенес всадника
через канаву с жердяным забором, затем перемахнул
метровую стенку. «Ах, черт, как здорово! Птица!» —
мысленно воскликнул Слезкин. А Торопов немножко
откинулся назад, придержал повод и, сбавив разгон,
заставил Пирата короткими прыжками взять тройку
клавишей, пройти, не коснувшись, коридор. Конь сво-
бодно одолел пирамиду, крестовину, шлагбаум и вышел
на исходный рубеж, грациозно вытянув длинную, хоро-
шо поставленную шею.
Слезкин даже сглотнул слюну, точно увидел что-то
очень вкусное. Он представляет себя на месте лейте-
нанта. Это он, Костя, припав к своей Жемчужине, ог-
ромной легкой птицей взлетает над препятствиями, а
Зойка стоит в стороне и восторженно смотрит на него.
И Слезкину уже кажется, что все это не так трудно,
что и он сможет все проделать, как начальник заставы.
Огладив своего горячего друга, лейтенант сказал:
— Вот так пойдете и вы. Понаблюдайте еще за сер-
жантами.
На старт выехал Кукушкин. Торопов взмахнул ру-
кой. Прошло несколько минут, и старшина возвратился
на место, удивив бойцов четкостью выполненных упраж-
нений.
141
Так же легко и, пожалуй, так же красиво, как Ку-
кушкин, прошли полосу препятствий Пушин, Михеев.
Им это было не впервой.
Наступила очередь Морковкина. Слезкин видел, что
он нервничает. Волнение бойца передалось и коню.
Конь часто перебирает ногами, топчется, дергает голо-
вой. «Да не трусь ты, идол!» — мысленно говорит Слез-
кин товарищу.
Торопов подал сигнал. Морковкин срывается в га-
лоп, но на первом же препятствии, когда конь готовил-
ся оторваться от земли, дернул повод. Не получив сво-
боды, конь задержался, потерял разгон и заступил пе-
редними ногами. Морковкин перелетел через голову и
покатился в канаву. Товарищи захохотали. «Эх, тюха-
матюха! Такой ерунды не выполнил,— возбужденно ду-
мает Слезкин. — Я покажу сейчас класс!» — И он не-
терпеливо оглядывается, скоро ли до него дойдет оче-
редь.
Та же участь постигла еще нескольких молодых по-
граничников. Одни из них оказывались на земле, другие
возвращались на исходный рубеж, так и не сумев зас-
тавить коней пойти на препятствие.
Наконец очередь дошла до Слезкина. Она дошла
как-то внезапно. Во рту у Кости пересохло, и он вдруг
почувствовал, что боится, что забыл все движения, ко-
торые запоминал, следя за Тороповым и сержантами.
Слезкин выехал из строя. Сосредоточив внимание на
херделе, он совершенно забыл о том, что говорил на-
чальник об управлении конем, и опомнился лишь тогда,
когда его Жемчужина стрелой промчалась мимо не-
скольких препятствий и развернулась в обратном на-
правлении. Слезкин, чувствуя себя опозоренным, дергал
поводья, вонзал в бока лошади шпоры. Жемчужина хо-
дила волчком, выписывала крутые вольты и, должно
быть, возмущенная грубостью хозяина, норовила вы-
бросить его из седла.
— Чистенько сработано!
— Прошел, даже хвостом не коснулся препятст-
вий!— посмеивались бойцы.
— Обнос! — сказал Торопов.
Слезкин подъехал к начальнику и красный от сму-
щения отвернулся. Всю его самоуверенность, гордые
142
мечты, фантастическое гарцевание перед Зойкой как
водой смыло.
— Повторите заезд! Смелее, смелее!
Костя попытался еще раз, но опять потерпел неуда-
чу. Перед самым херделем Жемчужина остановилась
и, горячась, стала пятиться. Слезкин, обливаясь потом,
вернулся и сделал еще один заезд. Повторилось то же
самое.
— Отставить! — крикнул Торопов. — Лошадь угро-
бите!
Слезкин спешился, в бешенстве рванул повод и за-
махнулся.
— Не сметь обижать коня! — прогремел лейтенант.
— Боится препятствия, — пробормотал Слезкин.
Торопов насмешливо взял из рук его повод и, едва
коснувшись стремени, ловко вскочил в седло. Он дал
коню небольшой разгон и без труда преодолел все пре-
пятствия.
— Отличный конь! — Лейтенант возвратил повод
Слезкину. — Попробуйте еще раз. Во время прыжка
старайтесь видеть препятствие между ушей лошади,
прямо перед собой. Возьмите стремя под каблук, дер-
жите коня все время в поводу и шенкелях. В момент
прыжка ослабьте повод и подайте корпус вперед.
Слезкин сосредоточился, в точности выполнил совет
начальника и, к немалому удивлению, преодолел пре-
пятствия. Не так уж гладко, но все же преодолел. Он
заулыбался во все лицо, почувствовал себя счастливым
и готов был расцеловать Жемчужину.
— У вас не конь, а барс! — засмеялся Торопов.
Наконец паркур для рубки готов. Старшина и дне-
вальный по конюшне, расставив по стойкам лозу, отхо-
дят в сторону. Пограничники, держа в поводу коней,
слушают объяснения начальника.
На старт выехал грузный Михеев. Не торопясь, он
вынул из ножен шашку, набросил на кисть руки тем-
ляк. Блеснув на солнышке, клинок повис на темляке и
завертелся, подобно веретену. Словно собираясь с си-
лами, и конь и всадник на секунду замерли. Рука пова-
ра, крепко сжавшая эфес, опустилась на повод, обух
клинка коснулся плеча. Послушный шпорам конь взвил-
143
ся на дыбы и стремительным галопом рванулся вперед.
Серия резких взмахов — направо, налево — и от двойно-
го ряда стройных лозинок остались лишь пеньки. Про-
колот насквозь соломенный шар, пронзен мешок на зем-
ле, описав дугу, высоко взлетело кольцо. Оглаживая
разгоряченного коня, Михеев подъехал к погранич-
никам.
— Здорово!
— Вот это класс!
— Ай да повар!
— И пельмени лепить и лозу рубить — везде мас-
тер!— заговорили бойцы.
— А ну, товарищ Абдурахманов, покажите, что уме-
ете вы, — приказал лейтенант. — Чему научили вас в
кавалерийском клубе?
Абдурахманов до службы занимался в конном круж-
ке. Рубить ему приходилось. Поэтому он бойко выехал
на исходный рубеж и, не вынимая клинка, собрал коня
в пружину. Сигнал начальника — и Абдурахманов, сви-
репо насупившись, помчался вперед. Уже на скаку —
признак особой удали! — он выхватил клинок и вошел
в паркур. Один за другим отлетают в стороны стебли
лозы, некоторые втыкаются в мягкий грунт. Клинком
кузнец владел не хуже повара. Это было ясно каждо-
му. Рубил он, пожалуй, даже изящнее: не серединой
клинка, а кончиком, оставляя корешок не больше
вершка.
— Молодец!—похвалил Торопов, когда всадник
стрелой вылетел из паркура.
Слезкин с завистью следил за Айбеком.
Наступила очередь попытать счастья и другим мо-
лодым пограничникам. Кругом стоял сплошной хохот,
несмотря на грозные окрики начальника.
Кони метеором проносились между стойками. Бойцы
старательно махали клинками, но тоненькие лозинки
колыхались как ни в чем не бывало. Они будто посмеи-
вались над конниками. «Ах ты, черт возьми! — ахал в
душе Слезкин. Его потная рука прилипла к эфесу.—
Неужели опять оскандалюсь? Со стороны смотреть —
кажется, чего здесь мудреного? Только не зевай!»
Костя с азартом смотрел на стойки паркура, быст-
ро соображал: «В конце концов, можно не каждую ло-
зу рубить. Срубил — прицелился, срубил — прицелился
144
И так пойдет. Три-четыре срубишь и хорошо. Все луч-
ше, чем махать впустую».
Он вздрогнул, когда скомандовали ему. В самый по-
следний момент мелькнула мысль: «Зачем давать коню
большой разгон? Лучше на тихом галопе...»
Слезкин пришпорил Жемчужину. Лениво вильнув
хвостом, рыжая кобыла мелкой рысцой затрусила меж-
ду стойками. Так под оглушительный смех он и про-
ехал, свалив лишь пару лозинок.
— Костя, ты лучше запряги Жемчужину! С телеги
сподручнее рубить! Аллюр все равно тот же будет! —
смеялись бойцы.
Самолюбивый Слезкин чертыхался.
— Повторите заход! — приказал Торопов, пряча
улыбку.
Слезкин, нахлестывая кобылу поводьями, хотел ис-
править ошибку. Но Жемчужина, словно на потеху на-
смешникам, идти галопом не пожелала. Второй заход
она прошла той же неторопливой походкой.
— Еще раз! — скомандовал начальник.
На этот раз Костя так огрел Жемчужину, что она
рванулась с места в карьер. Промахнувшись на первой
лозе, Слезкин чуть не скрипнул зубами и прицелился
на следующую. «Я вам сейчас докажу, мазилы!» —
сверкнула мысль. Замахнувшись, он сгоряча дернул за
повод. Кобыла повернула морду. Клинок пришелся ей
прямо на переносицу.
— Растяпа! — закричал Торопов в ярости. Жемчу-
жина вынеслась из паркура и заходила по кругу, раз-
брасывая хлопья слюны и брызги крови.
Слезкин спрыгнул на землю. Бледный и растеряв-
шийся, он бессмысленно глядел на притихшую лошадь
и топтался на месте. Жемчужина моргала ресницами,
часто вздрагивала. С ее переносицы тонкой струйкой
стекала кровь. Опомнился Слезкин лишь тогда, когда
Айбек, перемахнув на полном скаку через забор, при-
вез аптечку и начал смазывать рану.
Никого и ничего не видя, Костя увел Жемчужину в
конюшню и чуть не заплакал, увидев огромные, тоскли-
во-испуганные глаза лошади. Он стыдился выйти к то-
варищам. На душе было муторно.
Во время разбора занятий начальник отругал его за
145
небрежность. Костя попытался что-то сказать в свое оп-
равдание, но Торопов оборвал его:
— Слишком вы самолюбивы и самоуверенны, Слез-
кин! Перед другими все хотите выставиться! Не пере-
оценивайте себя, а лучше терпеливо учитесь!
Слезкин стоял, точно оплеванный, готовый прова-
литься сквозь землю.
После ужина Костя выпросил у Михеева ломоть
хлеба, взял из тумбочки несколько кусочков сахару и
пошел в конюшню. Дневальный куда-то вышел, и он,
насыпав Жемчужине две пайки овса, сел на цимбалину.
Лошадь, не притрагиваясь к корму, жалась к станку,
боязливо косилась на хозяина.
— Ну, не сердись, дурашка, не сердись. Я больше не
буду, — шептал Костя, гладя лошадь по шее. — На вот
тебе, полакомься. — Он поднес на ладони пару кусоч-
ков сахара, но Жемчужина замотала головой и уткну-
лась в кормушку. — Меня, может, полоснули сегодня
побольнее, чем тебя!
Подошел дневальный, спросил:
— С кем это ты?
— Обиделась моя старушка, даже сахар не берет.
— Посиди немножко. Возьмет.
Слезкин сел опять на цимбалину. Жежчужина нето-
ропливо хрустела овсом, изредка оглядывалась, отры-
вая морду от кормушки.
«Видно, правду сказал начальник, — хмуро думал
Слезкин. — Тяжело правду-то слышать. Будто клинком
в сердце ткнул. — Почувствовав, что начальник стал
ему неприятен, он вдруг со злостью обрушился на себя:
— А что? Не прав он? Сто раз прав! Все лучше других
хочешь быть! Не научившись — хочешь хвастануть!
Не-ет, в первый ряд выходят после большого труда. Ес-
ли б Зойка услыхала сегодня Торопова, она бы и смот-
реть-то на тебя не стала».
Он вздохнул, протянул руку к кобыле.
— Хоть ты-то уж не косись на меня. — Жемчужина
несмело взяла сахар, теряя слюну, захрумкала зубами.
Съев сахар, она потянулась за хлебом. — Ну вот, спа-
сибо тебе, коняга ты милая. Все мы немножко лоша-
ди,— прошептал Костя и прислонился щекой к лошади-
ной морде, стал расчесывать гриву, челку. Забыв оби-
ду, Жемчужина доверчиво жалась к человеку.
146
Торопов без устали занимался с бойцами: трениро-
вал их в стрельбе и джигитовке, учил сложному искус-
ству следопытства. Ночами он, отправляя наряды, при-
дирчиво проверял, как бойцы выполняли то, чему обу-
чил их днем. Нагрузка, которую лейтенант взял на себя,
решив в короткий срок сделать из молодых солдат за-
каленных и опытных воинов границы, очень скоро
утомила его. Панькин, заметив перемену в начальнике,
однажды сказал:
— Эдак тебя, Игорь, хватит не надолго! Ты очень
похудел. Давай-ка эту неделю я возьму дела на себя,
а ты немножко отдохни...
Торопов послушался.
В тот же день он взял ружьишко и отправился на бли-
жайшие болота поохотиться. Побродив часа два-три по
камышам, лейтенант решил возвращаться. Прогулка не
принесла облегчения. Торопов еще острее почувствовал
себя очень одиноким в этом затерявшемся на краю зем-
ли уголке.
Войдя в березовый лесок, который должен был выве-
сти его к околице Кирпичного, Торопов устало сел на
пенек и, закурив, проговорил:
— И думал ли я когда-нибудь, что так повернется
жизнь...
Он смотрел на усыпанную цветами полянку, на тем-
ные пятна — следы своих ног, оставленные на зеленом
травяном ковре, слушал шепот молоденьких березок, и
на душе его делалось еще холоднее, тоскливее.
Сверху донеслось протяжное цоканье. Торопов под-
нял голову и улыбнулся. На дереве сидел маленький,
с желтоватой шейкой и длинным хвостом зверек. Крут-
нув головой, зверек сел на задние лапки, потом, мельк-
нув полосатой спинкой, прыгнул на ветку повыше и ус-
тавился черными глазками на человека. Через секунду
опять послышалось его недовольное и тревожное цо-
канье. Зверек спрыгнул пониже и угрожающе фыркнул.
— Ну-ну, не ругайся, — сказал ласково Торопов.—
Я же ничего плохого тебе не сделал! Посижу немножко
и уйду...
За спиной хрустнула ветка. Торопов оглянулся и
растерялся: из кустов вышла Нина Сергеевна.
Нина поздоровалась, опустила на землю охапку бе-
резовых веников, спросила:
147
— С кем это вы, Игорь Степанович, тут объясняе-
тесь?
Торопов вспыхнул.
— Да вот, с бурундучком, — кивнул он на дерево.—
Прогоняет меня со своей полянки.
Нина глянула на макушку дерева и, засмеявшись,
погрозила зверьку.
Она села на веники, поправила на коленях платье,
потом, увидев неподалеку ландыш, потянулась к нему.
Торопов молча наблюдал за каждым ее движением.
Ему приятно было видеть ее спадавшие на плечи воло-
сы, оцарапанные ветками руки, тоненькую складку меж
нахмуренных бровей.
Сорвав цветок, Нина пристально посмотрела Торо-
пову в глаза.
— Что с вами? Скажите, если не секрет!
Он помолчал немного, потом вяло ответил:
— Устал я, Нина Сергеевна.
— Нет, Игорь Степанович! — Она покачала голо-
вой. — Одиноки вы. Женитесь! Сколько можно ходить
бобылем?
Ее упрек тупой болью отозвался в сердце.
— Невеста еще не подросла. Видно, теща в девках
замешкалась, — отшутился он.
— А Зоя — чем не невеста? И умна, и пригожа, и
трудолюбива. С такой у пустого корыта сидеть не бу-
дешь...— Нина не глядела ему в глаза. — Не пойму,
куда вы, мужчины, только смотрите? Все служба да
служба. Так, ненароком, и молодость пролетит. Хвати-
тесь, да будет поздно...
Торопов, нахмурившись, думал: «Неужели не пони-
мает?..»
— Нет, правда, Игорь, чем же не дивчина? Я бы
такую красавицу на руках носила, — невесело хвалила
Нина внучку Моисея.
А Торопову в это время хотелось встать, взять Нину
за плечи, посмотреть в глубину ее глаз и во всем при-
знаться. Он шумно вздохнул. В этом вздохе прозвучала
тоска.
— Ну, так чем же она вам не пара? — допытыва-
лась Нина.
— Соперников много. Всей заставе головы вскру-
жила.
148
— Ну и что же? А разве вы не можете быть счаст-
ливцем? Парень вы видный! Хотите, буду свахой?
Торопов мрачно отвернулся. Нина тоже нахму-
рилась.
— Я люблю... другую...— наконец сказал он.
Нина не спросила, кого.
— Я люблю жену друга!.. И пусть меня все прези-
рают, пусть назовут подлецом, негодяем, кем угодно,
но я люблю ее...— говорил он с каким-то нервным оже-
сточением.
— И давно вы ее любите? — спросила Нина Серге-
евна.
— С того дня, как впервые увидел.
— А она?
— И она тоже. Только скрывает от себя, боится...
Нина встала, отряхнула платье и, слабо улыбнув-
шись, сказала:
— Это вам, наверное, кажется...
На небе зажглись первые звезды. В лесу повеяло
свежестью. Нина зябко поежилась. Торопов спросил:
— Что мне делать, Нина Сергеевна? Скажите!
Она ничего не ответила.
Они шли по влажной тропинке и обоим было гру-
стно.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Солнце, отдохнув за ночь, сверкнуло из-за горы. На
широкую Аргунь легли тени. Таял туман, прикорнувший
в прохладных низинах. Безмолвный лес встрепенулся,
ожил. Заворковал голубь-дикарь, нескончаемой песней
полились пересвисты коноплянок, забарабанил по ство-
лу проголодавшийся красногрудый дятел. Из кустов
ерника выскочил и, трусливо оглядываясь, стреканул в
ложбину заяц.
В сиянии погожего ясного дня, гордясь буйной си-
лой, клокотала на перекатах красавица Аргунь.
Слезкин лежал в траве и вдыхал сладкий запах цве-
тов. Песни лесных птиц рассказывали ему о Зойке, о
днях, прожитых рядом с ней, о радости и грусти люб-
ви, которые он увез с собой. Вскочить бы сейчас на ко-
ня и помчаться к заветной заимке. Только бы взглянуть
149
в бедовые, черные глаза и снова умчаться. Большего
ему и не нужно.
Он посмотрел на лежавшего рядом Митьку и воск-
ликнул:
— Эх, Морковкин ты Морковкин! Утро-то какое!
Черт с ним, со сном! Можно и ночь не спать, лишь бы
утро такое увидеть!
Морковкин искоса глянул на товарища и промол-
чал.
— Что ты, как пень! Глянь, цветов-то сколько! Ар-
гунь какая!
Морковкин равнодушно сплюнул:
— Утро как утро... Лучше бы всхрапнуть сейчас
этак минут двести.
Слезкин махнул рукой.
— А-а!..— сладко зевнул и потянулся Морковкин.—
Как ты думаешь, долго нам сидеть здесь?
— Часа два, пожалуй, еще посидим.
Митька сорвал травинку, стал лениво кусать ее.
— Скучно. Соври что-нибудь повеселее, — попросил
он Слезкина.
— А ты лучше смотри вон, как китайцы работа-
ют, — Костя показал на чужой берег. — Представь се-
бя на их месте — сон как рукой снимет...
Напротив Кривуна, где лежали пограничники, рабо-
тала бригада лесозаготовителей. Вчера, после того как
узнали, что поручик Такедзири дважды появлялся у ки-
тайцев, Торопов приказал наблюдать за лесосекой.
Дозоры, отправлявшиеся на фланг, должны были де-
лать на Кривуне остановку и некоторое время вести ос-
мотр прибрежной полосы.
Эту обязанность и выполняли сейчас Слезкин и Мор-
ковкин, возвращаясь с левого фланга.
Костя поднес к глазам бинокль, начал считать ле-
созаготовителей.
— Десять! — проговорил он. — Все на месте.
Китайцы разбились на две группы. Четверо из них,
по пояс голые, ошкуривали бревна. Остальные, впряг-
шись в веревочные лямки, волоком таскали очищенные
лесины к берегу.
Слезкин повел биноклем вдоль берега — в одну, в
другую сторону — и, не отметив ничего подозрительно-
го, вытащил коробку с махоркой.
150
— Покурим, что ли?
— Смотри, смотри!—зашептал Морковкин, показы-
вая на маньчжурскую сторону.
Из лесу выехали два всадника и поскакали галопом
к месту заготовок.
Костя прилип к окулярам бинокля, шепнул:
— Японцы!
Всадники, подъехав к рабочим, остановились. Один
из них что-то крикнул и взмахнул рукой. Китайцы бро-
сили работу и, кланяясь, обступили японцев. Всадник,
стоявший ближе к китайцам, несколько раз привставал
в стременах и показывал куда-то плеткой. Видимо, ни-
чего не добившись, он вздыбил коня и послал его пря-
мо на людей. От неожиданного удара один из рабочих
упал, обхватив руками голову. Японец, спрыгнув с коня,
принялся нещадно избивать его.
— Сволочи! — выругался Костя. — Издеваются, как
хотят.
— Пальнуть бы сейчас по нему! — вскипел и Мор-
ковкин.
Оставив избитого на земле, японец начал стегать
плетью по голой спине другого китайца. Потом он вско-
чил на коня и помчался к берегу. Спутник последовал
за ним. Выехав из распадка, японцы задержались не-
много у стоявшего в устье плота, свернули на тропинку
и поскакали по направлению к Стрелке.
Слезкин посмотрел вопросительно на Морковкина.
— Любопытно!
— Ты посмотри влево! — воскликнул Морковкин, по-
казывая на прибрежные кусты.
Слезкин притих. По берегу, раздвигая ветки ивняка,
пробиралась женщина. Она часто оглядывалась, вытя-
гивая шею. В руках ее была не то сумка, не то ме-
шочек.
— Тут что-то неспроста! — Слезкин прижал к гла-
зам бинокль. На том месте, где они видели женщину,
только качались кусты. Женщина исчезла. Но вот она
появилась около плотика. Еще раз оглянулась, схвати-
ла палку, оттолкнула плот и прыгнула на него. Плотик
накренился. Чтобы не упасть, женщина присела на кор-
точки, начала усиленно грести палкой.
Пограничники вскочили.
— Наблюдай, что будет дальше! — приказал Слез-
151
кин младшему наряда. — А я спущусь к острову, подо-
жду ее там.
Костя скрылся в кустах. Через несколько минут, тя-
жело дыша, он остановился у протоки, отделявшей ост-
ров от берега, сбросил сапоги, поднял над головой авто-
мат, сумку с гранатами и вошел в воду. Вот он уже,
низко пригибаясь, бежит по острову, падает в кочки,
ползет. «Что же это такое? — торопливо думал он.—
Нарушитель или какая-нибудь провокация?»
Женщина причалила к песчаной косе, толкнула по
течению плот и пошла. Костя прижался к земле. Из-за
обрывистого берега высунулась голова. Женщина смот-
рела в сторону Слезкина. Косте показалось, что она
увидела его и, оробев, смотрит ему в глаза. Но нет, она
решительно взялась за куст и ловко вспрыгнула на
откос.
— Стойте! Руки вверх!—закричал Костя не своим
голосом.
От неожиданности женщина уронила сумку и, упав
на колени, вскинула руки.
— Не стреляйте, прошу вас!—зашептала она, в
ужасе глядя на автомат, нацеленный ей в грудь.
Такое поведение нарушителя границы озадачило
Слезкина. Уж очень не вязался образ красивой, покор-
ной женщины с образом коварного врага. Слезкин смот-
рел в ее синие, с зеленоватым отливом глаза и не знал,
что делать: вести женщину на заставу или вызвать тре-
вожную группу.
Женщина перевела взгляд на Костины босые ноги,
на мокрые гачи его штанов и хотела встать. Слезкин
поднял автомат.
— Не стреляйте! — снова попросила она.
Костя опустил оружие и продолжал смущенно гля-
деть женщине в глаза. Она вдруг заговорила торопли-
вым, прерывающимся голосом:
— Отпустите меня! Отпустите! Мне страшно здесь!
Слезкин переступал с ноги на ногу, улыбался.
— Зачем же вы тогда сюда шли?
— Я не думала, что это так страшно,— она смотрела
широко открытыми глазами на пограничника, кусала
пухлые губы, готовая вот-вот расплакаться. В ее взгля-
де было столько мольбы и ожидания, что Слезкин по-
думал: «Быть может, она и в самом деле бежала от
152
японцев, а теперь испугалась и раскаивается?» Но он
тут же вспомнил звериную хитрость Кулунтая и по-
строжал.
— Вам никто еще ничего плохого не сделал, — сухо
ответил Костя.
— Все равно. Я прошу вас: отпустите! Об этом ни-
кто не узнает.
— «Барса-кельмес!» — Слезкин отрицательно пока-
чал головой. Женщина недоуменно смотрела на погра-
ничника. «Пойдешь — не воротишься!» объяснил Кос-
тя.— Так сказал бы мой друг Айбек...
— О-о! — простонала женщина. — Я вас умоляю...
Вы не пожалеете. — Она потянулась к сумке.
— Не прикасайтесь! — предупредил жестким голо-
сом Слезкин.
Женщина вздрогнула.
— Я хотела вам предложить...
— Мне ничего не нужно предлагать.
Женщина обессиленно села на траву.
На острове показался Морковкин. Увидев сидящую
перед Слезкиным красавицу, он даже присвистнул.
— Встать! — подчеркнуто сурово скомандовал Слез-
кин.
Женщина вскочила, шагнула к сумке.
— Сумку взять! — приказал Костя Морковкину.—
Оружие имеется?
— Что вы? Какое у меня оружие! — изумилась жен-
щина.— Я не убийца!
Слезкин заколебался: обыскивать или не обыски-
вать? Он знал, что пограничникам запрещено обыски-
вать женщин, но считал это каким-то недоразумением.
А вдруг на душе у нее черные мысли? Пальнет — потом
разбирайся! И все-таки обыскивать пленницу Костя не
осмелился.
В душе он ликовал: наконец-то и ему удалось задер-
жать человека, нарушившего границу! Поэтому он наиг-
ранно сухо, щеголяя суровостью бывалого воина, отры-
висто приказал:
— Вперед!
Опустив голову, женщина пошла к протоке. Немного
приотстав, Костя шепнул Морковкину:
— Проверь местность. Не оставила ли чего?
Подойдя к протоке, Слезкин скомандовал:
153
— Снять туфли! Вперед! — Костя упивался своей
властью.
Приподняв юбку, женщина перешла протоку, оста-
новилась, подождала, пока не подошли пограничники,
стала подниматься на берег.
— Обуться! — распорядился Слезкин, натягивая на
ноги сапоги.
— По родимой земле хорошо идти и босиком, — от-
ветила женщина, став вдруг серьезной. — Я соглас-
на так пройти хоть всю Россию, готова денно и нощ-
но молиться, лишь бы родина-мать простила мои
грехи.
— И много их у вас?
— Один. Один-единственный, ребята. Поверила вся-
ким небылицам о своем отечестве.
По щеке женщины скатилась слеза. Она не стыди-
лась ее, не стирала. Косте стало жаль эту заблудшую
женщину, и он проговорил сочувственно:
— Простят, если ничего другого за душой не во-
дится.
— Простят? — Глаза женщины засветились радост-
ным блеском.
— Могут простить.
— Спасибо вам! Пройти по родной траве в утрен-
ней росе — это счастье! — И она шла по траве босиком,
точно уже начала свой длинный путь искупления греха.
Так грустна и задумчива была она в эту минуту! Слез-
кину от всей души стало жалко ее. «Пусть бы уж про-
стили, если нет вины у нее», — подумал он.
Словно догадавшись, о чем думали в эту минуту ее
конвоиры, женщина благодарно поклонилась и с улыб-
кой пошла дальше.
Задержанную допрашивал Торопов. Панькин писал
протокол. Оба офицера были в новеньких, блестевших
золотом погонах. Они получили их несколько дней на-
зад и поэтому чувствовали себя непривычно скован-
ными.
— Ваша фамилия? Имя, отчество? — спрашивал То-
ропов, пристально рассматривая женщину.
— Ланина. Елена Ивановна Ланина.
— Возраст?
154
— Двадцать два года.
— Где родились?
— В Харбине.
— Национальность, подданство?
— Русская. Подданная Маньчжу Ди-Го.
— Постоянное место жительство, профессия, где ра-
ботаете?
— Живу в Харбине, профессии не имею. Раньше ра-
ботала в конторе парфюмерной фирмы «Стелла». Сей-
час не работаю.
— На что живете?
Ланина на секунду задумалась. Торопов пристально
посмотрел ей в глаза. Она спокойно выдержала его
взгляд, ответила:
— На деньги японской разведки.
Панькин от неожиданности скрипнул стулом. Торо-
пов, выпустив изо рта длинную струю дыма, кашлянул.
— Вот как?
— Вернее сказать, жила, — поправилась Ланина.—
Теперь все кончено.
— Как это понимать?— испытующе глядя на нее,
спросил лейтенант.
— Это долго рассказывать. — Женщина тяжело
вздохнула. — Позвольте мне закурить.
Торопов протянул ей пачку папирос.
Женщина взяла со стола спички, прикурила.
— Если вас это интересует, могу рассказать. Толь-
ко, повторяю, это очень длинная история, — проговорила
она устало. На ее щеках прорезались скорбные мор-
щинки, глаза стали печальными.
— Два года я сотрудничала с майором Накаму-
рой— заместителем начальника японской миссии. Вы-
полняла его задания по работе среди русской эмигра-
ции. Иногда получала поручения, связанные с развед-
кой на вашей стороне.
Она подробно рассказала о поручениях Накамуры, о
своем отношении к разведывательной работе. Офицеры
слушали ее, не перебивая. Многое из того, что она гово-
рила, им было известно. Она говорила правду. Когда
Ланина закончила рассказ, Торопов спросил:
— А зачем вы перешли к нам сегодня?
Женщина стряхнула пепел с папиросы, рука еле
приметно вздрагивала.
155
— Вы, очевидно, знаете Накамуру? — Она внима-
тельно посмотрела сперва на одного офицера, потом на
другого.
Торопов не ответил. Расценив это молчание по-сво-
ему, Ланина продолжала:
— Он сейчас находится в Уда-хэ. Вызвал сюда и ме-
ня. Приехал в Уда-хэ и Новиков. Вы его, наверное, то-
же знаете. Мне, кажется, что Накамура затевает что-то
серьезное. Иначе, зачем бы ему вызывать этого банди-
та? На Кулунтая он опереться не может. После ране-
ния на вашей стороне старик чувствует себя не-
важно.
Женщина, не скрывая волнения, закурила вторично.
— Вчера вечером Накамура пригласил меня к себе
на конспиративную квартиру. Угостил хорошим вином,
потом стал склонять к сожительству. Такие попытки бы-
вали и раньше, но мне удавалось их отводить. Вчера же
он был так настойчив, что я не выдержала и ударила
его. Он выхватил пистолет, хотел пристрелить меня. Но
потом, успокоившись, сказал, что отправит меня под
«красный фонарик», на потеху нижним чинам...— Глаза
ее сверкнули гордо и гневно, ноздри раздулись. — Ска-
жите, что мне было после этого делать?
Не получив ответа, она взволнованно продолжала:
— Я решила порвать с ними. Уйти к вам. Принять
заслуженное наказание. Будь что будет, а сотрудничать
с ними я больше не могу. Мне надоело каждый раз чув-
ствовать себя на грани жизни и смерти. Вы понимаете,
как это тяжело? Каждый день оскорбления. Грязные
унижения! Кто вынесет это?! Я устала. Ведь я жен-
щина!
Торопов открыл стол, вынул карточку. С фотографии
на лейтенанта смотрела приятная девушка. В ее боль-
ших темных глазах, в двух маленьких ямочках на ще-
ках, было столько обаяния, неосознанной женственнос-
ти. Это была Елена Ланина, та Ланина, которая сейчас
сидела перед ним и с горечью, с возмущением рассказы-
вала о своей печальной судьбе. Тогда ей было восем-
надцать. Сейчас — двадцать два. Но как изменила ее
жизнь, какая скорбь легла на это красивое лицо! Те же
темные глаза под стрелками нахмуренных бровей, те же
пухлые губы. Нет только ямочек на щеках. Щеки стали
впалыми.
156
— Да!—Торопов вздохнул и, подавая карточку
женщине, заметил: — Вы очень изменились...
Женщина взглянула на фотографию, грустно пока-
чала головой.
— Это я снималась в эмигрантской гимназии,— ска-
зала она, с надеждой подняв глаза на офицера. Уловив
во взгляде пограничника сочувствие, Ланина кротко
заключила:—Да, господин лейтенант, жизнь не ща-
дит...
— Жаль, когда женщина становится на такую
скользкую, далеко не женскую дорогу...— Торопов раз-
вел руками. — Вы нам так и не досказали, зачем пере-
шли границу?
— Так вот...— заговорила она опять, словно спохва-
тившись.— Я женщина. Мне не хватает уже сил к со-
противлению... Я измучилась. Мне нужна семья...
В Маньчжурии мне ее не создать. Со мною все равно
расправятся. Не японцы, так молодчики Родзаевского.
Какой выбор? Выбора, как видите, у меня не было.
Я твердо решила порвать со старым...
Все время молчавший Панькин вдруг спросил:
— Откуда у вас в сумке столько золотых вещей?
Ланина повернулась к нему и, чуть прищурившись,
ответила:
— Я рассчитывала, что мне придется устраивать
жизнь по-новому. В России, мне рассказывали, нелегко
сейчас обеспечить себя. Война ведь! Поэтому я и взяла
их с собой.
— Я спросил: откуда у вас столько ценных ве-
щей?— уточнил Панькин.
— Это все мои личные вещи. Кольца, медальон, бро-
шки, часы — подарки папы. Он был подполковником
царской армии, заслуженным, состоятельным человеком.
В разное время эти вещи он подарил мне. Мама умер-
ла, когда мне было семь лет. Папа любил меня. Серьги,
колье и зеркало купила сама. В деньгах я не нужда-
лась. Японцы платили хорошо.
— Отправляясь на задания, вы всегда берете с со-
бой такие украшения? — допытывался замполит, искоса
поглядывая на начальника.
Женщина, пряча снисходительную улыбку, ответила:
— Нет, я не брала их... Когда майор Накамура вы-
звал меня в Уда-хэ, я гостила у знакомых отца. Полу-
157
чив телеграмму, я проехала прямо сюда. Вот почему все
эти побрякушки оказались со мной...
Панькин записал ответ Ланиной в протокол.
— С Маньчжурией меня ничто не связывает. Папа
мой погиб во время событий в Наманхане1. Никого у
меня не осталось. Несколько подруг детства — не такая
уж крепкая нить, — задумчиво говорила Ланина.—
В России же есть родственники. Хоть и дальние, но все
же родственники... Может, судьба когда-нибудь и све-
дет...
— Может, и сведет, если все то, что вы здесь гово-
рили, не легенда, — сказал Торопов.
— Вы вправе подозревать меня, — сухо заметила
женщина.
Задав Ланиной еще несколько вопросов, Торопов за-
кончил:
— Сейчас принесут ужин. Отдыхайте. Завтра при-
дется ехать.
— Благодарю. Ваша любезность дает мне надежду.
Офицеры вышли.
— Тертая баба, — сказал Панькин. — Говорит все,
будто искренне, а сердце не лежит к ней.
Они пришли в канцелярию.
— Ты мне скажи, веришь ей или нет?—допытывал-
ся Панькин.
— Мне ничего еще не ясно.
— А что ты думаешь об избиении китайцев на лесо-
разработках.
— По-моему, оно не имеет отношения к переходу
границы. Простое совпадение. Не так Накамура глуп,
чтобы рассчитывать на такой легкомысленный трюк.
Торопов подошел к окну.
— Давай рассуждать так... Могла Ланина «съез-
дить» Накамуре по морде?
— Маловероятно, — ответил Панькин.
— Вот и я так думаю. «Съездить» она не могла.
Они уже давно состоят в интимных отношениях. Зна-
чит, тут что-то другое.
Торопов рассеянно посмотрел на Панькина.
— Предположим, что они затеяли какую-то серьез-
ную операцию. Но тогда я не могу представить себе,
1 Японское название реки Халхин-Гол.
158
чтобы этот матерый волк отказался по доброй воле от
такой шикарной любовницы.
— А почему по доброй воле?.. Гадюка она! Ужа-
лит!— сказал уверенно Панькин.
— Да, надо ждать какой-то каверзы...
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Капитан Ван Мин-до потерял покой. Почти две не-
дели он не получал никаких вестей от резидента Хорь-
кова, одного из самых надежных своих агентов, рабо-
тавших на советской стороне. По нескольку раз в день
радиостанция кордона давала ему позывные, но все без-
результатно.
Ван доложил Накамуре, запросил указаний.
В шифровке, полученной из миссии, ему предписыва-
лось держать радиостанцию Хорькова на контроле и ни-
каких других мер не принимать. Радисты кордона, не
снимая наушников, сидели у рации, ждали позывных,
но резидент как в воду канул.
Прошло еще три дня. Часто звонил Накамура, инте-
ресовался, нет ли каких вестей с русского берега. За-
меститель начальника миссии нервничал. По холодно-
му, раздражительному тону Накамуры Ван Мин-до по-
нял, что провал Хорькова будет истолкован в верхах
как очередная неудача руководителя уда-хэвской раз-
ведки. Карьера Вана повисла на волоске.
Пропала обычная самоуверенность, желание сопер-
ничать с русскими. В памяти всплыла брошенная как-
то Накамурой фраза: «Тебя, Ван, кормят Хорьков,
Новиков и Кулунтай. На этой «троице» ты и пашешь,
и сеешь, и урожай собираешь. Без них тебя и дня не
продержат!»
Ван и сам хорошо знал цену этой «троице». И вот
теперь Хорькова, должно быть, ему больше уже не
иметь.
Хорьков работал в японской разведке давно. Выпол-
нил не один десяток важных заданий. Начальник кор-
дона подсчитал, что уплатил этому агенту более семи-
159
десяти тысяч в иенах и гоби. Не каждому разведчику
удавалось заработать такие большие деньги!
Последний год Хорьков сидел резидентом на одном
из полустанков советской железной дороги. Занимая
скромную должность путевого обходчика, он был на
хорошем счету у железнодорожного начальства и сво-
бодно мог выполнять задания своих хозяев. Как рези-
дент, Хорьков держал связь с агентами, собирал от них
информацию и передавал ее по радио Ван Мин-до. Од-
новременно он давал сведения о железнодорожных пе-
ревозках.
Зная цену этому агенту, Ван Мин-до не удивлялся,
когда получал указания: платить Хорькову хорошо.
И вот Хорьков исчез.
«Провалился, что ли, — думал китаец. — Русские
застукали? Рация испортилась?» Последнее предполо-
жение он тут же отбросил. Рацию Хорьков сумел бы ис-
править. Радист он опытный.
Удивляла Вана и бездеятельность Накамуры. Не в
характере японца было ждать сложа руки.
«Пытается, видимо, восстановить связь другими ка-
налами»,— размышлял он.
Ван был прав. Накамура действительно принимал
меры к восстановлению связи. Но попытки эти не уда-
лись. Давать задания на явку с провалившимся агентом
Накамура не решился.
Потеряв еще неделю драгоценного времени, Накаму-
ра хотел было дать указания Вану, но потом передумал
и сам выехал в Уда-хэ.
Угрюмый вошел он в кабинет начальника кордона
и, не раздеваясь, тут же приступил к делу. Рассказав о
своем плане, он приказал вызвать Кулунтая. Посыль-
ный вскоре вернулся и доложил, что Кулунтай валяется
в харчевне мертвецки пьяный.
Взбешенный Накамура накричал на Вана, пригрозил
снять с работы. Пришлось ждать, пока Кулунтай не
придет в себя.
Кулунтай явился опухший, бледный, с синеватыми
кровоподтеками на щеках. Накамура, покачав недо-
вольно головой, отрывисто рявкнул:
— На задание идти можешь?
Кулунтай, не спрашивая разрешения, взял со стола
сигарету, не спеша прикурил.
160
— Смотря какое задание.
— Самое серьезное.
— Сколько заплатите?
Накамура уже по опыту знал, что если Кулунтай за-
говорил о деньгах — значит готов на все.
Не удостоив манегра ответом, японец подошел к сте-
не, откинул занавеску, прикрывавшую карту, поманил
Кулунтая. Агент бросил в пепельницу окурок, прибли-
зился к карте. Ван стал за его спиной.
— Границу перейдешь здесь! — Накамура ткнул
пальцем, показав на участок одной из соседних погран-
застав.— Переправщики будут на месте. По этой до-
лине выйдешь к железной дороге. Поездом проедешь до
этой станции. На путевом околотке разыщешь человека,
возьмешь у него сведения, передашь инструкции. Воз-
вращаться обратно будешь здесь, — показал он снова
на карту. — Переход и возвращение — только ночью.
Обязательно ночью.
Накамура протер платком очки, продолжал:
— Явку, документы и деньги получишь у капитана
Ван Мин-до. Сегодня же выехать к месту переправы.
— Сколько? — выпятив нижнюю губу, спросил опять
Кулунтай.
— Две тысячи.
Манегр кивнул. Такая сумма его устраивала. Ясно
было, что работа предстоит нелегкая. Столько денег да-
ют за серьезные дела.
— Приведи себя в порядок, — предупредил японец,
показывая на обросшее лицо Кулунтая. — Ханшина в
рот — ни капли, иначе...— Накамура провел рукой по
горлу.
Кулунтай скрылся за дверью.
...Переброска Кулунтая прошла удачно. По черно-
тропию манегр в полночь пересек границу и устремился
к железной дороге.
Пограничники обнаружили нарушение лишь утром,
при проверке границы на след с собаками. Выиграв
шесть-семь часов, Кулунтай с первым же попавшимся
поездом приехал на полустанок.
Пока пограничники прочесывали приграничную по-
лосу, Кулунтай пришел в сторожку путевого обходчика.
Сообщив Хорькову пароль, Кулунтай рассказал, за-
чем он приехал.
161
...Хорькова постигла неудача. Он накопил много цен-
ных сведений, но передать их за кордон не мог: три не-
дели назад агент лишился рации.
Рацию Хорьков прятал в нише под каменным мос-
том через небольшую речушку. Мост находился почти
на самом краю его участка. Здесь Хорьков иногда встре-
чался с соседом, шестидесятилетним путевым обходчи-
ком. Поговорив о житье-бытье, оба расходились в раз-
ные стороны. Через часок-другой агент возвращался,
вытаскивал из ниши портативную рацию, уходил в ле-
сок неподалеку от дороги и начинал передавать шиф-
ровки за границу.
Недавно все провалилось. Радиопередатчик был за-
пеленгован. Развернув аппаратуру, Хорьков собирался
уже послать позывные, как вдруг до слуха донесся
треск сучьев. Кто-то приближался к нему. Агент отско-
чил в сторону, выхватил пистолет. На окрик, раздав-
шийся за спиной, ответил выстрелом. Над головой его
просвистело несколько пуль. Бросив рацию, резидент
побежал к полотну дороги. Спасла случайность: мимо
проходил товарный поезд. Вспрыгнув на подножку ва-
гона, японский разведчик через несколько минут был
уже на противоположном конце своего участка, кило-
метрах в десяти от места происшествия. Возвращаясь
по линии к сторожке, Хорьков встретился с неизвестны-
ми людьми. Спросив, не появлялся ли поблизости чело-
век, неизвестные сошли с полотна и исчезли в темноте.
Судя по всему, агент не вызвал у них подозрения: гаеч-
ный ключ и сигнальный фонарь, болтавшийся на поясе,
говорили о том, что человек занят своим обычным
делом.
После этого резидент уведомил своих агентов о пре-
кращении связи, намекнув, что на некоторое время уез-
жает.
...Услышав пароль посланца из Маньчжурии, Хорь-
ков нахмурился. Давать приют пришельцу с той сторо-
ны ему не хотелось. Выдворять его немедленно обратно
было тоже рискованно: вдруг схватят русские.
Поразмыслив, Хорьков все же остановился на по-
следнем. Своя шкура дороже! Передав агенту накопив-
шуюся информацию, он посоветовал ему уходить.
Прощаясь с манегром, резидент сказал:
162
— Передайте Вану, что я на некоторое время вынуж-
ден буду уйти в консервацию. Постараюсь переменить
место работы и жительство. Пусть ко мне пока никого
не посылают. За сторожкой наверняка установлено на-
блюдение. Не знаю, как сейчас, но недели полторы на-
зад слежка определенно велась. Я это чувствовал по
некоторым признакам.
Хорьков вышел на улицу, обошел вокруг сторожки,
прислушался. Не отметив ничего подозрительного, он
возвратился и продолжал:
— Пусть Накамура посадит нового резидента или,
если бог помилует, свяжется со мной не раньше, чем че-
рез месяц-полтора. Буду уходить — под километровым
столбом... — агент назвал номер, — закопаю консервную
банку. В ней найдут записку, в которой будет сказано,
где меня искать. А пока пусть ждут. Здесь делать не-
чего...
В ту же ночь Кулунтай двинулся обратно...
Кулунтай пренебрег указанием Накамуры о месте
переправы через границу и направился не на юго-восток,
а на юго-запад. Пока не миновал полосы населенных
пунктов, днем хоронился от глаза людского в кустах,
ночью шел. Так продолжалось двое суток. Впереди еще
лежало километров сто пути по горам, таежным дебрям,
вброд через бурные речушки, по бездорожью.
На пятые сутки после того, как он покинул Маньчжу-
рию, Кулунтай спустился в верховья длинной пади,
сверил свой маршрут по компасу, определил азимут
движения. Убедившись в том, что по этой пади можно
безошибочно выйти на Аргунь, бойко зашагал дальше.
Вскоре он остановился перед заросшим осокой зыбуном,
с интересом стал приглядываться к давно уже нехоже-
ной тропинке. Места показались знакомыми. Да, он
бывал здесь еще во времена скитаний по тайге с кон-
трабандистскими шайками.
Как ни безлюдно и глухо в тайге, Кулунтай был
настороже. Больше всего манегр боялся встречи с ка-
кими-нибудь бродячими охотниками. Кто их знает, где
они в это время промышляют? Напорешься, доказывай
потом, кто ты и откуда. Хорошо, если на одного нале-
тишь, а вдруг — на бригаду?
Спустившись километров на десять вниз по водораз-
делу, Кулунтай понемногу успокоился. Дремучая тайга
163
томилась от безмолвия. Нигде ни малейшего признака
человеческого жилья.
«Пусть начальство злится, а я нежданно-негаданно
заявлюсь с этой стороны,— думал разведчик.— В кон-
це концов, можно сказать, что обстановка вынудила.
А я тем временем еще одно «дельце» обтяпаю. Придет-
ся вам, Накамура, дополнительно раскошелиться. По-
лучу деньги, соберу барахлишко — и на отдых. Возраст
большой, глядишь, в покое оставят».
Последнее время он часто задумывался над опасно-
стями шпионского ремесла, не раз собирался бросить
его, но то начальство не соглашалось, советовало пов-
ременить с уходом, то самому хотелось попытать еще
разок-другой счастья, пополнить свои сбережения.
Удача сопутствовала этому старому волку. Смерть
ходила за ним по пятам, но он ловко ускользал от нее.
То спасали смекалка и сила, то выручала оплошность
врагов.
Последние годы Кулунтай стал по-стариковски осто-
рожным, трусоватым. По ночам иногда просыпался в
холодном поту. Между заданиями много пил. Надеял-
ся, что ханшин отвлечет от мрачных дум.
С этими мыслями он остановился у родника, снял
заплечную сумку, сел на траву. Оглядевшись по сторо-
нам, вынул краюху черного хлеба, кусок вареной изюб-
рины, жестяную кружку. С жадностью глотал большие
куски мяса, запивая студеной ключевой водой. Он ни-
когда не брал с собой ничего, кроме простой еды, плот-
но насыщавшей голодный желудок.
Наевшись, Кулунтай уложил остатки пищи в сумку,
прилег под кустом вздремнуть, сунув за пазуху писто-
лет. Часа через три он проснулся, ополоснул водой ли-
цо, обтерся рукавом брезентовой куртки и двинулся
дальше.
Так он шел еще почти двое суток. Километрах в де-
сяти от цели он остановился на последний привал. Под-
крепившись, Кулунтай выбрал укромное местечко и за-
валился спать...
Проснулся манегр, дрожа от сырости и прохлады.
На небе зажглись первые звезды. Где-то на отроге
хребта зловеще горланила сова. Из-за кустов огонька-
ми блеснули глаза зверя. Кулунтай взвалил на плечи
мешок.
164
Он шел быстро. Несколько раз спотыкался. Увидев
в этом нехорошую примету, злобно выругался. Вдали в
кромешной темноте мелькнул огонек. Кулунтай замед-
лил шаги. Огонек то исчезал за деревьями, то загорал-
ся вновь.
Гулко застучало сердце. Приближалась долгождан-
ная минута встречи. Огонек, мелькающий за деревья-
ми,— это свет в окошке моисеевского выселка. Оши-
биться невозможно. Места знакомы издавна.
Сейчас Кулунтай предстанет перед лицом перепуган-
ного насмерть врага. За все отомстит. И за собственные
раны и за гибель друзей. За все, за все получит эта ста-
рая росомаха!
Кулунтай хорошо знал, что скажет Моисею Потапо-
ву, как поступит с ним и с его выводком. Каждое слово
продумано, каждое движение рассчитано. По пути к вы-
селку он наслаждался предвкушением близкой распла-
ты. Если и боялся чего в эту минуту манегр, так это от-
сутствия старого охотника.
«А вдруг старина бродит где-нибудь по тайге? Не
дай бог, если на охоте!—думал он. — Упустить такой
случай нельзя. Не будет старика, перестреляю его род-
ню. Все равно. Пусть знает, что за Кулунтаем еще ни-
когда долги не пропадали!»
Моисей был дома. Дома была его жена и сын, дома
была его внучка Зойка. Ничего не подозревая, они си-
дели, коротая вечер, каждый за своим делом. Моисей
чинил конскую сбрую и чадил, как всегда, самокруткой.
Степка, расставив на столе патроны, вырезал пыжи.
Фекла латала обносившуюся одежонку. Лишь Зойка ни-
чего не делала. Подперев щеку рукой, она мечтательно
глядела в угол и, казалось, была чем-то опечалена.
Кулунтай, неслышно ступая на носки, подкрался к
окну. Прямо перед собой он увидел кудлатую голову
старика, склонившуюся над хомутом. Манегр обрадо-
ванно вздохнул. Можно сейчас же вскинуть пистолет,
и упадет голова Моисея на хомут. Бандит медленно под-
нял пистолет, поймал в прорезь прицела морщинистый
лоб своего врага. Нет, он хочет насладиться местью, он
хочет, чтобы Моисей ползал в его ногах, он хочет пос-
мотреть в его глаза.
Словно почуяв опасность, Моисей поднял голову,
прислушался, отодвинул ногой хомут. Кулунтай опустил
165
маузер и направился к двери. Помедлив, он взялся за
скобу. Дверь оказалась запертой. Держа оружие наго-
тове, Кулунтай уверенно постучал. В сенях басом зала-
ял пес. Послышались шаркающие шаги.
— Кто по ночам бродит?
Это был голос Моисея. Кулунтай узнал бы его среди
тысячи других голосов...
— Свои, пограничники...— как можно спокойнее от-
ветил бандит.
— Открывай! Не заперто...
Кулунтай дернул за скобу.
— Заперто! Открывай! — проговорил он настойчиво.
— Обожди минутку, портки только надену, — отве-
тил старик.
Манегр понял, что Моисей хитрит. Поняв свою
ошибку, Кулунтай выругался и выстрелил.
Моисей вихрем влетел в избу, схватил с кровати по-
душку, запустил в лампу.
— Ложись! — крикнул он домочадцам.
В ту же секунду над головой старика просвистели
и глухо шлепнулись в стену две пули. Кулунтай стрелял
по окнам. Спрятавшись за огромную лиственницу, он
решил ждать хоть до рассвета, но не уходить с заимки,
пока не перестреляет обитателей моисеевского гнезда.
Тем временем Моисей и Степка, вооружившись вин-
товками, приготовились к осаде. Они еще не знали,
сколько врагов пришло на заимку и кто они.
— Батя, давай-ка я через лаз выберусь, посмотрю,
что там делается, — предложил Степка.
— Беги, да смотри там... осторожнее, — согласился
старик, отползая к двери.
Степка нагреб в карманы патронов, выскочил в сени,
поднялся на чердак. Осмотревшись, он нашел дверку,
вылез на крышу. Из дома донесся винтовочный выстрел.
В ответ на него прозвучала еще пара пистолетных
выстрелов. Степка понял, что отец выстрелил, чтобы от-
влечь внимание врага.
Степан спрыгнул на землю и, прижавшись к зава-
линке, притаился. Убедившись, что с этой стороны дома
никого нет, он пополз вперед, намереваясь вести огонь
из-за угла.
Моисей спрятался за косяк, приоткрыл дверь и вы-
пустил собаку.
166
Рассвирепевший пес в несколько прыжков очутился
у дерева и, злобно рыча, бросился на незнакомца. Ку-
лунтай выстрелил. Собака взвизгнула и волчком закру-
тилась по земле. Степан увидел мелькнувшую в темноте
вспышку и прыгнул к стоявшей в нескольких шагах от
него лиственнице. В то же мгновение над его головой
просвистела пуля, выпущенная Кулунтаем.
Враг обнаружил себя. Дальджиканцы поняли, что
имеют дело всего-навсего с одним человеком.
Отстреливаясь, Кулунтай начал уходить в гору.
Степка и вышедший Моисей, перебегая от дерева к де-
реву, двинулись вслед, изредка обмениваясь с наруши-
телем пулями.
Трудно сказать, сколько продолжалась бы эта ноч-
ная дуэль, если бы враг не совершил роковой ошибки.
Отступая в гору, он дал преимущество своим противни-
кам. Хоть и темно было на дворе в этот час, а все же
силуэт поднимавшегося по косогору человека был ви-
ден. Моисей сообразил, что надо не преследовать, а за-
лечь.
В то время как Степка, изредка постреливая, шел
за врагом, старик лежал на земле и ждал удобного мо-
мента. Блеснула вспышка выстрела кулунтаевского
маузера. Моисей спустил курок. На косогоре что-то глу-
хо стукнуло и зашуршало. Посыпались камни.
— Стоп, Степан! — приказал Моисей сыну. — Либо
хитрит, либо я «смазал» его...
Сколько ни прислушивался старик, а впереди было
по-прежнему тихо.
Моисей отполз за дерево и выстрелил еще раз. От-
ветного выстрела не последовало. Старик подошел к де-
реву, за которым прятался Степан, сказал:
— Оставайся здесь, не спускай с него глаз, а я схо-
жу домой, посмотрю, что делается там.
Моисей спустился к заимке. У ограды он столкнулся
с внучкой, направлявшейся к ним с ружьем в руках.
— Ты куда?
— К вам.
— Нечего делать, сиди дома, — угрожающе зашипел
дед. — Посмотри лучше, где собака.
Убедившись, что дома все в порядке, старик подал-
ся обратно.
Зойка шепотом позвала:
167
— Кубарь! Кубарь!
На голос хозяйки пес не откликался. Зойка начала
искать его подле деревьев. Вскоре она наткнулась на
труп собаки.
Моисей и Степан просидели на косогоре до рассве-
та. Когда ночная тьма поредела, они увидели под кус-
том человека. Он лежал вниз лицом. Рядом валялся
маузер.
Моисей перевернул убитого на спину и чуть не
вскрикнул: перед ним лежал Кулунтай. Заросшее щети-
ной и запорошенное землей лицо манегра застыло в
страшной гримасе.
— Вот это да! — проговорил Моисей, недоуменно
поглядев на сына.
Старик опустился на землю, попросил у Степана за-
курить. Ему не верилось, что перед ним лежит тот са-
мый Кулунтай, за которым он столько лет охотился.
Моисей долго смотрел на своего врага, потом встал,
растоптал брошенный окурок, перекрестился и, не про-
ронив ни слова, пошел прочь...
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
До приезда на заставу сержанта Карпова, назначен-
ного вместо Желтухина, слава лучшего охотника при-
надлежала Мишке Павличенко. На Стрелке не было че-
ловека удачливее, чем он. Это, между прочим, призна-
валось не только пограничниками. Не оспаривал Миш-
киных заслуг никто и из охотников Кирпичного. А уж
они-то — можно не сомневаться — толк в этих делах
знали!
В свободное от нарядов время Павличенко уходил в
тайгу, прихватив «винчестер» — так называл он свой ка-
рабин— и связку петель. Домой Мишка возвращался
почти всегда с добычей. Иногда приносил козу, иног-
да— кабаргу. Приходилось ему убивать и волков, и
лис, и росомах. Нельзя сказать, чтобы случалось это
часто, но у бойцов все же не было оснований обижать-
ся на него. Так или иначе, а носили они рукавицы-
мохнашки из волчьих шкур, добытых Мишкой. И все-
168
таки козы, волки, кабарги не были главной статьей его
промысла. Больше всего ему везло на зайцев. Тут он
был просто счастливцем: зайцы липли к нему, словно
мухи к липучке. Можно было подумать, что Павличен-
ко владел каким-то особенным секретом их добычи или
настолько изучил заячью психологию, что знал, где они
ночуют, где будут петлять их следы сегодня, завтра, че-
рез неделю. Зайцев он не стрелял: жалел на такую ме-
лочь заряда. Он ловил их обыкновенными проволочны-
ми петлями — удавками.
Пограничники, завидя Павличенко с трофеями, под-
трунивали:
— Опять куцую дохлятину приволок?
— А что, поросятинки захотели? — огрызался Павли-
ченко.— Теперь зайцы вкусные. Не смотрите, что худые.
Сейчас у них время любви. А любовь, знаете, штука осо-
бенная. Поглядите вон на Дудкина. Он как наестся зай-
чатины, так начинает собираться на моисеевский высе-
лок— линию ремонтировать. Съездит к Зойке, потокует,
как глухарь, за сараем, чтоб старик не видел, и об-
ратно.
Слезкин, слыша это, мрачнел, лез в карман за ма-
хоркой.
Нередко Павличенко возвращался из лесу с рваны-
ми штанами. При этом он говорил пискляво:
— Понимаете, как все получается? Возьмешь его
стервеца, за уши, а он брыкается, так и норовит, так и
норовит когтями за коленки зацепиться.
— Понимаем, понимаем! — соглашались бойцы, по-
смеиваясь.— Попроси старшину, чтобы он тебе кожа-
ные штаны сшил, такие, как у Робинзона. Помнишь?
Но бывали и на Мишкиной улице праздники. В та-
кие дни он ходил гоголем. Прохаживаясь по столовой,
снисходительно приговаривал:
— Так, так! Значит, уплетаете, черти лопоухие? Ну-
ну, уплетайте на здоровье!
Так было месяц назад, когда Павличенко сбросил с
седла под ноги старшине огромного гурана. Так было
совсем недавно, когда он усталый заявился к Кукуш-
кину и сказал:
— Посылайте в Дербич повозку. Секача завалил.
Пудов, однако, на десять будет...
Пограничники съездили.
169
Правда, кабан оказался не секачом, как об этом хва-
стливо заявил Павличенко, а старым-старым, с загнуты-
ми во внутрь клыками заворотнем, какие начинают уже
подыскивать себе лежбище в глуши, чтобы уйти на веч-
ный покой. Тем не менее это не помешало охотнику на-
рисовать фантастическую картину поединка с «сека-
чом». По его рассказу выходило так, что он раз пять, не
меньше изворачивался от рассвирепевшего кабана, пока
меткий выстрел не пригвоздил зверя к земле.
— Чего же ты так долго не стрелял? — полюбопыт-
ствовал Михеев.
— Так... Хотелось сперва измотать, а потом взять
вручную, с рогатиной... Интереснее все-таки...
Сомнение у всех вызвала рана, зиявшая на затылке
кабана. Михеев, перевидавший на своем веку немало
таких охотников, как Павличенко, поддел с ехидцей:
— Признайся, Мишка, по совести: ты, часом, не с
дерева пальнул в него?
Павличенко обиделся:
— А ты валяй посиди на дереве. Посмотрим, что вы-
сидишь!
Как ни зубоскалили пограничники над охотником,
а трофей все-таки принадлежал Мишке. Волей-неволей
приходилось есть да нахваливать.
Вполне понятно, что приезд на заставу Карпова
встревожил Павличенко не на шутку. Об охотничьем
таланте сержанта в районе ходила молва. Усмотрев в
Карпове соперника, Павличенко помрачнел. Что ни го-
вори, а чужая слава — вещь не очень приятная.
Кто-то из пограничников раскусил причину Мишки-
ной тоски, попробовал утешить:
— Не унывай! Ну, подумаешь, охота? В конце кон-
цев, можно и без нее обойтись. Не всем же быть такими
удачливыми, как Карпов. Не будешь охотиться — бу-
дешь мундштуки делать. У тебя это здорово полу-
чается!
И правда, финские ножи с наборными рукоятками,
мундштуки из разноцветного плексигласа, всякие ра-
мочки, шкатулки Мишка делал мастерски. Он так преус-
певал в этом рукоделье, что получал заказы от бойцов
с других застав.
Утешения товарищей возмутили Мишку. Кто проме-
няет славу охотника на славу какого-то кустаря?
170
Павличенко долго не знакомился с Карповым, избе-
гал с ним встреч, все время приглядывался. Однако слу-
чай все же свел соперников.
Как-то в обед, обозленный шутками ребят, Павли-
ченко вспылил:
— Что вы, собственно, критикуете? Кто вас кормит,
черти лопоухие?
— А что нам критиковать? — ответил Борзов.— У нас
всегда «под тучным вепрем стол трещит». Михеев нава-
рит картошки «в мундирах», ешь, сколько душе твоей
угодно. Старшина раскладку составляет, в таблицу за-
мены заглядывает, потом агитирует: «Килограмм капу-
сты по калорийности равняется фунту мяса, ведро
чаю — ста граммам масла». Не все ли равно, что ло-
пать? Калорий-то одинаково!
— А по мне этих калорий пусть совсем не будет,
лишь бы мяса побольше давали, — возразил Дудкин.
Через перегородку из кухни донесся голос старшины:
— У вас, Дудкин, губа не дура. А где мяско брать?
В столовой притихли. Дудкин от ответа на вопрос
воздержался.
Кукушкин продолжал:
— Павличенко говорит, что он всех кормит. Брехня!
Я всех кормлю. Охотников много, а мясо приходится
мне возить из комендатуры.
Старшина прихватил миску с кашей, вышел в сто-
ловую.
— Взяли бы да и съездили к Моисею, — посоветовал
он, отправляя в рот ложку каши. — Степка недавно жа-
ловался: кабаны житья не дают.
— Ав самом деле, почему бы не съездить? — под-
держал старшину Карпов, выжидательно поглядывая
на Павличенко. — Время сейчас для охоты самое под-
ходящее.
— Что ж, пожалуй, можно, — согласился Павличен-
ко, видя, что Карпов ждет его ответа. — Пусть старши-
на поговорит с начальником.
— Это я вам обещаю, — заверил Кукушкин.
...На следующий день охотничья бригада в составе
Карпова, Павличенко и Слезкина собралась в Даль-
джикан. Старшина предупредил:
— Вы смотрите там, поосторожнее. Кабаны — не
зайцы. Всякое может случиться...
171
— Ну что вы, товарищ старшина. Не маленькие. Не
первый раз отправляемся на охоту, — буркнул обижен-
но Мишка.
Карпов из скромности, свойственной бывалым охот-
никам, промолчал...
По пути в Дальджикан к охотникам присоединился
налоговый агент Балагуров, тоже направлявшийся к
Моисею. Спутник попался пограничникам веселый, раз-
говорчивый. Всю дорогу он шутил, острил, сыпал при-
баутками, анекдотами.
На выселок приехали рано.
Старик сидел на длинной скамейке. Зажав между
ног валенок, он прокалывал подошву кабарожьим клы-
ком. Огромная козья ножка торчала из его рта. Клубы
дыма лениво гуляли по избе.
— A-а, братцы? Давно, давно не заглядывали к
старому Моисею. Проходите, проходите...— кряхтел По-
тапов, подавая гостям измазанную варом руку. — Раз-
девайтесь, отогревайтесь. Сказывайте, что новенького?
Какие вести с фронта?
Гости сняли полушубки.
— Новости есть!—отозвался Павличенко. — Наши
Киев взяли, высадились в Крыму. Скоро в Берлине
будем.
— Киев, говоришь, взяли? Это хорошо, хорошо!
Костя и Зойка встретились глазами и оба смутились.
Но в этом смущенном взгляде было столько счастливой
радости, что они и молча многое сказали друг другу.
— Зойка! — крикнул Моисей.
Внучка укоризненно посмотрела на деда.
— Да знаю, знаю. Уже поставила. Вот-вот заки-
пит,— сказала она, догадавшись, о чем скажет сейчас
Моисей.
Гости сели за стол.
— Кукушкин послал вам, — Павличенко подал ста-
рику осьмушку чая.
— A-а! Это хорошо. А то мы давно уже на шиповни-
ке сидим.
— Ну, а как вы тут поживаете? — поинтересовался
Павличенко.
172
— Да как? Живем полегоньку. Бог не обижает. Не-
чего зря роптать. Намедни Степка большущего гурана
свалил. Харч есть. Серединка сыта — и концы играют.
Ничего, ничего живем...
— На здоровье не жалуетесь?
— Чего жаловаться? Слава богу, пока еще со стару-
хой сплю, — заверил гостей Моисей и, подмигнув, плу-
товато посмотрел на Феклу.
Фекла выронила из рук спицы. Клубок пряжи упал
с колен, покатился по полу.
— Не слушайте вы его, старого греховодника! —
взмолилась старуха. — Врет он!
Гости переглянулись и засмеялись. Заливался звон-
ким смешком и Моисей. Он смеялся до тех пор, пока не
закашлялся. Вытерев рукавом слезы, старик горестно
вздохнул.
— Вру... Верно старуха молвит... Кончился порох в
пороховнице...
Слезкин молчал. Он ничего не слышал, кроме дыха-
ния Зойки, ничего не видел, кроме ее рук, что разлива-
ли чай.
— Поохотиться решили, — сообщил Павличенко.—
Степка жаловался: кабаны покою не дают.
— Это верно. Знаешь распадок тот... Ну, как его?
Зойка, подскажи...
— Медвежий?
Слезкин изумился: до чего же красив голос у Зойки.
И как это он раньше не замечал?
— Во-во! Он самый. Гречиху мы сеяли там. Все пе-
репахали, окаянные!
Зойка спросила у Слезкина:
— Еще налить?
Слезкин не спускал с нее глаз, забыл, что нужно что-
то ответить. А Зойка задумчиво смотрела в его лицо и
тоже, казалось, не помнила о своем вопросе.
Вышли из-за стола, опять задымили самокрутками.
Разговор вертелся вокруг зверей, охоты. Молчаливый
Карпов с удовольствием слушал Моисея — знаменитого
охотника. Все шло спокойно, пока черт не дернул Пав-
личенко за язык.
— А вы, Моисей, что-то неспроста запамятовали
Медвежий распадок! — сказал он, ухмыляясь.
173
Моисей насторожился, заморгал белесыми ресни-
цами.
— Ходят слухи...
— Это какие еще слухи?
— Рассказывают, будто в молодости вы на ноги
были прытким.
— В молодости все прыткие!
— Я не к тому, — продолжал Павличенко, делая
вид, что не замечает раздражения старика. — Сказывал
один человек, будто в этом распадке вместе с товари-
щем на медведя вы напоролись и дали стрекача. Прав-
да, потом опомнились, вернулись, спасли приятеля. Но
медведь успел уже разукрасить его по всем правилам.
Моисей, сопя, поднялся, выдохнул:
— Ты что? По столбам захотел прошуметь?
— Так я же, Моисей Васильевич, не говорю, что так
оно и было, — спохватился Павличенко.
— Слушаешь всякие бредни! — клокотал старик.
Выручил Балагуров.
— Ну что вы, Моисей Васильевич? Кто поверит?
Лично я готов плюнуть в глаза любому, кто скажет о
вас такое!
— Да я и не поверил. Откуда вы взяли, товарищ
Балагуров? — начал отступление Павличенко. — Убей
меня бог!
— Все это — чепуха. Не стоит говорить. Есть дела
поважнее, — продолжал Балагуров, стараясь замять не-
приятный разговор.— Скажите лучше, дорогой наш, ува-
жаемый Моисей Васильевич, почему вы налоги не пла-
тите?
Этот вопрос оказался и совсем не ко времени.
— Не платил и не буду платить!—взревел Моисей.
— Это почему же?
— С военных налогов не берут!
— А вы что, военный?
— Я — пограничник! Сам начальник отряда — пол-
ковник Туров сказал, что я охраняю границу, стою на
важном направлении. Никаких налогов!
Балагуров, пряча хитрые глаза, тяжело вздохнул и
серьезно сообщил:
— Нельзя так, Моисей Васильевич! Звонил Михаил
Иванович. Поезжайте, говорит, к Моисею и скажите:
«Война, время трудное, фронту надо помогать!»
174
Моисей пристально и тревожно посмотрел на агента.
— Какой Михаил Иванович?
— Ну, известно какой, Калинин!
— Так и сказал?
— Так и сказал.
Старик еще раз вонзил свой взгляд в лицо Балагуро-
ва, потом крякнул и скомандовал:
— Фекла! Неси деньги! Слышала, что человек
сказал?
Фекла, подставив табуретку, потянулась за божницу.
— Сколько с меня? — спросил Моисей, развязывая
зубами узелок с деньгами. Балагуров назвал сумму.—
Что-то многовато!
— По закону. Время трудное.
Пограничники заулыбались. Балагуров грозно повел
на них глазами. Моисей, расплатившись, полез водво-
рить деньги на прежнее место; агент шепнул:
— Молчите, ради бога... Испортите всю обедню...
...Когда уходили, Зойка задержала Слезкина в сенях,
шепнула:
— Будь осторожен... Кабаны свирепы...
— Я все время скучал по тебе, Зоя! — признался
Костя и сжал ее руку.
К месту засады охотники пришли, когда уже совсем
стемнело. Для сидки Карпов выбрал небольшую прога-
лину, одним краем упиравшуюся в пологий увал, дру-
гим— в густую, непролазную чащу. Посыпанная снеж-
ком полянка была испещрена черными пятнами — сле-
дами.
Карпов подошел к одной из рытвин, наклонился,
стал разглядывать.
— Целым табуном приходят вон оттуда, — Карпов
показал на чащу. — Под охраной крупного самца раз-
гуливают.
Напомнив каждому его обязанности, Карпов еще раз
осмотрелся вокруг и, позвав Слезкина, стал поднимать-
ся на увал.
— Сиди здесь, — сказал он, показывая на трухлявую
валежину. — Стреляй наверняка, не торопись. Старайся
в первую очередь свалить секача. Свинки никуда не де-
нутся.
175
Карпов вернулся к Павличенко.
— Я останусь здесь. Ты спустись метров на тридцать
левее...
Вскоре из-за сопок выглянула луна. В лесу посвет-
лело. По искрящейся серебром снежной поляне потя-
нулись длинные, свинцовые тени. Слезкин смотрел на
кусты, и ему чудилась там затаившаяся Зойка. Он
встряхивал головой, Зойка исчезала, появлялась строй-
ная елочка. Слезкин задумывался, и опять на месте
елочки возникала Зойка. И Слезкин больше не встря-
хивал головой, чтобы елочка не подменила Зойку...
Ветерок принес из чащи какие-то далекие, неясные
звуки. Они нарастали, сначала походили на глухой шо-
рох, потом на треск раздираемого полотна. Треск то сти-
хал, то вновь возникал.
Слезкин озирался. Вдруг он вздрогнул от визга и
хруста сучьев: на поляну выскочил огромный, чуть не
метрового роста кабанище. Пролетев стрелой пустырь,
он круто развернулся и, подняв над собой тучу переме-
шанного с землей снега, остановился, как вкопанный.
Вздернутое рыло зверя повернулось туда, откуда он
только что примчался.
Не успели охотники опомниться, как из чащи выско-
чил еще один, такой же матерый кабан. Вспахав мордой
землю, он проехал несколько шагов на подвернувшихся
передних ногах и замер, приготовившись к смертельно-
му поединку. Несколько мгновений оба секача, словно
испытывая друг друга, стояли недвижно. Но вот прес-
ледователь, кипя отвагой, лязгнул клыками и, разбра-
сывая по сторонам клочья пены, рванулся вперед. Зве-
ри столкнулись. Злобный рев, топот, треск сучьев сме-
шались в единый клубок звуков.
Оставив друг другу по нескольку кровавых ран, се-
качи разбежались в разные стороны и опять заняли ис-
ходные позиции.
Теперь уже первым сорвался в атаку не преследо-
ватель, а его соперник. Бросок кабана был так пружи-
нист, так силен, что, казалось, спастись от этого сокру-
шительного наскока невозможно. Длинные острые клы-
ки ножами врезались в плечо врага. Раненый зверь
неистово взвыл и, оставляя на снегу пятна крови, пом-
чался на увал. Победитель, торжествуя, стоял на месте
и глядел вслед убегавшему врагу.
176
Однако радость его оказалась недолгой. Раненый
секач, отбежав, развернулся и стремглав бросился на
беспечного соперника. И вот, волоча по земле вывалив-
шиеся из вспоротого брюха кишки, зверь сделал не-
сколько вялых прыжков и, обливаясь кровью, затих.
Одержавший победу секач, обессиленный, но гордый,
стоял, тяжело дыша, над трупом своего врага.
Слезкин затаив дыхание смотрел на эту невиданную
схватку.
Но вот секач тряхнул головой, жадно потянул воз-
дух, вздыбил на загривке щетину. Зверь почуял новую
опасность.
Карпов,— он находился ближе всех к кабану,— тоже
увлекся картиной жестокой битвы; он даже забыл до-
слать патрон в ствол карабина.
Человек и зверь настороженно смотрели друг на дру-
га. Но вот кабан рявкнул и бешено помчался вперед.
Оплошай Карпов на какую-то долю секунды — и конец
охоты оказался бы трагическим. При такой скорости
одного взмаха клыками было бы вполне достаточно, что-
бы погубить зазевавшегося охотника. В самый послед-
ний миг, когда кабан готов был поддеть его на клыки,
Карпов отскочил в сторону. Секач промчался мимо.
Пока он разворачивался, сержант зарядил карабин. Два
выстрела — Карпова и Слезкина — прогремели враз.
Косматый хозяин Медвежьего распадка рухнул в
снег.
Карпов сел на пенек, стал крутить цигарку. Когда
он чиркнул спичкой и поднес огонек к папиросе, рука
его мелко вздрагивала.
Павличенко и Слезкин виновато переминались с но-
ги на ногу, не смея даже закурить. Они ждали, что сер-
жант вот-вот начнет их укорять за то, что они не
пришли ему вовремя на помощь. Но Карпов, видимо, и
не помышлял об этом. Он протянул Косте кисет и глу-
хо сказал:
— Молодец!.. Ты его свалил!
Выкурив папиросу, Карпов сказал:
— Давайте-ка, ребята, кто-нибудь к Моисею за ло-
шадью.
Слезкин, торопливо закинув за плечо винтовку, по-
дался на выселок. Карпов и Павличенко принялись раз-
делывать туши.
177
Когда Слезкин появился на заимке, Зойка бросилась
к нему.
— Все хорошо?!—воскликнула она.— Я так беспо-
коилась. Кабаны же, с ними не шутят!
Счастливый Слезкин, не понимая, как это случилось,
вдруг почувствовал, что прижимает к себе Зойку, целует
ее и шепчет:
— Все хорошо, Зоя! Хорошо!
А Зойка, охватив его шею, доверчиво подставляла
ему свое обветренное, горящее лицо...
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Прошла зима. Она уже не показалась бойцам такой
бесконечной, как первая. Стрелкинцы закалились и воз-
мужали. В осанке молодых пограничников, еще недав-
но таких угловатых, появилась уверенность и даже,
пожалуй, небрежность, этакое ухарство бывалых
воинов.
Прошедшая зима была почти спокойной. Несколько
маньчжурских аборигенов, переброшенных на советскую
сторону с довольно-таки распространенной легендой о
«поисках лучших условий жизни»— вот все, чем рискну-
ли пожертвовать Накамура и Ван Мин-до после недав-
ней потери своих кадровых агентов.
Несмотря на то, что деятели общества «Кокусаку
Кенкьюкай» все еще лелеяли мечту о войне против
СССР, разрабатывали инструкции о посылке японских
колонистов в оккупированные районы Дальнего Восто-
ка, вопрос о выступлении Квантунской армии на север,
видимо, с повестки дня был уже снят.
Германия трещала по всем швам. Япония, завязнув
безнадежно в Азии, тоже зашаталась. Символ самурай-
ского фанатизма — императорская хризантема все боль-
ше и больше свертывала свои поблекшие лепестки.
Канули в прошлое времена, когда пограничникам
приходилось неделями отсиживаться в огневых точках,
со дня на день ожидая вооруженных столкновений, ко-
торые в любое время могли быть использованы как по-
вод для объявления войны Советскому Союзу.
Бойцы воспрянули духом. Возвращаясь из нарядов,
178
они с удовольствием потирали руки: красные флажки на
карте выстроились плотной цепочкой близко от запад-
ной границы Родины. Советские армии неумолимо при-
ближались к Германии.
Поднялось настроение и у жителей пограничной по-
лосы, долгие годы находившихся под угрозой нападения
коварного врага.
...В мае отмечали юбилей отряда. Со всех застав в
пограничный поселок съехались офицеры, сержанты, ря-
довые, чтобы помериться ловкостью, мастерством,
удалью.
Давно уже не видел поселок такого скопления лю-
дей, лошадей, такого небывалого оживления и торжест-
венной приподнятости. Всюду слышались разговоры о
предстоящих состязаниях, назывались возможные побе-
дители, заключались пари.
Часов в десять утра под звуки духового оркестра из
ворот показался строй конников. Ровными рядами, на
рослых, игравших от нетерпения конях выехали участ-
ники соревнований. Впереди, разметав над головой ку-
мачовое полотнище, ехал знаменосец с ассистентами. За
ними — полковник Туров. Изрядно располневший, он
уже менее всего походил на лихого конника, но по ста-
рой традиции обязан был находиться в голове этого от-
борного эскадрона. Вороной, в белых чулках дончак,
словно чувствуя на себе высокую персону начальника,
важничал: беспрестанно крутил могучей шеей, вытанцо-
вывал, грациозно вскидывая передние ноги, разбрасы-
вал на пыльную дорогу хлопья пены. Туров, пытаясь со-
хранять былую осанку, с трудом сдерживал коня, часто
оглядывался на музыкантов и что-то недовольно бурчал.
Жители поселка, давно уже не видевшие таких тор-
жественных выездов, высыпали на главную улицу.
Грустно смотрели на всадников старики, вспоминая мо-
лодость. Весело махали руками говорливые девушки.
Пыля босыми ногами, обгоняла колонну гурьба маль-
чишек.
Торопов почувствовал, как вскипела его кровь, как
откликнулась на эти торжественные и красивые минуты
армейского парада его солдатская душа.
Когда оркестр закончил строевой марш, Туров под-
нял руку в белой перчатке и, не оглядываясь, зычным,
не по годам молодым голосом скомандовал:
179
— Запевай!
В первых рядах зазвенел бодрый голос:
Шли по степи полки со славой громкой,
И день и ночь со склона и на склон...
Ударившись о сопки, прикатилось обратно разного-
лосым эхом:
Ковыльная, родимая сторонка,
Прими от красных конников поклон...
Не успела затихнуть песня, как над поселком про-
неслась звонкая трель трубы:
«Та-та-та-а-а, та-т-а-а-а!.. Всад-ни-ки, рысью, ве-се-
ло, дружно, дружно! Сме-ло, впе-ред, не от-ста-вай!..»
Эскадрон пошел рысью на кавалерийский городок.
Через несколько минут всадники остановились. Ту-
ров скомандовал: «Смирна-а!» и подскакал к генералу,
начальнику войск пограничного округа, гарцевавшему
на чистокровном скакуне. Приняв рапорт, генерал по-
здравил пограничников и жителей села с праздником,
разрешил начать соревнования.
Опять прокатился сигнал: «Эй, скорей, прочь с ко-
ней!» Бойцы спешились. Главный судья вызвал к флаг-
штоку победителей прошлых соревнований. Напомнив
участникам правила, судья поскакал в манеж.
Торопов нервно курил, кусал мундштук. Первые же
заезды его встревожили: соперников, блестяще подго-
товленных, оказалось больше, чем он думал. Уже не-
сколько всадников уверенно прошли все препятствия.
Торопов ревниво сравнивал их со своими стрелкинцами
и волновался все сильней и сильней. Еще утром он был
уверен в победе своей заставы, а сейчас вдруг охватила
тревога. «Неужели прошляпим призы? Неужели нам
утрут нос?»—думал он, не находя себе места.
День выдался солнечный, знойный. В воздухе лета-
ла паутина. Офицеры расстегнули воротники кителей, то
и дело вытирали платками лоб, шею. Свободные от за-
ездов бойцы толпились у бочки с водой.
Одна за другой раздавались команды судьи, всад-
ники метеорами срывались с места и устремлялись на
препятствия.
Великолепно прошел всю систему препятствий моло-
дой пограничник на рыжей кобылице с белой звездоч-
кой на лбу.
180
— Молодец!—услыхал Торопов голос генерала.—
Чей такой?
— С Ключевской,— ответил Туров.
Птицами летели через препятствия пограничники
Таловки, Лебединого Луга, Кутикана, Серебристой.
И вдруг боец с Таежной тяжело ухнул в яму с водой.
В эту же яму грохнулся боец с Лиственничной.
«Перед прыжком повод не отдал коню»,— подумал
Торопов и быстро подошел к Айбеку.
— Как настроение?— спросил он бойца, а глаза его
ясно говорили, умоляли: «Дружище! Дорогой мой! Не
подведи! Утри им нос!»
Торопов видел, как чему-то улыбался генерал, как
наклонился к секретарю райкома говоривший что-то на-
чальник отряда, и ему становилось не по себе.
— Главное,— спокойно, не тушуйтесь. Противники
не ахти уж какие,— шептал он Абдурахманову, оглажи-
вая теплые бока Незабудки, заботливо осматривая сед-
ловку.
Волнение начальника передалось солдату. Поблед-
невший Айбек выехал на исходный рубеж. Его малень-
кая, невзрачная на вид, но темпераментная лошаденка,
все время нетерпеливо сучившая тонкими ногами, вдруг
напружинилась и замерла, выгнув дугой шею и навост-
рив уши. Всадник плотно прижал стремена к ее шелкови-
сто гладким бокам, вытянул вперед цепко зажавшие по-
вод руки, вобрал голову в плечи.
Торопов настороженно следил за каждым его дви-
жением. Вот Айбек чуть-чуть ослабил повод, еле замет-
но повел шпорами, пригнулся.
Судья взмахнул флажком. В тот же миг Незабудка
сорвалась с места и стремительно помчалась к препят-
ствиям.
Мелькают белые копыта. Разметавшись по воздуху,
плывет длинный пушистый хвост. Секунда, другая, и вот
уже Незабудка, подогнув передние ноги, взлетает над
гребешком херделя, парит, словно птица, над широкой
канавой.
«Так-так! Так-так! Так-так!»—стучат, гулко отда-
ваясь в ушах, копыта.
— Так... так... так...— отсчитывает мысленно Торо-
пов полосатые клавиши, провожая ласковым взглядом
удаляющегося Айбека.
181
Позади остались пирамида, коридор, канава с ва-
лом. Блеснув на солнце подковой, Незабудка делает
крутой разворот и вот уже мчится к зрителям.
Торопову даже кажется, что он отчетливо видит ее
черные, с красноватыми полукружьями глаза, тонкие
ноздри, жадно вбирающие воздух.
Незабудка стрелой проносится мимо судьи, гордели-
во изогнув шею, бочком проходит еще несколько десят-
ков метров и останавливается, махая головой, будто
кланяясь людям. Айбек нежно треплет ее гриву.
— Джигит! Законченный кавалерист!— воскликнул
генерал, провожая восторженным взглядом всадника.
Торопов стер со лба пот и почувствовал, что ноги его
обессилели и ему хочется сесть.
Страсти начали разгораться, когда приступили к
рубке. Зрители со всех сторон окружили паркур, часто
награждали аплодисментами и возгласами одобрения
наиболее лихих рубак. И опять всех поразил своим ма-
стерством и удалью Айбек Абдурахманов.
Стрелка заняла по рубке первое место, обогнав побе-
дителя прошлых состязаний — команду Лебединого
Луга.
Торопов, радостный, шумный, сверкая улыбкой, бес-
престанно куря, уверял своих бойцов:
— Ничего, ребята, есть все шансы взять первенство!
Впереди кое-кто из соперников еще может сор-
ваться.
Однако случилось не так, как надеялся Торопов.
Сорвались сами стрелкинцы. И сорвались на вольтижи-
ровке, которую меньше всего брали в расчет.
Торопов в ярости то снимал, то надевал повлажнев-
шую фуражку.
— Методика подготовки не та,— упрекнул его на-
чальник отряда.— На корде отрабатывали, а нужно
было тренироваться на скаку.
Торопов чуть не скрипел зубами при мысли, что
Плетнев вырвался вперед. Теперь спасти положение мог-
ли только скачки да стрельба. В своих стрелках Торо-
пов всегда был уверен, а сейчас вдруг его почему-то
охватило мрачное предчувствие провала. Вестей со
стрельбища еще не было. «Неужели и там ребята дадут
маху?— думал он.— Ведь никто не знает, сколько приш-
лось нам поработать».
182
Торопов тревожно прислушивался к доносившимся
из-за горы винтовочным хлопкам-выстрелам. По ним он
понял, что на стрельбище тоже идет жаркая борьба.
«Ребята! Не опозорьте заставу!»—мысленно сказал он
своим стрелкинцам...
На ипподроме, в ожидании гонга, люди шумели, спо-
рили, смеялись. Знатоки конских статей, горячась, пред-
сказывали исход борьбы, называли лошадиные клички,
хвалили достоинство коней. Любители острых ощущений
переходили на более конкретный язык — били по рукам.
То там, то тут раздавались шлепки ладоней, венчав-
шие заключенные пари. В ход шли деньги, облигации,
вещи.
Седой как лунь старик в заплатанной красноармей-
ской гимнастерке и запыленных кирзовых сапогах со-
вал в лицо рябому одноглазому парню огромные, с от-
крытой крышкой и с привязанным на веревочке ключом
часы.
— Бьюсь об заклад, что первым будет вон тот па-
рень на гнедом жеребце,— доказывал старик, моргая
слезящимися глазами.— Ставлю часы! Смотри, какая у
его коня могучая грудь! А ноги?
Парень отвел в сторону руку старика, подмигнул ко-
му-то из товарищей, возразил:
— Дай бог вашему гнедому прийти десятым, папа-
ша. Разве вы, не видите, как бедно он одет? Не муску-
лы, а тесто под кожей. Квашня — не конь! Пропадут
часы ни за что. Только и удовольствия: колокол послу-
шаете, как звенит, а выгоды никакой...
— Ты, паря, об моих часах не тужи. Говори лучше,
что ставить будешь?
— Спорь, Сенька, не бойся,— поддержал рябого
парнишка лет шестнадцати, дымивший самокруткой.—
На покосе пригодятся. Они небось со звоном. Утром не
проспим.
Сенька заколебался. Порывшись в карманах, он вы-
тащил три красненькие тридцатки, протянул старику.
— Девяносто? Мало!—закричал старик.— Как-ни-
как — часы. Да не простые. Мне их в Порт-Артуре сам
генерал Лохвицкий подарил, в русско-японскую, с дар-
ственной надписью...
183
Любопытные потянулись к часам, принялись разби-
рать полустершуюся надпись на крышке. Кто-то
спросил:
— Это не тот ли Лохвицкий, что в гражданскую с
Меркуловыми якшался?
— А кто его знает, может, и тот.
— Если тот — и даром не надо. Зверюга! Моего
батьку под Иманом беляки расстреляли по его прика-
зу,— проговорил Сенька, пряча деньги в карман.
— Бери, Семен. Все будет память об отце. Как за-
звонят — вспомнишь,— сказал какой-то капитан.
— Так ведь не хочет! Мало, говорит.
— На какую ставишь? Я добавлю,— предложил ка-
питан.
Сенька показал на караковую трехлетку под солдат-
ским седлом.
— Лошадка ладная!—согласился капитан, протяги-
вая парню с полдюжины тридцаток.
Генерал перегнулся через перила, сказал старику:
— Проиграешь, отец. Напрасно связываешься.
— Никак нет, ваше... товарищ генерал,— возразил
старик.— Не должон бы...
Судья что-то прокричал в мегафон. Всадники нача-
ли готовиться к старту.
На трибунах продолжался спор. Кто-то предлагал
поставить на кон чудом сохранившуюся у свекрови пол-
литровку самогонки, кто-то на все лады расхваливал
черкесский, с блестящими наконечниками пояс, кто-то
готов был отдать «на все сто» обкуренную трубку.
После первых удач любимцем публики стал Айбек.
Но от ставок на него удерживала Незабудка. «Хватит
ли у нее сил на такую дистанцию?»— сомневались зна-
токи...
Торопов видел, что всадники, готовые к старту, вол-
нуются. Волнуются и кони. От нетерпения они бьют ко-
пытами, трясут головами. Под гладкой, вздрагивающей
кожей ясно видны узловатые мускулы, густые развет-
вления жилок, пульсирующие сосуды.
Торопов прижимает к глазам бинокль, осматривает
конную группу, сравнивает лошадиные ноги, мышцы,
груди. Судьба скачек зависит прежде всего от них.
Вздрагивают чуткие ноздри, вспыхивают огнем злые
глаза, бередят азартную душу Торопова. Он ревниво
184
сравнивает коней с абдурахмановской Незабудкой. «Вы
еще не знаете, что это за лошадь!—думает он.— Это
она с виду неказистая! Она еще покажет себя!»
Он беспокойно всматривается в лица всадников. Что-
бы заставить вовсю работать сердце, легкие, ноги ло-
шади, надо уметь понять характер коня, его настрое-
ние. Это может сделать лишь человек, знающий и любя-
щий коня.
Торопов долго вглядывается в бронзовое, скуластое,
непроницаемо спокойное лицо Айбека. «Не подведет»,—
уверенно думает он.
С таким же вниманием следят за всадниками офице-
ры штаба, начальники застав, коменданты — люди, зна-
ющие толк в кавалерийском деле. Кто же будет счаст-
ливцем? Кому победным звоном прозвучит колокол?
А всадники ведут себя по-разному. Одни с безраз-
личным видом стоят возле коней, другие со спокойной
величавостью уже восседают в седлах, третьи беспре-
станно крутят головами, оглядываются на зрителей, чет-
вертые нервно ходят вокруг своих лошадей.
Генерал задержал бинокль на Абдурахманове, си-
девшем верхом вполоборота к трибуне. Лицо стрелкин-
ского кузнеца было хмурое. Словно почувствовав на
себе взгляд, боец развернул Незабудку, стал к зрителям
спиной. Потом, взглянув на судью, он что-то шепнул
лошади, раза два-три вздыбил ее на «свечку», слегка
пришпорил и послал рывком вперед. Прогнав Незабуд-
ку на кентере — тихом галопе — до ограды ипподрома,
Айбек вернулся обратно и остановился на прежнем
месте.
Начальник войск округа — опытный конник — дога-
дался, на что рассчитывает маленький джигит. Уловив,
в какой именно момент он начал горячить лошадь, гене-
рал улыбнулся и, толкнув в бок Турова, сказал:
— Что, Степан Семенович, может быть, и нам трях-
нуть стариной, а? Давай стукнем по рукам ради инте-
реса!
Туров лукаво покосился на генерала.
— Высмотрели, товарищ генерал, не иначе! Скажи-
те на кого — я прикину, стоит ли рисковать?
— Угадай!
Кое-кто из бойцов, последовав примеру Айбека, тоже
начал горячить застоявшихся коней.
185
— Шляпы, раньше надо было,— прошептал гене-
рал, видя их бестолковое кентирование.— Раньше надо
было думать. Теперь поздно. Можно и навредить.
Догадавшись, чем вызвано замечание генерала, Ту-
ров сказал:
— На Абдурахманова?
— На него.
— Я бы, пожалуй, тоже на него поставил, да коняш-
ка смущает.
— Смущает — выбирай любого.
— Любого-то любого, но ведь кто на этом любом
будет сидеть — вот вопрос.
Прозвучал гонг. Всадники заняли места на старте.
— Говори скорее, а то поздно будет,— торопил ге-
нерал, входя в азарт.— Смотри, судья уже за веревку
взялся.
Полковник еще раз окинул взглядом застывших в
ожидании всадников. Ему, знавшему наперечет всех ко-
ней отряда, разбиравшемуся в лошадиных родословных
не хуже, чем в своей собственной, не составляло боль-
шого труда определить шансы, и он поспешно от-
ветил:
— Ставлю на Нурмистра с Лебединки.
Айбек зорко смотрит на судью. А тот, словно только
и ждавший ответа начальника, ослабил веревку, чуточ-
ку помедлил и каким-то резким, замысловатым движе-
нием рванул ее на себя. Колокольный звон, гики всад-
ников, крики зрителей, топот десятков копыт, дробно за-
стучавших по дорожке,— все слилось в протяжный,
нарастающий гул. Лавина конников вытянулась над зе-
леной гладью ипподрома.
Два с лишним десятка не очень опытных, но реши-
тельно настроенных всадников, с первых же секунд всту-
пили в жаркую схватку. Айбек, заняв место в середине
кавалькады, принимал на себя град вылетавших из-под
копыт комьев и, казалось, не собирался вмешиваться в
соперничество.
Участникам скачек предстояло пройти три круга. По-
ка всадники были на первом круге, болельщики вели
себя сравнительно спокойно. Порыв, с которым они
встретили сигнал колокола, постепенно стих. Зрители
позволяли себе обмениваться мнениями, отвлекаться,
186
подсмеиваться друг над другом. Делалось это вполголо-
са, между прочим, так, чтобы не потерять из виду своих
любимцев.
Впереди крупным галопом шел Комаров — надежда
Турова. Его рослый, в яблоках скакун легко взмахивал
длинными ногами, и почти не напрягаясь, переливался
под всадником своим могучим телом. Издалека он боль-
ше походил на сказочную, плавно парившую над землей
птицу, чем на коня.
Полковник Туров, не спускавший глаз с Нурмистра,
стиснул губы. Ему явно не нравилось поведение всадни-
ка. Генерал, уловивший тревогу начальника отряда,
поддел с ехидцей:
— Картинка. Иванушка на коньке-горбунке твой Ко-
маров!
— Не говорите, товарищ генерал,— согласился
Туров.
Всадники пересекли стартовую линию, пошли на вто-
рой круг.
— Кстати, мы так и не условились о закладке,— ска-
зал генерал, посмеиваясь. Хотя и продолжал лидиро-
вать Комаров, все понимали, что победителем ему не
быть. Слишком пассивно, холодно настроил своего коня
боец с Лебединого Луга.
Давать отбой было поздно, и Туров с безразличием
пообещал:
— Возьмете что-нибудь из моей коллекции холодно-
го оружия.
— Ты уже капитулировал?
Полковник не ответил. На трибуне нарастал гул. По-
слышались возгласы болельщиков. Всадники пошли на
последний круг. Теперь уже определенно обозначилась
пятерка претендентов на призовое место. Эта группа
оторвалась от остальных метров на тридцать-сорок. Воз-
главлял группу по-прежнему Комаров, замыкал Абду-
рахманов, В середине, низко пригнувшись, едва не ка-
саясь руками лошадиных ушей, скакал рыжий ефрейтор,
облюбованный стариком-портартуровцем.
С трибуны раздались крики. Парнишка, толкавший
своего приятеля на пари со стариком, гремел:
— Сенька, Сенька, смотри-ка, что делает рыжий! Го-
рят твои червонцы!
187
Старик, перебравшийся на второй ярус, нещадно ко-
лотил костылем по барьеру и, не обращая внимания на
своего важного соседа, истошно вопил:
— Растяпа, мать твою так!.. Волю дай, волю коню!
— Рано, отец, рано,— уговаривал старика генерал.—
Не годится так. Можно, ненароком, и перепейсить.
— Как вы сказали?— старик приложил к уху ла-
дошку.
— Говорю, можно перепейсить, критическую ско-
рость превысить, коня запалить.
Старик махнул рукой, сплюнул через барьер. Какой
может быть пейс? До него ли сейчас, когда «плачут»
именные часы? Из уважения к генеральскому чину,
старик степенно заметил:
— Не рано. Покойный ротмистр Ермолаев всегда на-
чинал в это время. Приходил первым на всех скачках и
ни разу не запалил своего рысака.— Возразив генералу,
портартуровец опять завопил:— Волю коню!
Свирепо насупившись, Айбек смотрит поверх ушей
Незабудки. Пот, застилая глаза, льется градом по ли-
цу. Плывут навстречу переполненные болельщиками
трибуны ипподрома. Впереди, поблескивая атласным
крупом, скачет лошадь Комарова.
На выходе из виража Айбек, словно услышав крик
старика, дает Незабудке свободу и взмахивает хлыс-
том. То же самое делает и рыжий ефрейтор. Мгновение—
и их кони настигают Комарова. Чувствуя, как все бли-
же, ближе подступает грозный вал погони, Комаров не
выдержал и оглянулся. В воздухе опять мелькнули хлы-
сты. И вот уже место лидера заняли Абдурахманов и
рыжий ефрейтор. Несколько секунд они идут стремя в
стремя, но при выходе на прямую ефрейтор вырывается
на полкорпуса вперед.
Старик настороженно притих, собрался в комок, при-
гнулся к барьеру. Генерал протянул портартуровцу ру-
ку, шепнул:
— Принимай, папаша, в пай. Ударим по рукам? Те-
перь остались только наши...
Старик молча хлопает сухонькой рукой по широкой
генеральской ладони. За спиной раздается пронзитель-
ный крик: «Ваня-а-а!.. К бровке жмись!..» Это подбад-
ривают Комарова. Он идет уже четвертым. Кто-то изде-
вается: «Жмись не жмись, теперь твоему Ване крыш-
188
ка!» Эти слова тонут в грохоте аплодисментов и топо-
те ног.
Последняя прямая...
Абдурахманов опять пускает в ход хлыст. Незабуд-
ка делает отчаянный бросок. Айбеку кажется, что она
вот-вот выскочит из-под седла и уйдет вперед без седо-
ка. Пятьдесят, сорок, тридцать метров остается до фи-
ниша. Всадники по-прежнему мчатся стремя в стремя.
Стрелкинский кузнец со всего плеча стегает коня и
пронзительно свистит. Еще один рывок — и Незабудка
выдвигается на голову вперед. Звенит колокол. Ревут
неистово трибуны.
Айбек спрыгивает на землю и в порыве целует Неза-
будку в дрожащие от возбуждения губы, стирает плат-
ком хлопья горячей пены. К нему бежит Торопов, обни-
мает его и долго трясет руку. Айбек что-то шепчет и
счастливо сверкает глазами. Болельщики скандируют:
«Не-за-будка!.. Не-за-будка!..»
Когда улеглась буря аплодисментов, начали по-
здравлять тех, кто выиграл пари. Заливаясь пронзитель-
ным смешком, пересчитывает червонцы старый портар-
туровец. Кто-то кому-то вручает проигранную трубку,
кто-то на весь ипподром советует, как лучше выкрасть
у свекрови пол-литровку самогона. Проигравших утеша-
ют тем, что потеряно еще не все, что можно попытать
счастья в скачках сержантов и офицеров, наконец, в
скачках вольных казачков, которые по традиции замы-
кали соревнования.
Выигрыш скачек сержантом Пущиным и второе ме-
сто, занятое Тороповым, вернули стрелкинцам потерян-
ные баллы. Удачная стрельба увеличила их очки еще
больше. Стрелка заняла первое место, получила пе-
реходящий приз, а победители — подарки командо-
вания.
Передавая приз Торопову, старший лейтенант Плет-
нев с Лебединки мрачно пригрозил:
— Все равно отберем, Торопов! Имей в виду!
— Ну, это мы еще посмотрим!— воскликнул Торо-
пов. Радость и гордость так и распирали его. Ликование
брызгало из глаз, жаркой волной катилось от всей его
ловкой, подтянутой, сильной фигуры.
189
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Айбека Абдурахманова на заставе полюбили. Эта
любовь чувствовалась во всем: и в том, как ласково от-
носились к нему бойцы, и как уважительно обращались
младшие командиры, и как внимательны были к нему
офицеры.
По имени кузнеца давно уже никто не называл. Ко-
мандиры— по фамилии, а бойцы же чаще всего звали
его Марюдой — именем девушки-казашки из далекого
аула.
Когда Айбек бывал в хорошем настроении, он мяг-
ким, гортанным голосом напевал, одному ему известную
мелодию о Марюде.
Иногда вся песня кузнеца состояла лишь из одного,
дорогого ему слова, десятки раз повторявшегося на раз-
ные лады. Он мог часами находиться в прокопченной
кузнице и напевать имя любимой девушки.
Когда Айбека спрашивали, как звать его наречен-
ную, он отвечал:
— Марюда.
— Ну, а по-русски?
— Как по-русски? Не знаю как.
— Тебя как звать?
— В школе русские ребятишки Алешкой звали.
— Вот видишь! Значит, и ее можно называть по-
русски,— не унимались бойцы.
— Наверно, Маруся?— говорил Павличенко.
— Нет, Марина!—возражал Михеев, лукаво под-
мигивая товарищам.
Айбек смеялся узенькими, как щелки, глазками и со-
глашался:
— Марина? Это жаксы. Но Марюда — лучше!
— Пусть она, братцы, Анютой будет,— предлагал
кто-нибудь из бойцов.
Каждый день девушку называли по-новому. И Айбек
не обижался.
— Так хочешь? Пусть будет так. Но Марюда —
лучше.
Кузнец часто вспоминал стройную, гибкую, как ло-
зинка, девушку из родного аула, ее старенького, с ре-
денькой седой бородкой отца, кочевавшего с отарой овец
по бескрайним ковыльным степям Казахстана.
190
Торопов слышал не раз, как бойцы обращались к
кузнецу: «Марюда, подкуй моего Рыцаря!», «Марюда,
исправь, пожалуйста, скребницу!»
Однажды он сделал им замечание:
— У него же фамилия есть! Чтобы я не слышал
больше никаких кличек!
Несколько дней запрет действовал, а потом все шло
по-старому. Торопов махнул рукой, смирился.
— Кто сегодня у нас на правом?—спрашивал Торо-
пов у кого-нибудь из бойцов.
— Марюда!—отвечали ему. И лишь потом, спо-
хватившись, добавляли:— Абдурахманов!
В работе кузнец был неутомим. Он успевал вовремя
перековать коней, отремонтировать принадлежности ка-
валерийского снаряжения, паял чайники, кастрюли,
клепал ведра, тазы. Наравне со всеми ходил в наряды.
А когда узнал, что сельский кузнец погиб на фронте,
взял на себя дела в колхозной кузнице. С этого дня за-
бот у него прибавилось. Маленькая, щупленькая фигур-
ка Айбека частенько мелькала то на заставе, то в селе.
Легкий, как соколок, он был все время в беготне. Не-
обыкновенным трудолюбием и старательностью Айбек
напоминал муравья. Это сходство еще больше подчерки-
валось туго перетянутой ремнем талией, кривыми, обу-
тыми в тяжелые кирзовые сапоги ногами, надутыми, как
пузыри, бриджами.
«Такой уж, видно, непоседливый человек,— думал
Торопов, замечая на лице кузнеца капельки пота.—
Любят его, чертенка, бойцы!»
В последние дни Айбек почему-то притих и помрач-
нел. Лицо его осунулось. Темная, загорелая кожа плот-
но обтянула заострившиеся скулы. Всегда разговорчи-
вый и веселый, кузнец стал молчаливым. На вопросы
товарищей, пытавшихся узнать причину, он лишь отма-
хивался:
— Ничего...
— А может, Марюда... того?..— намекнул кто-то из
пограничников, покрутив растопыренными пальцами.
Кузнец приуныл еще больше.
И вот тебе на... Айбека привезли на заставу с про-
стреленной рукой...
С утра Абдурахманов и Морковкин были в секрете,
вели наблюдение за шаландами и плотами, спускавши-
191
мися по реке. Лежа в траве, пограничники изредка пе-
реговаривались, заносили кое-что в журнал наблюдений.
Видимо, такое однообразие стало надоедать, и Айбек,
продолжая следить за сопредельной стороной, начал
играть переключателем автомата. Играя, он не заме-
тил, как оттянул затвор. Произошел случайный выстрел,
пуля задела руку.
— Черт-те что творится! Опять ЧП!—выругался То-
ропов, выслушав доклад Морковкина.
Получив от коменданта нагоняй, лейтенант рас-
строился. «Мне определенно не везет. Кажется, все де-
лаю так, как нужно, а вот не получается,— невесело ду-
мал он.— У соседей такие же люди, как и у меня.
И участок границы не лучше. А живут они без ЧП.»
Торопов прилег на кровать. Вспомнилась последняя
фраза из разговора с комендантом Хоменко: «Не думал
я, Торопов, что так пойдут у тебя дела. М-да!» Это тя-
гучее «м-да!» покоробило Торопова. Ему казалось, что
главный смысл разговора заключался не в том, как Хо-
менко ругал его, какие отмечал недостатки в руковод-
стве заставой, а именно в этом «м-да!»
Разные неприятные происшествия на заставе и тот
холодок, какой за последнее время установился между
комендантом участка и начальником Стрелки, могли
повлиять на судьбу Торопова. Терзаемый безрадостны-
ми мыслями, он незаметно заснул. Когда проснулся, за
окнами было уже темно, в канцелярии горела лампа.
За столом что-то писал Панькин. Торопов встал и так
потянулся, что хрустнуло в суставах.
— Размечтался и заснул,— сказал он, зевая.
— Какие же мечты загнали тебя на кровать?—
улыбнулся Панькин.
Торопов наклонился над ламповым стеклом, прику-
рил, пустил густое облако дыма и со вздохом рассказал
о разговоре с комендантом. Потом он беспомощно раз-
вел руками, спросил:
— Ну скажи, что делать? Что ни день — какое-ни-
будь происшествие!
В комнате наступила тишина. Лейтенант подошел к
окну, уставился в густую темень.
— Не вешай нос, Игорь!— решительно проговорил
Панькин, подходя к нему.— Хоменковское мычание, ко-
нечно, ясно. Недоволен он нами. Да и как иначе? Столь-
192
ко неудач на одной только заставе! А сколько их сооб-
щают ему со всех застав? Честное слово, я бы на его
месте взвыл. Так что на коменданта ты не обижайся...
А вообще бывает и хуже,— сказал неожиданно Пань-
кин, похлопав товарища по плечу.
Торопов резко повернулся.
— Куда уж хуже? Пантеру упустили? Упустили!
Слезкин, Абдурахманов ранены? Ранены! Сушилку спа-
лили? Спалили! Да мало ли еще всякой чепухи мы с
тобой допустили?
— Ну и что же? — уговаривал начальника Пань-
кин.—Коли случилось, что теперь делать? Не плакать
же. Кто гарантирован от таких случайностей?
— Ты серьезно это говоришь или меня утешаешь?—
спросил с недоверием Торопов.
— Вполне серьезно,— ответил Панькин.— То, что го-
ворил ты, было. Всего не предусмотришь. За Абдурах-
манова я и не знаю, как тебя винить. Нам скажут, что
мы плохо занимаемся с личным составом, не учим пра-
вильному обращению с оружием. Но в том, что мы без-
дельничаем, не стараемся отдать все солдату, упрекнуть
нас никто не имеет права.
— Сегодня тон у тебя какой-то всепрощающий. Хит-
ришь, наверно.
— Ты, Игорь, требователен, тверд. И если у нас что-
то еще не получается, то, мне кажется, это временное
явление. Подрастут ребята, и неудачи улетучатся, как
туман.
— Факты остаются фактами. Твои мотивы комен-
данту на стол не положишь.
— Но что бы ни случилось, а мне коллектив наш
нравится. Ребята зреют, набираются силенок. Стрелка
начинает приобретать свой характер. Свой, понима-
ешь?— Панькин подкрутил в лампе фитиль и, на мину-
ту задумавшись, продолжал:— Нас можно прогнать с
заставы в любое время. Но Стрелка останется Стрелкой.
И что бы со мною ни произошло, я всегда буду с хоро-
шим чувством вспоминать работу на ней... Это — школа.
Сколько таких юнцов, как Слезкин, Абдурахманов, Мор-
ковкин, пройдут ее! Они еще проявят себя. Не здесь,
так в другом месте. Ради этого стоит и ночей не спать и
себя не жалеть. Ты, Игорь, стоишь на правильном пути.
193
Торопов повеселел. Панькин заметил это и обод-
ряюще закончил:
— Успокойся! Хоменко не любит разбрасываться на-
чальниками застав.
Панькин давно уже ушел домой, а Торопов еще раз-
мышлял над тем, что ему сказал замполит...
После отправки Абдурахманова в санчасть прошло
несколько дней. Вернувшись как-то с фланга, Торопов
решил справиться о здоровье бойца. К телефону подо-
шел санитар. Он сообщил, что Абдурахманов поправ-
ляется и недели через две вернется на заставу.
Разговор с санитаром успокоил Торопова. Волновал
его лишь звонок знакомого офицера из отряда. Офицер
сообщил, что Абдурахманова подозревают в умышлен-
ном саморанении.
А вскоре на заставу приехал из штаба отряда капи-
тан Чумаков.
Когда капитан появился в канцелярии, Торопов на-
сторожился.
— Что, опять ЧП?— ехидно прищурившись, спросил
Чумаков, подавая руку.— И везет же тебе, Торопов, как
утопленнику!
Торопов не был знаком с Чумаковым. Поэтому фа-
мильярность представителя штаба удивила его.
Капитан бесцеремонно уселся в кресло, закурил, с
любопытством начал разглядывать бумаги, лежавшие
под стеклом.
— Как идет жизнь? Что нового в ваших медвежьих
краях? — частил Чумаков, положив ногу на подлокотник
кресла.
— Живем помаленьку. Новостей особых нет,— хо-
лодно ответил Торопов.
Разговор не клеился. Это, должно быть, скоро понял
и Чумаков. Односложность ответов лейтенанта не рас-
полагала к беседе.
— Так, так. Никто больше никого не подстрелил?—
пошутил он, засмеявшись.
— А вы что, хотели бы разом провести расследова-
ние, чтобы вторично не выезжать?— буркнул, краснея,
Торопов.
— Я спросил просто так,— сгоняя с лица улыбку,
194
ответил Чумаков.— А ты уж и в пузырь. Я в шутку.—
Видя, что Торопов не склонен шутить, он серьезно спро-
сил:— Когда можно приступать к работе?
— К какой работе? У нас принято докладывать, ког-
да приезжают на заставу,— заметил лейтенант.
— Старший по званию не докладывает — ставит в
известность!— заносчиво заметил Чумаков, откидываясь
на спинку кресла.
Торопов насупился. Он чувствовал, что вот-вот со-
рвется.
— Формально, может быть, и так. Но у нас на
участке всегда было наоборот. Большие чины мне, ко-
нечно, не рапортовали, но такие примерно, как вы, по-
ступали тактичнее.
— Что ж, если так, докладываю: капитан Чумаков
прибыл провести расследование по делу рядового Абду-
рахманова!— Чумаков встал из-за стола, подчеркнуто
вытянул руки по швам.
Торопов иронически улыбнулся, спросил:
— А что, на него уже и дело заведено?
— Так точно!
— Странно...— удивился лейтенант.— Что ж, мешать
не буду. Приступайте.
— Мне нужно побеседовать с бойцами,— сухо ска-
зал Чумаков.
— Куда прикажете направлять?— равнодушно спро-
сил Торопов.
— Если не возражаете, можно сюда, в ваш каби-
нет. Дело особых секретов не содержит,— подчеркнул
капитан благосклонно.
...В канцелярию один за другим входили погранич-
ники, называли свои фамилии и, повинуясь приглаше-
нию капитана, садились к столу. Чумаков, подкупающе
улыбаясь, расспрашивал их о житье-бытье, затем испод-
воль подводил к разговору об Абдурахманове. Делал
он это настолько незаметно и тонко, что Торопов поду-
мал: «А он, пожалуй, не так уж глуп. Видно, поднато-
рел. Язык ловко подвешен».
По характеру беседы, по тому, как Чумаков настой-
чиво старался подвести бойцов к одним и тем же дета-
лям, касавшимся Абдурахманова, нетрудно было сооб-
разить, что действует он по заранее продуманной схеме.
Предубежденность, с какой Чумаков докапывался до
195
сути дела, настораживала не только начальника, но и
бойцов. Пока капитан расспрашивал о жизни заставы,
пограничники держались свободно. Стоило же ему спро-
сить что-нибудь о пострадавшем товарище, как ответы
их становились вялыми, односложными. Уже по пове-
дению Михеева, пришедшего на беседу первым, Торопов
догадался, что пограничники готовились к этой встрече.
Да и то, что на беседу пришел первым повар, тоже было
не случайно. На заставе Михеева знали, как человека
сообразительного, острого на язык. «Решили прощупать
обстановку. Хитрецы!»—подумал лейтенант.
Пока разговор шел обо всем понемногу, Михеев был
словоохотлив, весел и, пожалуй, даже простоват. Но
когда Чумаков спросил о настроении Абдурахманова
перед ранением, Михеев стал неузнаваем. Он прищурил
вопросительно глаз, посмотрел на Торопова, потом на
минуту задумался, спросил:
— А что вы имеете в виду?
— Ну, не было ли чего-нибудь такого, что удручало
человека? Может, письма какие получал? Может, дома
неприятности какие случились!
— Нет, не слышал. Парень он общительный. Если
бы что-нибудь было, думаю, что сказал бы товарищам.
Спросите у рядового Слезкина. Они земляки. Но, по-
моему, и Слезкину он ничего такого не говорил.
— А на трудности пограничной службы не жало-
вался?
— Не жаловался. Трудолюбивый был человек. Вот
и товарищ лейтенант вам подтвердит,— Михеев кивнул
в сторону начальника.
Торопов промолчал.
— Вы считаете, что причин, которые бы привели к
несчастному случаю, у Абдурахманова не было?
— Нет, я так не считаю.
— А как вы считаете?— торопливо спросил Чумаков,
скользнув взглядом по лицу начальника заставы.
— Считаю, что причины есть,— не спеша отвечал по-
вар.— На все есть свои причины. Без причин ничего не
бывает.
— Какие?
— Неосторожно человек с оружием поступил. Вот
и результат.
Ничего не добившись, капитан отпустил повара.
196
В канцелярию вошел Морковкин. Он отвечал не то-
ропясь и почему-то все время улыбался.
— Вы спрашиваете: не говорил ли он чего? Как же.
Говорил. Он был у нас разговорчивым парнем. Любил
пошутить. Я уж и не помню, что говорил. Знаете, по ве-
черам соберемся, делать нечего, мало ли о чем прихо-
дится толковать... Письма он получал часто,— продол-
жал Морковкин.— Но что в них было — не знаю. Не
читал... На службу не роптал. Трудолюбивый был...
— Что вы все: «был» да «был»?— перебил Морков-
кина начальник заставы.— Говорите, как о покойнике!
— Так ведь в прошедшем времени идет разговор,
товарищ лейтенант. А так, конечно, как-то неудобно по-
лучается,— поправится боец.
Вслед за Морковкиным на беседе побывали Дудкин,
Павличенко, Кукушкин. Пограничники повторяли одно
и то же.
В канцелярию пришел сержант Карпов. Когда Чума-
ков повторил какой-то вопрос из тех, что уже задавал
другим, сержант осмелился высказать свое суждение.
— Зря вы, товарищ капитан, стараетесь подвести нас
к мысли, что Абдурахманов сделал это умышленно.
Я убежден, что все это простая случайность.
— О своих убеждениях вы скажете, товарищ сер-
жант, когда вас спросят.
Карпов пожал плечами.
Не добившись ничего, Чумаков попросил:
— Принесите, пожалуйста, бумаги, какие есть в тум-
бочке Абдурахманова. Вы, кажется, командир его отде-
ления? Быть может, письма что-нибудь раскроют...
Карпов недоуменно посмотрел на начальника, вяло
козырнул и вышел. Через несколько минут он вернулся,
робко протянул капитану пачку писем и остался стоять
у порога, переминаясь с ноги на ногу.
Торопов вспыхнул.
— Дайте сюда,— протянул он руку к Чумакову.—
Какое вы имеете право заниматься таким делом?
— То есть?— удивился капитан, в нерешительности
перебирая конверты.
— Дайте, дайте!—потребовал Торопов, все более и
более распаляясь.— Вам что, по службе так положено?
Вы что — цензура? Советую действовать законными ме-
тодами!
197
Чумаков положил бумаги на край стола. Торопов
начал перебирать конверты. Прочитав адреса, он
сказал:
— Вот, видите, девушка пишет, а вы...
Чумаков посмотрел на Карпова. Лейтенант, перехва-
тив его взгляд, распорядился:
— Сержант Карпов, вы можете идти.
Сержант ушел. Торопов закурил и, сделав крепкую
затяжку, горячо продолжал:
— Не к чему вести дело таким образом. Вы ничего
не добьетесь. Да и вообще тут нечего добиваться. Я с
уверенностью скажу, что простая случайность это. И не
потому, что боюсь ответственности при худшем повороте
дела. Да, да. Не улыбайтесь. Ответственности я не бо-
юсь. Бойцы вам правду говорят. Это — не круговая по-
рука. Вы же не мальчик. Неужели не чувствуете, как
они за него стоят? Поймите же: речь идет о честном
парне, хорошем человеке! Не мог он сделать этого
умышленно.
— Почему не мог? А кто такая Марюда?
— Марюда—любимая девушка его. Разве захочет
предстать он перед ней дезертиром?—Лейтенант пони-
мал, что в его доводах не слишком много логики. Боль-
ше чувства, интуиции. И все же он страстно убеждал
Чумакова.— В конце концов, за Абдурахманова мы все
поручимся. Чего вы боитесь?
— Я не боюсь. Но потакать преступнику — значит
самому совершать преступление. Вы думаете, это хоро-
шо скажется на коллективе?
Капитан начал пространно повествовать о фактах,
которые имели место в других частях и подразделениях.
— Тут ведь может быть много кажущегося, — нази-
дательно произнес он.— Сразу и не разберешься.
Торопов согласился с этим выводом, но тут же за-
метил:
— Если мы даже и ошибемся, никогда не поздно бу-
дет поправить дело.
Чумаков не сдавался. Он начал витиевато говорить
о трудностях военного времени, о присяге и законах, ка-
рающих за измену воинскому долгу.
Торопов возмутился:
— Ох, капитан, до чего же вы нудный человек! Ну
зачем вы мне доказываете прописные истины? Я знаю
198
и без вас, что такое советский патриотизм. А если чего
недопойму, свой замполит есть. Разъяснит.
Убедившись окончательно, что найти общий язык не
удастся, Торопов с досадой сказал:
— Трусите вы, капитан. Поручили вам, вот вы и ста-
раетесь, а ответственности на себя не хотите взять даже
вот на столько!— Лейтенант показал на кончик мизинца.
Чумаков вскипел:
— Я доложу о вашем поведении в отряд, товарищ
Торопов!
— Ну и докладывайте! Кому угодно докладывайте,
а я вам допрашивать бойцов больше не позволю. Это
комедия какая-то, а не расследование.
— А не много ли вы берете на себя, лейтенант? Ведь
это самоуправство может плохо кончиться.
— Вы меня не пугайте, товарищ капитан.
Капитан пожалел, что начал допрос в присутствии
начальника заставы. Однако изменить что-либо было
уже поздно. Торопов не сдавался.
Так ничего и не добившись, Чумаков вынужден был
покинуть заставу...
Торопов зашел в казарму, разыскал старшину.
— Ты в комендатуру не собираешься?
— Не собирался.
— Тогда пошли кого-нибудь. Скажи Михееву, пусть
испечет что-нибудь. Собери посылку. Сахару, варенья,
грибков положи. Надо поддержать парня.
Начальника и старшину обступили пограничники.
— Товарищ лейтенант,— обратился сержант Пу-
щин,— давайте поручимся за Абдурахманова всей за-
ставой. Не может быть, чтобы сделал он это умыш-
ленно.
— Так можно ни за что ни про что и к стенке уго-
дить!— взволнованно поддержал сержанта Морковкин.
Торопов устало кивнул головой...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ
Со времени последнего появления Князя в Уда-хэ
прошел почти год. Имя матерого шпиона перестало упо-
минаться даже в разведывательных сводках. Офицеры
199
Стрелки успокоились, начали подумывать, что японцы
перебросили его на другой участок. И вот он объявился
снова.
— Надо готовиться. Не зря пожаловал этот тип,—
высказал предположение Торопов.— Непонятно только,
почему он так открыто слоняется пьяным по Уда-хэ.
Торопов вынул из сейфа телеграмму, полученную из
отряда. В телеграмме сообщалось, что японцы усилили
внимание к Н-скому району, находящемуся в глубоком
тылу Стрелки. Задержанные там вражеские агенты под-
твердили, что японской разведке известно кое-что о
строительстве новых объектов. Сообщалось также, что
указанные агенты переброшены в наш тыл на участке
соседнего отряда.
— Вероятно, здесь прошли,— сказал Торопов, ткнув
пальцем в большую настенную карту.— Идти «через
нас» им труднее. Путь хотя и более короткий, но риско-
ванный. Не задумали ли попробовать?
— Может, с Селинцевым посоветоваться?—подска-
зал Панькин.
Заместитель коменданта капитан Селинцев оказался
в своем кабинете.
— Я звоню насчет нашего старого «приятеля»,—
сказал Торопов.— Хотел посоветоваться с вами, как
лучше поступить.
— Знаю, знаю,— ответил Селинцев, кашлянув в
трубку.— Через полчаса получите указания. «Пятый»
уже выехал к вам. Ждите.
Торопов хотел еще кое о чем спросить капитана, но
раздумал. По сдержанному тону Селинцева он понял,
что тот больше ничего не скажет. Японцы иногда пере-
брасывали через границу «шлейфы» для подслушивания
телефонных разговоров...
Через полчаса позвонил дежурный по комендатуре,
передал телефонограмму. Расшифровав ее, Торопов по-
нял, зачем выехал к нему комендант Хоменко.
Торопов хотел было отложить разработку плана, но
Панькин посоветовал:
— Давай все-таки набросаем свои соображения.
А то будет потом говорить, что на дядю надеемся.
— Все равно поломает. Не знаешь его, что ли?
— Пусть ломает.
200
— Теперь, кажется, выспимся,— ухмыльнулся Торо-
пов, беря в руки карандаш.
— Привыкать, что ли? Князю тоже не спать!
— Так-то оно так, но все же. Ему какую-то одну
ночку не поспать, а нам каково?
...Под кличкой Князь в органах японской разведки
был зашифрован махровый белобандит и террорист,
бывший семеновский есаул Новиков. Удирая из Забай-
калья, он прихватил с собой солидный запас награблен-
ного золота и несколько лет был завсегдатаем харбин-
ских ресторанов. Эмигранты, наверное, до сих пор
помнят его пьяные оргии в «Эмпайре», «Эдеме», «Аме-
риканском баре». Пока были деньги, Новиков довольно
успешно выдавал себя за отпрыска княжеской фамилии,
находил немало собутыльников, готовых во все горло
кричать о родовитости своего приятеля. Эмигрантские
газеты, сообщая о ночных похождениях есаула, именова-
ли его не иначе, как «известным князем». Харбинцы чи-
тали и диву давались: они никак не могли припомнить
ни одной княжеской семьи, к которой можно было при-
числить хотя бы отдаленно этого развратника и бан-
дита.
Шло время, таяли деньги. Настал день, когда они и
вовсе кончились. Новикова перестали величать князем
даже бывшие приятели. При упоминании его имени лю-
ди откровенно посмеивались.
Надо было как-то существовать. И Новиков подался
на заработки. Сперва он устроился шофером в Модяго-
уское реальное училище, но, убедившись, что должность
шофера не обеспечивает его, бросил эту работу. Потом
он поступил приказчиком в торговый дом «Мацуура».
Не привыкший жить по карману, Новиков накануне
Татьянина дня убил сторожа и ограбил кассу. Боясь, как
бы не угодить на скамью подсудимых, он улизнул в
Шанхай, поступил на службу в русский полицейский
полк.
Влюбившись безнадежно в шанхайскую танцовщицу
Глорию Сейтер, Новиков вытащил на свет божий вырез-
ки из харбинских газет — единственные печатные доку-
менты, свидетельствовавшие о его «родовитости». Втер-
шись в почитатели азиатской карменситы, он стал вхож
в ее салон, раза два был зван на ужин, а однажды, на-
бравшись смелости, даже признался ей в чувствах. Гло-
201
рия раскусила, кто добивается ее руки, и отказалась от
чести быть «русской княгиней». Подобная перспектива в
то время никого уже не прельщала. Такие князья, как
Новиков, имели спрос, пожалуй, лишь у девиц из прито-
нов Яшки Моргалова да Женьки Геккеля. Глория со-
гласилась быть «похищенной» банкиром Рубинштейном.
Подавленный до отчаяния, готовый уже покончить с
собой, Князь обратил на себя внимание японцев. Ки-
шевший шпионами всех разведок мира, Шанхай в таких
людях нуждался. Новиков стал агентом.
Испробовав белогвардейца на нескольких заданиях
в Китае, японцы пришли к выводу, что место ему не в
Шанхае. Бесшабашная удаль, кровожадность и алчность
бывшего есаула привели их к мысли: «Новиков — закон-
ченный бандит, какого надо еще искать да искать. Луч-
шей фигуры для террористической работы и не подбе-
решь».
Года через полтора-два после бегства из Харбина
Князь снова очутился в Маньчжурии. Обосновавшись
в Трехречье, он стал периодически выезжать на грани-
цу для выполнения заданий.
Новиков несколько раз выходил на русскую сторону,
совершил три террористических акта против советских
активистов, переправил тысячи антисоветских листовок,
в составе бандитских шаек нападал на местное населе-
ление, устраивал засады на пограничников.
Японцы хорошо платили. Новиков старался. Сходит
разок-другой, сделает свое черное дело, получит пачку
денег — и айда на месяц-два кутить с гейшами в Дай-
рен. Он рисковал. Иногда здорово рисковал. Но что зна-
чил риск для головореза, отпетого еще двадцать лет на-
зад? Глядя на него, можно было подумать, что задание,
кончавшееся перестрелкой с пограничниками,— не смер-
тельно опасная вылазка, а всего-навсего обыкновенная
прогулка, забава, возбуждающая аппетит.
Последнее время Новиков играл ва-банк. Погранич-
ники за ним охотились, следили за каждым шагом. Осо-
бенно настойчив в этом был комендант участка Хомен-
ко, давнишний знакомый, которого он, Новиков, однаж-
ды оставил с носом. Правда, из этой встречи Новиков
ушел с пулей в ноге, но и Хоменко едва не поплатился
жизнью. Искушать судьбу вторично Князю не хотелось.
Не скучал он о Хоменко, не жаждал еще одной встречи.
202
И все же Князь шел на задание без страха. То ли
он уверовал в свою неуязвимость, то ли на самом деле
был так неуловим и удачлив, что выпутывался, каза-
лось бы, из самых невероятных, самых непредвиденных
ситуаций. А может быть, ему помогало великолепное
знание здешних мест, в которых довелось воевать
еще в годы атамановщины. Словом, ему здорово
везло.
... В то время как пограничники ломали голову, ста-
рались предусмотреть возможные варианты встречи с
матерым разведчиком, Князь появился на кордоне
Уда-хэ. Он вошел в комнату, размашистой походкой
приблизился к только что прибывшему Накамуре, при-
ложил руку к кепке.
— Здравствуйте, майор Накамура!—сказал Нови-
ков, грубо пожимая руку японцу. Начальнику кордона
он снисходительно кивнул, считая, видимо, что для ки-
тайца вполне достаточно и этого. Белогвардеец сел, вы-
тащил из кармана пачку дешевеньких сигарет, закурил.
Сделав две-три затяжки, он сплюнул на пол и с откро-
венным любопытством уставился на бутылку, стоявшую
на столе.
Накамура, обозленный развязностью есаула, соби-
рался уже накричать на него, но, уловив на возбужден-
ном лице гостя раздражение, сдержанно спросил:
— Вы чем-то огорчены, Михаил Аристархович?
— Огорчен? — Новиков презрительно усмехнулся.
— Вы никогда еше таким красавцем не возвраща-
лись,— уточнил Накамура, показав на багровую ссади-
ну, запекшуюся на щеке Князя.
— Попробуйте-ка сходить туда разок, я посмотрю,
каким красавцем вы вернетесь!— прошипел Новиков.
Накамура опешил. Ни один агент еще не осмеливал-
ся разговаривать с ним так. Японец встал и, чуть не
захлебываясь от злости, закричал:
— Как вы смеете, есаул, разговаривать со мною в
таком тоне? Вы забылись? Я призову вас к ответу!
Ван Мин-до, глянув на бычий загривок, жилистые
руки белогвардейца, сжимавшие спинку стула, преду-
смотрительно отодвинулся в угол комнаты. Накамура
торопливо потянулся к бутылке, решив, очевидно, что ее
содержимое — самый верный способ для укрощения раз-
бушевавшегося Князя.
203
— Не пугайте меня, Накамура! Я не из пугливых.
И запомните: туда я больше не ходок!— Новиков зал-
пом опорожнил поданный майором бокал, пододвинул
закуску.— Едва ноги унес, а вы еще насмехаетесь.
— Что случилось?— уже миролюбиво спросил На-
камура.
Новиков рассказал о своем последнем выходе на
русскую сторону по заданию самого начальника миссии
полковника Хаясида.
Словно вторично переживая всю трагичность поло-
жения, в котором он оказался, Князь закурил и, вол-
нуясь, закончил:
— Километрах в пяти от Аргуни напоролся на на-
ряд. Пришлось отстреливаться и уходить. У самой гра-
ницы так прижали, что хоть руки подымай. Спасся чу-
дом... Выстрелил почти в упор в красноармейца, вско-
чил на его коня и бешеным карьером влетел в реку.
Судьбу решила чистая случайность. А вы говорите:
«красавчик!» Придется вам за такую нервотрепку...
Князь многозначительно потер ладонями.
— Мы платим только за выполненные задания,— по-
глядев исподлобья на агента, проговорил японец.—
А так, знаете...
— Не желаю и знать,— выдохнул Новиков, багро-
вея.— Я рисковал головой и должен получить все, что
мне обещано. Иначе вам скоро самим придется ходить
туда. Что касается меня, то я на этом карьеру развед-
чика кончаю. Хватит!
— Через пару дней вы пойдете опять. Задание полу-
чите у Ван Мин-до. Расчет будет произведен по возвра-
щении,— проговорил Накамура, подходя к окну.— Бу-
дем считать на этом наш разговор законченным.
Белогвардеец, потеряв над собой власть, прогремел:
— Этого, господин майор, не произойдет. Расчет вы
прикажете Вану произвести сегодня и сегодня же я
уеду из Уда-хэ. Я прекращаю сотрудничество с вами
раз и навсегда.
— Можете ехать, но расчета не получите.
— Получу!— Князь угрожающе сунул руку в
карман.
Японец шагнул к нему, повелительно крикнул:
— Выньте руку! И больше такими вещами не шути-
те, иначе я прикажу вас сейчас же арестовать!
204
Новиков направился к двери, потом, словно разду-
мав, остановился. Он хотел что-то сказать, но Накаму-
ра его опередил:
— Я сегодня же доложу полковнику, и мы откажем-
ся от ваших услуг. Вы вернетесь в Харбин и поступите
в дансинг такси-боем. Будете провожать скучающих да-
мочек, не имеющих средств для оплаты таксомотора.
Максимум — пятьдесят фен с подола! Надеюсь, вас та-
кой заработок устроит?
— Вы смеетесь, Накамура?—спросил Новиков, бе-
рясь за дверную ручку.
— Мы, японцы, любим смеяться, но не любим шу-
ток! Скоро вы убедитесь в этом.
— Лучше пьяных женщин сопровождать, чем рабо-
тать с вами,— не сдавался Новиков.
— Впрочем, вам, пожалуй, не придется делать и
этого. Мы поступим проще: отдадим вас под суд за ста-
рые грехи.
Белогвардеец хотел что-то еще возразить, но махнул
со злостью рукой и вылетел из комнаты, хлопнув
дверью.
Накамура расстроился. Ван Мин-до, понимавший пе-
реживания шефа, пытался его успокоить:
— Не придавайте значения. Князь почти каждый
раз, возвращаясь с той стороны, ведет себя так. Осо-
бенно, когда потерпит неудачу. Успокоится и опять пой-
дет. Куда теперь денется?
Накамура заходил по комнате, потом подошел к сто-
лу, выпил немножко виски, приказал:
— Готовьте переправщика!
...Утром прибыл Хоменко. Он не захотел упустить
случая расправиться с Князем. Будь на месте Новико-
ва другой агент, комендант вряд ли бы помчался ночью
сломя голову на заставу. Но тут речь шла о поединке,
давно уже превратившемся в азартную охоту.
Хоменко остановил разгоряченного коня у крыльца,
бросил поводья коноводу, вошел в канцелярию. То-
ропов, намереваясь рапортовать, вскочил из-за
стола.
— Здравствуйте!—остановил его комендант, усажи-
ваясь на кровать.— Всю ночь ехал, думал коня «поса-
205
жу». Сам черт обломает копыта о ваши горы. Устал,—
пожаловался он, растирая ноги.
Офицеры стояли перед комендантом и молчали, не
зная, как реагировать на его жалобы. Им не часто при-
ходилось слышать их от человека, отличавшегося завид-
ной выдержкой и стойкостью.
— Дайте попить чего-нибудь холодненького,— по-
просил Хоменко, снимая портупею с оружием.
Михеев притащил жбан холодного квасу. Комендант
большими глотками, чуть не захлебываясь, пил и косил-
ся на офицеров. Отдышавшись, он спросил:
— Селинцев передал, в чем суть?
- Да.
— Так вот, границу надо закрыть так, чтобы Князь
нигде не смог проскочить. Более того, надо, чтобы этот
переход стал для него последним. Я приказал соседям
подослать вам на помощь людей. Давайте подумаем,
как лучше расставить силы...
Торопов понимал причину возбуждения майора,
но не одобрял горячности, с какой он принимался за
дело. Операция предстояла серьезная. Выполнять ее
следовало в ином состоянии. Чтобы хоть как-нибудь
успокоить Хоменко, начальник заставы предложил:
— Пойдемте по чашке чаю выпьем!
— Нет, лучше позднее.
Торопов нехотя сел за стол. Панькин отвернулся к
окну, покачал головой.
Хоменко потребовал погранкнигу, журнал оператив-
ного наблюдения. Панькин подал и опять подошел к
окну, словно подчеркивая этим свое безразличие к про-
исходящему. Торопов тоже равнодушно пускал кольца
дыма. Выражение его лица в эту минуту как бы говори-
ло: «Что ж, командуй, коль не доверяешь!»
Рассматривая погранкнигу, Хоменко хмурился. По-
кусав губу, он спросил:
— Чем вызвано такое засилие нарядов в квадрате
47-П? Почему столько внимания Травянушке? Почему
ослаблена охрана днем? Почему оголен правый фланг?
У Торопова самого возникали ежедневно десятки
подобных вопросов и он, нервничая, ответил:
— Охрану границы планировал, исходя из наличных
сил. Большего сделать не могу. По двадцать четыре ча-
са в сутки нести службу людей не заставишь. И так
206
по шестнадцать-восемнадцать часов приходится на
брата...
Тон ответов майору не понравился. Он покосился на
Торопова, но смолчал.
Лейтенант продолжал:
— 47-П вы хорошо знаете. Этот квадрат самый ка-
верзный. К тому же прошедшей ночью там отмечено
появление людей. Два человека выходили на берег,
спускались в воду, бродили вдоль недавно образовав-
шейся отмели.
— Могло быть простой случайностью...
— При столь скудных данных, какими снабжают
нас, действительно, любая деталь может показаться
случайностью,— отпарировал лейтенант.
— Вы начинаете уже давать оценку инстанциям, кои
контролируются свыше.— Хоменко испытующе прищу-
рился. Он не любил, когда подчиненные начинали выхо-
дить за рамки, определенные уставом.
— Я высказываю свое мнение. Но согласитесь, това-
рищ майор, что с такой постановкой оперативной ин-
формации охранять границу трудно. В нашем штабе —
что греха таить!— больше беспокоятся о раскладках
для пищеблока, чем об анализе данных оперативного
наблюдения. Только и читаем в шифровках: «Обстанов-
ка на участке без изменений. Приказ остается в силе...»
— Лейтенант Торопов!..— Комендант укоризненно
покачал головой.
— Я поддерживаю лейтенанта Торопова,— сказал
молчавший до этого Панькин. — И дело здесь, товарищ
майор, вовсе не в соблюдении субординации... Мы регу-
лярно сообщаем вам данные войскового наблюдения, вы
передаете их в отряд. Но ведь кто-то должен их обоб-
щать, с умом анализировать? Должна же быть какая-то
отдача?
Хоменко забарабанил пальцами по столу, задумал-
ся. Он понял, что у офицеров Стрелки жалобы эти со-
рвались с языка не случайно.
— Итак, план охраны,— вернулся Хоменко к преж-
нему разговору.
— Днем граница охраняется действительно слабее.
Считаю, что днем Князь не пойдет. Побоится рисковать.
— От этого прохвоста можно ждать любой пако-
сти,—возразил майор.
207
— Я такого же о нем «высокого» мнения,— съязвил
Торопов.— Определенных логических предположений о
месте перехода границы сейчас сделать не представ-
ляется возможным. Поэтому я решил усилить охрану
прежде всего наиболее вероятных направлений. Тако-
выми я считаю: квадраты 47-П, 45-И, 46-Д.— Торопов
показал карандашом на карте названные квадраты. Ко-
мендант внимательно присматривался к лейтенанту. Се-
годня он, несмотря на задиристость, ему нравился. Де-
ло свое знает хорошо.
Торопов продолжал:
— Перейти-то все равно где. Ему важен путь, по
которому он двинется к цели. На его месте я пошел бы
где-то здесь...
Комендант мысленно соглашался с доводами на-
чальника заставы, но сам не мог предложить ничего
определенного.
Панькин слушал разговор коменданта с начальни-
ком заставы и думал: «Что-то ты, Николай Петрович,
сегодня не того... Устал, что ли? Куда делась твоя уве-
ренность, предприимчивость, неутомимость?»
Словно угадав мысли Панькина, Хоменко прого-
ворил:
— Давайте выедем на фланги, тщательно проинст-
руктируем людей, усилим наблюдение. Без подготовки
этот волк не пойдет. Он великолепно знает, какая петля
тоскует по его шее. Дешево продать шкуру не захочет.
Значит, будет готовиться, прощупывать охрану.
...Один за другим уходят на границу наряды. Теперь
они уходят чаще, чем обычно. Повар и кузнец заняли
место часовых по заставе. Не осталось даже дневально-
го по конюшне. Его обязанности в перерывах между
службой и отдыхом выполняет Айбек. Не выходят из
нарядов и бойцы, прибывшие на усиление с соседних за-
став. Началась напряженная, сосредоточенная жизнь
пограничного подразделения, какая обыкновенно быва-
ет при усиленной охране. Люди ходили молча, избегали
шуток. Все озабоченно ожидали чего-то важного, опас-
ного.
Пограничники, выходившие или выезжавшие на
фланги, готовились к встрече с врагом. Часовые, охра-
нявшие заставу, внимательно посматривали на небо,
боясь пропустить сигнал с границы. В состав тревожной
208
группы отобраны наиболее опытные, надежные погра-
ничники. Торопов и Панькин дежурят по очереди, не
отлучаясь с заставы.
День прошел без изменений. Обычные передвижения
по границе китайцев и японцев подозрений не вызыва-
ли. Проплывшая шаланда сейчас разгружалась в
Уда-хэ.
Так же спокойно прошли еще ночь и день. Шаланда
из Уда-хэ уплыла вниз. Отчаливала она днем. Князь на
берегу не показывался.
Может быть, Новиков перешел на нашу сторону в
другом месте? Хоменко приказал всем заставам своего
участка проверить границу на след с собаками. Нару-
шения границы не обнаружили.
Новиков не спешил. Судя по всему, он тщательно
готовился. Пограничникам ничего не оставалось, как
терпеливо ждать. Неизвестность мучила, утомляла.
Хоменко, просидевший всю ночь на левом фланге,
пошел вздремнуть, приказав Торопову докладывать обо
всех изменениях на границе.
Торопов стоял у окна и с тревогой поглядывал на
небо. Над сопками сгущались черные тучи.
Через час после ухода Хоменко полил дождь.
«Этого еще не хватало!— подумал Торопов, выходя
на крыльцо.— Хотя бы к ночи перестал. Следы, как
языком слижет!»
Но дождь не прекращался. Плотная туманная пеле-
на, скрывшая от глаз землю и небо, крупные капли,
дробно стучавшие по крыше, хлюпанье воды в водо-
сточных трубах — все предвещало затяжную непогоду.
«А почему Князь не мог иметь в виду дождь?— при-
кидывал Торопов.— Вражеская разведка наверняка
учитывала прогноз.»
Прошло два с лишним часа, как Хоменко ушел отды-
хать. Пора было вернуться всем нарядам, высланным
на границу утром. Будить Хоменко не хотелось, Торо-
пов вызвал дежурного.
— Наряды еще не вернулись?
— Вернулись все, кроме Карпова. Сейчас приведут
себя в порядок, придут докладывать.
Старшие нарядов ничего нового не сообщили.
В дверях показался Хоменко. Его покрасневшее от
сна лицо хмурилось.
209
— Пока ничего,— сказал Торопов.— Погода испор-
тилась.
— Худо дело! Скоро, наверное, пойдет. Упустить та-
кую слякоть не захочет. Не сегодня-завтра надо
ждать...
В окна хлестал дождь. Ветер со стуком захлопнул
форточку.
В канцелярию вошел Карпов. От долгого пребыва-
ния на сыром воздухе лицо его распухло. Гимнастерка,
несмотря на то, что пограничник ходил в наряд в плащ-
палатке, вся была в темных пятнах-подтеках.
— Почему задержались? Что нового?
— Перед тем как сняться с порученного участка, в
квадрате 45-И обнаружил двух всадников. Дождь по-
мешал разглядеть их как следует, но, кажется, один
был русский.
— Он?— Хоменко вынул из кармана карточку-ви-
зитку, на которой был снят улыбающийся Новиков.
— Кажется, нет...
— Впрочем, сейчас это не имеет значения,— рас-
суждал вслух Хоменко.— Пусть не он... Все равно эти
всадники могут быть связаны с ним...
— Что подозрительного заметили в их действиях?—
спросил Торопов.
— Ничего особенного. Напротив пади Бокшо они
останавливались, спешивались, курили. Я решил подо-
ждать. Примерно через полчаса опять возвратились на
это место. Постояв минут пять, двинулись обратно в
Уда-хэ.
— Ясно!— проговорил Хоменко, отпуская сержанта,
хотя, как догадывался Торопов, ему ничего не было
ясно.
Форточка распахнулась, звякнула, посыпались оскол-
ки стекла. Хоменко вздрогнул.
...Близится вечер. Дождь льет и льет. Сильные по-
рывы ветра обдают окна потоками воды. Сумрачно.
Сырость и ненастье заставляют поеживаться.
— Пора, пожалуй, готовиться! — напомнил Хоменко,
когда на улице стало темнеть.— Я поеду в Травянуш-
ку. Выдели мне двух-трех бойцов. Скажи, чтобы принес-
ли автомат... Тебе лучше всего держаться в районе
Бокшо... Ты, Михаил Семенович, поезжай на правый
фланг... Старшина пусть останется на заставе для связи
210
между нами. Обо всем замеченном сообщайте ему че-
рез каждый час.
Едва стемнело, конные группы пограничников выеха-
ли на фланги.
Слезкин попал к Хоменко. Как только Костя прыг-
нул в седло, он сразу почувствовал себя солдатом в
бою. Понимая, что дело предстоит серьезное, он прове-
рил оружие, подтянулся. В душе шевельнулось что-то
дерзкое. Он уже не был прежним юнцом. Рука привыкла
к оружию, конь слушался его. Слезкин знал звериные
повадки нарушителей и уже умел читать звуки, шорохи,
следы, обманчивую тишину. И это ощущение своей силы,
своего умения радовало его, рождало желание встре-
титься с врагом.
Дождь неистовствовал. Длинные зигзаги молний бо-
роздили небо. Грохотал гром. Выхваченные на миг из
темноты всадники, с трудом пробиравшиеся по узкой
размытой тропинке, в сизовато-фиолетовой дымке вспы-
шек напоминали Слезкину призраков. Холодные струй-
ки настойчиво пробирались под топорщившийся коро-
бом плащ, щекотливыми змейками сползали за ворот-
ник. Чавкала под ногами коней грязь. Где-то неподале-
ку, бурля на перекатах, ворчала река.
Группа Хоменко остановилась на спуске в Травя-
нушку. Хоменко, склонившись с коня, дал последние
указания. Торопов отправился дальше. Мелькнули и
опять исчезли в кромешной тьме фигуры взбиравшихся
по откосу всадников. Вся эта обстановка возбуждала
Слезкина.
Комендант спешился, привязал к дереву коня и по-
шел к берегу. Бойцы двинулись за ним.
— Вы, товарищ Карпов, будете крайним слева,—
шептал он.— Вы, Слезкин, займете место справа. Мы с
вами, Дудкин, будем в центре. Дистанция между на-
ми — сто метров. В случае появления нарушителя нуж-
но сделать так, чтобы он оказался в центре образуемой
нами подковы. Действовать только по команде. Помни-
те: нарушитель опытен, хитер! Обо всем замеченном до-
кладывать мне. Пользоваться световыми сигналами за-
прещаю...
Пограничники, скользя, как тени, разошлись по ука-
занным местам. Майор пробирался сквозь кусты. Земля
вместе с травой прилипала к подошвам сапог. Хоменко
211
с силой взмахнул ногой. Огромный ошметок грязи ото-
рвался от сапога, с громким плеском упал в лужу. Ко-
мендант вздрогнул. Ему показалось, что этот плеск
услышал Новиков, притаившийся где-то в прибрежных
зарослях ивняка. Услышал и размышляет, идти или не
идти?
«До чего износился человек,— подумал Хоменко.—
Нервы совсем сдают. В такую слякоть и выстрел-то не
услышишь».
Комендант выбрал развесистую лиственницу на са-
мом берегу, прислонился к ней. Дождь хлестал и хле-
стал. Густые ветви хоть немного, но защищали Хо-
менко.
Маньчжурский берег тонул в непроглядной черноте.
Бушевала река.
Простояв с полчаса, Хоменко, не спуская глаз с вра-
жеского берега, присел на корточки. Одежда огрузнела.
Влажная гимнастерка прилипла к телу.
Время тянулось медленно. Хоменко часто погляды-
вал на светящиеся стрелки часов. Казалось, что часы
остановились. Пять минут походили на вечность. По-
еживаясь от холодного, сырого ветра, комендант про-
клинал и Князя, и непогоду, и судьбу, сделавшую его
пограничником.
Еще только половина двенадцатого! Впереди целая
ночь, холодная, мокрая, мрачная.
От бойцов — ни звука. Видимо, у них все в порядке.
Это и успокаивает и тревожит. А вдруг Князь решится
перейти границу в другом месте: ни здесь, ни у Торопо-
ва, ни у Панькина! Участок большой — двадцать с лиш-
ним километров. Попробуй закрой его наглухо! Прой-
дет в такую темень и не уследишь. Никакая, даже самая
чуткая собака не возьмет следа. Ищи потом ветра в
поле!
Но менять решение поздно. Поздно и бесполезно. Ко-
чевать по флангу — столько же шансов на успех, сколь-
ко ждать Новикова прямо на заставе. В другое время
можно было бы надеяться на слух, но сейчас и это
исключено. Остается ждать! Ждать и ждать!
«Может быть, повезет!»—утешает себя комендант...
...Невеселые мысли терзали в это время и других
пограничников. Торопов и Панькин думали примерно
212
так же, как и Хоменко: «Может быть, повезет! Нужно
ждать!»
Торопов был почти уверен, что Новиков пойдет там,
где находится Хоменко. Почему?— этого он и сам не
знал. В промежутках между раскатами грома он вни-
мательно прислушивался, не донесутся ли какие-нибудь
звуки справа. Но Травянушка безмолствовала. Только
дождь шумел в листве над головой.
Панькин, затаившийся с двумя пограничниками на
правом фланге, думал о Хоменко. Он удивлялся тому,
что произошло с этим человеком. Любимец офицеров
комендатуры, признанный всеми следопыт, лихой кава-
лерист, хитрый разведчик, он, казалось, утратил все эти
качества и походил сейчас более на новичка, чем на
кадрового офицера границы, способного водить за со-
бой людей. Панькин считал Хоменко своим учителем,
верил ему. Он любил майора и поэтому очень трево-
жился за него...
Часы показывали два ночи. Дождь то стихал, то на-
чинал лить с новой силой. Хоменко надоело это бес-
цельное томление, захотелось поехать на заставу, ото-
греться, вздремнуть. «Хорошо бы чашку горячего чаю
пропустить!»—думал он.
...Майор встал, стряхнул накопившуюся в складках
плаща воду, распрямил плечи.
«Пойду посмотрю, что делают ребята!»—решил он.
Внизу расстилался пологий берег Аргуни, местами
травянистый, местами песчаный. Выходить на него бы-
ло рискованно. И Хоменко, спотыкаясь и скользя по
размытой земле, пошел через кустарник. Проди-
раясь, он не заметил темной фигуры, вдруг выросшей
перед ним.
— Это вы, товарищ майор?— услышал он шепот
Дудкина.
Хоменко даже вздрогнул, но тут же взял себя в
Руки.
— Что видно?
— Пока ничего.
— Как дела у Слезкина?
— Помалкивает. Наверно, ничего особенного.
Хоменко добрался до Слезкина. Убедившись, что и
у него спокойно, он пошел обратно. Вдруг над головой
оглушительно грохнуло, затрещало, блеснула молния.
213
Река озарилась ярким светом. Майор зажмурился.
В тот момент, когда вражеский берег уже начал пропа-
дать в темноте, он открыл глаза и успел заметить на
воде какое-то темное пятно. Хоменко остановился. «Или
померещилось?»— подумал он взволнованно. Его догнал
Слезкин и тоже сказал о пятне.
Молния снова озарила реку. Темное пятно было те-
перь уже на середине Аргуни.
— Слезкин, держитесь параллельно, перемещайтесь,
чтобы прикрыть его справа!
Хоменко бегом устремился вперед. Добежав до Дуд-
кина, он на ходу отдал ему распоряжение и побежал
дальше. «Если это лодка, то течением снесет ее как раз
на то место, где я стоял, либо немножко дальше — на
Карпова», — прикидывал майор, задыхаясь от стреми-
тельного бега.
Блеснуло опять. Хоменко теперь уже не сомневался:
пятно — это лодка нарушителя!
По замыслу Хоменко, засада в виде подвижной под-
ковы давала возможность взять агента в клещи. Хомен-
ко рассчитал правильно. Все складывалось в пользу по-
граничников...
...Дождавшись непогоды, Князь пустился в дорогу.
Он полагал, что дождь скроет от пограничников следы,
а длинная, на десятки километров, падь Травянушка
выведет его далеко в тыл Стрелки. Непогода и дрему-
чая тайга позволят скрыться и пробираться к цели даже
днем.
И вот он у самого решающего, самого страшного ру-
бежа! Легкая лодка приближалась к советскому берегу.
На дне лодки — одежда, оружие, продовольствие, не-
сколько шашек аммонала. Как только он ступит на рус-
скую землю, лодку пустит по течению. Отнесет ее к
маньчжурскому берегу — хорошо. Прибьет к советскому
берегу ниже по течению — тоже неплохо. Следы будут
запутаны.
Не первый раз ступал Новиков на этот берег. И все
же, как ни был он самоуверен и хладнокровен, а, от-
правляясь на задание, волновался.
Лодка прошла линию границы. Новикову казалось,
что, несмотря на гром и шум дождя, он отчетливо слы-
шит глухие удары сердца.
Переправщик остался на берегу. Ему было приказа-
214
но ждать сигнала и только тогда идти на кордон и до-
ложить о результатах переправы...
Опередив лодку, Хоменко присел, чтобы лучше ви-
деть врага, и, тяжело дыша, стал ждать. Он знал, что
бойцы теперь уже где-то рядом. Их хоть и не видно, но
они наверняка здесь. Немножко беспокоил Карпов, ко-
торого не удалось предупредить. Видит ли он лодку на-
рушителя? Впрочем, теперь это уже не имеет значения.
С Новиковым они справятся и втроем.
— Наконец-то, браток, мы с тобой опять встрети-
лись! Давай, давай... Вот сюда... Так... Так... Можно чу-
точку левее,— шептал торжествующий Хоменко.
Когда лодка уже причаливала, комендант вспомнил,
что не предупредил бойцов о необходимости взять Кня-
зя живым. Только живым! Но было уже поздно.
Лодка коснулась берега и, шурша по песку, остано-
вилась. Новиков выпрыгнул на землю, подтянул лодку
за веревку, выпрямился. От пограничников его отделя-
ло метров десять-пятнадцать. При вспышке молнии Хо-
менко разглядел в руке нарушителя пистолет. Удивил
офицера и костюм бандита — легкое спортивное трико,
плотно облегавшее крепкую фигуру.
Рядом с собою комендант почувствовал притаивших-
ся пограничников.
«Только не торопись! Спокойнее, спокойнее!»— сдер-
живал себя Хоменко.
Подтянув лодку, Новиков вскинул над головой руки,
чтоб отдохнули мускулы.
«Вот, вот! Давно бы так!»—задыхался Хоменко, счи-
тая своего врага уже схваченным. Новиков на-
гнулся.
— Стой! Руки вверх!— взревел комендант и не узнал
своего голоса. Таким пронзительным и громким пока-
зался ему окрик.
В ответ блеснула вспышка и прогремел выстрел.
Князь сделал головокружительное сальто, пантерой рас-
пластался в воздухе и, издав нечеловеческий вопль,
плюхнулся в воду.
Тьма огласилась беспорядочным треском автомат-
ных очередей. Пограничники стреляли по воде...
215
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
В скверике кружком на траве сидели Пушин, Слез-
кин, Павличенко, Дудкин. Чуть в стороне лежал недав-
но выписавшийся из санчасти Айбек.
Дудкин, сдвинув на затылок фуражку, бойко расска-
зывал, как ему удалось восстановить дружбу с Мои-
сеем.
— Приехали, значит, мы с Морковкиным на высе-
лок, привязали коней и стоим, топчемся, как скотина в
ненастную погоду. Заходить или не заходить? Вы же
знаете, какими мы с Моисеем стали друзьями после то-
го, как он выпроводил меня «по столбам»? Выходит
Зойка...— Дудкин многозначительно посмотрел на Слез-
кина и, к явному неудовольствию последнего, продол-
жал:— Как увидела нас, сразу засияла, обрадовалась,
стала приглашать в избу. Сама такая ласковая, весе-
лая, обходительная.
Слезкин оборвал:
— Хватит трепаться. Ближе к делу.
— Входим,— не замечая раздражения товарища,
продолжал ухмыляющийся Валька.— Здороваемся.
Моисей лежит на кровати, косит на нас свои глазки,
стонет. Мы, конечно, сразу к нему, спрашиваем: «Что,
Моисей Васильевич, хворь взяла?»—«Взяла, взяла
окаянная,— отвечает.— Так взяла, ажно кости трещат.
К концу идут, ребята, дела старого Моисея, к концу».
Повернулся на спину, закатил глаза. Я говорю: «Может,
за фельдшером в Кирпичный махнуть?» Старик встре-
пенулся. А Зойка шепчет: «Отойдет... Придуривает ма-
лость...»
Дудкин помуслил развернувшуюся цигарку, затя-
нулся.
— Пошли мы с Митькой линию смотреть. Вечером
сели ужинать. Старик совсем осатанел. Орет на домо-
чадцев: дай ему то, дай другое. Обозвал старуху, по-
обещал дубину Степке. Мы помалкиваем. Знаем, как с
ним связываться! А потом, не вытерпев, подхожу к кро-
вати и говорю: «А знаете, Моисей Васильевич, я вас в
два счета подыму с постели». Моисей только рукой мах-
нул: знаем, мол, мы таких свистунов! Я опять за свое:
«А вы не махайте рукой! Недавно я тоже пластом ле-
жал. Но фельдшер дал мне таких порошков, что я уже
216
на второй день прыгал, как жеребенок. Чудо — не по-
рошки! Кажется, у меня в переметной сумке несколько
штук осталось...» Выскочил я во двор, открыл сумку.
Слышу, кто-то идет ко мне. Смотрю — Зойка с лампой.
«Ты чего надумал?»—спрашивает. «Хочу порошков на-
делать»,— отвечаю и показываю Зойке коробку с зуб-
ным порошком. Она захохотала. «Тише,— говорю,—
принеси-ка лучше бумаги».
Навертели мы порошков, пришли в избу. «Вот,— го-
ворю,— пожалуйста, принимайте». Моисей приподнял-
ся, взял «лекарство». Зойка поднесла кружку воды, а
сама напыжилась, вот-вот прыснет. «Для верности,—
говорю,—выпейте сразу парочку. Закутайтесь, пропотей-
те — все как рукой снимет». Моисей выпил, обтер усы.
«Вот так... Не обращайте внимания, что пахнет мятой.
Лекарство из травы приготовлено... Ложитесь на пра-
вый бок». Старик повернулся к стене.
Часа через полтора начал кряхтеть, ворочаться, бор-
мотать. Потом и говорит: «Слышь, паря, а порошки-то,
кажись, и вправду ничего... Ведь полегчало... Может,
еще один выпить?» «Нет,— говорю — нельзя. Лекарст-
во сильное, на сердце действует». Старик заснул.
Утром гляжу, Моисея и след простыл. Выхожу на
улицу, слышу кто-то козлиным голосом поет:
Силва, ты меня не любишь,
Силва, ты меня погубишь...
Пограничники дружно засмеялись. Павличенко
сказал:
— Брешешь, собака, насчет Сильвы?
— Слушай...— Дудкин окинул пренебрежительным
взглядом Павличенко и продолжал:— Глянул я за угол
и ахнул: в огороде бродит Моисей и оперетку испол-
няет. «Ну, думаю, рехнулся!» А тут — Фекла. Услыша-
ла арию своего повелителя и даже плюнула. «Фу, чтоб
тебе намочиться и не высохнуть! Зойка уже надоела с
этой Силвой. И он туда же, старый пень!»
Я подошел к нему. «Как спалось? Как самочувст-
вие?» За пульс его хвать! Он отвечает: «Ну, паря, по-
рошки — что надо. В жизни таких не пробовал. У тебя
там не осталось еще?..»
После этого он стал такой вежливый, добрый. Ходит
за мной и все приговаривает: «Тебе, Дудкин, после
217
армии надо идти на доктора учиться. Большим челове-
ком будешь!»
И вот я теперь решил: демобилизуюсь, уеду в Йош-
кар-Олу и, чем лазить всю жизнь по столбам, поступлю
в медтехникум. Куплю себе бурки с галошами, цигейко-
вую полудошку, женюсь и буду жить припеваючи.
— А Зойку куда денешь?— серьезно спросил Павли-
ченко.
Слезкин то багровел, то бледнел, елозил по траве.
— Косте отдам. Так и быть, пусть женится. После
того как он побывал на выселке, она ни на кого из нас
и смотреть не хочет. По нему сохнет.
— Ты, Валька, перестань трепаться, а то зарабо-
таешь по шее! — пообещал Слезкин.
— Ей-богу, я не вру! Девка стала неузнаваемой.
Грустная какая-то. О тебе нет-нет да и спросит.
— Болтаешь!—сердито буркнул Слезкин и отошел.
Пограничники пересмеивались.
— Скажи ведь, до каких лет дотянул и хоть бы хны!
Кряж какой-то, а не человек!— сказал Пушин, восхи-
щаясь Моисеем.
— Ему через две недели стукнет полных восемь де-
сятков,— проговорил Валька.— Хорошо бы отметить это.
Подарок какой-нибудь сообразить.
— Смотрите-ка, братцы, хоть и ветер свистит в го-
лове у Вальки, а ведь мыслишка-то дельная родилась!—
воскликнул Павличенко. Тут заговорили Пушин, Ай-
бек, Слезкин — всем хотелось сделать приятное ста-
рику.
Подошел Панькин, узнал, в чем дело, и тоже увлек-
ся этой затеей.
— В честь Моисея вечер на заставе проведем!— ска-
зал он.— Заслужил старик. Двадцать лет границу с на-
ми охраняет...
Жизнь на заставе кипела. Пограничники бегали, суе-
тились, спорили друг с другом. Лишь глубокой ночью
прекращались заботы, связанные с подготовкой к
юбилею.
Павличенко и Слезкин приводили в порядок ленин-
скую комнату, помогали оборудовать поселковый клуб,
писали лозунги, ремонтировали скамейки, мастерили
218
проволочные подвески для ламп. Связист Дудкин ком-
бинировал что-то со стареньким, полуразбитым приемни-
ком, обещал приспособить его вместо радиолы. Несколь-
ко бойцов подметали двор, подбеливали коновязь, кра-
сили наличники и ставни.
Кукушкин и Михеев хлопотали над меню празднич-
ного угощения. Они уже второй день ходили с румянцем
во всю щеку, были необычайно веселы и красноречивы.
Освобожденные от службы, они то уходили в село на
поиски всевозможных специй и мудреных кухонных
принадлежностей, то часами не вылезали из столовой.
Закрыв дверь на крючок, Кукушкин и Михеев по не-
скольку раз на день принимались снимать пробу медо-
вой бражки. Огромный жбан этого зелья, закутанный в
телогрейку, стоял за печкой. Никто не знал о его су-
ществовании.
...Офицеры были довольны. Подготовка к юбилею
оживила таежное однообразие. Что ни говори, а не-
приятная штука — отдаленность, лесная глушь.
На заставу приехал начальник политотдела Бакла-
нов. Встретили его стрелкинцы торжественно. Бойцы,
свободные от службы, выстроились во дворе. Торопов
отдал рапорт.
Отпустив людей, Бакланов подошел к могиле по-
граничника Журкина, снял фуражку, долго стоял перед
деревянным обелиском. Потом он обошел заставу, по-
бывал в конюшне, столовой, заглянул в блокгаузы.
В казарме остановился перед койкой, на которой спал
лет двадцать назад, начиная службу красноармейцем.
Приезд на Стрелку вызвал много воспоминаний. Под-
полковник внимательно присматривался к бойцам, к
вещам, которых раньше здесь не было. Взгляд его ста-
новился то радостным, то печальным, то строгим. Приез-
жая на родную заставу, Бакланов всякий раз испыты-
вал волнение. От воспоминаний о боевой, задорной
молодости старый пограничник даже как будто выпря-
мился, хотя и не был вовсе сутулым. Фигура его стала
по-молодому упругой и стройной. Он ходил по заставе
и тихонько насвистывал: «Мы кузнецы и дух наш
молод!»
Панькин и Торопов, понимая состояние Бакланова,
старались сделать пребывание его на Стрелке прият-
ным. Это передалось и бойцам.
219
Наблюдая за Баклановым, стрелкинцы догадыва-
лись, что, гуляя по заставе, он не только предается
воспоминаниям. Слишком пристальным и строгим бывал
иногда его взгляд.
Застава жила четкой, размеренной жизнью. Бойцы
делали свое дело не спеша, обдуманно. Бакланов отме-
тил это как хороший признак, но руководству ничего не
сказал.
Вечером он беседовал с личным составом. Ему по-
нравились откровенность и рассудительность бойцов,
осведомленность и грамотность младших командиров.
Потом долго и задушевно он разговаривал с Торопо-
вым и Панькиным. Они, не таясь, рассказали о всех
срывах и ЧП, какие произошли на заставе со времени
его последнего приезда.
Днем подполковник дважды выезжал на фланги, по-
бывал в колхозе, потолковал с председателем, заглянул
кое к кому из старожилов Кирпичного. Всюду его зна-
ли и, несмотря на трудности военного времени, стара-
лись угостить, как желанного гостя. Ночью Бакланов
вместе с Панькиным ушел на поверку нарядов.
...В полдень Моисей и его старуха были доставлены
на Стрелку. Старик бодро слез с телеги, направился к
стоявшим у крыльца офицерам. Важно, как заправский
служака, поднося руку к выцветшей зеленой фуражке,
поздоровался с Баклановым, Тороповым, Панькиным,
подошел к толпившимся тут же бойцам.
— Моисей!—приговаривал он всякий раз, как пода-
вал руку незнакомому пограничнику.— Моисей Потапов!
Поглядывая на старика, Бакланов добродушно улы-
бался.
— Ты, Моисей Васильевич, год от года все молоде-
ешь,— шутил подполковник.— Как был орлом, так и
остался им.
На похвалу друга старик не ответил. Он поманил
пальцем продолжавшего сидеть на телеге Морковкина.
Боец подъехал.
— Посмотри-ка, Иван Васильевич, какой я привез
вам подарок,— сказал Моисей. Морковкин сбросил на
землю завернутую в брезент поклажу. Бакланов отки-
нул край полога, увидел тушу огромного гурана.
...Небольшой сельский клуб был забит до отказа.
Пришли пограничники, колхозники, молодежь, ребятиш-
220
ки. Из маленькой пристройки, заменявшей фойе, доно-
сились звуки гармошки, слышались песни. Старики, в
ожидании юбиляра, стояли на крыльце, чадили само-
садом.
По улице, приближаясь к клубу, шагала группа лю-
дей. В центре ее — Моисей и Фекла. Старуху вел под
руку Бакланов.
Старики расступились. Моисей важно раскланивал-
ся. Старательно разглаженная борода, торчащие дыбом
усы, сияющие глаза его говорили о том, что он весьма
польщен такими почестями.
На сцене — стол, накрытый красной скатертью, от
стены до стены — кумачовый лозунг: «Привет славному
патриоту — Моисею Васильевичу Потапову!» За столом,
ожидая, когда стихнет шум в зале, стоял Бакланов.
Сидевший во втором ряду Пушин, вспомнив, что
старик не умеет читать, шепнул Моисею на ухо:
— Видишь лозунг над сценой, Моисей Васильевич?
Тебе посвящается!
Старик недоверчиво покосился на сержанта, спросил:
— Что там написано?
— «При-вет слав-но-му пат-ри-о-ту...»
Моисей часто заморгал ресницами, посмотрел на
Пущина.
— Да ну?
Старому таежнику, прокоротавшему век в глуши,
месяцами не видевшему никого, кроме своей старухи да
внучки, не верилось, что он дожил до таких почестей.
Моисей смотрел на сцену и ничего перед собою не видел.
Бакланов, стараясь привлечь внимание Потапова,
многозначительно покашливал.
— Моисей Васильевич, идите сюда,— наконец по-
звал он его на сцену.
Старик начал оторопело озираться по сторонам. Пу-
шин легонько подтолкнул его.
— Идите, идите. Здесь же все свои!
Согнувшись, словно под тяжелой ношей, старик на-
правился на сцену. От смущения он не чувствовал пола,
шел, высоко поднимая ноги. Бакланов взял его под ру-
ку, усадил. Моисей огляделся. Вокруг него в президиуме
сидели Торопов, Панькин, начальник Лебединого Луга
Плетнев, секретарь партийной организации колхоза Фе-
дореев.
221
Бакланов позвал Феклу. Та испуганно глянула на
людей, замотала головой, что-то шепча. Нина Сергеев-
на попробовала взять ее под руку, но не привыкшая к
такому вниманию старуха чуть не со слезами стала
умолять оставить ее в покое. Бакланов улыбнулся, мах-
нул рукой.
— Что ж, товарищи, будем начинать?
— Пора!—крикнули из зала.
Опершись руками о стол, Бакланов сказал:
— Сегодня мы собрались сюда, чтобы отметить день
рождения славного патриота Родины, ветерана погра-
ничных войск Забайкалья — нашего друга Моисея Ва-
сильевича Потапова.
В зале громко захлопали.
— Двадцать с лишним лет помогает Моисей Ва-
сильевич в охране государственной границы. Честь и
хвала ему за это!— Начальник политотдела откашлял-
ся, хлебнул из стакана несколько глотков воды.— Мно-
го врагов встречал на своем веку старый охотник Мои-
сей. Редко кому удавалось уйти от него. Многие нашли
себе могилу на нашей земле потому, что на их дороге
оказывался наш верный друг — Моисей Васильевич.
Оставшиеся случайно в живых до сих пор помнят его
сильную хватку, зоркий глаз охотника-зверовика...
Моисей, потупив от смущения глаза, подставил к уху
ладонь, внимательно слушал торжественную речь Ба-
кланова.
— Враги не раз грозили Моисею,— продолжал Ба-
кланов жестким, грубоватым голосом.— Но сколько
бы они ни грозились, товарищ Потапов остается верен
себе. Его нельзя запугать. Он мужественный человек,
честный гражданин. С врагами он борется так же сме-
ло, как и двадцать лет назад, на заре пограничных
войск, когда впервые водил за собою бойцов по следам
бандитских шаек генерала Шильникова. Он сражается
так же молодо и стойко как и тогда.
Бакланов подробно рассказал о боевом пути Пота-
пова, сообщил, в каких операциях он участвовал, сколь-
ких нарушителей границы задержал.
— Но не только этим славен наш друг,— продол-
жал Бакланов, окидывая теплым взглядом старика.—
Вспомните, какую большую помощь он оказывал и ока-
зывает государству, как охотник-промысловик! А сколь-
222
ким пограничникам он помог своими советами! Не одно
поколение бойцов границы училось у него мастерству
следопыта, сноровке, умению понимать тайгу. Отслужив
положенный срок, они разъехались в разные уголки на-
шей необъятной страны. Где их только теперь нет, этих
крестников Моисея! Всюду можно встретить бойцов на-
шего отряда, нашей заставы.— Бакланов опять отхлеб-
нул из стакана и продолжал:— Недавно я побывал в
Москве на совещании. Иду как-то вечерком по улице
Горького, вдруг останавливает меня незнакомый муж-
чина и говорит: «Здравствуйте, товарищ комиссар!»
Разговорились. Оказалось, что это — Петр Заиграев.
Лет пятнадцать назад он служил на Стрелке. Сейчас
работает инженером. Ну, как водится, вспомнили прош-
лое. Прощаясь, Заиграев спросил: «Ну, как там Моисей
поживает?»
Потапов повернулся к Бакланову, проглотил комок,
подступивший к горлу.
— Жив, говорю, здоров. Живет по-прежнему на вы-
селке. Границу охраняет. «Привет ему передайте —
большущий, большущий!»—наказал Заиграев. Вот ви-
дите, Моисей Васильевич, вас и в Москве помнят.
Последние слова Бакланова потонули в громе апло-
дисментов.
— Спасибо, Иван Васильевич, за доброе слово!—
прошептал Моисей.
— Спасибо вам, дорогой Моисей Васильевич. От
лица службы — спасибо!—ответил Бакланов. Он креп-
ко пожал старику руку, обнял его и расцеловал.— Раз-
решите в заключение, Моисей Васильевич, и вы, Фекла
Савельевна, пожелать вам от имени командования и
всех здесь присутствующих крепкого здоровья и столет-
него веку жизни!
Свою речь Бакланов закончил обращением к погра-
ничникам:
— Служите Родине, товарищи, так же честно, как
Моисей Васильевич!
Старик видел, как неистово хлопали в ладоши Пу-
шин, Слезкин, Кукушкин, колхозники, видел, как ути-
рала слезы его старуха; слышал, как кряхтел сидевшей
за ним Федореев, шептавший что-то на ухо Плетневу.
Потом зал потонул в непроглядном тумане. По щеке по-
бежали горячие струйки.
223
Как сквозь сон услыхал Моисей слова приветствен-
ной телеграммы командования округа, начальника отря-
да Турова, пожелания Торопова и Плетнева, председа-
теля сельского совета, колхозников, пограничников.
Затем Бакланов от имени командования отряда вру-
чил Моисею подарок — новенький, блестевший вороне-
ной сталью бельгийский винчестер с памятной моно-
граммой: «М. В. Потапову — от Н-ского погранотряда,
за мужество». Пока старик рассматривал преподнесен-
ное ему оружие, подполковник спустился со сцены, по-
дошел к Фекле и повязал ей на плечи цветастую каше-
мировую шаль. Старуха низко поклонилась.
На сцену резво взбежал Мишка Павличенко и, ска-
зав «от меня», вручил юбиляру охотничий нож в корич-
невых замшевых ножнах.
Повторив Мишкино «от меня», Айбек передал Пота-
пову изрезанную замысловатым узором кленовую труб-
ку. «Живите, пока не прокурите чубук, — пожелал он и
тут же пояснил:— Я гильзу внутрь вставил».
Блеснула яркая вспышка магния. Это корреспондент
пограничной газеты запечатлел один из торжественных
моментов юбилейного вечера...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Наступил 1945 год. Была середина января. Панькин
уехал в отряд на сборы. И опять Торопов с головой
ушел в службу. И опять нелегко было одному.
«Хоть бы мне куда-нибудь съездить!—думал он,
возвращаясь с фланга.— Каждый день одно и то же,
одно и то же. Сколько же я наездил за эти годы?— То-
ропов начал подсчитывать.— Пять лет... Тысяча восемь-
сот дней... Каждый день в среднем по пятнадцать-двад-
цать километров. Тридцать с лишним тысяч... Плюс
пешком... Ничего себе! Этак уже можно было весь зем-
ной шар обойти...»
Настроение лейтенанта совсем упало, когда он вер-
нулся и получил по телефону разнос от Хоменко за за-
держку отчета по боевой подготовке.
Торопов рвал и метал. Ни с того ни с сего накричал
на Борзова, из-за пустяка обидел старшину...
224
— Вечно у тебя, Кукушкин...— упрекнул он. А что
означало это «вечно»—не сказал.— Ты брал бы пример
со старшины Лебединого Луга...
Кукушкин нахмурился, промолчал.
Через минуту Торопов опомнился, пожалел о ска-
занном, но было уже поздно. Старшина обиделся.
«Ну при чем Кукушкин?»—думал лейтенант, ругая
себя за невыдержанность. Он хорошо знал цену своему
старшине и менять его ни на кого не собирался.
За последние дни в жизни начальника заставы не
произошло ничего, что бы могло его огорчить, нару-
шить покой, взволновать. Дела по службе шли в основ-
ном нормально. Сегодняшняя стычка с Хоменко — не
причина. Такие разносы от коменданта он получал и
раньше. И все же на сердце было гадко.
Торопов набросил на плечи полушубок, зашел в ка-
зарму. Из ленинской комнаты доносились голоса бойцов,
певших полюбившуюся почему-то стрелкинцам песню:
По пыльной дороге телега несется,
В ней по бокам два жандарма сидят.
Сбейте оковы,
Дайте мне волю:
Я научу вас свободу любить.
Лейтенант заглянул в дверь. Несколько погранични-
ков, расположившись кружочком, сидели на полу, у рас-
крытой печки. Лампу не зажигали. Весело трещали су-
хие поленья, и отблески пламени неровным светом осве-
щали лица бойцов. Увидев начальника, пограничники
оборвали песню.
— Пойте, пойте, товарищи.
Бойцы молчали. Торопов ушел, думая: «И тут поме-
шал! Можно было и не заходить...»
Торопов постоял на крыльце, потом пошел в конюш-
ню. В дверях он запнулся о подвернувшегося Гульку.
Отшвырнув сапогом гуся под ноги коням, выругался:
— Развели тут черт-те что! Ни пройти, ни проехать!
Из станка с метлой показался дневаливший Слезкин.
Он недоуменно глядел на разбушевавшегося началь-
ника.
— Гуля! Гуля!—позвал Слезкин.
Гусь забился куда-то под кормушку и притих.
Торопов подседлал коня, вывел на улицу, вскочил в
седло.
225
Проводив начальника осуждающим взглядом, Слез-
кин разыскал Гульку, отнес его на сеновал, посадил в
гнездо.
...С того дня, как Зойка подарила Нине Сергеевне
подбитого гуся, прошло полтора года. Сперва гусь жил
вместе с курами у Нины Сергеевны, а потом перебрал-
ся на заставу. Поселившись в конюшне, Гулька привык
и к лошадям и к людям.
Однажды Гулька исчез. Бойцы всполошились. Обша-
рив все углы на заставе, пограничники приуныли. Кто-
то сказал:
— Нет, братцы, дикаря не приучишь. Ушел, навер-
но, куда-нибудь на озера.
А вечером Гулька объявился. Оказалось, что он увя-
зался за пешим нарядом, отправившимся на левый
фланг. Наряд сходил до стыка и уже возвращался об-
ратно, когда на тропинке, километрах в трех от заста-
вы, повстречал гуся. Поблескивая белым кашне, пере-
хватывавшим длинную шею, Гулька вразвалку шагал
по лесу, волоча перебитое крыло. Увидев бойцов, он по-
вернул за ними и в сумерки пришел на заставу. С тех
пор такие «самоволки» стали случаться чуть не каждый
день. И если кто-нибудь, заметив пропажу гуся, теперь
спрашивал, где он — ему отвечали:
— Ушел в наряд на левый фланг...
Устроив Гульку на ночлег, Слезкин пошел в сушилку
покурить. Там он застал о чем-то споривших бойцов.
— Вы лучше скажите, какой комар укусил нашего
начальника? — спросил Слезкин.— Ворвался в конюш-
ню, ни с того ни с сего так пнул Гульку, что бед-
няга улетел коням под ноги, вскочил на Пирата и
умчался.
— А кто его знает!— проговорил кто-то из бойцов.—
Он уже не первый день с ума сходит. Побесится, побе-
сится, да и перестанет...
Торопов выехал за ворота. Морозный ветерок прият-
но щекотал лицо, шею, бодрил. Недоезжая до колхозной
кузницы, лейтенант свернул в проулок, разогнал коня,
перемахнул через жерди поскотины, помчался к лесочку
на елани.
Попетляв с полчаса по лесу, он повернул обратно.
Пират, выбрасывая из ноздрей длинные струи пара,
226

шагом спускался с елани. Вдали замерцали тусклые
огоньки. Где-то на краю села послышался скрип ворот.
«Глушь... Один... Самые лучшие годы пропадают...»—
думал он.
На улице повстречались двое мужчин.
— Куда это на ночь глядя, Игорь Степанович?—
Торопов узнал колхозного бригадира Верхотурова.
— На сон грядущий прогуляться захотелось.
Проехал до реки, у ворот встретил наряд. Поинте-
ресовавшись, как идут дела, повернул коня на заставу.
По пути зашел в правление колхоза. Увидев сгорбивше-
гося над столом счетовода Фомушкина, пошутил:
— На пятак всего-то и хозяйства, а просиживаешь
допоздна, Фрол Спиридонович. Мало дня?
— Мало, Игорь Степанович, мало,— согласился сче-
товод.— Другими делами приходится заниматься. Днем
вилы и топор ждут. Запустил малость учет, вот и сижу,
бабки подбиваю.
Прогулка не улучшила настроение. Когда рядом был
Панькин, этого гложущего душу, навевавшего тоску и
уныние одиночества он не ощущал. А когда очутился
наедине с самим собой, жизнь показалась ему скучной
и беспросветной.
«Поеду лучше домой, почитаю»,— решил Торопов.
Поравнявшись с домом Панькина, он увидел в щель
ставни огонек. Увидел и понял, что ему только сюда и
хочется войти. Только сюда и никуда больше в мире.
Он остановил коня и долго сидел в седле не шеве-
лясь. Тьма. Белел снег. Лежала глухая, нерушимая ти-
шина.
Торопов стремительно спрыгнул, привязал коня,
взбежал на крыльцо, постучал.
«Спит!»— подумал он огорченно.
Уходить не хотелось. Он постучал еще раз, немного
громче и продолжительнее. В сенях скрипнула полови-
ца. Торопов задохнулся.
— Это я,— глухо, почти шепотом произнес он.
Нина Сергеевна открыла дверь. В темноте белело ее
лицо, белела рука, испуганно прижатая к груди. Смут-
но повеяло духами. У Торопова закружилась голова,
будто весна прошла мимо.
Он переступил порог, неуклюже посторонился, давая
дорогу хозяйке.
228
Нина Сергеевна все стояла в сенях и смотрела на
него удивленно и немного испуганно.
— Что-нибудь случилось?— спросила она.
— Случилось,— ответил Торопов, глядя в упор в ее
глаза. — Тоска схватила... Тоска о вас...
Нина Сергеевна долго молчала, потом тихо сказала:
— Что ж, раздевайтесь, будьте гостем...
Торопов, как в тумане, снял полушубок, виновато
спросил:
— Не поздно ли?
— Да уж поздно — не поздно, — смущенно сказала
она.— Чужого времени нам не занимать.
Торопов прошел к столу, опустился на краешек сту-
ла, пригладил волосы. Нина Сергеевна ушла на кухню,
подбросила в печку дровишек, поставила на плиту
чайник.
В кроватке, сунув под щеку ладошку, спал Андрей-
ка. Кудряшки его белокурых волос в беспорядке раз-
бросались по подушке.
«Весь в мать!»— подумал Торопов, чувствуя прилив
нежности.
Мальчик недовольно поморщился и отвернулся к
стене.
Нина Сергеевна хлопотала на кухне. Сквозь откры-
тую дверь Торопов видел плотно обтянутую халатом
спину, белые, обнаженные до плеч руки.
Нина, стараясь не смотреть на Торопова, поставила
на стол вазу с вареньем. И опять ушла. Торопов смот-
рел на ее пышные волосы, на красивую, молодую фигу-
ру и вдруг радостно почувствовал, что ему легко, что
исчезла тоска, весь день душившая его. Вместо нее в
душе теплилось светлое, счастливое чувство и благодар-
ность кому-то за то, что существует на свете такая жен-
щина. «А не лучше ли уйти?— подумал он.— Встать и
незаметно уйти. Чтобы ничем-ничем не испортить эту
светлую легкость в душе». Он почувствовал, что сейчас
способен на все. Вспомнил трехлетнюю дружбу с Пань-
киным и снова стало все омерзительно.
Торопов метнулся к двери, сорвал полушубок и бес-
шумно выскочил, на крыльце оделся.
Послышался цокот копыт, мимо кто-то проскакал га-
лопом.
Торопов кинулся к изгороди. Пирата не оказалось.
229
Не успел лейтенант свыкнуться с темнотой, как к нему
подъехал всадник. Торопов узнал в нем Слезкина.
— Ну и нагнали вы на нас страху, товарищ лейте-
нант! Думали, что беда какая случилась,— проговорил
боец, слезая с коня.
— Что такое?
— Выхожу из конюшни, гляжу: мчится стрелой Пи-
рат. Влетел в ворота — и прямо в станок. Поводья обор-
ваны. Я — к дежурному. «Скачи, говорит, в село, спро-
си у наряда, может быть, он знает, что произошло».
— Ну ладно. Езжай домой. Я сейчас приду.
Слезкин стегнул коня, помчался на заставу. Торопов
шел по улице медленно и устало.
Приход к Нине Сергеевне и побег от нее наполнили
жизнь Торопова смятением. С бойцами он старался
быть спокойным и внимательным. И все же спрятать
волнение ему не удавалось. Бойцы вели себя с ним
сдержанно и, казалось, даже немножко странно.
Эту странность Торопов уловил в излишне поспеш-
ном согласии старшины сходить на поверку вечерних
нарядов, в многозначительном кивке дежурного, когда
Торопов предупреждал его, что на некоторое время от-
лучится из подразделения. Эту же непонятную стран-
ность Торопов несколько раз замечал и во взглядах
Слезкина...
Вечером, проклиная свое безволие, он снова пошел
к Нине Сергеевне. Он знал, что это мерзко, и все-таки
шел. Она вышла открыть, набросив на голову пуховую
дымчатую шаль.
— Вот... Я пришел... — пробормотал он. Она мол-
чала, склонив голову и не приглашая войти в дом. В се-
нях было темно, холодно, в открытые двери светили
звезды.
Торопов устало привалился к бревенчатой стене.
— Что же нам теперь делать?— спросил он.
— Идите домой, Игорь Степанович,— прошептала
она.— Я вас прошу: идите!
— Мне больше некуда и не к кому идти. А туда, ку-
да я давно шел, я уже пришел.
Перед глазами потянулся туман. Глядя на белое
пятно лица в темноте, Торопов шагнул к Нине. Она по-
230
пятилась, не спуская с него глаз, рукой нашарила дверь,
открыла и так и вошла в дом спиной, точно боялась по-
вернуться, боялась увидеть там что-то страшное.
Как загипнотизированный, Торопов вошел за ней, не
оглядываясь, притворил дверь. Теперь они стояли друг
против друга.
— Нина Сергеевна, прогоните меня! Прогоните!—
прошептал Торопов.
Она подняла руку, должно быть, хотела махнуть:
«Да уходите же!» Но рука вдруг безвольно легла на
его плечо.
Он притянул Нину к себе, запрокинул ее голову.
Лицо его обдало горячее дыхание. Шаль скользнула с
ее плеч, упала на пол...
В дверь громко застучали. Они вздрогнули, отпряну-
ли друг от друга. Нина Сергеевна схватила шаль, при-
жала ее к горящим губам.
— Кто?— спросила она.
Из сеней донесся голос:
— Это я, Слезкин. Михаил Семенович звонит из от-
ряда, просит к телефону.
— Сейчас приду.
Нина оделась, они вышли на улицу.
— Извините, а я хотел вас проводить,— растерянно
проговорил Слезкин. Он стоял у калитки.
Еще раз извинившись, Слезкин ушел вперед.
«Эге! Вон оно что!»—возмущенно думал он...
...Нина Сергеевна взяла трубку, спокойно поздорова-
лась с мужем. Панькин вел речь о покупках, советовал-
ся по поводу какого-то письма, полученного от ее род-
ных. Повернувшись к Торопову спиной, она ногтем
скребла по инею на окне. Присутствовать при этом раз-
говоре Торопову показалось унизительным, и он вышел
в казарму. Мимо с полушубком в руках прошел Слезкин.
— Проводите, пожалуйста, Нину Сергеевну,— попро-
сил его Торопов.— А то уже поздно.
Ничего не сказав, Слезкин начал одеваться.
Торопов возвратился в канцелярию. Нина Сергеевна,
закончив разговор, надевала перчатки.
— Вас проводить?—тихо спросил он.
— Не беспокойтесь...— Она боялась посмотреть на
него.
На крыльце ее поджидал Слезкин. Большую часть
231
пути они прошли молча. Панькина пыталась говорить
что-то о звездах, кометах, Млечном пути. Костя помал-
кивал, а про себя думал: «Ишь ты, в астрономию удари-
лась... Рассказывай сказки... Знаем мы этот Млечный
путь...»
Он довел ее до дому и, не попрощавшись, чуть не бе-
гом пустился обратно. Нина Сергеевна поняла, что боец
не просто забыл с ней попрощаться.
Слезкин отыскал Пущина, которого любил и уважал,
и принялся возмущенно рассказывать:
— Вы понимаете, товарищ сержант? Прихожу я к
Панькиной. Стучу. Выходит она, а за ней — наш лейте-
нант. Меня как огнем обдало. Вчера там гостил, сегод-
ня... Днем ведь не идет, обязательно норовит ночью.
Пущин слушал и хмурился. То, что сообщил Слезкин,
ему не понравилось. Серьезный человек, привыкший из-
мерять жизнь строгими мерками, он понимал тревогу
бойца. Но есть ли основания для нее? Где факты?
А если эти ночные посещения дома Панькина Торопо-
вым простая случайность? Может быть, там ничего и
не было?
И Пущин строго сказал:
— Не раздувай. Не фантазируй. Она самостоятель-
ная женщина, а не вертихвостка какая-нибудь!
Помолчав, Пушин еще строже предупредил Слезкина:
— Смотри, никому ни слова! Такими вещами не шу-
тят. Надо сперва разобраться. Понял?
— Понял.
— Чтобы никакой болтовни!
Слезкин хотя и согласился, но никак не мог понять,
почему сержант так снисходителен. «Ведь у Панькиных
сын!»—кипел он в душе. Он всегда с отвращением ду-
мал о тех людях, которые влезали в чужие семьи.
Это ему казалось подлым, недостойным мужчины.
На другой день, возвратившись из наряда, Слезкин
столкнулся в коридоре с Пущиным. Привыкший к его
добродушной улыбке, Костя удивился: лицо сержанта
было злое.
— Болтун! Кому говорил?! Вся застава уже треплет
языком!— прошипел Пушин.
Слезкин испуганно моргал глазами, божился:
232
— Ей-богу, товарищ сержант, никому не говорил.
Я же не трепач!
— Точно?—допытывался сержант.
— С места этого не сойти!
Путин и Слезкин вошли в сушилку. Бойцы, о чем-то
оживленно разговаривавшие, умолкли. Пушин присел
на лавку, закурил.
Морковкин сначала смутился, а потом начал что-то
плести:
— Так вот, значит, едем мы с Марюдой на левый
фланг, а навстречу нам, по той стороне, движется китай-
ский обоз...
Митька запутался, притворно начал кашлять.
— Про китайский обоз потом!— перебил его Пу-
шин.— Скажите-ка лучше, кто вам эту сказку о началь-
нике рассказал?
— Товарищ сержант, об этом в селе все бабы суда-
чат,— оправдывался покрасневший Митька.
— А ты не развешивай уши и не распускай язык! Не
будь бабой!— Путин презрительно сплюнул...
А по селу, действительно, уже поползли слухи. Сель-
ские сплетницы шептали о том, что начальник заставы
наведывается по ночам к политруковой жинке. Кто-то
якобы видел, как он приходил. Кто-то видел, как уходил.
«Глубокой ночью!»—подчеркивали злые языки. На эти
слухи наслаивались другие, все более нелепые и фан-
тастические. Получалось, что уже не ночью, а утром
уходил Торопов от учительницы! Молва, подобно рже,
разъедала добрую славу, ходившую по селу о Нине Сер-
геевне, пятнала ее имя, а заодно — и имя ее мужа.
Пушин тут же, в сушилке, предупредил бойцов:
— Вот что, товарищи. Нечего уподобляться кумуш-
кам. Давайте решим это дело по-мужски. Молчок — и
крышка! Время покажет. А болтунам на язык насту-
пайте!
— Согласны!
Пушин обвел взглядом лица бойцов, одобрительно
кивнул.
— На том и порешим...
Торопов дал зарок: отныне он не переступит порога
дома Панькиных!
233
Утром он уехал на фланг. Старался как можно доль-
ше задержаться на наблюдательном пункте. Уверен-
ность, что он сумеет обуздать себя, окрепла. Ему уже
казалось, что между ним и Ниной Сергеевной ничего
серьезного не произошло. Ну, поцеловал... Приедет Ми-
хаил — все забудется...
Думала над случившимся и Нина Сергеевна. Не-
сколько раз она подходила к окошку в классе, рассеян-
ным взглядом провожала пограничников, уезжавших на
границу. Ученики задавали вопросы, она едва их слы-
шала, отвечала путано.
Днем она увидела Торопова и растерялась. Он ехал
с фланга. Заметив ее, он проехал мимо, опустил голову.
Она проводила его долгим взглядом, надеялась, что
обернется. Он не обернулся. Ей стало нестерпимо боль-
но и обидно.
Вечером она несколько раз выходила на крыльцо.
Уже в поздний час в дверь застучали. Нина Сергеевна
метнулась в сени и, даже не спросив кто там, открыла.
Он сразу же обнял ее, притянул к себе.
Нина ушла в комнату и не появлялась. Торопов по-
шел к ней. Она сидела за столом, обхватив голову рука-
ми. Он мог бы еще остановиться. Но он не желал этого.
Здесь, в чужом доме, была его судьба, его жизнь, ра-
дость... И горе, большое, неотвратимое горе его было то-
же здесь... Торопов понимал это и был готов ко всему...
Проходили дни.
Днем они мучились и клялись себе, что все будет кон-
чено. Прощаясь, они страшились глянуть друг другу в
глаза, а приходила ночь — и все повторялось снова.
Едва наступал вечер, и он отправлялся на поверку
нарядов. Уходил на службу, а оказывался у нее. Воз-
вращался домой, когда весенний рассвет лишь начинал
угадываться на гребнях сопок.
День пролетал в рабочей сутолоке, в мрачных раз-
мышлениях о скором возмездии за поруганную офицер-
скую честь, за измену другу, за все, чем осквернил он
самые лучшие, самые дорогие чувства товарищей.
Оставаясь одна, Нина металась по комнате. Она бы-
ла готова на все, лишь бы вернуть утраченную ясность
в жизни, покой, верность.
— Что делать? Что делать? — твердила она.
В эти дни Панькина не уделяла внимания даже сы-
234
ну. Мальчик все время пропадал на заставе. Словно
чувствуя перемену в матери, он с радостью шел к бой-
цам, а дома капризничал, дерзил.
В свободные часы она пыталась найти себе оправда-
ние, хотела разобраться в своей жизни, в отношениях с
мужем. Но из этого ничего не получалось: то она нахо-
дила в муже уйму недостатков, то, наоборот, отметала
все это, как мелкое и недостойное.
«Ну да, конечно, жили мы дружно,— размышляла
она.— Покой, ясность, ровность в чувствах... Все это
было. Но что это? Любовь?»
Когда-то она думала, что это любовь. И ей было хо-
рошо и удобно. А потом Панькин со своей степенностью,
разумностью, сдержанностью стал казаться ей сухова-
тым и каким-то пресным. Ей чего-то не хватало. А те-
перь она поняла: ей не хватало любви. Она еще не зна-
ла любви. И вот сейчас обрушилось, грянуло это чув-
ство, как весенняя буря.
Ее мысли прервал пришедший с заставы сын.
Посадив Андрейку за стол, Нина ушла на кухню,
прислонилась к окошку и опять задумалась.
За окном стемнело. Нина взглянула на часы, спро-
сила у сына:
— Ты не видел сегодня дядю Игоря?
— Он уехал на границу.
Уложив мальчика спать, она села возле его кроват-
ки, устало закрыла веки. «Что же теперь будет?»— по-
думала она. И мысленно сказала сыну:
«Ты мой единственный! Счастье мое! Ведь я не бро-
саю тебя. Я все сделаю для тебя. Я выращу тебя на-
стоящим человеком. Мы с тобой неразлучны».
Нина поймала себя на мысли, что она уже решила
вопрос о том, как будет жить дальше.
«А вдруг все это шутка со стороны Игоря? Поиграет
и бросит. Рухнет семья. Отвернутся люди... А что рух-
нет? Разве что-нибудь было? Привычка была и только».
Она распахнула дверь, остановилась на крыльце.
Ветер ударил в лицо, осыпал снегом...
...Бойцы ходили хмурые.
— Какими глазами будем смотреть на политрука!—
воскликнул Морковкин.
235
— Но она-то, она какой оказалась!— горячился
Слезкин.— Удивляюсь, куда смотрел Панькин?
— А если он ей верил?— возразил Дудкин.
— Верил!—передразнил Слезкин.— Обидно, что мы,
сосунки, уважали ее, гордились дружбой с нею!
— В общем, дела наши неважные,— вздохнул Мор-
ковкин.— Надо поговорить с начальником, сказать ему
все прямо в глаза.
— Не-е! Боже упаси!—замахал руками Дудкин.—
Он тебе поговорит. Ляпнет на всю катушку, будешь по-
том чесаться.
— Чего «не-е?» Ляпнет!— вскипел Слезкин.— Не
ляпнет. Рыльце-то в пушку... Не имеет права за такие
штуки наказывать. Найдется узда и на него!
— Смотри-ка, будет он раздумывать. Под горячую
руку еще как вляпает!— не отступал Валька.
Долго еще судили-рядили стрелкинцы, как выйти из
создавшегося положения. Одни обвиняли Торопова,
другие — Панькина. Но больше всего доставалось Нине
Сергеевне. В конце концов, остановились на том, что
надо обратиться за помощью к Пущину.
— Начальник с ним считается!..
...На другой день Торопов пригласил Пущина съез-
дить на фланг.
Всю дорогу до стыка Торопов молчал. Молчал и Пу-
шин. Перехватывая угрюмый взгляд начальника, сер-
жант ждал, что он заговорит сам. Но Торопов не заго-
ворил.
Возвращаясь обратно, Пушин показал на полураз-
валившийся мостик через небольшую речушку.
— Надо бы, товарищ лейтенант, выбрать как-нибудь
времечко да привести в порядок. Обветшало наше до-
рожное хозяйство...
Торопов слез с коня, набросил поводья на сучок,
спустился к речушке. Спешился и Пушин.
Лейтенант зачерпнул пригоршню родниковой воды,
стал пить. Сержант стоял чуть в сторонке и, прищурив-
шись, поглядывал на его осунувшееся лицо.
— Некогда все, руки не доходят, Иван Емельяно-
вич,— ответил с большим опозданием Торопов.
«Неужели он считает, что мы дурачки и ничего не
видим?»—подумал с обидой Пушин. Закурив, он
сказал:
236
— Конечно, работенки у вас много. Ничего не ска-
жешь...
Торопов пристально посмотрел на сержанта. В его
голосе он уловил насмешку.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего... Работенки много...
Поехали дальше. Пушин, перебирая гриву коня, сму-
щенно сказал:
— Товарищ лейтенант, ребята волнуются... Не знаю
уж, как и начать... Больно дело-то щекотливое...
— А вы говорите прямо, как мужчина мужчине,—
покраснев и не глядя на Пущина, произнес Торопов.
— Вот и я так же думаю,— приободрился Пущин.—
Все мы добра вам желаем. Одна солдатская семья...
Нехорошо ведь получается... Разврат.
— Любовь, а не разврат, сержант,— тихо ответил
Торопов, глядя куда-то вдаль. Их лошади шли рядом.
— Пусть даже так... А Панькин? А ваша дружба с
ним? А его семья? А ребенок? Все же летит к чертовой
матери!
Торопов молчал.
— Тут, конечно, разобраться нелегко. Но только бой-
цы не на вашей стороне. Бросьте все. Пусть будет тяже-
ло только вам одному. Вот и все, что я хотел сказать.
— Спасибо за откровенность,— проговорил Торо-
пов.— Только о таких вещах говорить невозможно. Это
вам не лозу рубить: выхватил шашку, махнул — и го-
тово. Все решить можем только мы: я и она. И мы уже
решили. Понятно?
Торопов ожег плетью коня...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Князь лежит на стареньком, с ободранной спинкой
диване в квартире своего закадычного друга, хорунже-
го Приходько. Сквозь занавески светит солнышко. По
стене бегают тепленькие зайчики. В комнате пахнет ла-
даном, корицей, шафраном.
Новиков приехал из Хайлара и теперь отсыпается
после трудной дороги по тайге и сопкам Трехречья. Сут-
237
ки он провалялся в постели. Не хочется вставать и сей-
час. По телу приятной истомой разливается лень.
Хозяева ушли к заутрене. Гость закуривает, берет с
табуретки прошлогодний «Рубеж», начинает листать по-
желтевшие страницы. На глаза попалась перепечатан-
ная из газеты «Манею Ниппо» статья о падении остро-
ва Сайпан: «...Когда пробил последний час и солдаты
противника, как призраки, появились перед глазами тя-
желораненых ниппонских воинов, раздались душеразди-
рающие крики: «Прощай, Япония! Прощайте, отцы и
матери! Банзай!» Последние защитники Сайпана, повер-
нувшись лицом в ту сторону, где находилась родина,
совершили молитвенный обряд «Наму Хатиман Дай-
босацу» \ обнажили животы и вонзили в них ножи...»
Статья благоговейно призывала: «Склоним наши голо-
вы в благодарном поклонении душам павших смертью
отважных героев!»
— Склоним, склоним... Куда денемся...— говорит с
безразличием Новиков и переворачивает страницу. Его
внимание привлек отрывок из романа Камилы Бове
«Сказочный принц». Князь пробует читать, ищет чего-
нибудь пикантного и, не найдя, бросает журнал.
С улицы доносится звон церковного колокола, то-
ненький и протяжный. Новиков закидывает руки за го-
лову, прислушивается. Он никогда не был набожным
человеком, но всем сердцем любил церковные ритуалы,
с их молитвами, песнопениями, хоругвями, с их торже-
ственными, возвышающими чувства христианскими обы-
чаями. Сегодня он умышленно отказался сходить на мо-
лебен. Не хотелось, глядя на захудалую церквушку,
портить воспоминания детства.
Новиков опять закуривает и, пуская в потолок струй-
ки дыма, закрывает глаза. На память приходит крещен-
ский парад в столице, накануне мировой войны. Един-
ственный раз посчастливилось Новикову побывать на
таком параде. Но как он врезался в память!
...Движутся эскадроны тяжелой гвардейской кавале-
рии, величаво едут кавалергарды, желтые и синие ки-
расиры. От сытых коней поднимается пар. У огромных,
как на подбор, всадников поверх шинелей кирасы, на
головах каски с орлами.
1 Хатиман — бог войны. Молитва означает: «С нами бог
Хатиман!»
238
...Дальше — легкая кавалерия. Гусары, уланы, каза-
ки... Потом пехота... Под известный всему миру марш
проходит развернутым строем Петровская бригада, Пре-
ображенский и Семеновский полки. Какие великаны!
Как отдается в морозном воздухе их могучий шаг, как
стройно колышутся ряды!
...Парад принимает невысокий человек с чуть рыже-
ватой бородкой. Под ним легко гарцует породистая,
красивая лошадь. У последнего императора поразитель-
ные глаза, движения пластичны и изящны. Как он сли-
вался с общей картиной монументального могущества
России, с каким восхищением глядел Новиков на этого
человека со спокойным взглядом, сверкавшим из-под
маленькой барашковой шапочки!
...Столько войн, блистательных побед, подвигов!
И все — прахом! Последние надежды рушатся... Ну,
Япония — куда ни шло. Эти косоглазые макаки никогда
и воевать-то по-настоящему не умели. Но Германия?
Германия! Такая махина — и вдруг... Дойти до Волги и
пасть под натиском сермяжной орды! Это как понять?
Нет! Уму непостижимо...
Сладостные воспоминания, горечь обиды так завла-
дели Новиковым, что он не слышал, как вошел хозяин
квартиры.
— Дрыхнешь все?— спросил Приходько.— А на
улице такая погода... Кругом веселье... Китайцы костры
запалили... Ребятишки хлопушками стреляют... Пошел
бы, освежился...
Новиков встал с кровати, набросил на плечи френч.
— Пожалуй, ты прав. Пойдем в харчевню, пропус-
тим по чарочке ради праздника, — пригласил он хо-
зяина.
Приходько, не чая, как избавиться от непрошеного
гостя, поспешно согласился.
Не успели друзья выйти из дому, как их встретил по-
сыльный от Вана, сообщивший, что Новикова ждет на-
чальник.
— А, бес с ним! Подождет! Пойдем, Лука,— позвал
он Приходько.
В клубах дыма харчевня скорее напоминала баню,
чем увеселительное заведение. За столиками сидели рус-
ские, китайцы, маньчжуры. В углу несколько солдат-
японцев играли в кости. То и дело слышались возгласы:
239
«Кампай! Кампай!» 1 У стойки, как всегда, бойко торго-
вал хозяин харчевни, лоснящийся от жира Лян. У един-
ственного мутного окошка какой-то расходившийся ка-
зачок горланил во всю мочь:
Скакал казак через долину,
Через маньчжурские края...
Новиков сел за свободный столик, показал на стул
товарищу, зорко осмотрелся по сторонам. Князя здесь
никто не знал. Никто не подозревал, что он разведчик.
— Бутылку «Колоса»!—крикнул Новиков.
Из-за перегородки стрелой вылетел китайчонок.
— Что пожелаете на закуску?
— Чумизу!
Китаец недоверчиво покосился на Приходько.
— Чего таращишь зенки!—прикрикнул Князь.— Не
знаешь, что ли? Тащи селедки с луком да мясного чего-
нибудь!
Китаец проворно исчез и через минуту появился с
подносом в руках.
Новиков трясущейся рукой наполнил стаканы, звон-
ко чокнулся с хорунжим, залпом выпил, поморщился.
— Дрянь какая-то, а не водка. Деньги лупят черт
знает какие, а потчуют самогонкой.
— Да, сейчас бы нашей, российской, хлебнуть,— со-
гласился Приходько, нюхая корку.
В харчевне стоял невообразимый галдеж. Поминутно
скрипела перекосившаяся дверь. Входили и выходили
посетители. За соседним столом какой-то старикашка-
китаец уговаривал захмелевшего фельдфебеля не шу-
меть. Тот, не слушая, грохнул по столу кулаком, сорвал
с головы казачью, с голубым околышем фуражку, не-
чаянно толкнул локтем Новикова.
— Ну, ты, оренбуржец, полегче!— прикрикнул на
казака Приходько.
— А тебе чего?
Приходько схватил казака, вытолкнул за двери.
— Брось ты связываться,— успокаивал Князь.—
Поднимет скандал, потом будешь объясняться с поли-
цией.
Новиков опорожнил еще стакан, распрощался с при-
ятелем и подался на кордон.
1 Кампай — выпьем.
240
В кабинете начальника кордона, кроме Вана, Нови-
ков застал какого-то молодого китайца. Увидев бело-
гвардейца, китаец моментально исчез.
Князь думал, что капитан вызвал его по неотлож-
ному делу. Но Ван Мин-до вел себя так, словно и не за-
мышлял ничего серьезного. Он смеялся и шутил. Спра-
шивал о хайларских новостях, рассказывал о какой-
то молоденькой китаянке, с которой приятно провел
ночь.
Потом он позвал боя и приказал принести выпить и
закусить.
Новиков пил много и начал уже терять равновесие.
Появились свойственные ему в минуты опьянения бах-
вальство и задиристость.
— Ты, Новиков, брось хвастаться,— подзадоривал
его более сдержанный на спиртное Ван.— Не люблю я
этого в вас, русских.
— А я и не хвастаюсь. Это так и есть,— оправдывал-
ся Князь.— Хоменко дурак. На его месте я бы давно
уже оставил тебя без агентуры. Самому пришлось бы
ходить на русскую сторону.
— Как бы ты это сделал?— спросил Ван, и так уже
лишившийся большинства агентов.
— Как? А вот так!
Новиков встал из-за стола, уставился налившимися
кровью глазами на китайца, потом рванулся к выходу.
Ван схватил его за руку.
— Скажи, Миша, как?
— Не скажу. Хоменко не дурак. Напрасно я его об-
ругал. Но шею я ему все равно сверну. Вот увидишь.
Помяни мое слово, дружище. Вот сейчас пойду и сверну.
Понимаешь, начисто сверну. Вот так!— показал он на
свою шею.— Дай мне коня, и его голова будет лежать
перед тобой.
На смуглом, оспинном лице Вана появилась ирони-
ческая улыбка.
— Не веришь?— процедил сквозь зубы Князь.
— Не верю.
— Почему?
— Хоменко далеко отсюда. До него не доберешься.
Хоть и пьян был Новиков в эту минуту, но, видимо,
все же сообразил, что хватил лишнего.
— Ну не Хоменко так Торопова могу порешить
241
одним махом. Или этого чубатого большевика Пань-
кина,— пообещал он, шатнувшись. — Дай мне твой пи-
столет!
— Зачем?
— Дай, говорю, не пожалеешь!—заорал Князь.—
Я им сегодня такие святки устрою, что век не забудут!
— Нет!— решительно возразил Ван Мин-до, пожа-
лев, что наступил на больную мозоль Князя.— Никаких
святок. Тебе предстоит большая работа.
— А пошли вы со своей работой, знаешь куда?
— Куда?
От адреса Новиков воздержался.
— Платите гроши, а хотите, чтобы я рисковал голо-
вой. Дай пистолет!
— Где твой?
— Мой — всегда со мной. Дай на всякий случай.
— Что ты задумал?
— Хочу прогуляться в гости к Торопову. Шутку
сыграю с ним ради праздника.
Пьяная блажь, распаленная звериной ненавистью к
большевикам, крепко засела в голове расходившегося
разведчика. Уговоры не помогали. Новиков требовал со-
гласия на выход, но предстоящая серьезная операция,
которую затевал начальник кордона с ведома Накаму-
ры, удерживала Вана.
— Ну, чего ты боишься? Ты не знаешь меня?—твер-
дил Князь.— Дай пистолет, коня. Через полчаса я буду
там, еще через час буду здесь. Уверяю тебя, мы сегодня
еще выпьем за упокой пограничных начальников. Не
будь я Новиковым, если не устрою им поминок.
Ван задумался. Предложение Новикова и пугало его
и одновременно манило. При известных обстоятельствах
оно было даже на руку: могло помочь в предстоящей
операции. Сторонник активной деморализации против-
ника, Ван сейчас взвешивал плюсы и минусы новиков-
ской затеи. Если он и боялся в эту минуту кого, так
только Накамуры. Что скажет он?
Однако выпитое вино взяло верх над здравым смыс-
лом: Ван вынул из сейфа и положил перед Новиковым
пистолет. Потом, заколебавшись, взял обратно.
— Не надо, Михаил, рисковать,— уговаривал капи-
тан воспламенившегося жаждой мести белогвардейца.
Ван открыл крышку радиолы, поставил какую-то
242
бравурную пластинку на мотив лещенковского «Андрю-
ши». Хотел отвлечь разведчика от задуманного им пред-
приятия, но получилось наоборот. Музыку Князь любил.
Она всегда действовала на него возбуждающе. Слушая
музыку, он сам себе казался сильнее, значительней. Так
случилось и на этот раз.
— Значит, не дашь пистолета?— спросил Новиков,
направляясь к двери.— Ну и не давай. Обойдусь одним.
— Назад!—взвизгнул капитан.— Через пару дней
пойдешь туда с серьезным заданием. Понял?
— Я пойду! Но при условии: не мешай мне сегод-
ня.— Он вернулся к столу, налил вина, предложил:—
Выпьем за удачу!
Ван Мин-до выпил.
— Ну посуди сам,— уговаривал Новиков.— Ни тебе,
ни мне ничего не угрожает. Как только стемнеет, я пере-
секу границу.
Ван отрицательно покачал головой.
— Перейду границу, войду в поселок. Нарядов в это
время еще не будет. Зайду на квартиру к Анисье Коло-
товкиной. Я встретил в Георгиевке ее родственника. Го-
ворит, что она давно уже ждет случая, чтобы перебрать-
ся на нашу сторону. Глядишь, помогу ей!
Захмелевший капитан вскинул на Новикова глаза.
Мысль о выводе в Маньчжурию целой семьи заинтере-
совала. Заметив это, Князь с жаром продолжал:
— Колотовкина живет рядом с Панькиным. Если он
окажется дома, попутно пристрелю его. Представляешь,
какой это переполох вызовет у русских?
Пьяному капитану план Новикова начал уже ка-
заться заманчивым. В конце концов, не так уж плохо
поднять панику на всю границу. Этак можно поправить
пошатнувшуюся репутацию. Да и под шумок Князю лег-
че будет потом проскочить на связь с «глубинкой».
...Через четверть часа белогвардеец в сопровожде-
нии Вана и нескольких солдат выехал к Стрелке. Еще
через полчаса он был на месте. Оставив коней в лесу,
Ван и Новиков вышли на берег Аргуни.
В Кирпичном уже зажглись огни. Где-то на окраине
поселка тявкнула собака. Слышался монотонный скрип
шагов. Это спокойствие на чужом берегу и подбадрива-
ло и одновременно пугало. На кордоне Новиков не чув-
ствовал той робости и неуверенности, какие появились
243
сейчас, при виде мерцающих огоньков на русской сторо-
не. Он ощутил озноб.
Стоявший рядом Ван взял белогвардейца за руку,
потянул за собой.
— Чего ты?— недовольно буркнул Новиков, продол-
жая смотреть на сопредельный берег.
— Поехали обратно, нечего зря рисковать.
— Ты что, за труса меня принимаешь?
— Не надо, Михаил Аристархович, горячиться.
Новиков вырвал руку и устремился на лед, к темнев-
шему силуэту небольшой пристани. Потом, спохватив-
шись, вернулся.
— О документах-то я и забыл. На, возьми,— прого-
ворил он, выгребая содержимое своих карманов.
Быстро, не оглядываясь, Новиков пересек реку, на
секунду задержался под обрывистым берегом, затем
ловко вскочил наверх и спрятался под деревянным на-
стилом пристани. Минут десять он сидел неподвижно,
прислушиваясь к тому, что происходило в поселке. Но
его чуткое ухо не улавливало ничего, кроме ударов соб-
ственного сердца.
Белогвардеец выполз из-под настила, осмотрелся.
Надо было проскочить метров пятьдесят голого прост-
ранства, пролезть под проволочное заграждение. Он
хорошо знал этот участок, не раз наблюдал в бинокль
за подступами к селу, поэтому понимал, что сейчас пе-
ред ним—самый сложный отрезок пути. Удастся незаме-
ченным проскочить это мертвое пространство — значит,
все в порядке. В селе можно затеряться между построй-
ками.
«Лишь бы не напороться на наряд!»— размышлял
Князь, не сводя глаз с поселка.
Вытащив пистолет, белогвардеец пополз. Преодолев
расстояние, отделявшее пристань от проволочного за-
граждения, он осторожно скользнул под проволоку и
притаился у забора крайнего дома.
По улице прошли две девушки. Князь услышал: «Ну
и пусть, подумаешь, нашел какую красавицу... Я и без
него не пропаду».
Девушки скрылись за углом. Постояв еще немного,
Князь двинулся за ними, намереваясь зайти к Колотов-
киной. Он знал, что муж Колотовкиной расстрелян в
244
тридцатых годах, как мятежник, а половина ее родст-
венников живет в эмиграции.
Новиков спрятал пистолет и вошел во двор. В окне
тускло светил огонек, за столом виднелась девочка, ли-
ставшая книгу. В глубине двора кто-то колол дрова.
Новиков направился туда.
— Здравствуйте!—сказал он, разглядев в темноте
женщину.
Она выпрямилась, опустила топор.
— Здравствуйте...
— Мне нужно увидеть Анисью Колотовкину,— спо-
койно произнес Князь.
— А она здесь уже не живет,— ответила женщина.
— Где же она?— голос Князя дрогнул.
— Уехала.
Расспросы могли показаться подозрительными, и он,
чтобы скрыть растерянность, неопределенно промычал:
«М-да!»
— Да вы заходите, может быть, я могу чем-нибудь
помочь,— пригласила женщина. Она медленно пошла
к двери. Князь двинулся за нею, но тут же остановил-
ся. Остановилась и женщина. Полоса света из окна да-
ла возможность Новикову разглядеть ее лицо. Оно было
усталым, но спокойным. Поймав проницательный взгляд
женщины, Князь неуверенно ответил:
— Нет, я, пожалуй, пойду... Скажите, а вы не знае-
те, куда она уехала?
— А кто ее знает!
— Жаль, жаль, а у меня к ней поручение.
— Пойдемте, я проведу вас в сельсовет. Там мож-
но узнать, — предложила женщина, делая шаг к во-
ротам.
— Вы не беспокойтесь,— властно остановил ее Но-
виков.— Я сам схожу.
— Как вам угодно... А я хотела...
Новиков не стал ее слушать. К дому приближался
топот копыт. Новиков попятился, его рука проворно
скользнула в карман. Это заметила женщина.
По улице ехали два всадника. Вот они поравнялись
с воротами. Всадники о чем-то разговаривали. Звучал
голос сержанта Пущина.
— А вот наш председатель. У него и можно
узнать,— сказала она, направляясь к воротам.
245
Князь преградил ей дорогу, сдавленным голосом
прохрипел:
— Я сам спрошу...
Женщина остановилась растерянно. Ей уже все ста-
ло ясно. Но как предупредить пограничников? Они уже
проехали.
Князь вышел за ворота. Женщина крикнула:
— Иван Емельянович, вас можно на минутку?
Пограничник круто развернул коня. Оторопевший
Новиков выругался: «Ах, сука!» В то же мгновение ти-
шину разрезало несколько пистолетных выстрелов. Над
забором мелькнула тень, через секунду другая, длин-
ная, распластавшаяся... По огороду к границе бежал че-
ловек. За ним скакал всадник. По проулку, отрезая
путь Князю, мчался другой всадник.
Новиков добежал до заграждения, бросился под
проволоку, зацепился за колючки. Над головой что-то
забренчало, загремело. Новиков выстрелил. Всадник не
то упал, не то на скаку спрыгнул.
Князь вскочил и стремительно рванулся вперед, к
реке. Впопыхах он зацепил ногой за прибор погранич-
ной хитрости. Ночную тьму осветила яркая вспышка.
Кругом стало светло, как днем. При свете ракеты он
увидел стремившегося наперерез ему человека. Князь
добежал до обрывистого берега, бросился на лед. Вслед
за ним прыгнул пограничник. Вдогонку врагу он послал
длинную автоматную очередь. С маньчжурского берега
раздались винтовочные выстрелы: японцы прикрывали
отход своего разведчика.
Длинными, размашистыми прыжками белогвардеец
приближался к линии границы. Еще несколько секунд —
и он будет недосягаем. Наступил самый страшный в по-
граничной службе момент. Судьбу решали считанные
мгновения.
— Стреляй, Слезкин!—донеслось до Новикова из-
за спины.
В этот же миг прогремела короткая очередь. Она
слилась с несколькими другими очередями, выпущен-
ными пограничником, который стоял на краю обрыва и
вел огонь по японцам. Князь, почувствовав резкую боль
в ноге, рухнул в торосы. Не успел он привстать, как
был схвачен. В нескольких шагах от границы его скру-
тили, обезоружили и поволокли в советский поселок.
246
Перепуганный насмерть Ван Мин-до, как затравлен-
ная лисица, метался по берегу, заставляя солдат стре-
лять по пограничникам. Но после нескольких очередей,
выпущенных с русского берега, солдаты попрятались.
Ван Мин-до опустился на землю. Он долго глядел на
мерцавшие в Кирпичном огоньки, словно все ожидал
чего-то. Постепенно огоньки начали множиться, делаться
расплывчатыми и бесформенными. Капитан провел ла-
донью по глазам. Ладонь стала мокрой. В бессильной
ярости Ван Мин-до плакал.
Зловещая темнота, поглотившая Князя, сгустилась,
стала непроницаемой.
На следующий день раненого Князя доставили в сан-
часть комендатуры.
Молодой доктор, ловко орудуя бинтами, закончил
перевязку.
«Допрыгался!—подумал с досадой Князь.— Не по-
слушался Вана!»
Он окинул взглядом комнату, внимательно посмот-
рел на застывшего у дверей часового. Еще не осознав
безвыходности своего положения, Новиков размышлял
над тем, как вырваться из лап Хоменко. До дверей, в
которых стоял пограничник, не больше трех шагов. «До-
статочно одного прыжка... Парень, кажется, не из креп-
ких,— прикидывал Князь.— У доктора под халатом ору-
жия не заметно. Но это можно и проверить».
Князь скорчил лицо от боли, заохал. К нему подбе-
жал доктор. Князь резко наклонился и, как бы нечаян-
но, прижался щекой к правому бедру врача. «Нет пи-
столета»,— подумал Новиков, сохраняя на лице стра-
дальческое выражение.
Доктор пристально посмотрел на задержанного, по-
жал плечами. Встрепенувшийся было часовой, успо-
коился.
«Если б не нога, можно бы попробовать.— Но тут
же подумал:—Хоменко не дурак. В коридоре наверня-
ка стоит еще часовой. Можно прыгнуть в окно скрыть-
ся в темноте...»
В коридоре послышались шаги, скрипнула дверь. Ча-
совой посторонился, пропуская капитана. Лицо вошед-
шего кажется знакомым. «Селинцев»,— определил Но-
247
виков. Он не раз видел этого человека на карточках у
Ван Мин-до и Накамуры и сейчас был уверен, что не
ошибается.
— Идти можете?— спросил вошедший.
Не удостоив Селинцева ответом, Князь встал.
Выйдя на крыльцо, Новиков зажмурился, привыкая
к темноте. По бокам стояли два пограничника с автома-
тами наготове. Думать о побеге — безрассудство!
Новикова ввели в кабинет и оставили на несколько
минут одного. На стене висел в деревянной колодке ма-
узер. По серебряной рукоятке пистолета, потерянного им
во время неудачной переправы, Князь догадался, что он
находится в кабинете Хоменко.
«Проверяет или издевается?—подумал Новиков.—
Маузер наверняка разряжен».
Усилием воли Князь заставил себя удержаться от
соблазна схватить его.
Новиков вздрогнул: в дверях показались Хоменко и
Селинцев.
Хоменко остановился у стола, прищурившись, долго
смотрел на белогвардейца. Князь спокойно выдержал
взгляд. Старые противники молча изучали друг друга.
Хоменко смотрел на Новикова и думал, с чего на-
чать разговор. Он давно мечтал о такой встрече. И вот
она состоялась.
Спокойное лицо Новикова казалось молодым и му-
жественным. Лишь посеребренные сединой виски да
мешки под глазами выдавали возраст и беспорядочную
жизнь этого человека.
— Да, постарел, постарел,— прервал затянувшуюся
паузу Хоменко.— Много пил, должно быть?
Новиков вяло улыбнулся и, не спрашивая разреше-
ния, сел в кресло. Сели и Хоменко с Селинцевым.
— Да и вы не помолодели. Я почему-то всегда счи-
тал вас моложе себя. На карточках люди всегда выгля-
дят свежей. Новый чин получили... Я знал вас майором...
Хоменко покосился на Селинцева...
— Наверное, недавно, а то мы бы знали...— Князь
кивнул на подполковничьи погоны коменданта.
— Вот как? — Хоменко иронически приподнял бровь.
Он понимал, что Новиков бравирует своей осведомлен-
ностью, поэтому решил сразу же сбить с него спесь.
— Что нового в ваших краях? Как поживает Нака-
248
мура? Как твое здоровье после иорданского крещения
в Сунгари? Говорят, что ты воспаление легких перенес?
— Вот как?— в свою очередь удивился Князь. Он не
подозревал, что русские знают о его последнем посе-
щении Харбина, тем более — об этой ненужной и глупой
выходке в крещенский сочельник.— Я Кулунтая к вам
за лекарствами не посылал!..
Упоминая имя манегра, Новиков рассчитывал, что
Хоменко выдаст себя хотя бы каким-нибудь непроиз-
вольным жестом, по которому можно будет догадаться о
судьбе Кулунтая. Однако комендант словно и не слы-
шал этого замечания. Его лицо было по-прежнему
добродушным. Совершенно бесстрастен был и Селинцев.
Пограничники вели себя так, будто впервые слышали о
Кулунтае.
— Так, так... А я думал, что ты не веришь в бога,—
процедил равнодушно Хоменко. Он лишь вчера, докла-
дывая в отряд о задержании Князя, узнал о том, что
Новиков принимал участие в крещенском купании. Ко-
менданту захотелось поиздеваться над Новиковым, и
он продолжал:—Мне всегда казалось, что такие люди,
как ты, исповедуются у дьявола...
Князь засмеялся:
— Не говорите! Человеческая глупость беспредель-
на. Наслушался епископа Ювеналия, посмотрел, как
полезло в ледяную купель эмигрантское начальство, ре-
шил тоже попробовать. Под пьяную лавочку каких толь-
ко чудес не наделаешь.
Комендант закурил, протянул портсигар Новикову.
Тот с удовольствием взял папироску, с жадностью всо-
сал дым. Играть дальше не было смысла. Ждать поща-
ды он не собирался, просить о снисхождении — тем бо-
лее. Он прекрасно понимал, что его судьба зависит не
от Хоменко, а от лиц, более могущественных, чем этот
подполковник, начальник небольшого пограничного
участка. Попадись к нему Хоменко, он, Новиков, посту-
пил бы, видимо, не так. В пылу мести он, быть может,
не позволил бы и этой простой беседы, какую допустил
Хоменко.
Оценив обстановку, Князь лениво сказал:
— Шутки шутками, но пора и к делу. Можете спра-
шивать...
О чем?
249
— Что вас интересует.
— Нас интересует многое, но об этом разговор ве-
сти не стоит. Неужели ты думаешь, что я не знаю, с кем
имел дело столько лет?
— Нет, я так не думаю.
Хоменко погасил папироску, прислонился спиной к
оконному косяку, жестким голосом проговорил:
— Отвечать за дела прошлых лет придется не здесь.
Что касается вчерашней авантюры, то я думаю, что это
какая-то глупость. Использовать тебя для прикрытия
кого-нибудь другого японцы бы не решились. А об
остальном ты сам расскажешь. Не правда ли?
Новиков знал, что его ждет. И все-таки был спокоен:
сказывалась тренировка шпиона.
— Николай Петрович, где Кулунтай?— спросил он.
— А как по-вашему?
— Мы не знаем.
— Там, где ему и положено быть,— удовлетворил
любопытство белогвардейца комендант.
— Ясно.
Без всяких хитростей и уверток, покуривая, Новиков
рассказывал Хоменко и Селинцеву о своем житье-бытье,
о пьянке с Ван Мин-до, о товарищах по разведке, вспо-
минал известные всем троим случаи на границе, инте-
ресовался знакомыми ему людьми. Пограничники слу-
шали, не перебивали, не задавали вопросов. Только раз,
когда Князь потянулся за новой папироской, Хоменко,
как бы невзначай, спросил:
— А когда Елену Ланину переправили, почему не
пошел?
Новиков улыбнулся.
— Не скажу. И не потому, что это сейчас важно для
меня. Теперь это не имеет никакого значения. Просто
хочется посмотреть, насколько вы проницательны.
— Не хитри, Новиков!—Хоменко погрозил пальцем.
— Нет, серьезно. Я всегда считал вас умным против-
ником. Возможно, поэтому мне удавалось так долго
оставаться невредимым. Если бы не вчерашняя блажь,
мы вряд ли бы скоро встретились.
— Нет, ты все же скажи,— настаивал комендант.
— Был у вас, если это так интересно.
— Значит, убийство председателя колхоза в Талов-
ке — твоя работа?
250
Новиков пожалел о своей откровенности.
...Беседа затянулась далеко за полночь. Уже смени-
лись часовые у штаба и специальная охрана у кабинета,
а Новиков все говорил и говорил. Он рассказывал о
белоэмигрантских лидерах, о взаимоотношениях с
японцами, о связях маньчжурских фашистов с немцами.
Он называл имена известных Хоменко разведчиков,
шутил и смеялся. Сейчас трудно было узнать в этом
пятидесятилетием мужчине, без умолку рассказывавшем
о своих собратьях, того Новикова — авантюриста и го-
ловореза, руки которого были обагрены кровью десят-
ков загубленных людей.
Начни Хоменко официальный допрос, Новиков повел
бы себя наверняка по-иному. Он стал бы грубить, изощ-
ряться в хитрости. Но Хоменко этого не сделал. И Князь
с удовольствием говорил о давно минувших днях, о
встречах с известными деятелями белого движения, о
святости интересов «великой России». Подобную откро-
венность мог позволить себе лишь человек, окончатель-
но осознавший безнадежность своего положения.
Когда эти затянувшиеся разглагольствования стали
надоедать, Хоменко перебил белогвардейца:
— Это что — игра? Или ты серьезно так думаешь?
— Что?
— Ну вот то, что говорил здесь о судьбе «великой
России».
— Я верю в нее! Россия вернется на свой прежний
путь!
В комнате наступила тишина. Хоменко усмехнулся.
— Что ж, это лишний раз говорит о слепоте русской
эмиграции,— проговорил комендант.— Все это — плоды
белогвардейской и японской пропаганды. Не ново!
Теперь уже Новиков слушал Хоменко.
— Что вы знаете о России? С вашего берега ее не
видно. А то, что вам так старательно втолковывалось
Семеновым, Бакшеевым, Власьевским,— все это несу-
светная дребедень. Странно, что вам, разведчику, так
затуманили мозги... Надо быть идиотом, чтобы поверить
в то, что Россия может быть поколеблена кучкой бан-
дитов, во главе которой стоит несколько доживающих
свой век старых перечниц да щенков-молокососов вроде
Родзаевского и Матковского? Это же, по меньшей ме-
ре, смешно!
251
— Стоит ли об этом говорить, Николай Петрович?—
вставил Селинцев, не проронивший до этого ни слова.—
О каком величии может рассуждать убийца?
Замечание Селинцева вернуло Хоменко к действи-
тельности. Он выпрямился, нажал кнопку звонка. В ка-
бинет вошел дежурный офицер.
— Уведите задержанного!— приказал комендант.
Лицо Хоменко посуровело. Исчезла добродушность,
которую он терпеливо сохранял на протяжении всей бе-
седы с Князем. Глаза Хоменко стали холодными и
властными...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Панькин приехал под вечер, задержался на полчаса
в канцелярии, рассказал о делах в отряде.
Торопов слушал, боясь посмотреть в обветренное
улыбающееся лицо замполита.
Уходя домой, Панькин спросил:
— Ты что, заболел? Вид у тебя какой-то сумрачный!
— Да нет, ничего...
Оставив на столе дежурного пачку писем, привезен-
ных из отряда, Панькин ушел.
Андрейка встретил его радостным визгом. Пока сы-
нишка не отпускал отца из своих цепких ручонок, Нина
стояла в сторонке, бледная, похудевшая, с испуганными
глазами. Не замечая этого, Панькин поцеловал жену,
потрепал ее волосы.
— Ну, как вы тут без меня? Не соскучились? Я не
чаял, когда доберусь до дому,— признался Панькин,
подавая Андрейке кулек с подарками.— На-ка вот
возьми, заяц прислал гостинец!
Андрейка развернул кулек. На пол высыпалось не-
сколько конфеток-подушечек.
Панькин разделся. Нина принялась готовить ужин.
Руки ее вздрагивали. А Панькин радовался. Наконец-то
он дома! Позади — утомительная дорога, скитания по
чужим заставам!
Умываясь, Панькин фыркал, подмигивал сыну, брыз-
гал в него водой. От удовольствия мальчонка хохотал.
Нина возилась на кухне. Панькин подошел, бросил
252
ей на плечо полотенце, притянул к себе, обнял. Она по-
краснела, безропотно подчинилась его ласке. «Если бы
все осталось по-старому! Как всегда, тихо, спокойно,
мирно. Если б по-старому!»—подумала она в отчаянии,
ужасаясь предстоящему объяснению.
Панькин вдруг увидел ее худобу и бледность, ее рас-
терянные глаза.
— Да что вы все, как вареные? Торопов — хмурый.
Ты — сама не своя. Случилось что-нибудь?—тревожно
спросил он.
Нина отвела глаза, в них мелькнуло смятение.
— Что-нибудь произошло?— еще тревожнее пере-
спросил Панькин.
— Да нет, нет, ничего!— поспешно успокоила Нина.
Панькин посмотрел на нее пристально...
...Утром, все еще испытывая непонятную тревогу,
Панькин ушел на заставу. Уехавшего на фланг Торопо-
ва он увидел лишь вечером. Разговора не получилось.
Торопов избегал его. От предложения посидеть за чаш-
кой чаю он отказался, сославшись на то, что нездоро-
вится.
Не менее странно вели себя и бойцы. Точно сгово-
рившись, они были как-то особенно предупредительны.
Это не походило на обычную вежливость.
Вспомнился вчерашний непонятный страх в глазах
жены. Где-то под ложечкой неприятно кольнуло. Мут-
ной волной прокатилось предчувствие. Панькин заторо-
пился домой.
Прямо с порога он потребовал:
— Нина, скажи, что у вас здесь произошло?
Она умоляюще посмотрела на него.
— Не надо, Миша.
Панькин увидел в ее глазах слезы.
— Что случилось?— еще настойчивее спросил он.
— Миша, я виновата. Так виновата, что ты и не
представляешь. Я не могу оставаться с тобой. Я уеду к
маме.— Она опустилась на диван и зарыдала.
Панькин дрожащими руками свернул цигарку. Сде-
лав две-три жадных затяжки, он вышел на кухню, при-
слонился спиной к косяку, устало закрыл глаза. Он
вдруг почувствовал ненависть к жене, ненависть за то,
что она заставила его пережить сейчас эти минуты, за
253
то, что унизила его, грязно оскорбила. И он уже знал —
чем.
Он вошел в комнату. Жена лежала, уткнувшись ли-
цом в подушку. Он брезгливо оглядел ее красивую фи-
гуру.
— Что было?— спросил он.
— Я полюбила другого человека,— тихо сказала она,
сжимаясь, втягивая голову в плечи, точно ожидая
удара.
— Торопов?— резко спросил он.
- Да...
Все это было ошеломляющей неожиданностью. Пань-
кин опустился на стул, сжал пальцы в крепком замке.
Сжал так, что они побелели.
Нина застыла в оцепенении, похожем на полное без-
различие. Она ждала этой минуты, готовилась к при-
знанию, даже подбирала слова, выражения, чтобы
оправдать себя.
И вот теперь все. Ничего уже не нужно. Ни слов, ни-
чего. Самая страшная минута миновала. Все свершилось.
Кажется, и на душе-то стало легче. Что было — того
уже не будет. Никогда не повторится ни один день, ни
один час из прежней жизни. Они не могут повториться,
если даже он и простит ей измену. Нет больше семьи.
Развалилась.
Панькин напряженно думал. Перед глазами пронес-
лась вся их жизнь, долгая, дружная, хорошая. Значит,
было что-то не так, коль довелось случиться разладу.
Значит, что-то недоучел. А что, собственно, было учиты-
вать? Все шло нормально, без сучка и задоринки.
И вдруг—катастрофа! Она подошла незаметно, тайком.
Подошла и оглушила, как обухом по голове.
Нина смотрела на мужа, ожидая решения. Панькин
перехватил ее тоскливый взгляд. И вдруг ему стало
жалко себя.
Взгляд Панькина упал на сына, в сердце будто ткну-
ли чем-то острым.
«А может быть, все это не так уж серьезно?— по-
думал он. — Может быть, просто блажь, глупое увле-
чение».
— Ты изменила?—хрипло спросил он.
— Да,— чуть внятно ответила Нина.
У Панькина дрогнули губы, резко дернулась бровь.
254
— Изменила. Тебе — сейчас. Себе — давно, когда
выходила замуж.
Он растерянно огляделся по сторонам, точно пытаясь
понять — сон это все или явь?
На другой день Панькин встретился с Тороповым. Он
застал его в канцелярии. Клубы дыма витали по ком-
нате.
Панькин грузно опустился на кровать, стал сворачи-
вать цигарку. Торопов увидел, что пальцы его дрожат.
— Бойцы знают? — сухо спросил Панькин.
— Знают,— ответил Торопов и удивился спокойст-
вию, с каким сказал это.
— Что же будем делать?
Торопов не ответил.
— Это все серьезно или обыкновенная выходка оди-
чавшего в тайге холостяка?— спросил Панькин, глядя
ему в глаза.
Торопов выдержал взгляд, ответил:
— Это, Михаил Семенович,— вопрос моей жизни.
Я не буду оправдываться. Я совершил преступление. Но
я не хлыщ, который охотится за женщинами. Если мо-
жешь, прости нас с ней. Мы виноваты перед тобой. Лю-
ди на твоей стороне.
— Мне трудно об этом говорить,— оборвал Панькин
и вышел.
Он остановился на крыльце, задумался. Хотелось все
бросить и убежать отсюда. Но куда? Можно убежать
от людей. От себя не убежишь.
Панькин зашел в казарму, встретил Пущина,
спросил:
— Иван Емельянович, вы заняты?
— Нет, свободен, товарищ старший лейтенант. В на-
ряд иду в два ночи.
— Поедем к Моисею?
— С удовольствием.
Пушин подседлал коней, пошел в казарму за оружи-
ем. На крылечке его поджидал Панькин.
— Извини меня за беспокойство, Иван Емельяно-
вич.— проговорил Панькин.— Все это не то. Давай от-
ложим поездку до следующего раза...
Пушин согласился. Он понимал состояние офицера.
255
Панькин вышел со двора, направился к березовой
роще.
Он шагал по сырой тропинке, усыпанной прошлогод-
ними бурыми листьями. С веток падали сосульки, звеня,
разбивались на мелкие серебристые комочки, таяли под
весенним солнцем. Поглощенный тягостными думами,
Панькин не замечал ни веселого гомона птиц, ни свеже-
го ветерка, ни молодых побегов.
Уже скрылась из вида застава. А он все шел и шел.
Несмотря на чистоту и свежесть воздуха, он задыхался.
Задыхался от обиды и смертельной тоски.
«Сегодня же позвоню Бакланову и попрошу переве-
сти в другой отряд,— внезапно нашел он выход.—
А еще лучше — попрошу отправить на фронт. После та-
кого унижения встречаться с офицерами, с солдатами?
К черту? Пусть посылают на фронт! Может быть, найду
свою пулю».
Мысль о смерти показалась такой желанной, что он
на какой-то миг почувствовал даже облегчение.
На заставу Панькин вернулся вечером.
Заглянув в график нарядов, он выбрал свободную
кровать, лег поверх одеяла, накрылся с головой ши-
нелью.
Сон долго не приходил. Он слышал, как, ложась
спать, пограничники перешептывались, кто-то из них по-
дошел к нему, осторожно приподнял шинель, сказал со-
седу: «Старший лейтенант».
Когда забрезжил рассвет, Панькин вскочил в холод-
ном поту. Перед ним стоял дежурный. Он недоуменно
смотрел на офицера и молчал. Панькин крепко потер
виски, пытаясь припомнить, что могло так испугать его
во сне.
— Ничего, ничего, товарищ Карпов,— успокоил он
дежурного.— Ерунда какая-то приснилась...
Дежурный ушел на свое место. Панькин лег опять,
но спать уже не хотелось. Он встал, поправил постель и,
накинув на плечи шинель, вышел на улицу. На дворе
было по-зимнему холодно. Деревья, палисадник, водо-
сточные трубы покрылись инеем. Над поселком лениво
вились струйки дыма.
Панькин поежился. На душе стало еще холодней и
тоскливей...
256
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
По границе, от заставы к заставе, летела радостная
весть:
«Советские войска штурмом овладели рейхстагом!
Гитлер покончил жизнь самоубийством! Над Берлином
реет Знамя Победы!»
Бойцы ликовали. Доблестные советские армии завер-
шали ликвидацию окруженных немецко-фашистских
группировок. Со дня на день ожидалось сообщение о
капитуляции Германии.
Вернувшись глубокой ночью из наряда, погранични-
ки заходили в ленинскую комнату, включали отремон-
тированный Дудкиным старенький приемник, с замира-
нием сердца ловили Москву.
И вот ранним майским утром эта долгожданная ми-
нута пришла.
В казарму вбежал Дудкин и пронзительно крикнул:
— Сюда! Скорее!
Бойцы, побросав свои дела, устремились за свя-
зистом.
Сквозь вой и свист многочисленных радиопомех про-
рвался знакомый голос диктора:
«Дорогие соотечественники! Слушайте важное пра-
вительственное сообщение!..»
Ленинская комната наполнилась радостным гулом,
затем мгновенно все стихло. Из радиоприемника донес-
лось чуть слышное бульканье наливаемой в стакан во-
ды. Бойцы замерли. Они волновались вместе с дикто-
ром и, словно от жажды, облизывали пересохшие губы.
В комнату вошел лейтенант Торопов, только что
вернувшийся с границы.
— Что сообщили? — спросил он, снимая мокрый от
росы плащ.
Диктор начал передавать текст Акта о безоговороч-
ной капитуляции.
Мощным «ура» ответили бойцы на это сообщение.
Со слезами на глазах они обнимали друг друга, цело-
вались. Затем выбежали на улицу, подхватили на-
чальника заставы на руки, стали подбрасывать его
вверх.
Торопов обвел пограничников сияющим взглядом,
сказал:
257
— Давайте, товарищи, садитесь кто-нибудь на ко-
ней— и галопом на фланги. Надо сейчас же оповестить
людей. А то мы здесь радуемся, а они ведь ничего еще
и не знают...
Айбек и Павличенко побежали седлать коней.
— А вы, Морковкин, скачите к Моисею... Попутно
сообщите в правление колхоза...
...Гонцы, словно по тревоге, торопливо выводили из
станков коней, на ходу подтягивали подпруги, вскаки-
вали, не касаясь стремян, в седла. Морковкин чуть не
затоптавший гуся, радостно крикнул:
— Эх, Гулька, Гулька! Дармоед ты, больше никто!
Чем шляться без дела, взял бы да и слетал к людям,
рассказал им!
Пришпорив коня, Морковкин поскакал по улице.
Вслед за ним, под стук копыт, по окрестностям катил-
ся торжествующий клич:
— Победа! Победа! Победа!
На заставу торопились люди. Шли мужчины и жен-
щины, старики и дети; шли те, чьи сыновья, внуки, отцы
сложили головы на полях войны и теперь никогда уже
не вернутся в отчий дом, никогда не увидят весеннего
солнца, синего неба, не услышат этой, бурно прокатив-
шейся по земле, человеческой радости — предвестника
новой, счастливой жизни.
Люди плакали от радости и горя, от сознания того,
что свершилось, наконец, то, чего ждали на протяжении
столь долгих, мучительных, непостижимо тяжелых воен-
ных лет. Плакали от гордости за Родину, за свой народ,
сумевший выстоять в этой небывалой, неслыханно тя-
желой войне, плакали от гордости за свою семью, за
самих себя, вложивших частицу героического труда в
победу над врагом.
Приемник вынесли на улицу. Всем хотелось знать
подробности о последних днях войны, своими ушами
услышать то, что другим посчастливилось услышать не-
много раньше. Из репродуктора лились мелодии мар-
шей, диктор без устали повторял слова правительст-
венного сообщения. Разглаживались на лицах горестные
морщины, глаза светились теплотой и лаской. Забыв
обо всех невзгодах и печалях, люди тискали друг друга
в объятиях, смеялись, шутили.
258
Тут же, в скверике заставы, возник стихийный ми-
тинг. Один за другим поднимались на скамейку взвол-
нованные ораторы.
Вдруг издалека донеслись винтовочные выстрелы и
длинные автоматные очереди. Затем раздался глухой
взрыв. Люди вздрогнули. Торопов резко повернулся на
выстрелы, а потом улыбнулся.
— Ребята на фланге салютуют!
Кукушкин лихо растянул меха трехрядки.
На середину круга вышел шестидесятилетний счето-
вод Фомушкин. Он величаво развернулся, притопнул
каблуком, прошелся перед улыбающимися односельча-
нами, низко поклонился красивой колхознице, той, что
помогла задержать Князя.
Женщина удивленно вскинула на танцора серые,
прикрытые длинными ресницами глаза, задорно гляну-
ла по сторонам и лебедушкой выплыла на середину кру-
га. В руке ее затрепетал беленький платочек. Женщина
то, подбоченившись, притопывала каблуком, то, маня
плясуна, уплывала, когда он вприсядку подскакивал
к ней.
— Ай да кавалер! Ай да молодец!—выкрикивали
старики.— Гляди-кось, сколько силенок накопил, сидя
в тылу. Хоть сейчас кричи: «Горько!»
В разгар веселья вместе со всем семейством приехал
Моисей.
— А что я говорил?!—гремел старик, входя в рас-
ступившийся круг.— Я говорил, что доживу до это-
го дня!
— Качать его!— крикнул кто-то из колхозников.
Десятки рук подхватили Моисея и под дружный хо-
хот подкинули высоко над головами.
Сияющий Слезкин, ставший совсем бравым солдатом,
обнял Зойку. Она вспыхнула, уткнула лицо ему в грудь.
— Быть свадьбе!—закричал Фомушкин.— Множе-
ству свадеб быть на нашей земле!
Моисей по привычке грозно сдвинул лохматые брови,
но потом, подобрев, ласково подмигнул Слезкину...
Вниз по Аргуни плыла «Девятка» — старый маньч-
журский пароходишко, ровесник русско-японской войны.
Гулко шлепая по воде бортовыми колесами, «Девятка»
поравнялась с заставой. От парохода побежала длинная
волна. Она шумно опрокинула белый гребень на при-
259
брежную гальку, поиграла с ней, пошепталась и ушла
обратно. На верхней палубе грудилась толпа китайцев-
переселенцев. Вдоль борта с винтовкой наперевес ходил
длинный, тощий японец-часовой. Догадавшись о причи-
не необычайного веселья на советском берегу, китайцы,
приветствуя русских, украдкой махали руками. Из бо-
кового иллюминатора выглянул и тут же скрылся чума-
зый машинист. Через минуту пароход выкинул струю
белого пара и протяжно загудел. Часовой начал заго-
нять китайцев в трюм.
Над Кирпичным Утесом, разметав огромные крылья,
плыла стая лебедей.
Почерневшая, сочная земля млела от зноя, ожидая
хлеборобов...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ
О разыгравшейся на Стрелке драме узнали в отряде.
Вскоре после того, как на заставе побывал предста-
витель политотдела, приезжавший разобраться в проис-
шествии, Торопов получил телеграмму, в которой ему
предлагалось явиться на заседание партийной комиссии.
В отряд он приехал вечером. Хотел зайти к началь-
нику отряда, но того в штабе не оказалось.
Не удалось ему попасть к полковнику и на следую-
щее утро. Адъютант Турова после доклада о просьбе То-
ропова принять его возвратился в приемную, надул
щеки, развел руками.
— Не принимает!
Торопов ушел расстроенный. Никогда еще не быва-
ло, чтобы Туров не принял начальника заставы.
В назначенный час Торопов вошел в кабинет секре-
таря парткомиссии Минасова. Здесь уже находились
члены комиссии: Бакланов, Кузьмин, Гребешев. У сте-
ны, подле окошка, сидел нахмурившийся Туров, рядом с
ним — какой-то незнакомый майор.
— Присаживайтесь,— пригласил Минасов.
Торопов сел за небольшой столик, приставленный
буквой «Т» к столу секретаря, подумал: «Вот на какую
площадку пришлось приземлиться!»
— На рассмотрение комиссии выносится персональ-
260
ное дело лейтенанта Торопова,— сообщил Минасов, не
отрываясь от бумаг.
Секретарь парткомиссии доложил о том, что произо-
шло на Стрелке. Поведение Торопова называлось амо-
ральным. Ему приписывалось вторжение в чужую
семью, подрыв офицерской чести.
— Может быть, послушаем объяснение Торопова?—
предложил Гребешев. — Пусть расскажет, как докатил-
ся до такой жизни.
Торопов встал, глухо откашлялся.
— Майор Минасов доложил все правильно... Все пра-
вильно,— повторил он задумчиво.— Да, это действитель-
но случилось. Судить меня можно, как угодно. Можно
мой поступок подвести под любую статью морали. И все
будет, в общем, обоснованно. Но это не простое увлече-
ние. Не сумасбродство. Не распущенность. Есть вещи, о
которых трудно говорить...— Торопов помолчал и глухо
добавил:— Я люблю Нину Сергеевну Панькину. Если
это преступление — решайте, как считаете нужным...
Офицеры вяло кивали, посматривали в окно. Торо-
пов надеялся, что слова, заранее им продуманные, про-
изведут более сильное впечатление. Как-никак, дело ка-
салось души человеческой. Но теперь ему было ясно, что
он ошибся.
— Все у вас?
— Все.
— Какие будут вопросы?— спросил Минасов.
В кабинете наступила тишина.
— Вы заявили здесь о серьезности вашего чувства,—
проговорил незнакомый майор, поглядывая исподлобья
на Торопова. — А как вы расцениваете чувство женщи-
ны, изменившей своему мужу? Тоже считаете серьезным?
Торопова задел иронический тон. И хотя его бледное
лицо осталось внешне спокойным, в глазах вспыхнула
ярость.
— А нельзя ли без подобных вопросов?
— И все же меня интересует отношение к вам этой
женщины. Ее чувство так же серьезно, как и ваше?
- Да.
— Это она вам сказала?
— Я не требовал от нее этих слов.
— Почему вы избегаете прямого ответа?— настаи-
вал майор, искоса поглядывая теперь уже на Бакланова.
261
— Вопрос касается интимной стороны наших отно-
шений, и я тоже не могу понять, какое вам дело до
чувств другого человека.
— Но ведь решается ваша судьба?
— Обсуждается мое поведение, а не чувства женщи-
ны, которую вы даже не знаете.
Офицеры переглянулись. Минасов насупился,
прервал:
— Какие будут еще вопросы?
— Вы думали о том, как вся эта история отразится
на людях заставы, на вашем положении начальника?—
спросил Туров.
— Думал.
— Что?
— Думал, что на пользу заставе это не пойдет.
— И все же решились на такой шаг?
— Решился, — это не то слово...
— А что же?
— Сердцу не прикажешь, — ответил Торопов.
— То есть, как это так: «Сердцу не прикажешь!» —
вспылил Бакланов. — Вам доверено столько человечес-
ких жизней, а вы уповаете на сердце.
— Понимаю, что это — не объяснение, — согласился
Торопов. — Но сказать мне больше нечего.
— А как с ребенком? — спросил Кузьмин.
— Я намерен жениться на Панькиной. Мальчик бу-
дет с нами. В семье.
— Да, все продумано, — не удержался опять Бакла-
нов.— Торопову все ясно. Самоуверенности у него хоть
отбавляй.
Торопов промолчал.
— Есть еще вопросы? — спросил секретарь.
Присутствующие молчали.
— Кто будет говорить?
Слово попросил Кузьмин. Торопов сел.
— Я знаю лейтенанта Торопова с того момента, как
он прибыл в наш отряд из училища,— начал Кузьмин.—
Служба на границе сделала из него неплохого офицера.
Застава под его командованием все время была одной
из передовых в нашем отряде. В жизни Стрелки были
тяжелые моменты, когда воля командира должна была
решать все. И она, эта воля, проявляла, как надо.
Тем более странно и обидно слышать сейчас, что эта
262
воля изменила ему. Торопов запятнал свое имя таким
проступком, который нелегко смыть... Теперь о второй
стороне дела, самой главной, на мой взгляд. О чувствах
и вторжении в чужую семью. Я понимаю это, как еди-
ное целое. Будь Торопов высоконравственным челове-
ком, в строгом смысле слова, он бы не совершил этого
поступка.
Кузьмин бросил испытующий взгляд на Бакланова и
продолжал:
— Мог ли Торопов полюбить жену своего замести-
теля? Конечно, мог. Пусть мы уже старики и нам это не
очень-то понятно, но мне все-таки кажется, что это впол-
не возможная вещь. Это и случилось. Торопов говорит
откровенно. Я ему верю. Верю, что это — серьезно. Вряд
ли можно предположить, чтобы он пошел на такое ради
простого флирта. Ведь они с Панькиным большие
друзья...
— Были!—ввернул Бакланов.
— Совершенно верно, были,— согласился Кузьмин.—
Мы все считали, что успехи заставы — результат креп-
кой дружбы командира и политработника. Но возникает
вопрос: имел ли право Торопов на то, чтобы разрушить
чужое благополучие, чужую семью? Хотя их любовь, по-
хоже, взаимная,—в жизни подобное случается,—мой ра-
зум такого права за Тороповым не признает. Ну пусть
бы речь шла о женщине неустойчивого нрава — куда ни
шло. Но ведь здесь мы столкнулись с фактом, когда ру-
шится хорошая семья, жившая всегда в мире и согла-
сии, семья, которую все считали примерной, счастливой.
К тому же виновником развала семьи оказался лучший
друг, человек, которому доверяли, которого почитали в
этой семье. Торопов изменил самому благородному чув-
ству— чувству дружбы. И за это мы должны его нака-
зать. Мне очень неприятно быть свидетелем сегодняш-
него обсуждения, и я затрудняюсь предложить что-либо
конкретное для решения судьбы этого человека.
— Мы решаем судьбу не одного человека. Мы реша-
ем сегодня судьбу целого коллектива. Судьба других
людей нам не менее дорога, чем судьба Торопова,—
вмешался Минасов.
— Согласен. Я, видимо, не совсем точно выразил-
ся,— признался Кузьмин.— Тем не менее, я затрудняюсь.
263
Компромиссного решения быть не должно. Это совер-
шенно ясно.— Кузьмин сел, опустив голову.
— Ваше предложение?— спросил строго Бакланов.
— Я сказал.
— Вы ничего не сказали.
— Сказал все, что думал. Дело здесь не в формули-
ровке и не в мере наказания. Дело в выводах, которые
должны сделать и Торопов и мы.
— Хитер, хитер, ничего не скажешь!—покачал голо-
вой Бакланов.
Слово взял Гребешев. Он говорил резко, с жаром
возражая Кузьмину.
— Мне эта теория права на свободные чувства не по
душе, — заявил он, обращаясь к Кузьмину. — Что полу-
чится, если все будут рассуждать так, как Торопов и
Панькина? Сегодня ей понравился Торопов, завтра
Кузьмин, послезавтра Гребешев.
— Можешь быть спокойным — этого не случится. Мы
с тобой для такого приятного чувства уже не годимся,—
заметил Кузьмин.
Члены комиссии засмеялись, но смех сейчас же
оборвался.
— То же можно сказать и о Торопове. Сегодня он
вскружил голову Панькиной, завтра — еще кому-нибудь.
Жалеть Торопова, товарищ Кузьмин, не стоит. Знал, на
что идет. Предлагаю объявить Торопову строгий выго-
вор с предупреждением.
Гребешева поддержал Минасов.
Из-за стола поднялся Бакланов. Он долго говорил о
людях Стрелки, которых хорошо знал.
— Когда мне доложили о том, что произошло на
Стрелке, я, честное слово, не поверил,— говорил он.—
Уж очень нелепым показалось все это. Зная несколько
лет семью Панькиных, я не мог допустить мысли, что
Нина Сергеевна способна на такой шаг. Но сейчас речь
идет не о ней. Речь идет о Торопове, и я скажу все, что
о нем думаю.
Бакланов откашлялся, взял со стола пресс-папье,
покачал его на руке, будто взвешивая, и продолжал:
— Слов нет, не каждый человек сразу раскроет ду-
шу. Иной хорошее долго прячет в себе. С таким челове-
ком надо много пожить, прежде чем сумеешь убедиться,
что душа у него чистая, как самоцвет. Таким мне пред-
264
ставляется старший лейтенант Панькин. За внешней
суховатостью его скрывается доброе сердце, здравый ум,
уважение к людям. Я люблю этого человека и горжусь
дружбой с ним.
— Но есть другая категория людей.— Бакланов пре-
зрительно посмотрел на Торопова.— Они тоже умеют
прятать от людей то, чего не хотят показывать. Но они
прячут не достоинства свои, а плесень свою. Таков Торо-
пов! Он очень долго скрывал за фразами о дружбе свое
нутро. И вот оказался обыкновенным подлецом, которо-
му совершенно чужды понятия офицерской чести, долга
командира перед подчиненными. Панькин доводился ему
не просто помощником, но, прежде всего, боевым дру-
гом. Здесь Торопов говорил о своих глубоких чувствах.
Послушайте, какова его мораль: «Сердцу не прика-
жешь!» Он любит, а остальное зависит от вас! А друж-
ба — это, по-вашему, пустой звук? Ею можно пренебречь
ради удовольствия нескольких ночей? И теперь вы еще
пытаетесь убедить нас в том, что вы правы! Вы распус-
тили себя, забыли, что скрывается за вашим безволием.
А скрывается за всем этим обыкновенное предатель-
ство.
Торопов вскинул на Бакланова растерянные глаза.
— Да, да, Торопов,— жестко повторил Бакланов,—
самое обыкновенное предательство. Человек, способный
так поступить с другом, способен на большее. Я не при-
знаю этакую свободу чувств, на которую намекал здесь
товарищ Кузьмин... Я предлагаю объявить Торопову
строгий выговор...
— Но это не все... После того, что случилось, остав-
лять его на Стрелке нельзя. Бакланов сурово посмот-
рел на Торопова, на его поникшие плечи, на осунувшееся
лицо.— Застава держалась не на нем, а на Панькине.
Торопов лишь удачно пользовался усилиями своего за-
местителя.
Туров исподлобья посмотрел на начальника политот-
дела, еле заметно повел плечами, недовольно шевельнул
губой.
— Я думаю, нам надо просить начальника отряда
решить вопрос о снятии Торопова с должности,— закон-
чил Бакланов.
Торопов был поражен. Полностью зачеркнуть его ра-
боту на Стрелке! Не хотелось верить, что Бакланов
265
способен на такую несправедливость. Разве он, Торо-
пов, не отдавал всю душу заставе?!
Все смотрели на Турова. Тот сурово глянул на лейте-
нанта, хмуро буркнул:
— Согласен. Оставлять Торопова на Стрелке нельзя.
Минасов повернулся к Торопову.
— Я готов принять любое ваше решение. Отправ-
ляйте, куда считаете нужным. Я хотел только сказать,
что товарищ подполковник, по-моему... А впрочем, это
теперь не имеет значения,— Торопов равнодушно по-
смотрел на Бакланова.— Честное слово, это не то, что
вы думаете. Решение, которое вы собираетесь принять,
ничего не меняет. Оно ничего хорошего и полезного ни
мне, ни Панькину, ни Панькиной принести не может.
Семья развалилась, разбитое не склеишь... Есть дела,
которые нельзя решать приказом.
Офицеры переглянулись.
— Другие предложения будут?— спросил Минасов.
Члены комиссии молчали.
— Тогда будем считать вопрос исчерпанным.
«Не поняли!.. Не захотели понять!.. Душу, сердце ре-
шили исчерпать»,— с горечью подумал Торопов и ушел...
Члены комиссии не расходились. Чувствовалось, что
они хотят еще что-то сказать, но не решаются. Наконец,
стоявший у окна Кузьмин, не выдержал.
— Не нравится мне сегодняшнее заседание,— прого-
ворил он, тяжело вздохнув.— Не убедили мы человека,
не раскрыли ему глаза. Уедет он, и все останется, как
было.
— Я такого же мнения,— сказал Туров.
— А почему же вы согласились со мной?— спросил
Бакланов, пожимая плечами.
— А я с вами, Иван Васильевич, не соглашался.
Я только сказал, что оставлять его на Стрелке нельзя.
Торопов забыл про офицерскую честь — за это он дол-
жен понести наказание. Но что касается вашей оценки
его чувств... Нет, не могу с нею согласиться.
Младшие чином притихли. В присутствии заспорив-
шего начальства они чувствовали себя стесненно.
— Вот давайте сообща разберемся, — Туров кивнул
на офицеров.— Они знают, какие трудности бывали на
Стрелке.
266
— Там не только трудности бывали. Там было много
и неудач, — заметил Бакланов.
— Неудачи — это еще не показатель слабости,— воз-
разил Туров. — И по-моему, ты сегодня погрешил, когда
зачеркивал на-нет этого офицера. Нет, не на Панькине,
конечно, держалась застава. Торопова нельзя сбрасы-
вать со счета. Торопов — отчаянный человек. Это верно.
Но мы знаем и другое. Когда на Стрелке бывало труд-
но, он взваливал на свои плечи самую тяжелую ношу.
Спроси у него. — Туров показал на Кузьмина. Кузь-
мин кивнул головой. — Зачем же ты его так уничто-
жил?
— Из соображений сугубо педагогических. Для та-
ких людей, как Торопов, нужна именно такая встряс-
ка,— пояснил Бакланов. — Я верю в его силы.
— В таком щекотливом деле не всякое эксперимен-
тирование может дать нужный результат.
— Вы знаете его коня? — спросил неожиданно Бак-
ланов, переводя разговор на любимую Туровым тему.
— Ну, знаю.
— Знаете, что он сдохнет, запалится в карьере, а бу-
дет стараться всех обогнать?
— Знаю.
— Так вот, Торопов тоже такой. Умрет, а своего до-
бьется. Не на Стрелке, так на другой заставе все равно
докажет, чего он стоит. Важно дать ему хороший заряд.
— Образно, но не очень убедительно, — заметил
Кузьмин.
Бакланов сокрушенно махнул рукой и признался:
— Ей-богу, товарищи, голова идет кругом. Ума не
приложу, как выйти из этого положения. И Панькина
жаль, и ее, эту женщину, и Торопова, стервеца, люб-
лю. Но что делать?
— А я с этим не согласен, — проговорил молчавший
до этого Гребешев.— За такие штуки в старое время на
дуэли стрелялись. А сейчас за это надо судить офицер-
ским судом чести, лишать звания. Это же позор!
— Верно, Гребешев, позор. Позор это! — согласился
Туров. — Вы берете во внимание сам факт и на нем
строите выводы. Если поступать только таким образом,
то это правильно. Торопова нужно не только снимать с
должности, но и гнать из партии. Ее надо посадить на
пару лет в тюрьму, как это делали с неверными женами
267
японцы. А может быть, лучше разобраться в причинах?
Поискать, где истоки ее неверности?
Туров сел к столу, взял папиросу, прикурил. Все по-
няли, что теперь начальник отряда не остановится, пока
не выговорится.
— Все сложнее, чем мы думаем. Это же, голубчики,
жизнь. Сложнейшая штука! А мы идем к людям с про-
граммой «минимум». Пока дело имели с обычными
явлениями армейской жизни, пока разбирались с «пря-
молинейными» солдатскими конфликтами, мы были не-
плохими начальниками... На Стрелке ЧП стало мень-
ше — хорошо! Нарушителей задерживают — отлично!
А получилось вон как! Пока Торопов делал успехи, мы
умилялись им, не хотели замечать его недостатков. Кое-
кто уже предлагал его кандидатуру на пост коменданта
участка. — Туров многозначительно посмотрел на Бакла-
нова, потом на Кузьмина.
— Что ж, на ошибках учимся, — признался Кузьмин.
— Учимся, учимся, а научиться не можем. Этот слу-
чай с Тороповым ясно показал слабость нашей системы
воспитания. Мы зачастую не видим человека со всех
сторон. Мы смотрим только на службу, да и то подчас
формально. А душа? Сердце? Вот и срываются люди,
как Торопов. Хорошие люди! Торопов... Да-а... Любовь
мы караем, как преступление. А ведь к каждой душе
нужно иметь свой подход... Вот так, комиссар! — Туров
умышленно назвал Бакланова по старинке. — Мы с то-
бою в ответе за это.
— Что же теперь делать с Тороповым? — спросил
Минасов.
— Мы уже все сделали. Остается ждать, как он сам
поступит. Женится на Панькиной—пусть живет на
счастье. Семьи у Панькиных не было. Посмотрим, может
быть, она будет у Тороповых.
Бакланов осуждающе зацокал языком.
— Ты не прищелкивай, — остановил Бакланова на-
чальник отряда. — Здесь нет юнцов, которых бы мы с
тобою могли развратить. Я против ханжеского толкова-
ния нравственных понятий.
— А коллектив?
— Что коллектив? Коллектив был и будет. Если он
в своей основе здоров, его ничто не собьет с толку!
Офицеры разошлись...
268
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ
Вечером Москва передавала «Танец маленьких лебе-
дей».
И вдруг на заставу поступил литерный сигнал
«Буря!» Это был приказ о выступлении. Торопов поблед-
нел, вскочил из-за стола. Ставка Верховного командо-
вания приказывала пограничным войскам снять япон-
ские кордоны, блокировать приграничные гарнизоны
врага, обеспечить безопасность тылов регулярных час-
тей, устремлявшихся в глубь Маньчжурии. Советская
Армия готовилась к великому освободительному походу
в Китай...
Торопов, волнуясь, отдал команду собрать личный
состав, а сам бросился звонить в штаб отряда. Накану-
не он получил приказ об освобождении от должности.
Как же теперь поступить? Передать командование Пань-
кину, назначенному временно исполняющим обязанно-
сти начальника заставы? Или взять ответственность за
судьбу операции на себя?
Услышав в трубке голос начальника отряда, Торопов
спросил:
— Как поступить мне?
— Как предписано!
Торопов понял, что начальник отряда имеет в виду
литерный сигнал.
— Я говорю о вашем приказе, — пояснил лейтенант.
— А-а!..— Застигнутый врасплох, Туров собирался с
мыслями. Откашлявшись, он продул трубку и грубова-
тым голосом сказал: — Ладно, командуй! Потом разбе-
ремся. Передай мое решение Панькину. Подтверждение
приказа получите шифровкой. Желаю удачи!
Обрадованный доверием начальника Торопов воз-
бужденно заходил по канцелярии...
...В казарме шли приготовления к боевому расчету.
Становясь в строй, Слезкин заметил, что в шеренге бы-
ли все пограничники заставы, даже те, кто должен был
в этот час находиться на границе.
— Почему возвратились наряды Пущина и Борзо-
ва? — шепнул он соседу.
— Прорыв где-нибудь! — ответил тот.
— Тогда почему сняли наряды?
269
Улыбка вошедшего в казарму Торопова рассеяла тре-
вожные мысли бойцов. Внешне начальник казался спо-
койным. Лишь румянец, разливавшийся по обветренным,
слегка побледневшим щекам, выдавал его волнение.
Сверкнув глазами, он сказал:
— Товарищи, сегодняшней ночью заставам погра-
ничных отрядов Дальнего Востока приказано перейти
государственную границу и разгромить вражеские кор-
доны.
В казарме наступила гробовая тишина. Бойцы затаи-
ли дыхание, слышали стук собственных сердец. Откуда-
то из-за границы донесся заунывный плач филина. Слез-
кин почти задохнулся от волнения. Он знал, что совер-
шается событие, которое он не забудет всю жизнь.
— Нам приданы для усиления бойцы соседних за-
став,— как в тумане слышал Слезкин торжественный и
суровый голос Торопова.— К нам подходит взвод манев-
ренной группы. Мы должны уничтожить кордон Уда-хэ
и гарнизон в станице Георгиевской в пятидесяти кило-
метрах от границы.
Торопов взглянул на часы, сказал:
— Прошу сверить! Сейчас восемнадцать сорок пять.
Выступаем в двадцать четыре ноль-ноль.
Сержанты и солдаты начали сверять время. Слез-
кин, волнуясь, все никак не мог загнуть обшлаг гимна-
стерки. Торопов продолжал:
— Приказываю в оставшееся время подготовиться к
операции. Получите у старшины дополнительные диски
к автоматам, патроны, гранаты. Накормите коней. Под-
готовьте пятидневный запас фуража и продовольствия.
Для охраны границы на заставе останутся...
Услышав это, бойцы заволновались. Шуточное де-
ло— остаться в такой момент на заставе! Сколько бес-
сонных ночей провели они в засадах, секретах, дозорах,
мечтая о встрече с ненавистными самураями в открытом
бою! И вдруг остаться? В эту незабываемую, тревож-
ную минуту перед грядущей битвой Слезкин гневно по-
думал: «Если оставят — не подчинюсь!» Он насупился,
весь напружинился, угрожающе стиснул зубы. Прозву-
чали фамилии остающихся. Лицо Слезкина просияло, он
облегченно переступил с ноги на ногу.
— Больные есть? — спросил Торопов.
Больных не оказалось.
270
— Вопросы есть?
— Разрешите, — зазвенел накаленный голос Айбека.
— Пожалуйста.
— Зачем так, товарищ лейтенант: если соревнова-
ния— Абдурахманов нужен, если бой — Абдурахманов
не нужен? — в голосе слышалось клокотание обиды.
Торопов чуть заметно улыбнулся.
— Вас, товарищ Абдурахманов, можно хоть в тот,
хоть в другой список включить. На вашу долю выпало
самое ответственное поручение. Как лучшему кавалери-
сту, поручаю быть связным между штурмовой группой
и заставой. Придется одному пробираться по тылам
противника. Возможны встречи с врагом в одиночку.
— Спасибо, товарищ лейтенант, — прошептал Айбек.
— Есть еще вопросы? Нет! Готовьтесь к бою. Стар-
шина, приступайте... Командирам отделений зайти в кан-
целярию!
Торопова точно подменили. Все то, что мучило по-
следнее время — вся тоска, тревога, неразбериха в лич-
ной жизни — все это отошло куда-то вдаль перед тем,
что должно было совершиться. Теперь жизнь его не при-
надлежала ему. Он с радостной готовностью отдавал ее
родимой земле. Командиры отделений не узнавали свое-
го начальника. Торопов будто помолодел, расцвел, дви-
жения его были четкими, голос звучал властно. Такому
они подчинялись с радостью. Еще никогда Торопов не
казался таким красивым. Но никто не знал, что и та-
ким счастливым он еще никогда не был.
Торопов подозвал командиров к карте, четко, словно
не раз уже до этого штурмовал Уда-хэ, разъяснял:
— Повторяю: выступаем с заставы в двадцать четы-
ре ноль-ноль. Двигаемся тыловой тропой в сторону Уда-
хэ. Переправляемся через Аргунь на подручных средст-
вах вот здесь, на перекате. Обходим по юго-восточному
склону высоту с отметкой 365, сближаемся с кордоном.
Сержант Карпов и ефрейтор Павличенко пойдут вперед,
снимут часовых и дадут сигнал. Тогда начинаем атаку.
Удар должен быть внезапным, действия решительными!
— Этот вариант вступит в силу, если мы убедимся,
что для японцев наше выступление — неожиданность.
В противном случае будем действовать по второму ва-
рианту.
Лейтенант подошел к рельефу участка.
271
— Вот здесь будут стоять минометы под командова-
нием Кукушкина. Если японцы успеют занять огневые
точки и задержат нас на подступах, мы окопаемся и с
рассветом завяжем перестрелку. По нашему сигналу
старшина начнет обстрел кордона зажигательными ми-
нами. Будем выкуривать противника таким образом.
Это — на худой конец.
— А как быть с конями? — спросил Карпов.
— Коноводы будут наготове. Как только с кордоном
покончим, я пошлю на заставу Абдурахманова. Стар-
ший лейтенант Панькин обеспечит переправу коней
вплавь. Где это сделать — он знает. Понятно?— спросил
Торопов сержантов.
— Понятно!—дружно ответили они.
— Тогда — за дело! Расскажите бойцам обязанности
во время штурма. Проверьте подгонку снаряжения.
Пусть люди отдохнут, хорошенько поедят.— Торопов вы-
тащил пачку папирос, угостил сержантов.— Вы, товарищ
Пушин, возьмите Слезкина и отправляйтесь на НП.
Внимательно посмотрите, что делается на кордоне. С на-
ступлением темноты вернетесь на заставу. Звонить по
телефону разрешаю только в экстренном случае.
— Ясно, товарищ лейтенант.
— Выполняйте задачу!
Пушин лихо козырнул.
Пограничники проверяли диски автоматов, гранаты,
запалы к ним, подгоняли снаряжение. Карпов и Павли-
ченко точили и без того острые ножи. Пробуя лезвие
финки на ногте большого пальца, Павличенко попытал-
ся развеселить товарищей шуткой насчет харакири. Но
все были серьезны, сосредоточены, и он виновато
притих.
Время ползло мучительно медленно. Бойцы в нетер-
пении поглядывали на часы, без конца курили, скупо
переговаривались.
Панькин, проверив готовность бойцов, разрешил от-
дохнуть. Было одиннадцать вечера. Но никто не лег.
Земля утонула в непроглядной тьме. Тихо, мертво. А в
сердцах — тревожное возбуждение. И кровь будто ста-
ла горячее.
272
В темноте на заставу вернулись суровые Пушин и
Слезкин. Сразу прошли к Торопову.
— В кордон подкрепления не подходили?— спросил
Торопов.
— Никаких передвижений за чертой поселка не бы-
ло,— отчеканил Пушин.
— Что удалось заметить?
— В офицерском доме свет не зажигался. Ван Мин-
до и Такедзири ушли в казарму. Из нее не выходили.
— Солдаты находятся в казарме?
— Больше нигде их не видно. Несколько человек по-
являлись на берегу. Унтер-офицер измерял уровень во-
ды в Аргуни.
— Сколько часовых несут охрану?
— Один.
— Где стоит?
— На вышке. Начало смеркаться — спустился под
грибок у ворот.
— Что заметили еще?
— Собаки, товарищ сержант!—подсказал Слезкин.
— Да. Собак во дворе кордона не видно, цепями не
гремят. Должно быть, с вечера спустили.
Торопов, заложив руки за спину, возбужденно ходил
по комнате.
— Черт возьми, развели там сучье племя,— прого-
ворил он со злостью.— Надо что-то придумать, иначе
они все дело испортят.
— Может быть, нам взять своих овчарок,— посове-
товал Слезкин.— Если понадобится — выпустим впере-
ди себя, пусть грызутся. В темноте не разберешь, чьи
собаки дерутся.
— А что? Пожалуй, правильная мысль,— согласился
Торопов.
Слезкин не спускал с него глаз, почувствовав необы-
чайную окрыленность начальника. Исходившая от Торо-
пова сила покоряла. И Костя уже простил ему все. Впе-
реди их ожидал один и тот же бой и, может быть, одна
и та же смерть...
Отпустив наряд, лейтенант сел за стол, подпер голо-
ву руками, задумался. Скоро произойдет то, к чему он
длительное время готовился сам и готовил своих лю-
дей. Японцы неплохие вояки. Справится ли он с экзаме-
ном на командирскую зрелость?
273
Лейтенант встал, прошелся еще раз из угла в угол
по комнате. Мучительно, до боли захотелось увидеть
Нину Сергеевну, посмотреть в ее глаза, сказать, как он
ее любит, попрощаться. Ведь кто знает, что может слу-
читься. Впереди не прогулка, а бой. И нужно бы приве-
сти в порядок свои земные дела. Он мгновение постоял
с закрытыми глазами, потер горло, стиснутое спазмами,
и, тряхнув головой, начал проверять свое оружие, сна-
ряжение.
В канцелярию вошли Панькин и Кукушкин. Они за-
стали начальника в полной боевой готовности. На одном
боку у него виднелась колодка маузера, на другом —
сумка с ракетницей. На столе лежали автомат и гра-
наты.
— Все готово?— спросил Торопов у старшины.
— Так точно!
— Давайте команду!
Старшина поспешно вышел.
— Ну что, Михаил Семенович, начинать будем,—
проговорил Торопов слегка дрогнувшим голосом и при-
стально посмотрел в глаза заместителю.
— Будем начинать.
— Давай попрощаемся!—Торопов подошел к Пань-
кину, крепко стиснул ему руку, прошептал:— Прости
меня, Михаил Семенович...
Тишину разбила властная команда старшины: «За-
става, в ружье!»
— Ну, иди, иди, Игорь. Люди тебя ждут.— Панькин
подтолкнул начальника к двери и вышел вслед за ним.—
Ни пуха тебе, ни пера!
...Пограничники в накаленном молчании выхватыва-
ли из пирамид винтовки и автоматы, на бегу поправляли
гимнастерки, выстраивались посреди казармы.
...Вот она — переправа. Пограничники напряженно
всматривались в темноту. Бледноликая луна испуганно
выглянула из-за леса, проложила серебристую дорожку
по чернильно-черной глади Аргуни. Зловещий вид про-
тивоположного берега — толпы деревьев, силуэты без-
молвных сопок — усиливал ощущение опасности.
Бесшумно ступив на маньчжурский берег, штурмо-
вая группа по широкому распадку двинулась к Уда-хэ.
274
Странно было Слезкину идти по чужой, вражеской зем-
ле. И странно, что здесь такие же деревья, такая же
трава, как и там, за рекой, на Родине. Он положил ру-
ку на сердце: слишком уж громко стучало.
В два ночи стрелкинцы вышли на исходный рубеж.
Послав нарочного к старшему лейтенанту Морозову,
застава которого должна была атаковать кордон с
другой стороны, Торопов стал ждать сообщения от
него.
...Японский кордон находился в тылу поселка.
С флангов подступы к нему прикрывались широкими
прогалинами — вырубками леса, с фронта—самим по-
селком. С внешней стороны высокого дощатого забора,
окружавшего военный городок, находилось несколько
дотов, приземистых деревянных капониров, соединенных
с кордоном и между собою подземными ходами. Огне-
вые точки, разбросанные вокруг городка, создавали кру-
говой пояс защиты. Трудно было обеспечить внезапность
нападения.
Нарочный все не возвращался. Торопова удивляла
тишина, царившая в поселке. Не тявкнет собака, не
прокричит птица. Все погрузилось в непробудный сон.
Торопов плотно прижимался к влажной траве, не спус-
кая глаз с окошка, в котором светился огонек. Иногда
в окошке мелькали какие-то тени. Они были так отчет-
ливы и близки, что хотелось вскинуть автомат.
Вернулся нарочный. Морозов к атаке готов!
Торопов посмотрел на притаившихся бойцов, взмах-
нул рукой. От группы отделились две фигуры. Затаив
дыхание, пограничники смотрели им вслед.
Прошло несколько минут. У ворот кордона зашеве-
лились тени. Зашевелились и враз легли бесшумно. Это
действовали Карпов и Павличенко. Подкравшись к ча-
совому, они сняли его так ловко, что тот не успел и
вскрикнуть. Обследовав двор и убедившись, что кордон
охранялся одним часовым, Карпов несколько раз миг-
нул фонариком.
Бойцы цепочкой перебегали во двор, окружали ка-
зарму и офицерский домик. Карпов и Павличенко затаи-
лись у раскрытого освещенного окна.
Слезкин бесшумно метнулся на высокое крыльцо.
Осторожно попробовал дверь. Она беззвучно отвори-
275
лась. В коридоре темно. Слезкин прислушался. Из-за
двери слышался тихий гортанный разговор.
Мешкать было некогда, и Слезкин с силой ударил
ногой в дверь. Она распахнулась и от резкого удара
чуть не захлопнулась снова. Слезкин, охваченный поры-
вом непонятной силы, шагнул в комнату. Наклонившие-
ся над столом два офицера выпрямились и от неожидан-
ности окаменели. Секунду длилось замешательство.
Вдруг высокий офицер взмахнул рукой. Со стола заку-
выркалась лампа. Зазвенело стекло. В то же мгновение
в окне мелькнула тень. Автоматная очередь прошлась
по тому месту, где только что прыгал огонек лампы.
Комната озарилась ярким пламенем. Запылал разлив-
шийся по полу керосин.
«Промазал... Упустил!»— подумал лихорадочно Слез-
кин и выскочил на крыльцо. В воздух взвилась красная
ракета. В ее зареве он увидел, как Павличенко и Кар-
пов связывали прыгнувшего в окно Ван Мин-до.
Над Уда-хэ стоял треск автоматных и пулеметных
очередей, слышались взрывы гранат. Пограничники вы-
куривали из казармы беспорядочно отстреливавшихся
японцев.
На крыльцо, чуть не столкнув Слезкина, выскочили
в нижнем белье два солдата с винтовками в руках. Уви-
дев пограничника, они тут же юркнули обратно. Слез-
кин послал им вдогонку короткую очередь, и солдаты
почти одновременно уткнулись в пол освещенного кори-
дора. «Допрыгались»,— подумал он.
Из поселка донеслись винтовочные выстрелы. С кры-
ши монотонно заговорил японский гочкис. Рухнули на
землю Павличенко и конвоируемый им Ван Мин-до.
Раскинув руки, упал замертво Дудкин, попытавшийся
взобраться по лестнице на чердак.
— Пушин!— крикнул Торопов. Пушин швырнул
гранату. Раздался взрыв. Гочкис замолк.
Отрядив бойцов на ликвидацию вражеского сопро-
тивления в поселке, Торопов с несколькими погранични-
ками ворвался в казарму. Покончив с отстреливавши-
мися здесь японцами, они выскочили во двор. Выстрелы
прекратились. Японская казарма пылала.
Карпов и Морковкин привели из поселка двух поли-
цейских, патрулировавших ночью на набережной Уда-
хэ. Это они, увидев нападавших на кордон, открыли
276
стрельбу. Полицейских шумно окружили китайцы. Ху-
денький китайчонок петухом прыгал перед высоким, с
белыми петлицами полицейским, норовя ударить его
кулаком. Карпов и Морковкин, не понимая, что кри-
чит китайчонок, только разводили руками и улыба-
лись.
— В чем дело?— спросил подошедший Торопов.
— Не знаем, товарищ лейтенант. Всю дорогу, пока
вели, они колотили их по чем зря,— ответил Карпов.—
Наверное, насолили очень.
Пограничники привели во двор еще несколько япон-
цев, улизнувших через люк подземного хода. Солдаты
были в нижнем белье, испуганно таращили глаза и тряс-
лись от страха.
Ликующий в душе Торопов внешне был спокойно-
стремителен, деловит. Никогда еще так ясно и быстро
не работала его мысль. Чувствуя непривычную окрылен-
ность и значительность совершаемых им дел, он, еще не
остывший от боя, крепко пожал руку Морозову, молча
поздравляя его с победой.
Они посовещались и решили занять оборону в рас-
положении военного городка. В случае подхода японцев
лучшего места для сдерживания вражеских контратак
не нужно было искать.
Расставив бойцов по огневым точкам, Торопов послал
Айбека на заставу. В торопливой записке он сообщил
Панькину:
«Кордон Уда-хэ разгромлен. Доложи командованию.
Уничтожено два офицера, сорок семь солдат. Захвачено
девять пленных, три пулемета, гранатомет, несколько
десятков винтовок. С нашей стороны двое убитых — Ва-
лентин Дудкин и рядовой соседней заставы Севастья-
нов, четверо раненых. Переправляй коней, продоволь-
ствие, фураж, боеприпасы...»
Наступил рассвет. Зарево пожара побледнело в лу-
чах солнца. Вскоре казарма рухнула. Высоко в небо
взметнулся столб искр и клубы белого дыма. Вражеский
кордон кончил свое существование.
На улицах Уда-хэ толпились китайцы. Они оживлен-
но разговаривали и смеялись...
277
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Конная группа Торопова, вобравшая в себя бойцов
заставы Морозова и маневренный взвод, подошедший из
отряда, скакала к станице Георгиевской. Сюда же устре-
мились остатки ближайших вражеских кордонов, раз-
громленных пограничниками.
Перед выступлением Торопов предупредил бойцов:
— Товарищи, возможно, придется с белоказаками
встретиться. Никто так зло не рубится, как они!
Высланная разведка неподалеку от станицы обнару-
жила роту отступающих японцев. Торопов принял реше-
ние — прямо с марша ударить в клинки. Он надеялся
внезапным налетом посеять панику, захватить Геор-
гиевскую и таким образом завершить выполнение за-
дачи.
Когда пограничники выскочили из кустов и, рассеи-
ваясь по равнине, начали уже выбирать для своих клин-
ков цели, японцы развернулись. Раздался залп, и почти
одновременно заговорили два пулемета. Торопов видел,
как свалился Иван Пушин, как рухнуло еще несколько
бойцов. Пришлось осаживать коней, отходить в балку,
под укрытие деревьев, и спешиваться.
Постреляв некоторое время, японцы замолчали. Мол-
чали и пограничники. По знаку Торопова они двинулись
по-пластунски вперед. Японцы опять открыли бешеный
огонь. Пули, поднимая мелкую рябь пыли, подбирались
по земле к припавшим людям.
Лейтенант приказал выдвинуть пулеметы и начать
обстрел вражеской цепи, а сам, спрятавшись в укрытие,
стал рассматривать в бинокль позицию японцев.
Вдруг он обернулся. Мимо него, низко пригнувшись,
пробежал боец. Лейтенант окликнул:
— Куда, Слезкин?
Костя махнул рукой, показав куда-то в сторону рас-
падка. Слезкин увидел на пригорке пень и решил
использовать его, чтобы подобраться к вражескому пу-
леметчику. Последние метров двадцать ему пришлось
ползти. Когда до пня осталось рукой подать, опять пули
подняли перед ним веер пыли.
Но вот и цель! Костя с облегчением вздохнул. С при-
горка хорошо была видна японская цепь. На поляне
между пограничниками и самураями Слезкин увидел
278
бойца. Укрывшись за трупом коня, он вел огонь из
автомата.
— Пушин,— прошептал Костя, узнав своего друга.
В пылу боя Слезкин потерял его из виду и теперь, уви-
дев в таком безвыходном положении, ужаснулся.
В кустах, за цепью японских пехотинцев, сидел пу-
леметчик. Толстоствольный гочкис, дергаясь взад-вперед,
не давал пограничникам поднять головы.
Слезкин вскочил и бросил гранату. Пулемет смолк.
Уже падая, Костя почувствовал, как в бедро кольнуло.
В глазах зарябило, закружилось, поплыли красные, го-
лубые, белые круги. Ему показалось, что он пролежал
долго. На самом же деле сознание вернулось быстро.
К Слезкину бежали японцы. Уже видны были их оска-
ленные рты. Кругом поднялась стрельба. Солдаты не до-
бежали каких-то пятнадцати шагов, когда он подрезал
их длинной очередью. Он хотел крикнуть им что-нибудь
оскорбительное, но крикнуть не успел.
Рядом оказались два японца, зашедшие сбоку. Тя-
желый приклад опустился на голову...
...Торопов видел, как Слезкин метнул гранату, как
вел стрельбу по японцам. Перестрелка на левом фланге
отвлекла его. Когда он снова взглянул в сторону Слез-
кина, самураи уже волокли раненого бойца по распадку.
— Морозов, держи цепь под огнем!— крикнул То-
ропов.
Вскочив на первого попавшегося коня, лейтенант по-
мчался по распадку на помощь солдату. Клинок погра-
ничника со страшной силой обрушился на головы зазе-
вавшихся японцев. Схватив бойца за пояс, Торопов за-
бросил его в седло и круто развернул коня. В этот
момент вражеский пулеметчик дал по офицеру длинную
очередь. Конь ткнулся мордой в землю, подмяв под
себя всадника и его ношу. Торопов уже не видел, как
японская цепь поднялась и пошла в контратаку: он по-
терял сознание...
Слезкин очнулся. В помещении, если можно так на-
звать эту провонявшую навозом яму, было темно и хо-
лодно.
«Где я? Что произошло?»— подумал он.
В голове шумело.
279
Костя зажмурился, попробовал привыкнуть к темно-
те. Нет, все равно ни проблеска. Тогда он захотел под-
няться. Резкая боль мгновенно пронзила тело, и он рух-
нул вниз лицом.
Постепенно боль утихла. Слезкин осторожно повер-
нулся на спину и опять закрыл глаза.
Прошло несколько минут. Слезкин огляделся. В под-
вале все же не было так темно, как показалось снача-
ла. Слезкин приподнялся на локтях. Однако боль в бед-
ре напомнила о себе.
Поблизости залаяли собаки. Костя прислушался и
тут... вспомнил. Вспомнил и содрогнулся.
— Неужели конец?— прошептал он.
Слезкин никогда об этом не задумывался. Романтика
пограничной службы так захватила его, что не остава-
лось времени на подобные размышления. В первые дни
службы он трусил — это верно. Но даже и тогда он
серьезно не задумывался о смерти. Никак не верилось,
что он может погибнуть. Смерть если и представлялась
иной раз, то обязательно в открытом бою, с оружием в
руках, рядом с товарищами. И, конечно, уж не в таком
холодном подвале.
Сколько же прошло времени, как он попал в плен?
Час? День? Два? От жажды потрескались губы. Когда
его спасут, он выпьет целое ведро. Но спасут ли? От
этой мысли сжалось сердце. Боль свела поясницу, руки,
плечи, сжала тисками голову. Кажется, даже мысль
рождается с пронизывающей болью.
Наверху послышались шаркающие шаги. Звякнул
замок.
В подвал спустились два японца. При свете «летучей
мыши» они показались Слезкину удивительно уродли-
выми. Японец поднял фонарь. На противоположной сте-
не появилась тень, похожая на огромного головастика.
Слезкин пошевелился, под ним зашуршала солома. Са-
мурай в испуге отпрянул, чуть не уронив фонарь. Тень
взметнулась вверх, со стены на потолок. Свет упал на
землю.
Державший фонарь что-то прокартавил и кивнул на
выход. Слезкин поднялся, но устоять не смог. Тогда сол-
даты подхватили его под руки и поволокли по лестнице.
В комнате, куда затащили Слезкина, тоже было не
очень светло. Небольшая керосиновая лампа с закоп-
280

ченным стеклом еле-еле светила. Костя увидел в кресле
японского майора, чуть поодаль — пожилого белогвар-
дейца.
Офицер улыбался. Его узенькие глазки и особенно
растянутые губы, не прикрывавшие ряда пожелтевших,
кривых зубов, выражали ехидство и вместе какое-то за-
искивание.
Костя не удивился. Он не раз слышал, что на земле
нет более коварного и подлого неприятеля, чем самурай.
Так может улыбаться только он.
— Садитесь!— предложил японец.
«Начинается...»— подумал Слезкин. Как ни больно
ему было, но он продолжал стоять.
В дело вступил переводчик.
— Господин японский майор спрашивает, как себя
чувствует советский солдат?
Костя промолчал. Он еще не решил, как следует ве-
сти себя в этой обстановке.
— Господин японский майор интересуется, как вы
себя чувствуете?— повторил белогвардеец.
Слезкин не выдержал:
— Зря стараешься. Господин японский майор ничем
не интересуется. Он молчит, как болван!
Солдаты, поддерживавшие пограничника, в ожида-
нии перевода замерли. Майор подался чуть вперед. Бе-
логвардеец начал переводить, потом запнулся. Слезкин
понял, что он не знает, как перевести «болван». Нако-
нец переводчик промямлил концовку фразы.
Майор вскочил. Солдаты вытянулись. Японец ястре-
бом подлетел к Слезкину, ударил его в лицо. Костя рва-
нулся к майору, но тот отскочил к столу и, брызгая
слюной, стал что-то торопливо говорить перевод-
чику.
— Какова задача вашей группы? Численность ее?
Ожидаете ли подкрепления?— сыпал вопросами бело-
гвардеец.
— Скоро узнаете на своей паршивой шкуре. Вам
ведь не привыкать.— И тут же, смерив презрительным
взглядом переводчика, добавил:— Сволочь, русским еще
зовешься!
Костя решил, что он ничего больше не скажет. Не
понимая еще опасности, нависшей над ним, он готов
был дерзить, грубить, драться.
282
— Мон хэнкэн! Кэйбацу!— взревел японец, потря-
сая кулаком.
— К дереву! Наказать! Допросить, да как следует!—
заорал и белогвардеец, рассчитывая напугать погранич-
ника.
Слезкина выволокли на улицу, привязали лицом к
стволу маньчжурского кедра. Началось то, чего Костя
ждал, как только пришел в сознание.
Его били палками. Били долго, исступленно. Бил сам
майор, били солдаты. Спина онемела, и теперь Костя
корчился не столько от ударов, сколько от раны, кото-
рую нестерпимо жгло.
Ему чудилось, что он уже несколько раз терял созна-
ние. Поясница, ноги стали нечувствительными, и ему ка-
залось, что он не стоит, а висит на веревках. Он грудью
вдавился в дерево.
«Только бы выдержать, случайно, в бреду, не выбол-
тать что-нибудь»,— думал Слезкин, шевеля искусанными
губами.
Майор приказал отвязать пленника. Как только
ослабли веревки, Костя упал. Его подняли и опять при-
волокли в помещение.
— Скажешь?—допытывался японец.
Слезкин молчал.
Должно быть, расценив молчание задиристого сол-
дата как признак его покорности, японец улыбнулся и
торопливо заговорил. Белогвардеец перевел:
— А лейтенант оказался умнее вас. Он по-другому
ведет себя.
Слезкин взглянул на белогвардейца.
— Какой лейтенант?
— Твой начальник! Торопов.
У Слезкина широко раскрылись глаза.
— Провоцируешь, сволочь!— процедил он сквозь
зубы.
— Ошибаешься.
— Если вам все известно, то какого черта нужно от
меня?
Переводчик умолк. Заговорил японец, потом несколь-
ко фраз опять сказал переводчик. Майор кивнул солда-
там. Те поспешно вышли и ввели в комнату Торопова.
— Товарищ лейтенант,— прошептал Слезкин.
Торопов повернул окровавленное лицо к погранични-
283
ку и попытался улыбнуться ему. Лейтенант был в изо-
дранной нательной рубашке. Опустив плетьми переби-
тые руки, он повалился на диван.
«Нет, не может быть, чтобы он сдался!»—думал
Слезкин, вглядываясь в изуродованное лицо лейтенанта.
Из-под опущенных ресниц на Слезкина испытующе
глядели насупленные глаза лейтенанта.
— Костя, если можешь, сверни мне цигарку,— по-
просил Торопов глухим голосом.
«Нет, предатель так не скажет!»—облегченно вздох-
нул Слезкин и почувствовал себя увереннее, сильнее ря-
дом со своим начальником.
Японец вопросительно посмотрел на переводчика, тот
пояснил смысл фразы, сказанной русским офицером.
Майор подошел к лейтенанту, протянул пачку сигарет.
Торопов отрицательно покачал головой.
Свернув папироску, Костя подал ее начальнику.
Японец услужливо поднес зажигалку.
— Ну, так скажете?
— Накамура, ты же разведчик,— проговорил То-
ропов.
«Так вот он какой, этот Накамура!»—подумал Слез-
кин, прищурившись.
— Разве тебе Ланина ничего не говорила о наших
планах?— На бледном лице Торопова появилась тор-
жествующая улыбка.
Профессиональная гордость Накамуры была
уязвлена.
— Кэйбацу!— взвизгнул взбешенный майор и выбе-
жал из комнаты.
Торопова и Слезкина привязали к деревьям друг
против друга. Кривоногий солдат принес паяльную лам-
пу, какие-то острые железки. «Вот оно — начинается»,—
подумал Костя. И каждая клеточка его тела напряглась
в ожидании мучительной боли. Все это показалось не-
правдоподобным сном, бредом. Читая в книгах о таких
сценах, он не очень-то верил в то, что люди способны
так зверски истязать друг друга. Он думал, что ему ни-
когда не вынести пыток, он страшился боли. И вот сей-
час будут жечь и рвать его тело. Он в ужасе содрогнулся
всеми мускулами.
А Накамура уже взял из рук солдата стилет, нака-
лил его докрасна и с диким, изуверским смешком вон-
284
зил в плечо лейтенанта. Торопов вскрикнул и потерял
сознание. Голова его бессильно опустилась на грудь.
Слезкин неотрывно следил за Накамурой. Уже светало,
уже из леса приплыла утренняя свежесть, но Слезкин
ничего этого не замечал. Он торопливо думал, что те-
перь уже ничего не сделаешь, что нужно только сохра-
нить достоинство бойца, не дать повода для торжества
врагу и встретить смерть мужественно и твердо. Ведь и
умирать можно по-разному. Надо умереть, плюнув в
глаза врагу. Только бы не изменили силы, только бы вы-
нести боль. Слезкин стиснул зубы намертво, точно спа-
ял их.
Торопов очнулся. Теперь настала его очередь смот-
реть на мучения товарища. Он видел, как побелели у
Слезкина щеки, как испуганно заметались из стороны в
сторону глаза. Измученный лейтенант готов был перене-
сти самые невероятные пытки, лишь бы не видеть, как
враги издеваются над юношей. Торопов закрыл глаза.
Воздух огласился стоном. Он был глухой, потому что
Слезкин не разжал зубы.
С приближением восхода японцы заторопились. Те-
перь их уже ничто не интересовало. Они просто в диком
исступлении избивали пограничников.
Временами приходя в себя, Слезкин видел безжиз-
ненно повисшее на веревках тело лейтенанта. Порой Ко-
сте казалось, что он лежит в костре,— такой опаляющей
была боль, залившая все тело.
Вдруг на порозовевших окрестностях промелькнула
огромная тень. Костя с трудом поднял голову. Над ле-
сом летел самолет. Он приближался к тому месту, где
находились пограничники. Краснозвездный У-2 шел так
низко, что Косте показалось, будто он различает лица
пилотов.
В глазах бойца затеплилась надежда, по щеке пока-
тилась слеза.
Самолет сделал круг, развернулся на второй.
Летчик перегнулся через борт.
«Увидел!»
Самолет пошел на снижение и с ревом пронесся над
станицей.
Японцы в испуге задрали вверх головы. Очнулся и
Торопов. Медленно поворачивая голову, он мутным
взглядом провожал самолет.
285
Но летчики не хотели улетать. Они упорно кружили,
словно знали, какие муки терпят их товарищи.
Обстреляв на бреющем полете японские позиции, У-2
пошел на станицу. Неподалеку разорвалось несколько
бомб. Костя почувствовал свежий порыв ветра: до него
донеслась взрывная волна.
При очередном приближении самолета враги побежа-
ли в укрытие.
Собрав последние силы, лейтенант, торжествуя, за-
кричал:
— Что, собаки, забегали!
Солдат замахнулся винтовкой. Холодное лезвие шты-
ка вонзилось в грудь Торопова. В бессильной злости Ко-
стя еще плотнее прижался к дереву, тоже ожидая удара.
Над сопками взошло солнце. Вдали загремели вы-
стрелы. Пограничники пошли в атаку...
По пыльному, знойному проселку, поднимаясь на
крутой перевал, медленно движется пара коней, запря-
женных в крестьянскую телегу. За телегой, понуро опу-
стив голову, бредет вороной дончак под офицерским сед-
лом с перекинутыми крест-накрест стременами. Он из-
редка всхрапывает, роняет на землю густые хлопья
пены, вздрагивает шкурой, стараясь отогнать назойли-
вых оводов. Чуть приотстав, ведя в поводу коней, устало
шагают бойцы. Их запыленные, потные лица угрюмы и
печальны.
На телеге, прикрытый плащом, лежит Торопов. Его
смуглое, израненное лицо покойно и строго. Кажется,
что командир о чем-то задумался. И нет конца его суро-
вой думе. Легкий ветерок шевелит на лбу сыпучую бе-
локурую прядку.
У изголовья, облокотившись на борт повозки, сидел
Слезкин. Он держал фуражку командира. Солдат смот-
рел поверх голов идущих следом товарищей, туда, где в
дымке терялась извивавшаяся змейкой дорога.
Достигнув перевала, повозка остановилась. Часто
втягивая впалые бока, топтались лошади. Люди вытира-
ли рукавами мокрые, просоленные лица, тянулись к
фляжкам с водой.
К повозке подошел сержант Пушин.
— Выпей, Костя.
286
Слезкин припал распухшими губами к фляге. Где-то
вдали слышались глухие раскаты канонады. «Или это у
меня в голове гудит?»— подумал Слезкин и тут же
услыхал голос Пущина:— Наши громят самураев!
...Весь день и всю ночь стучали колеса, цокали по
камням, высекая искры, подковы. На рассвете повозка
остановилась на берегу Аргуни.
Кони зафыркали и с жадностью припали к воде. По-
граничники, как зачарованные, смотрели на мелкую
рябь, гулявшую по реке, на Кирпичный Утес, казавший-
ся отсюда исполинской глыбой, вдыхали аромат родных
полей и счастливые думали:
«Так вот ты какая, родимая сторонка!»
...Тяжелый баркас отделился от берега и, вздрагивая
под могучими взмахами весел, устремился навстречу
течению. Начальник возвращался на свою заставу...
Из-за горы выглянуло солнце. Его лучи, тронув ма-
кушки деревьев, побежали по увалам и балкам, загляну-
ли в овраги и лесные чащи, веселыми бликами заиграли
в прозрачных водах говорливых родников, засверкали на
росистой траве. Сбросив туманное покрывало, заблесте-
ла, заулыбалась величавая Аргунь. Упругая речная вол-
на лизнула берег. Веселый ветерок зашелестел листвой.
И Слезкин подумал: «А жизнь идет своим чередом...»
ОГЛАВЛЕНИЕ
Глава первая.........................3
Глава вторая........................14
Глава третья........................20
Глава четвертая.....................30
Глава пятая.........................34
Глава шестая........................40
Глава седьмая.......................45
Глава восьмая.......................53
Глава девятая.......................62
Глава десятая.......................75
Глава одиннадцатая .... 81
Глава двенадцатая ....	87
Глава тринадцатая ....	96
Глава четырнадцатая .	.	.108
Глава пятнадцатая .	.	.	.120
Глава шестнадцатая .	.	.	.141
Глава семнадцатая .... 149
Глава восемнадцатая .... 159
Глава	девятнадцатая	.	.	.	168
Глава двадцатая....................178
Глава	двадцать	первая	.	.	.	190
Глава	двадцать вторая	.	.	.	199
Глава	двадцать	третья	.	.	.216
Глава двадцать четвертая .	. 224
Глава	двадцать	пятая .	.	.	237
Глава	двадцать	шестая .	.	.	252
Глава	двадцать	седьмая	.	.	257
Глава двадцать восьмая .	.	. 260
Глава	двадцать	девятая	.	.	269
Глава тридцатая....................278
Николай Данилович Иванов
ЗАСТАВА НА АРГУНИ
Повесть
Редактор П. М. Файерштейн.
Художник Е. А. Конев Художест-
венный редактор А. И. Аносов.
Технический редактор А. В. Поно-
марева. Корректор Л. В. Глаго-
лева. Сдано в набор 18 марта 1965 г.
Подписано в печать 28 мая 1965 г.
Печ л. 14,76. Уч.-изд. л. 15,19 Бума-
га 84Х1081/з2 Тираж 1000 000.
Заказ № К-228. Цена 61 коп.
Восточно-Сибирское книжное издатель-
ство, г. Иркутск, ул. Горького, 36.
Типография № 1 Иркутского област-
ного управления по печати, г. Ир-
кутск, ул. Карла Маркса, 11.
288