РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК
Литературные ТГ
ИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ

VICTOR HUGO
HAN D'ISLANDE
BUG-JARGAL

ВИКТОР ГЮГО
ГАН ИСЛАНДЕЦ
БЮГ-ЖАРГАЛЬ
Издание подготовила
Н.Т. ПАХСАРЬЯН
Научно-издательский центр
«Ладомир»
«Наука»
Москва

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ
«ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ»
Серия основана академиком СИ. Вавиловым
М.Л. Андреев, В.Е. Багно (заместитель председателя),
В.И. Васильев, АН. Горбунов, Р.Ю. Данилевский, Н.Я. Дьяконова,
Б.Ф. Егоров (заместитель председателя), Н.Н. Казанский,
Н.В. Корниенко (заместитель председателя), А.Б. Куделин (председатель),
А.В. Лавров, КВ. Лукьянец, Ю.С Осипов, М.А. Островский,
И.Г. Птушкина, Ю.А. Рыжов, ИМ. Стеблин-Каменский,
Е.В. Халтрин-Халтурина (ученый секретарь), А.К. Шапошников,
СО. Шмидт
Ответственный редактор
Н. Т. Пахсарьян
Издано при финансовой поддержке
Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям
в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»
© Е. Шишмарева, наследники, перевод, 2013.
© Трынкина Е.В. Перевод, 2013.
© Пахсарьян Н.Т. Статья, примечания, 2013.
ISBN 978-5-94451-047-1 © Научно-издательский центр «Ладомир», 2013.
ISBN 978-5-86218-510-2 © Российская академия наук. Оформление серии, 1948.
Репродуцирование [воспроизведение) данного издания любым способом
без договора с издательством запрещается

Виктор Гюго. 27 лет.
Портрет кисти П. Гаварни

ГАН ИСЛАНДЕЦ

Титульный лист парижского издания 1885 года романа «Ган
Исландец» с иллюстрациями Жорж-Антуана Рошгросса (1859—1938).

Предисловие к первому изданию
С первой страницы и до последней, пока не поставил под нею
долгожданное слово «конец», автор этой книги пребывал в плену забавных
заблуждений. Вообразив, что задуманное сочинение из четырех томов
заслуживает того, чтобы как следует его обдумать, он потратил массу
времени на поиски сюжета, составление плана развития интриги и
выстраивание последовательности эпизодов, на усердное изучение нравов —
словом, отнесся к своей работе с большой серьезностью.
И только теперь, когда этот труд окончен и вот-вот предстанет перед
читателем, автор наконец взялся за пространное предисловие, которое
должно служить неким подобием защитного прикрытия для его
повествования и заключать в себе, наряду с изложением основных
нравственных и литературных принципов автора, еще и хотя бы беглый очерк
содержащихся в романе исторических фактов и более или менее полное
описание страны, о которой эта книга повествует. Но, повторяем, только
сейчас, увидев всю незначительность замысла, ради воплощения
которого он извел горы бумаги, автор понял, как заблуждался, только сейчас
почувствовал, что оказался в плену им же самим созданной иллюзии,
будто его творение может рассматриваться как некое настоящее
литературное произведение и что эти четыре тома действительно способны
составить книгу.
Честно признаваясь в этом своем заблуждении, но благоразумно не
стремясь ничего поправить, автор решил в данной попытке предисловия,
которое господин издатель, возможно, посчитает нужным преподнести
читателю, оформив его в книге каким-нибудь особенно привлекательным
образом, всё же обойти молчанием некоторые факты, обычно
представляющие для публики определенный интерес. Так, он не сообщает
читателю ни своего имени, ни своей фамилии1, не говорит, молод он или стар,
женат или холост, не рассказывает, писал ли он прежде элегии или
басни, оды или сатиры и намерен ли в будущем обратиться к сочинению
трагедий, драм или комедий, не гордится ли он принадлежностью к ка-

10
Виктор Гюго. Ган Исландец
кой-либо академии2 или пишет для какой-нибудь газеты. Автор
ограничивается лишь замечанием, что главной его заботой при работе над
романом были художественные достоинства и красота слога будущей книги,
что хотя в тексте нередко встречаются буквы К, Y, H, W3, возможно,
несколько слишком экзотические для нашего благозвучного языка, автор
использует их с большой осторожностью. Свидетельством этому может
послужить историческое имя Guldenlew, которое большинство
литераторов пишет как Guldenloëwe, чего автор ни разу себе не позволил. Что же
касается разнообразных дифтонгов, которых также немало в тексте
романа, то все они употреблены с большим вкусом и изяществом. И
наконец, автор обращает внимание публики на то, что всем главам романа
предпосланы интригующие и загадочные эпиграфы, имеющие целью
постоянно подогревать интерес читателя и придавать каждой части
сочинения присущие только ей неповторимые черты.
Январь 1823 г.

Предисловие ко второму изданию
Автора этого сочинения убедили в совершенной необходимости
предпослать новому, второму, изданию хотя бы несколько предваряющих
строчек предисловия, или введения. Напрасно он напоминал издателю,
что даже те четыре или пять жалких страниц пустой болтовни,
которыми было снабжено первое издание, вызвали на голову автора анафемы
одного из наших наиболее почитаемых и отличающихся изысканным
вкусом писателей*, который обвинил его в подражании «кисло-сладкому»
стилю всем известного Джедедии Клейшботэма, школьного учителя и
пономаря церковного прихода Гэндерклю1. Напрасно автор убеждал
господина издателя, что этот блестящий и справедливый критик, столь
строгий к его просчетам, будет просто безжалостен в случае их повторения,
напрасно приводил иные, не менее убедительные аргументы. Видимо,
доводы его оппонента оказались еще более сильными, ибо автор,
раскаиваясь в написании первого предисловия, всё-таки принялся за второе.
Приступив к исполнению этого дерзкого намерения, он замыслил предварить
второе издание тем, чем не осмелился снабдить первое, а именно
высказать несколько «общих и частных суждений о романе». Задумав этот
небольшой литературно-дидактический трактат, автор почувствовал
сладостное головокружение от предстоящего труда, полагая в эти краткие
мгновения, что ему предстоит создать нечто безупречное, чего он еще
никогда не достигал. Автор был заранее очарован грядущим
свершением, переживал, можно сказать, момент экстаза, когда работа доставляет
удовольствие, когда тайное обладание музой кажется прекраснее блеска
славы. Но один мудрый приятель лишил его этого счастливого чувства,
погасил экстаз, разрушил очарование напоминанием о том, какое
множество литераторов высокого полета, популярных и могущественных,
заранее считают готовящийся очерк никчемным, бесцветным и скучным.
* Ш. Нодье. «Котидьен» от 12 марта.

12
Виктор Гюго. Ган Исландец
А поскольку многотрудное бескорыстное служение критике, которое они
возложили на себя в различных изданиях, требует от них продолжения
тяжелого подвига безжалостного преследования дурного вкуса и
«чудовища романтизма», постольку они в настоящий момент собираются
написать для нескольких просвещенных и непредвзятых журналов
продуманную, аргументированную и, что особенно важно, острую критику на
упомянутый будущий трактат. При этом ужасном напоминании бедный автор
obstupuit, steteruntque comr е, et vox faucibus haesit*'2, т. е. не нашел
ничего лучшего, как оставить в небытии, откуда он собирался было их
извлечь, свои рассуждения, vierge non encore née — эту «еще не рожденную
деву», как говорит Жан-Батист Руссо3, раз уж на них уже заранее так
ополчилась беспощадная и нелицеприятная критика. Друг посоветовал
заменить их просто «предисловием издателей», в котором обычно эти
господа весьма достойно говорят приятные вещи, столь сладостно
ласкающие ухо любого автора. Советчик привел в пример множество весьма
благожелательно принятых трудов. Одни из них начинались словами:
«Огромный успех этого произведения...» и т. д. Другие словами:
«Европейская известность, которую снискал роман...» и т. д. Или: «Излишне
сегодня хвалить книгу, поскольку всеобщее мнение уже признало все
похвалы ниже ее достоинств...» и т. д., и т. п.
Хотя все эти разнообразные формулы, по мнению доброжелателя,
весьма притягательны, автор этой книги всё же не достиг той степени
смирения и родительского стоицизма, которые необходимы, чтобы
предложить свое детище на суд и критику искушенного и требовательного
читателя, сопроводив его подобной блистательной апологетикой. К тому
же автор не такой наглец, чтобы следовать примеру ярмарочных
зазывал, демонстрирующих в качестве приманки для публики вывеску с
нарисованным крокодилом, за коей зритель, уплатив за билет,
обнаруживает всего лишь обыкновенную ящерицу. Поэтому автор отказался от
похвал в свой адрес, произнесенных сладкими устами господ издателей.
Его друг также порекомендовал ему наделить отвратительного
исландского разбойника такими отличительными чертами, в которых бы
легко угадывались, как это модно в нынешнем веке, тонкие насмешки
над маркизами, или горькие сарказмы в адрес священников, или
остроумные намеки на монахинь, капуцинов и прочих социальных монстров4.
Автор и не прочь бы это сделать, но [над всеми этими маркизами,
священниками, монахинями и капуцинами5 уже столько шутили при помощи
гильотины, расстрелов и обстрелов, лодок с открывающимися клапана-
* оцепенел, волосы встали дыбом и голос замер в гортани (лат.).

Предисловие ко второму изданию
13
ми6 и других столь же остроумных средств, что, право же,
затруднительно найти для рассказа об этих монстрах что-либо более кровавое,
режущее и кусающее, чем перечисленные выше разнообразные забавы.
Потребовалась бы изощренность воображения и ума, которой обладают
разве что изобретательные палачи Японии и, возможно, некоторых иных
стран. Не будучи наделенным столь богатой фантазией, автор предпочел
отказаться от подобных милых шуток, у которых уже появились
приводящие в отчаяние классики и опытом каковых с таким успехом и
совершенством воспользовались господа Робеспьер, Барер, Кутон7 и компания.
К тому же автор7] не видит связи между упомянутыми маркизами и
капуцинами и публикуемым произведением. По правде говоря, он мог бы
найти в своей палитре и другие краски, набросать здесь несколько
благостных филантропических страниц, где, с осторожностью лавируя между
скрытыми в море философии опасными мелями, а именно мелями под
названием «исправительный суд»8, развить некоторые из открытых
нашими мудрецами истин для славы живущих и утешения умирающих, как
то: человек — грубая скотина, душа — всего лишь небольшой, более или
менее плотный сгусток газа, а Бога нет. Но автор решил, что подобные
неоспоримые истины слишком затасканны и тривиальны и что он едва ли
добавит и каплю в море рассудочного морализаторства, атеистического
мышления, максим, доктрин и принципов, в течение тридцати лет,
подобно наводнению, заполняющих наше сознание, разумеется, ради
нашего же блага9. И было бы весьма уместно — если бы не выглядело
дерзостью — сказать о них строками Ренье, посвященными ливню:
С небес на них такие хляби пролились,
Что, морды лишь задрав, псы вдоволь напились10.
Должен сказать, между прочим, что упомянутые высокие материи
опять-таки не имеют прямого отношения к содержанию книги, и автор
затруднился бы найти таковые, хотя искусство самых разных
манипуляций стало обычным делом, с тех пор как столько великих людей
догадались, каким образом без треволнений можно сменить лавку на дворец и
головной убор полицейского на венец гражданской доблести11.
Итак, признавая, что не в состоянии отыскать ни в своем даровании,
ни в знаниях, ни «с помощью крыльев, ни с помощью клюва», как
сказано в одном остроумном арабском стихотворении12, интересный читателям
материал для предисловия, автор решился предложить им честный и
бесхитростный рассказ13 о привнесенных во второе издание исправлениях.
Прежде всего автор предупреждает, что выражение «второе издание»
весьма неточно и что к нему более подходит статус первого издания, по-

14
Виктор Гюго. Ган Исландец
скольку испещренные черными значками четыре неравные связки
сероватой бумаги, в которых снисходительная публика до сих пор
великодушно соглашалась видеть четыре тома «Гана Исландца», оказались
настолько изуродованы типографскими несообразностями, что, просматривая
ставшее неузнаваемым творение, несчастный автор непрестанно ощущал
муки отца, увидевшего свое дитя изувеченным и покрытым татуировкой
ирокеза с озера Онтарио.
Здесь на странице мы видим «чайные» самоубийства вместо «частые»,
там типографский рабочий поставил «грязь» вместо «связь», он же
обнаруживает у горы Доврфиелд14 «тик», а не «пик», а норвежские рыбаки
собираются бросить якорь не в «бухте», а в «булке». Чтобы не утомлять
более читателя, автор умалчивает о других хранящихся в его памяти
подобных искажениях. Manet alto in pectore vulnus*'15. Он лишь
довольствуется утверждением, что нет такого гротескного образа, вычурного
чувства, абсурдной мысли, противоречивого высказывания, шутливого
символа, какие не приписали бы ему глупость и невежество типографского
мастера.
Поэтому гранки новой публикации просмотрены самым тщательным
образом, так что автор, а вместе с ним и один-два из его ближайших
друзей смеют надеяться, что исправленный роман достоин встать в один ряд
с теми блистательными творениями, пред коими «одиннадцать звезд
падают ниц, как пред луной и солнцем»**'16.
Если господа журналисты обвинят автора в том, что он плохо
поработал, он возьмет на себя смелость отправить им сплошь испещренные
пометками гранки обновленного романа, поскольку уверен, что среди этой
публики есть не один Фома неверующий.
Читатель при желании может также заметить, что в книге
исправлено несколько дат, добавлено несколько интересных исторических
замечаний, одна-две главы снабжены новыми эпиграфами. Словом, поправки
есть на каждой странице и их важность равна значимости самого
творения.
Один бессовестный советчик хотел, чтобы автор давал в низу каждой
страницы перевод латинских фраз, так щедро рассыпаемых ученым
Спьягудри17, для вразумления — пояснил этот некто — тех господ из
среды каменщиков, угольщиков и парикмахеров, что редактируют теперь
газеты, в которых ненароком может зайти речь о «Гане Исландце». Вы,
конечно, догадались, с каким негодованием отверг автор сей лукавый
* Прячь свою рану в глубину души [лат.).
** Коран.

Предисловие ко второму изданию
15
совет. Он настоятельно просит коварного советчика не забывать, что все,
без исключения, журналисты — олицетворение учтивости, знаний и
доброжелательности, и не оскорблять его предположением, что автор
входит в число неблагодарных граждан, всегда готовых адресовать
законодателям моды на гениев злые стихи старого поэта:
Знай свой шесток и не суди других18.
Что же касается мнения самого автора, то, право, он далек от мысли,
что эти всем известные господа, примеряющие шкуру льва, на самом
деле львами не являются.
Кое-кто еще сподвигал автора — и он должен откровенно сказать
об этом читателям — поместить свое имя на титульном листе романа, до
сих пор выступавшего в роли беспризорного дитяти неизвестного отца.
Следует признаться, что, кроме удовольствия видеть, как семь или
восемь составляющих это имя латинских букв засверкают прекрасными
черными литерами на великолепной белой бумаге, есть определенное
очарование также в том, чтобы заставить его засиять на обложке книги
самостоятельно, как будто произведение, которое автор считает отнюдь
не единственным памятником своему гению, является лишь одной из
колонн будущего великого храма его бессмертия, лишь отдельным
примером не раскрытого еще таланта и пока не явленной славы, что
доказывает намерение автора сделаться однажды большим, именитым писателем.
Победить это новое искушение автору помогло только чувство страха —
маленькие черные значки, составляющие его имя, могут не произвести на
читающую публику никакого впечатления и таким образом, сорвав маску
с анонима, всё равно сохранят его полную неизвестность.
Отвечая на претензии многих любителей литературы с изысканно
тонким слухом по поводу резкости и грубости норвежских имен, автор
заявляет, что находит эти претензии обоснованными и намеревается
немедленно после избрания его членом Королевского общества Стокгольма19
или Бергенской Академии20 предложить господам норвежцам сменить
язык, дабы от вульгарного жаргона, которым они имеют странное
обыкновение пользоваться, не страдали барабанные перепонки наших
парижан и чтобы несуразные и столь же угловатые, как и их скалы, имена не
производили на произносящий их наш нежный язык того же действия,
какое, без сомнения, оказывает медвежий жир и берестяной хлеб на
чувствительные рецепторы у них во рту.
Автору остается поблагодарить восемь или десять человек,
прочитавших роман от корки до корки и тем самым обеспечивших ему поистине
оглушительный успех. Автор также высказывает искреннюю благодар-

16
Виктор Гюго. Ган Исландец
ность тем своим прекрасным читательницам, которые, пролистав книгу,
пожелали сотворить себе из автора «Гана Исландца» некоего идола.
Автор бесконечно польщен тем, что дамы вздумали приписать ему рыжие
волосы, курчавую бороду и блуждающий взгляд, и смущен делающими
ему честь уверениями, что он якобы никогда не стрижет ногтей. Но
автор на коленях умоляет прелестниц не верить, будто его кровожадность
простирается до такой степени, что он живьем поедает маленьких детей.
Ведь о всех этих домыслах, безусловно, вспомнят, когда известность
автора достигнет известности создателей «Лолотты и Фанфана»21 или
«Господина Ботта»22, людей возвышенного духа и отменного вкуса, Arcades
ambo*'23, и когда в начале книги с его творениями поместят его портрет,
terribiles visu formr **■24, и биографию, domestica facta***'25.
Автор уже собирался закончить свои слишком пространные
рассуждения и отправить статью в газеты, когда к нему пришел издатель,
чтобы попросить какую-нибудь маленькую хвалебную заметочку о его
собственном романе, добавив при этом, дабы успокоить сомнения автора, что
его манера не подвергнется искажениям и что в случае надобности он
сам всё переделает. Это последнее заявление автора весьма тронуло,
ибо он давно заметил, что в нынешнем блистательном веке каждый
считает своим долгом сообщить ближнему о своих совершенствах и
превосходных качествах, о которых конечно же никто не осведомлен лучше их
обладателя.
Поскольку это последнее искушение оказалось весьма сильным и
автор боится перед ним не устоять, он просит публику лишь наполовину
верить тому, что будут писать газеты о его романе.
* из Аркадии оба (лат.).
** страшный облик (лат.).
** события домашней жизни (лат.).

Предисловие к изданию 1833 года
«Ган Исландец» — произведение очень молодого человека, почти
подростка. При чтении романа в воображении возникает образ
восемнадцатилетнего юнца, написавшего «Гана Исландца» в приступе лихорадки
в 1821 году. Он не имел жизненного опыта и мало что смыслил в людях
и идеях, скорее, пытался всё это угадать.
В каждом творении — драме, поэме или романе — содержится три
составляющих: то, что автор чувствовал, что он сам наблюдал и о чем
догадался.
Чтобы произведение, особенно роман, удалось, в нем должно быть
заключено много авторских чувств и наблюдений, а то, о чем он
догадался, должно естественно вытекать из прочувствованного и увиденного.
Применяя к «Гану Исландцу» подобные правила, можно без труда
определить основной недостаток этой книги.
В «Гане Исландце» присутствует один только чувственный опыт юного
автора, а именно любовь, одно лишь наблюдение — за любовью молодой
девушки. Всё остальное — догадка, то есть выдумка. Ведь у подростка за
плечами нет собственных поступков, мало опыта, не хватает примеров
для подражания, многое лишь подсказано воображением. Из этого
следует, что если мы возьмем на себя труд попытаться классифицировать
роман, то придется определить его как фантастический.
Когда проходит первый творческий порыв, когда начинаешь
размышлять и хочешь создать что-то более стоящее, нежели пугающие старух и
детей забавные истории, когда юношескую угловатость уже сгладила
жизнь, начинаешь понимать, что всякий творческий замысел, вся магия
искусства должны базироваться на сосредоточенности, постоянных
наблюдениях, учебе, знании, чувстве меры, стремлении познавать всё
в сравнении, глубоких размышлениях, постоянных вдумчивых
зарисовках с натуры, беспощадной самокритике. Вдохновение, рожденное на
такой основе, ничего не теряя, приобретает более глубокое дыхание и
сильные крылья. Тогда поэт ясно видит цель. Созерцательная мечтательность

18
Виктор Гюго. Ган Исландец
первых лет как бы кристаллизуется и становится мыслью. Эта вторая
половина жизни художника обычно является временем создания
шедевров. Он еще не состарился, но уже достиг зрелости. Счастливое время,
пик жизни, жаркий полуденный час, когда мало тени и много света.
Некоторые избранные творцы, несмотря на бегущие годы,
удерживаются на этой вершине всю жизнь. Они — гении. Шекспир и Микеландже-
ло в некоторых своих поздних творениях сохранили блеск юности, но ни
в одной нет печати старости.
Возвращаясь к настоящему вновь публикуемому роману, можно
сказать, что такой, какой он есть, — с прерывистым, «задыхающимся»
действием, с грубо высеченными персонажами, наплывами мечтательности,
кричащими, не щадящими глаз красками, с многочисленными чрезмер-
ностями и излишествами, с резким, нередко шокирующим и страстным
стилем, — этот роман весьма достоверно отражает тот отрезок жизни
автора, когда он был написан, то особое состояние души, воображения и
сердца юноши, переживающего первую любовь, когда обычные
житейские трудности разрастаются в воображении до грандиозных
романтических потрясений, когда голова полна героических фантазий,
возвеличивающих человека в его собственных глазах, когда в двадцать лет он
уже в чем-то мужчина, а в чем-то совсем еще ребенок, когда в
одиннадцать лет прочитан Дюкре-Дюминиль1, в тринадцать — Август Лафон-
тен2, в шестнадцать — Шекспир. Лестница извилистая, круто возносящая
от глупости к сентиментальности и от сентиментальности к
возвышенному.
Во многом наивная, эта книга, по нашему мнению, верно
воспроизводит прежде всего возраст ее автора, поэтому спустя двенадцать лет,
в 1833 году, предлагается публике практически в том же виде, в каком
она появилась из-под его пера в 1821 году.
К тому же автора, как бы ни было незначительно занимаемое им в
литературе место, не миновала общая для всех великих и не очень больших
писателей судьба — видеть, как возвеличиваются за счет поздних
произведений их ранние творения, или, напротив, слышать, что с годами не
осуществились пусть мизерные, но надежды, которые они подавали
в юности. Поэтому автор не стал противопоставлять, возможно
справедливой и обоснованной, критике могущие показаться в его устах
сомнительными возражения. Он счел возможным переиздать первые свои
работы в том виде, в каком они когда-то были написаны, чтобы читатель
мог судить сам, является ли «Собор Парижской Богоматери» шагом
вперед или шагом назад в сравнении с «Ганом Исландцем».

I
— Вы видели его? Кто его видел?..
— Я его не видела — я его не потрогала!
Стерн. Тристрам Шенди1
Вот до чего доводит любовь, сосед Нильс. Бедняжка Гута Стер-
сен не лежала бы сейчас на этом черном камне, подобно
выброшенной приливом морской звезде, если бы усерднее
занималась лодкой и сетями своего отца, нашего старого
приятеля. Да утешит его святой Узульф!2
— А этот молодой красавчик, ее жених, Жил Стадт, — подхватил
старушечий дребезжащий голос, — не покоился бы с ней рядом, если бы
нянчил своего младшего брата, вместо того чтобы крутить любовь с Гутой и
искать удачи в проклятых рудниках Рёруса3.
Сосед Нильс, к которому обращался первый собеседник, прервал
говорившую:
— Память подводит вас, матушка Олли. У Жила никогда не было
братьев, и это делает горе бедной вдовы Стадт еще горше — ведь ее хижина

20
Виктор Гюго. Ган Исландец
теперь совсем опустела. А когда она поднимет очи горе, ища утешения,
ее взгляд непременно упрется в старый потолок, где под матицей4 всё
еще покачивается колыбель ее малютки, которого она вырастила и
которого теперь унесла смерть.
— Несчастная мать, — вздохнула старая Олли. — А юноша сам
виноват — что его понесло в рудники Рёруса?
— Действительно, — поддержал Нильс, — эти чертовы рудники в
обмен на каждый фунт меди забирают у нас молодую жизнь. Верно я
говорю, братец Брааль?
— Рудокопы совсем с ума посходили, — сердито ответил рыбак. —
Живая рыба не должна покидать воду, а живые люди не должны лезть под
землю. Так заведено...
— А если без этой работы Жил Стадт не мог добыть денег, чтобы
жениться на своей невесте? — раздался в толпе молодой голос.
— Всё равно нельзя рисковать из-за страсти, — отозвалась Олли. —
Страсть не может заполнить жизнь и не стоит ее. Хорошую же брачную
постель приготовил Жил своей невесте!
— А что, — спросил с любопытством кто-то, — молодая женщина
утопилась от отчаяния, из-за смерти своего жениха?
— Да кто это сказал? — раздался грубый голос солдата. — Я эту девицу
хорошо знал. Она и вправду считалась невестой молодого рудокопа,
которого недавно раздавило при взрыве в штольнях Сторвадсргрубе возле
Рёруса. Но она также была и любовницей одного моего приятеля.
Позавчера, видно, собиралась проскользнуть в Мункхольм5, чтобы отметить
с любовником смерть женишка, вот и утонула вместе с лодкой,
напоролась на подводную скалу.
Поднялся шум.
Старухи закричали, что это неправда, но молодежь помалкивала, а
сосед Нильс повторил рыбаку Браалю его же суждение:
— Вот до чего доводит любовь!
Солдат уже начал злиться, что ему перечат, он уже обозвал женщин
«старыми ведьмами из грота Кирагота»6, а те, в свою очередь, не стали
терпеть оскорблений, но тут громкий властный окрик «Тихо, тихо,
пустомели!» положил конец спору. Все разом умолкли, словно куры,
услыхавшие внезапный крик петуха.
Прежде чем продолжить рассказ о дальнейших событиях, не мешает
описать место действия. Дело происходило — читатель, без сомнения,
уже это понял — в одном из тех мрачных мест, куда по приказу властей
свозят трупы неизвестных, в последнем пристанище мертвецов, чья
жизнь не была сладкой. В таких местах всегда толпятся досужие зева-

Глава I
21
ки — кто-то злословит, кто-то великодушествует. Туда приходят в
поисках пропавших близких их друзья и заплаканные родственники, которым
долгое невыносимое беспокойство не оставило и тени надежды. В те
далекие годы, в не слишком цивилизованной стране, куда я пригласил моего
читателя, люди еще не додумались возводить в подобных заведениях
изысканно-зловещие и сдержанно-мрачные погребальные монументы,
как это принято теперь в наших городах грязи и злата7. Свет почти не
проникал сюда через отверстие в резном своде морга и лишь едва
касался подобия кроватей, где мертвецам словно пожелали оставить немного
прижизненных удобств, обозначив изголовья, как будто для сна. Иногда
открывалась дверь, ведущая в служебное помещение, но за ней не
мелькали красивая мебель и веселые лица детишек, как это бывает в
подобных заведениях сегодня, и взгляду тогдашнего посетителя не на чем было
отдохнуть от угнетающего зрелища страшных обнаженных трупов.
Смерть представала здесь во всём своем уродстве, люди еще не
научились украшать ее мрачный скелет помпонами и бантами.
Зал, где шумела толпа, был просторен и сумрачен, а потому казался
гораздо больше, чем был на самом деле. Единственными источниками
света были выходившая на порт Дронтхейм низкая квадратная дверь и
грубо высеченное в потолке отверстие, сквозь которое дождь, град или
снег, в зависимости от времени года, сыпались прямо на трупы. Зал
разделяла поперек железная балюстрада высотой до пояса. В переднюю
половину через квадратную дверь входила публика, а за перегородкой
вдоль и поперек располагались шесть постаментов из черного гранита.
Для служителя и его помощника имелась маленькая боковая дверца —
жилье их находилось в задней, выходившей к морю, части здания.
Рудокоп и его невеста занимали две гранитные постели. Тело девушки уже
было тронуто тлением, и на ее членах, по линиям кровеносных сосудов,
проступили большие синие и багровые пятна. Лицо Жила казалось
жестким и мрачным. Впрочем, юноша был так изувечен, что судить о его
красоте, о которой упомянула старая Олли, решительно не представлялось
возможным.
Именно перед этими обезображенными останками и состоялся
приведенный выше и переданный слово в слово разговор.
Сидевший в темном углу на расшатанном табурете сухопарый старик
со скрещенными на груди руками и склоненной головой не обращал на
перепалку никакого внимания. Но внезапно он выпрямился во весь свой
высокий рост и с криком «Тихо, тихо, пустомели!» схватил солдата за
локоть. Все замолчали. Солдат обернулся и, увидев изможденное лицо,
редкие грязные волосы, длинные тощие пальцы и нелепые кожаные об-

22
Виктор Гюго. Ган Исландец
носки, громко рассмеялся. Действительно, вид вмешавшегося в спор
человека мог вызвать только усмешку. Однако из толпы растерявшихся
на мгновение женщин послышались приглушенные голоса:
— Это служитель Спладгеста!*
— Страж мертвых!
— Дьявол Спьягудри!
— Проклятый колдун!..
— Тихо, болтуньи, тихо! — повторил смотритель. — Если вы
слетелись сюда на шабаш, то позаботьтесь о ваших метлах — как бы они не
улетели без вас! Оставьте в покое этого достойного потомка Тора!8
Изобразив на лице подобие добродушной улыбки, Спьягудри
обратился к солдату:
— Вы говорили, любезнейший, что эта оборванка...
— Старый черт! — пробормотала Олли. — Конечно, мы для него
«оборванки», ведь за наши тела, когда они попадают в его когти, плата
лишь тридцать аскалинов9, а труп мужчины приносит ему целых
сорок.
— Тихо, старухи! — снова прикрикнул Спьягудри. — Поистине, эти
дочери дьявола точь-в-точь котлы с водой — как закипят, принимаются
шипеть. Скажите-ка, бравый рыцарь меча, ваш товарищ, потеряв
любовницу, конечно, наложит на себя руки?
Раздался новый всплеск голосов.
— Только послушайте этого еретика, этого старого безбожника! —
закричали разом человек двадцать. — Ради сорока аскалинов, что ему
платят за каждый труп, он не прочь извести всех наших мужчин!
— Ну так что же? — Громкий голос служителя Спладгеста перекрывал
все крики. — Разве наш благословенный король и защитник Кристиан
Пятый10 не объявил себя покровителем рудокопов, чтобы после их
смерти жалкое имущество бедолаг обогащало королевскую казну?
— Слишком много чести для монарха сравнивать королевскую казну
с вашей мошной, а его самого с вами, сосед Спьягудри, — съязвил рыбак
Брааль.
— Сосед?! — Служитель был явно возмущен подобной
фамильярностью. — Сосед!.. Скажите лучше — ваш хозяин, ведь не исключено, что
когда-нибудь, благороднейший повелитель лодки и сетей, мне придется
на недельку предоставить для ваших останков одну из моих шести
каменных постелей. А вообще-то, — старик засмеялся, — я заговорил о смер-
Название морга Дронтхейма.

Глава I
23
ти солдата лишь потому, что не дело прерывать славную традицию
самоубийств, на которые толкает нас трагическая страсть к женщине.
— Ну ладно, труп хранителя трупов, — отозвался солдат, — а что ты
хочешь доказать своей любезной улыбкой, сильно смахивающей на
гримасу висельника?
— Недурно сказано, храбрец! — ответствовал служитель смерти. —
Всегда подозревал, что под каской жандарма Турна11, языком и саблей
победившего дьявола, ума ничуть не меньше, чем под митрой епископа
Ислейфа12 или под шапочкой профессора Шённинга, составившего
описание нашего собора13.
— Ну, раз ты так считаешь, старый кожаный мешок, забудь о
доходах от мертвецов и продай лучше свой скелет в кунсткамеру
вице-короля в Бергене14. Клянусь святым Бельфегором15, за редкие экземпляры
там платят звонкой монетой. Но всё же чего ты от меня хочешь?
— Когда приносят утопленника, мы должны поделиться
причитающейся за него суммой с теми, кто его выудил. Так вот, хочу попросить вас,
бравого наследника жандарма Турна, уговорите вашего бедолагу
приятеля не топиться, а выбрать какой-нибудь иной способ лишить себя жизни.
Ему-то ведь всё равно, так зачем же огорчать доброго христианина,
который окажет гостеприимство бездыханному телу, если потеря Гуты всё же
подвигнет его на отчаянный поступок?
— Ошибаетесь, гостеприимный и великодушный служитель. Мой
товарищ не воспользуется удобствами вашего привлекательного заведения
на шесть постояльцев. Он наверняка уже утешился с другой
валькирией16. Клянусь бородой, ваша Гута ему давно надоела.
После этих слов на голову солдата обрушилась настоящая буря.
— Негодяй! — кричали старухи. — Так вот как вы относитесь к нам,
женщинам! Ну так и любите всяких мерзавок!
Однако молодые женщины и девушки молчали. Многие из них
находили, что дерзкий солдат весьма недурен собой.
— О! Это что, репетиция шабаша? — парировал нападки наш герой. —
Муки святого Вельзевула17 поистине ужасны, если он вынужден каждую
неделю выслушивать подобные завывания.
Неизвестно, какую реакцию вызвала бы эта новая выходка, если бы
общее внимание не отвлек донесшийся снаружи шум. Гул голосов
усилился, и вскоре в зал ворвалась ватага полуголых мальчишек, кричавших
и пританцовывавших вокруг покрытых грубой тканью носилок в руках
двух мужчин.
— Откуда? — спросил служитель у носильщиков.
— С дюн Урхталя18.

Глава I
25
— Оглипиглап! — позвал Спьягудри.
Открылась боковая дверь, и показался низенький лапландец, одетый
в шкуры с головы до пят. Он сделал носильщикам знак идти за ним. За
маленькой процессией последовал и Спьягудри. Дверца захлопнулась, не
дав любопытствующим возможности определить по очертаниям, кому
принадлежит тело на носилках — мужчине или женщине.
Все еще терялись в догадках, когда дверь распахнулась снова и
служитель с помощником вынесли и положили на одну из каменных лежанок
мужской труп.
— Давненько не видел таких красивых одежд. — Приподнявшись на
цыпочки и вытянув шею, Оглипиглап повесил над изголовьем мертвеца
нарядный капитанский мундир.
Голова трупа была обезображена, всё тело — в крови. Служитель
несколько раз плеснул на него водой из старого ведра.
— Клянусь святым Вельзевулом, — воскликнул солдат, — это офицер
моего полка! Не капитан ли Боллар наложил на себя руки от горя, когда
его дядя отдал концы? Ах, нет!.. Он ведь его наследник... Барон Рандмер?
Вчера он проиграл свои земли, но ведь завтра может отыграть их, а
в придачу и замок своего противника! А вдруг это капитан Лори, у
которого утонула собака?.. Не исключено, впрочем, что это казначей Штунк —
ему изменяет жена... Но, сказать по чести, не вижу ни у кого из них
резона сносить себе полголовы.
Толпа увеличивалась с каждой минутой. В это время проезжавший
в сторону порта молодой человек, увидев столько народу, соскочил с
лошади, передал поводья ехавшему за ним слуге и вошел в Спладгест.
Путник был в простом дорожном платье, широком зеленом плаще и при
шпаге. Прикрепленное к шляпе бриллиантовой застежкой черное перо
подчеркивало благородство его облика, покачиваясь над вьющимися
каштановыми волосами, спадавшими на высокий лоб. По забрызганным
грязью сапогам и шпорам можно было заключить, что всадник проделал
немалый путь.
Когда незнакомец входил в зал, один приземистый человек, также
закутанный в плащ и прятавший руки в огромных перчатках, возражал
солдату:
— Кто сказал, что это самоубийство? Если утверждать, что этот
человек наложил на себя руки, тогда и крыша собора, выходит, тоже
загорелась сама собой?
Как меч наносит раны обеими сторонами своего лезвия, так и слова
маленького человека вызвали двоякий отклик.
— Наш собор! — воскликнул Нильс. — Его сейчас покрывают медью...
А пожар, говорят, устроил сам негодяй Ган, чтобы добавить работы ру-

26
Виктор Гюго. Ган Исландец
докопам. Одним из них-то и был его любимец Жиль Стадт, который
теперь лежит здесь.
Солдат возмутился:
— Черт побери! Осмелиться сказать мне, второму аркебузиру мунк-
хольмского гарнизона, что этот человек не сам пустил себе пулю
в лоб!
— Его убили, — хладнокровно настаивал на своем низкорослый
господин.
— Вы только послушайте этого оракула! Да твои маленькие глазки так
же слепы, как руки, которые ты посреди лета почему-то прячешь в
толстых перчатках!
— Солдат! Моли своего святого, чтобы эти руки не оставили однажды
отпечатка на твоем лице.
— Ну-ка выйдем! — Солдат стал багровым от гнева, но тут же
осекся. — Нет, негоже затевать дуэль в присутствии мертвых...
Низкорослый человек пробурчал что-то на непонятном языке и
исчез.
В толпе громко произнесли:
— Его нашли на отмели в Урхтале.
— В Урхтальских дюнах? — повторил солдат. — Там сегодня по
возвращении из Копенгагена должен был пришвартоваться капитан Диспол-
сен.
— Капитан Дисполсен еще не прибыл в Мункхольм, — возразил чей-то
голос.
— Поговаривают, в тех местах бродит Ган Исландец, — заметил еще
кто-то.
— В таком случае, возможно, наш мертвец и есть капитан, — сказал
солдат, — а убийца — Ган Исландец. Ведь все знают, Исландец убивает
особым дьявольским манером — жертвы выглядят так, будто сами
наложили на себя руки.
— Что за человек этот Ган? — спросили из толпы.
— Великан! — прозвучало в ответ.
— Да нет, карлик! — не согласился кто-то.
— Значит, его никто не видел? — снова поинтересовался тот же голос.
— Тот, кто его видел, — видел в первый и последний раз!
— Да хватит болтать! — сказала старая Олли. — Поговаривают, что
только три человека перекинулись с ним хоть однажды
словечком-другим: выродок Спьягудри, вдова Стадт да бедняга Жил. У него была
непростая жизнь и такая же смерть — и вот он здесь, перед нами... Тс!..
— Тс!.. — подхватили со всех сторон19.

Глава I
27
— Теперь, — вдруг воскликнул солдат, — я уверен, что это
действительно капитан Дисполсен. Я узнаю стальную цепочку, которую перед
его отъездом в Копенгаген подарил ему наш узник, старик Шумахер20.
Молодой человек с черным пером нарушил молчание:
— Так вы уверены, что это капитан Дисполсен?
— Могу поклясться святым Вельзевулом, — отозвался солдат.
Молодой человек быстро пошел к выходу, бросив на ходу слуге:
— Найми барку до Мункхольма.
— А как же генерал, мой господин?
— Отведи к нему лошадей. Я буду там завтра. Разве я не волен собой
распоряжаться? Поворачивайся, уже темнеет, а я тороплюсь. Лодку!
Слуга повиновался приказу, а затем некоторое время провожал
взглядом молодого господина, удалявшегося на барке от берега.

II
— Я присяду здесь, рядом, а вы, чтобы
скоротать время, расскажите какую-нибудь
любопытную историю.
Преподобный Метьюрин.
Бертрам}
Читатель уже знает, что мы находимся в Дронтхейме2, одном
из четырех главных городов Норвегии. Резиденция
вице-короля находилась, однако, в другом городе. В ту эпоху — а
история наша относится к 1699 году — объединенное
королевство Дании и Норвегии управлялось вице-королями, пребывавшими в
Бергене, расположенном южнее, более крупном и красивом, нежели Дронт-
хейм, городе, к тому же данное ему прославленным адмиралом Тромпом3
название отдает дурным вкусом.
Со стороны залива, которому город подарил свое имя, Дронтхейм
выглядел весьма привлекательно. Довольно большая гавань, куда, одна-

Глава II
29
ко, судам не в любое время легко было заходить, представляла собой
вытянутую в длину бухту, где по правую руку швартовались норвежские
и датские корабли, а по левую — иностранные, что предписывалось
правилами того времени. За гаванью, на ухоженной равнине, виднелись
высокие соборные шпили города. Городской собор когда-то являл собой
превосходный образец готической архитектуры, если верить книге
профессора Шённинга, столь к месту упомянутой Спьягудри. Профессор
описал эту церковь еще до того, как частые пожары почти полностью
разрушили здание. В ту пору главный шпиль храма венчал
епископальный крест, отличительный знак принадлежности собора к лютеранскому
епископату Дронтхейма. Теряясь в голубоватой дымке, город
обрамляли снежные вершины горной цепи Кьёлен4, похожие на украшенные
драгоценными каменьями зубцы старинной короны.
Посреди гавани, на расстоянии выстрела береговой пушки, на
омываемом волнами скалистом островке располагалась одинокая крепость
Мункхольм5 — мрачная тюрьма, где содержался всем известный в те
времена своим долгим процветанием и внезапным падением узник.
Шумахер, выходец из низов, был щедро осыпан королевскими
милостями, но из кресла великого канцлера Дании и Норвегии его
сбросили вниз, как изменника, сначала на скамью подсудимых, а затем на
эшафот, откуда по высочайшему указу отправили в тюремную камеру на
окраине обоих королевств. Погубили Шумахера люди, им же
выдвинутые, но он не имел возможности даже упрекнуть их в неблагодарности.
Бывшему канцлеру не на кого было жаловаться — его предали те, кого
он вознес, чтобы с их помощью вознестись самому.
Основатель дворянства в Дании, Шумахер даже из своего заточения
видел, кто захватил высокие посты. Его смертельный враг граф
Альфельд6 сделался великим канцлером, Аренсдорф7, став маршалом,
раздавал чины и награды, епископ Сполисон8 ведал университетами.
Единственным из врагов, кто ничем не был обязан Шумахеру, оказался граф
Ульрих Фредерик Гульденлев, побочный сын короля Фредерика IIP,
вице-король Норвегии. Более того, он даже проявил некоторое благородство.
Лодка, в которой сидел молодой человек с черным плюмажем на
шляпе, медленно приближалась к печальным скалам Мункхольма.
Солнце быстро садилось позади одинокого замка, непроницаемая громада
которого поглощала падавшие уже почти горизонтально лучи, так что
крестьянин на отдаленных холмах Ларсинна10 мог видеть на вереске
рядом с собой легкую тень стражника, прохаживавшегося за зубцами
главной башни темницы.

Ill
— Ax, когда я только себе представляю... Вот
куда меня можно было бы так смертельно
ранить!.. Сластолюбец, который... домогается
своего... Клаудия!.. Одна мысль об этом
приводит меня в бешенство...
Лессинг1
Зндрю, предупредите, что через полчаса дадут сигнал гасить
огни, Сорсиль сменит Дукнеса у большой решетки, а Маль-
дивиус пусть поднимется на площадку большой башни.
Приказываю с особым усердием сторожить башню Шлез-
вигского Льва2. Помните, что в семь часов по пушечному выстрелу в
порту должны протянуть цепь... Нет, следует дождаться прибытия капитана
Дисполсена. Значит, нужно зажечь большой сигнальный огонь и
проверить, горит ли Вальдерхогский маяк. Проследите, чтобы капитану
приготовили еду и питье. Да, чуть не забыл, пусть посадят на гауптвахту на
два дня второго аркебузира гарнизона Торика Белфаста — он отсутствовал
целый день.
Так говорил дежурный сержант под закопченными черными
сводами караульной башни Мункхольма, расположенной над первыми
воротами замка.
Солдаты, к которым он обращался, оставили игральные кости и
лежаки, на которых они отдыхали, и отправились исполнять приказ.
В установившейся тишине послышались размеренные удары весел.
— Вот наконец и капитан Дисполсен!
Сержант открыл смотревшее на залив маленькое зарешеченное
окошко.

Глава Ш
31
— Кто прибыл? — хрипло окликнул он.
— Впустите! — ответили из лодки. — Мир и безопасность.
— Пока не сходите на берег. Пропуск есть?
— Есть.
— Сейчас проверим. Если лжете, то, клянусь моим святым
покровителем, нахлебаетесь воды в заливе.
Закрывая окошко, сержант пробормотал: «Это не капитан!»
За железными воротами блеснул огонь, заскрипели ржавые засовы,
поднялись перекладины, дверь распахнулась, и сержант принялся
рассматривать документ, который протянул ему новоприбывший.
— Проходите, — сказал он наконец. — Хотя погодите. Оставьте
пряжку с вашей шляпы снаружи, в государственную тюрьму вносить
драгоценности запрещено. По регламенту, только «король и члены королевской
семьи, вице-король и его ближайшие родственники, епископ и начальник
тюрьмы составляют исключение». Вы же не являетесь ни одним из этих
лиц?
Юноша без лишних слов отстегнул бриллиантовую пряжку и бросил
ее лодочнику в качестве платы. Тот, испугавшись, как бы щедрый
пассажир не передумал, поспешил отплыть подальше от своего благодетеля.
Сетуя на то, как безответственно раздают пропуска в королевской
канцелярии, сержант закрыл засовы, и его ботфорты медленно
застучали по ступеням винтовой лестницы. Посетитель, закинув полу плаща за
плечо, торопливо прошел под черными сводами низкой башни, пересек
длинный плац и очутился в артиллерийском зале, где было установлено
несколько старинных пушек, подобных тем, которые сегодня можно
видеть в музее Копенгагена, но строгий окрик часового заставил
пришедшего держаться от них подальше. Молодой человек добрался до
островерхой решетки, поднявшейся при его приближении, затем в сопровождении
солдата уверенно, как завсегдатай этих мест, миновал один из четырех
квадратных двориков, окружавших круглый центральный двор. В
середине его высилась такая же круглая большая скала со стоящей на ней
башней, называемой замком Шлезвигского Льва, в память о том, как
Рольф Карлик заточил сюда своего брата Иофана Льва, герцога
Шлезвигского3.
В наши намерения не входит подробное описание мункхольмской
тюрьмы, тем более что читатель, случись ему оказаться узником
подобного застенка, может начать беспокоиться, что у него не будет возможности
«спасаться бегством через сад»4. И напрасно, поскольку в замке
Шлезвигского Льва для прогулок содержавшихся в нем высокопоставленных особ
предназначался большой одичавший сад, где вокруг тюрьмы, среди кам-

32
Виктор Гюго. Ган Исландец
ней и в расщелинах толстых стен старинных башен произрастали
остролист, несколько старых тисов и черных елей.
Достигнув подножия круглой скалы, молодой человек поднялся по
грубо вырубленным ступеням, которые, извиваясь, вели к маленькой
дверце в одной из башен. Гость протрубил в полученный от охранника у
решетки медный рог.
— Открывайте, открывайте! — закричали изнутри. — Наверное, наш
капитан наконец-то прибыл!
Распахнувшаяся дверь открыла взгляду посетителя внутреннее
пространство слабо освещенного готического зала, в глубине которого на
куче плащей и шкур, рядом со стоявшей на полу трехрожковой
лампой — такие наши предки подвешивали к потолку — небрежно
раскинулся молодой офицер. Чрезмерная изысканность, богатство и элегантность
его костюма забавно контрастировали с голыми стенами зала, с его
скудным и грубым убранством. Держа в руках книгу, офицер повернулся
к вошедшему.
— Это вы, капитан? Приветствую вас, капитан! Наверное, и не
думали, что заставляете ждать человека, даже не имеющего чести вас знать?
Но мы сейчас познакомимся, не правда ли? Позвольте для начала
выразить вам мои соболезнования по случаю возвращения в наш
досточтимый замок. Если я еще хоть немного задержусь здесь, то во мне
останется столько же жизни, сколько в летучей мыши, прибитой на дверь
в качестве пугала, а когда приеду в Копенгаген на празднование свадьбы
сестры, то, готов поспорить, меня узнают лишь четыре женщины из ста.
Скажите, розовые банты по низу камзола всё еще в моде? Переведены
ли какие-нибудь новые романы знаменитой француженки, мадемуазель
де Скюдери?5Я как раз читаю «Клелию», надеюсь, ее еще читают в
Копенгагене. Сейчас, когда я так далеко от прекрасных женских глаз, —
ведь прекрасные глаза нашей молоденькой узницы (сами знаете, о ком
я говорю) никогда ничего не выражают, — этот роман служит мне
единственным учебником галантных манер. Ах, если бы не мой отец...
По секрету скажу, капитан, ведь это именно мой отец, не будем
говорить о нем плохо, приставил меня к... — ну, понимаете? — к дочери
Шумахера. Но я зря теряю время, она не женщина, а красивая статуя, при
этом постоянно плачет и совсем на меня не смотрит.
Молодой человек, не имевший дотоле возможности ни слова
вставить в болтовню офицера, удивленно воскликнул:
— Что вы говорите? Вам поручили соблазнить дочь несчастного
Шумахера?!
— Можно сказать, что соблазнить, если в Копенгагене это сейчас
так называют. В таком деле я могу потягаться с самим чертом! Позавче-

Глава III
33
pa, например, будучи на дежурстве, я положил рядом с ней прелестный
плиссированный воротничок французской работы — его прислали из
Парижа. Думаете, она хотя бы взглянула на меня? А ведь я несколько
раз прошелся мимо нее, позванивая новыми шпорами, а звездочки на
них крупнее ломбардского дуката!6 Наимоднейшая форма, верно?
— Боже! Боже! — Гость в отчаянии ударил себя по лбу. — Я потрясен!
— В том-то и дело! — по-своему истолковав реакцию собеседника,
подхватил офицер. — Никакого внимания! Мне! Невероятно, но факт!
Гость большими шагами возбужденно мерил зал.
— Не хотите ли подкрепиться, капитан Дисполсен? — громко
осведомился офицер.
Посетитель будто очнулся.
— Я вовсе не капитан Дисполсен.
— Вот как? — Офицер посуровел и наконец поднялся со своего
ложа. — Кто же вы тогда и как осмелились проникнуть сюда в столь
поздний час?
Молодой человек предъявил документ.
— Мне нужно видеть графа Гриффенфельда... Вашего узника.
— Графа! Графа!.. — Офицер был явно недоволен. — Впрочем,
документ в порядке, вот подпись вице-канцлера Груммонда Кнуда:
«Предъявитель сего имеет право на посещение королевских тюрем в любое
время». Груммонд Кнуд — брат старого генерала Левена Кнуда, губернатора
Дронтхейма. Вы, верно, знаете, что старик генерал воспитал моего
будущего шурина?
— Благодарю за семейные подробности, лейтенант. Вам не кажется,
что вы уже достаточно всего рассказали?
— Этот наглец прав, — закусил губу лейтенант. — Эй, стражник!
Стражник! Проводите посетителя к Шумахеру. И не ворчите, что я
стащил вашу трехрожковую лампу, хочу получше рассмотреть помещение,
скорее всего, оно построено при Скьольде-Язычнике или при Хаваре-Се-
каче7. Между прочим, на потолок сейчас вешают только хрустальные
люстры!..
Посетитель и его сопровождающий спустились в пустынный сад, а
мученик моды вновь погрузился в книгу, продолжая следить за
галантными приключениями амазонки Клелии и Горация Одноглазого8.

IV
Бенволио
Куда ж, черт побери, Ромео делся?
Он так и не был дома?
Меркуцио
Нет, я с его слугою говорил.
Шекспир. Ромео и Джульетта1
Тем временем во двор губернаторского дворца в Дронтхейме
въехал всадник, держа в поводу свободную лошадь.
Недовольно покачивая головой, он спешился и повел было лошадей на
конюшню, как кто-то схватил его за локоть, засыпав вопросами:
— Почему вы один, Пел? А хозяин? Где ваш хозяин?
Это был старый генерал Левен Кнуд. Увидев из окна слугу и пустое
седло второго коня, он спустился вниз и стоял теперь напротив лакея, не
спуская с него обеспокоенного взгляда.

Глава IV
35
— Ваше превосходительство, — Пел склонился в глубоком
поклоне, — мой господин уже не в Дронтхейме.
— Где же он? Уехал, не повидав своего генерала, не обняв старого
друга?
— Он прибыл сегодня вечером и тут же отправился дальше.
— Этим же вечером? Этим вечером! Но где же он остановился, куда
направился?
— Сначала посетил Спладгест, а потом отправился на лодке в Мунк-
хольм.
— А-а! Я-то думал, что он совсем в другом месте. Но что он
собирается делать в замке? Зачем заезжал в Спладгест? Истинный
странствующий рыцарь! Впрочем, здесь и моя вина, зачем я таким его воспитал?
Хотелось научить мальчика жить свободно, не чувствуя зависимости
от происхождения...
— Вот потому он и не раб этикета! — присовокупил Пел.
— Этикета — нет, но своих прихотей — да. Ну, ладно, он, конечно,
скоро появится здесь. Подкрепитесь, Пел. Скажите-ка, — лицо генерала
приняло заговорщицкое выражение, — по дороге, наверное, кое-куда
заезжали?
— Мой генерал, мы прямиком из Бергена. Хозяин опечален.
— Опечален? Что-нибудь произошло между ним и отцом? Моему
другу не по душе эта свадьба?
— Не знаю. Говорят, на свадьбе настаивает его светлость.
— Настаивает? Вы хотите сказать, вице-король на этом настаивает?
Но чтобы его светлости пришлось настаивать, нужно, чтобы Орденер
отказывался!
— Не знаю, ваше превосходительство. Но он выглядит грустным.
— Вам известно, как принял его отец?
— Первая встреча произошла в лагере близ Бергена. Его светлость
сказали: «Я нечасто вижу вас, сын мой». Хозяин ответил: «Тем отраднее
для меня, мой господин и отец, если вас это огорчает». Потом он
поведал его светлости подробности своих поездок на Север. Его светлость
были довольны. На следующий день мой хозяин, вернувшись из дворца,
сообщил новость: «Меня хотят женить, поэтому я должен повидать
моего второго отца, генерала Левена». Я оседлал лошадей, и вот мы здесь.
— Это правда, мой добрый Пел? — Голос генерала дрогнул. — Правда,
что он назвал меня своим вторым отцом?
— Истинная правда, ваше превосходительство.
— Горе мне, если свадьба ему не по сердцу, ибо в таком случае я
скорее навлеку на себя немилость вице-короля, нежели соглашусь на нее. Но

36
Виктор Гюго. Ган Исландец
всё же невеста — дочь великого канцлера обоих королевств! Кстати, Пел,
известно ли Орденеру, что его будущая теща, графиня Альфельд, со
вчерашнего дня находится инкогнито здесь, ожидая приезда графа?
— Не знаю, мой генерал.
— О! — прошептал старик. — Должно быть, ему известно, иначе зачем
он бежал, не успев приехать?
С этими словами, сделав дружеский жест в сторону Пела и ответив
на приветствие вставшего навытяжку часового, обеспокоенный генерал
вернулся в дом, откуда он только что вышел столь же обеспокоенным.

V
Казалось, все страсти когда-то волновали это
сердце и все теперь покинули его. Остался
лишь грустный и проницательный взгляд
человека, глубоко познавшего людей и
умеющего моментально понять, к чему клонит
собеседник.
Шиллер. Видения1
Поднявшись с гостем по винтовой лестнице и проведя его
через высокие залы замка Шлезвигского Льва, стражник
наконец отомкнул дверь в помещения, где содержался
заключенный, которого хотел видеть ночной посетитель. Узник
встретил вошедших резким вопросом:
— Это наконец капитан Дисполсен?
Задавший вопрос старик сидел за столом спиной к двери, спрятав
лицо в ладонях. На нем был длинный широкий плащ из черной
шерстяной ткани. Над стоявшей в углу кроватью висел гербовый щит, вокруг
него были прикреплены разорванные цепи орденов Слона2 и Данне-
брога3; два фрагмента «руки правосудия»4, сложенные в виде креста,
дополняли странное убранство комнаты.
Старый узник был Шумахером.
— Нет, господин, это не капитан, — ответил стражник и повернулся
к своему спутнику. — Вот заключенный, которого вы желали видеть.
Дверь за солдатом закрылась прежде, чем желчный голос старика
произнес:
— Если это не капитан, то я не желаю говорить более ни с кем.
Посетитель застыл у дверей, а пленник, думая, что остался один —
он так и не обернулся, — снова впал в задумчивость.

38
Виктор Гюго. Ган Исландец
Несколько минут прошли в тишине. Внезапно старик воскликнул:
— Конечно, капитан Дисполсен бросил и предал меня! Люди...
Люди... Они как ледяная корка на ветке — ее невзначай примешь за
бриллиант, положишь в котомку, а от нее и воды не останется.
— Я не из таких, — отозвался посетитель.
Шумахер стремительно вскочил:
— Кто здесь? Кто смеет подслушивать? Какой-нибудь негодяй,
сообщник Гульденлева?
— Не говорите дурно о вице-короле, господин граф.
— Господин граф! Называете меня так, чтобы лестью втереться в
доверие? Зря теряете время, у меня больше нет власти.
— Тот, кто с вами говорит, не знал вас в расцвете славы, но тем не
менее ваш друг.
— Значит, он всё же надеется что-то от меня получить. Несчастных
помнят до тех пор, пока рассчитывают их как-то использовать.
— Пенять больше пристало бы мне, благородный граф, потому что я
вас помню, а вы меня забыли. Я Орденер.
В потухших глазах старика засветилась радость, и улыбка, которую
он не смог спрятать, словно солнечный луч, скользнула по устам,
скрытым седой бородой.
— Орденер! Добро пожаловать! Тысяча пожеланий счастья путнику,
вспомнившему о бедном узнике!
— Но... — настаивал юноша, — вы всё же обо мне забыли.
— Я забыл о вас, — нахмурившись вновь, согласился Шумахер, — как
забывают об освежившем лицо и умчавшемся вдаль легком бризе.
Счастье, если этот бриз не превратился в ураган и не погубил тебя.
— Граф Гриффенфельд, — спросил Орденер, — вы не рассчитывали
на мое возвращение?
— Старый Шумахер уже не ждал вас, но есть некая молодая особа...
Не далее как сегодня она заметила мне, что восьмого мая исполняется
ровно год после вашего отъезда5.
Орденер вздрогнул.
— Великий Боже! Неужели вы говорите об Этель, благородный граф?
— О ком же еще?
— Ваша дочь, граф, изволит считать месяцы моего отсутствия! Ах,
что за грустные дни я пережил! Объехал всю Норвегию от Кристиании6
до Вардёхуса7, но все дороги вели меня в конце концов в Дронтхейм.
— Пользуйтесь свободой, юноша, пока возможно. Но откройте же,
кто вы. Мне хотелось бы знать ваше полное имя. Между прочим, Орде-
нером зовут сына одного из моих смертельных врагов.

Глава V
39
— Возможно, господин граф, смертельный враг желает вам добра.
— Вы не хотите отвечать на мой вопрос. Что ж, храните вашу тайну.
Боюсь, мне суждено узнать, что освежающий плод на самом деле напоен
ядом.
— Граф! — в голосе Орденера скользнула обида. — Граф! — повторил
он с сожалением и упреком.
— Как могу я вам довериться, — ответил Шумахер, — если вы
постоянно держите сторону жестокого Гульденлева?
— Вице-король, — решительно прервал его молодой человек, — только
что подписал указ, дающий вам свободу передвижения по всему Шлез-
вигскому замку. Впредь вас не будут держать взаперти. Я узнал эту
новость в Бергене. Приказ, без сомнения, скоро доставят сюда.
— Не смел и надеяться на такую милость, ведь о своей мечте я
говорил только вам. К тому же мне понемногу уменьшают вес кандалов, по
мере того как прирастают мои года. Когда я стану совсем немощным,
мне, возможно, подарят свободу. — Старец невесело улыбнулся. — А вы,
юноша, по-прежнему лелеете свои безумные мечты о независимости?
— Если бы не эти мечты, я не был бы здесь.
— Как вы добрались до Дронтхейма?
— Верхом.
— А до Мункхольма?
— На лодке.
— Безумный человек! Считает себя свободным, пересаживаясь с коня
в лодку! Не ты сам исполняешь свои желания, но животное, или другой
человек, или неодушевленная материя! Где уж тут говорить о воле!
— Я заставляю других повиноваться мне.
— Если вы заставляете кого-то себе служить, то непременно этим
самым позволяете собой управлять. Независимость — только в одиночестве.
— Вы не любите людей, благородный граф?
На лице старика опять появилась грустная улыбка.
— Я оплакиваю свою участь, оттого что я человек, и смеюсь над теми,
кто хочет меня утешить. Вам еще предстоит узнать, если уже не поняли,
что несчастье делает человека недоверчивым, так же как благополучие —
неблагодарным. Послушайте, вы только что из Бергена, расскажите, что
за добрый ветер подул в сторону капитана Дисполсена? Раз он меня
забыл, ему, должно быть, улыбнулась удача.
Орденер смутился и помрачнел.
— Господин граф, я пришел сюда именно затем, чтобы поговорить
о Дисполсене. Мне известно, что он пользовался полным вашим
доверием.

40
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Вам это известно? — перебил узник встревоженно. — Ошибаетесь,
я не доверяю никому на всём свете. Действительно, у него в руках мои
бумаги, причем весьма важные. По моему поручению он отправился к
королю в Копенгаген хлопотать обо мне. Признаюсь, я доверял капитану
больше, чем кому бы то ни было, потому что в бытность мою у власти не
оказал ему ни одной услуги.
— Так вот, благородный граф, я его сегодня видел...
— Ваше смущение понятно... Он предал меня?
— Он мертв.
— Мертв?!
Узник скрестил руки и опустил голову. Потом взглянул на молодого
человека и вздохнул.
— А я-то подумал, что ему повезло...
Старик перевел глаза на знаки своего былого величия и сделал
отстраняющий жест, как бы отгораживаясь от свидетеля своей душевной
боли:
— Не покойника жалею, что ж, одним человеком меньше... И не
себя — мне нечего терять. Но моя дочь, моя несчастная дочь! Я паду
жертвой подлой интриги, а что будет с ней, когда она останется без отца?
Шумахер живо обернулся к Орденеру.
— Как он умер? Где вы видели его?
— В Спладгесте. Но неясно, покончил он с собой или его убили.
— Это очень важно. Если убили, я знаю, с какой стороны нанесен
удар. Тогда всё пропало. Капитан сообщил мне о готовящемся против
меня заговоре. У него были доказательства, которые могли стать моим
спасением и погубить моих врагов. Значит, они сумели-таки уничтожить
все документы. Бедная Этель!
— Господин граф, — Орденер откланялся, — завтра я скажу вам,
убийство это или нет.
Шумахер молча проводил юношу взглядом, в котором было
спокойствие отчаявшегося, пожалуй, более страшное, чем спокойствие
приговоренного к смерти.
Орденер вышел и очутился в пустой галерее. Уже наступил вечер, и
всё погрузилось в густые сумерки. Не зная, куда идти, молодой человек
наугад толкнул одну из дверей и оказался в длинном коридоре,
освещенном лишь мерцающей среди бегущих облаков луной. Ее слабый
колеблющийся свет проникал через узкие стрельчатые окна, падал бликами на
противоположную стену, рисуя на ней то возникающие, то исчезающие
в глубине галереи движущиеся тени. Молодой норвежец медленно
перекрестился и направился к блеснувшему в конце коридора огоньку.

Глава V
41
Одна из дверей оказалась полуоткрытой. Перед скромным алтарем
готической часовни стояла на коленях молодая девушка. Она обращала
бесхитростную молитву к Пречистой Деве, возносясь душой к Матери
Семи Скорбей.
Черное креповое платье девушки и белая кисейная шаль словно
свидетельствовали, что дни этой юной жизни текут в печали и чистоте. Даже
в скромной позе облик молившейся нес на себе отпечаток некой
избранности. Глаза ее и длинные волосы были черными, что большая редкость
для северянок, а обращенный к небу взгляд выражал скорее исступление,
нежели смирение. Она была похожа на деву с берегов Кипра или из
долины Тибура8, окутанную волшебными туманами Оссиана9 и
распростершуюся перед каменным алтарем с деревянным распятием.
Орденер вздрогнул и даже слегка отшатнулся — он узнал ее.
Девушка молилась об освобождении отца, одинокого старого узника,
низложенного властителя, и взволнованным голосом читала на память
псалмы.
Она просила Святую Деву и за кого-то еще, но Орденер не услышал
имени. Он и не мог его услышать, потому что девушка его не
произнесла, лишь пропела кантику Суламифи10, ожидающей возвращения
любимого.
Орденер отступил в галерею, испытывая благоговейное уважение
к беседе юной девы с Богом. Молитва — великое таинство, и сердце
юноши переполнило дотоле не знакомое ему чувство трепетного, хотя и не
религиозного восторга.
Но вот дверь часовни тихо закрылась, замерцал свет, девичья фигура
направилась в сторону молодого человека. Испытывая непонятное
волнение, Орденер прижался спиной к стене, он весь как-то ослаб, руки и ноги
словно онемели, лишь сердце яростно колотилось в груди.
Когда девушка проходила мимо, до нее долетели прерывистое
дыхание и шорох плаща. Она испугалась и вскрикнула: «Боже!» Орденер
бросился вперед, одной рукой подхватил легкое тело, а другой попытался
поймать оброненную девушкой лампу, но та выскользнула из рук и
погасла.
— Это я, — нежно сказал юноша.
— Орденер! — Пленница сразу узнала голос, которого не слышала
целый год, но который всё это время звучал в ее сердце.
Выплывшая из-за тучи луна осветила вспыхнувшее от радости
прелестное лицо. Высвобождаясь из рук молодого человека, девушка робко
и смущенно повторила:
— Это вы, господин Орденер!..

42
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Это я, графиня Этель.
— Почему вы называете меня графиней?
— Почему вы называете меня господином?
Девушка улыбнулась, а молодой человек молча вздохнул. Она
нарушила тишину первой:
— Как вы здесь оказались?
— Простите, если мое присутствие вам неприятно. Я пришел говорить
с господином графом, вашим отцом.
— Значит, — голос Этель дрогнул, — вы пришли только для того,
чтобы повидать отца?
Это было несправедливо. Задетый ее словами, Орденер опустил
голову.
— Конечно, — продолжала девушка с упреком. — Конечно, вы уже не
первый день в Дронтхейме? Долгое отсутствие не было для вас
мучительно.
Обиженный несправедливыми словами, Орденер хранил молчание.
— Понимаю и одобряю. — Голос узницы дрожал от боли и гнева. Она
добавила с гордым видом: — Надеюсь, вы не слышали моей молитвы.
— Графиня, — обрел наконец дар речи молодой человек, — я всё
слышал.
— Ах, господин Орденер, подслушивать — это низко!
— Я не подслушивал, благородная графиня, — начал слабо
защищаться юноша, — это вышло случайно.
— Я молилась за отца. — Вопросительный взгляд девушки словно
требовал от него подтверждения ее словам.
Орденер промолчал.
— А еще я молилась, — внимательно следя за впечатлением от своих
слов, встревоженно продолжала Этель, — еще молилась за того, кто
носит то же имя, что и вы, — за сына вице-короля, графа Гульденлева. Ведь
молиться следует за всех, даже за врагов.
Произнесенная ложь заставила девушку покраснеть. Она сердилась
на молодого человека — ей казалось, что во время молитвы она
произнесла дорогое имя, хотя на самом деле оно просто звучало в ее сердце.
— Орденер Гульденлев очень несчастен, благородная графиня, раз вы
причисляете его к вашим недругам. И всё же он счастлив — если вы
поминаете его в молитвах.
— О нет! — Холодный тон юноши смутил и встревожил Этель. — Нет,
я не молилась за него... Ах, я сама не знаю, что делала... Что делаю...
С сыном вице-короля я не знакома, но ненавижу его. Не смотрите так
сурово, я чем-то обидела вас? Неужели вы не имеете ни капли снисхож-

Глава V
43
дения к бедной узнице? Ведь ваши дни проходят возле какой-нибудь
благородной, свободной и прекрасной дамы, и вы счастливы вместе...
— Я, графиня?! — вскричал Орденер.
Этель заплакала, и юноша бросился к ее ногам.
— Разве вы не сказали, — девушка улыбнулась сквозь слезы, — что
отсутствие показалось вам кратким мигом?
— Сказал? Я? Графиня!
— Не называйте меня так, — голос ее стал нежным, — я больше ни
для кого не графиня, тем более для вас.
Молодой человек вскочил с колен и порывисто прижал любимую
к сердцу.
— Ах, моя обожаемая Этель, назови меня своим Орденером!
Скажи, — его пылающий взгляд не отрывался от ее заплаканных глаз, —
скажи, ты любишь меня?
Ответ услышан не был, потому что в порыве восторга Орденер
вместе со словами похитил с губ любимой первую милость, священный
поцелуй, который в глазах Всевышнего превращает влюбленных в супругов.
Оба умолкли, переживая тот редкий и краткий миг, когда душа
ощущает Небесное Присутствие. В подобные непередаваемые мгновения двое
говорят на языке, доступном лишь им одним. Всё суетное умолкает, и
души таинственным образом соединяются для краткого мига земной
жизни и для вечности жизни Небесной.
Этель медленно высвободилась из объятий Орденера. При свете
луны влюбленные с восторгом глядели друг на друга. В горящем взоре
молодого человека светилась мужская гордость и львиная храбрость, в
прикрытых ресницами глазах девушки сияли чистота и ангельское
смущение, живущие в сердце девы рядом с радостью любви.
— А ведь только что, в этом коридоре, — заговорила она, — вы
пытались спрятаться от меня, мой Орденер?
— Я не прятался, я лишь уподобился бедняге слепцу, прозревшему
после долгих лет мрака, — в первую секунду он отворачивается от света.
— Сравнение больше подходит ко мне, ведь, пока вы отсутствовали,
у меня была лишь одна радость — мой несчастный отец. Целыми днями
я утешала его и, — тут девушка опустила глаза, — думала о встрече с
вами. Я читала отцу сказания Эдды11, а когда он говорил о том, что
разочарован в людях, — Евангелие, чтобы он находил поддержку у Неба. Я
напоминала о вас, и он умолкал, значит, он любит вас. Когда я целыми
днями тщетно высматривала швартующиеся корабли и всадников на
дорогах, отец с горькой усмешкой качал головой, а я плакала. Вся моя
жизнь прошла в этой тюрьме, теперь я возненавидела ее, а ведь рядом

Глава V
45
всегда был мой отец, до вашего появления его общество мне заменяло
весь мир. Но вас больше не было рядом, и потому я стала мечтать о
свободе, о которой ничего не знаю.
В глазах юной девы, в ее наивной нежности, в сомнениях, уместны ли
ее признания, заключалось особое, не передаваемое словами очарование.
Орденер слушал с замиранием сердца, словно уже перенесся из земной
обители в Небесную.
— Теперь, — промолвил он, — свобода мне не нужна, раз вы не
можете разделить ее со мною.
— Как, Орденер! — с живостью перебила его Этель. — Вы больше не
покинете нас?
Эта фраза напомнила юноше всё, о чем он на время забыл.
— Моя дорогая Этель, я должен покинуть вас сегодня же вечером.
Завтра я вернусь, но потом уеду снова, и снова вернусь, чтобы больше
уже не расставаться.
— Увы! — опечалилась девушка. — Опять разлука!
— Повторяю, любимая, я вернусь, чтобы вырвать вас из тюрьмы или
навсегда остаться в ней вместе с вами.
— Быть узницей в одной темнице с вами! — нежно прошептала
Этель. — Ах, не обманывайте меня, можно ли надеяться на такое
счастье?
— Какой клятвы ты от меня хочешь? — воскликнул Орденер. —
Говори, моя Этель, приказывай, ведь ты моя супруга! — Переполненный
любовью юноша снова заключил девушку в объятья.
— Навек твоя, — слабым голосом прошептала она.
Два благородных и чистых сердца бились рядом, становясь еще
благороднее, еще возвышеннее.
В этот миг рядом с ними, как гром, раздался взрыв хохота.
Закутанный в плащ человек вытащил из-под полы потайной фонарь, и его яркий
свет озарил испуганное, смущенное личико Этель и гордое, сердитое
лицо Орденера.
— Смелее, голубки, смелее! Думаю, однако, что вы не слишком долго
пребывали в Стране Нежности, не исследовали, как это принято, все
изгибы Потока Чувств, но слишком поспешно достигли вершины,
называемой Поцелуем!
Читатель, конечно, догадался — то был лейтенант, поклонник
мадмуазель де Скюдери. От чтения «Клелии» его оторвал не замеченный
влюбленными полуночный удар колокола, и он отправился на вечерний обход
замка. Проходя по восточному коридору, офицер услышал голоса и
увидел в освещенной лунным светом галерее две тени. Естественное
любопытство заставило его, прикрыв фонарь полой плаща, на цыпочках по-

46
Виктор Гюго. Ган Исландец
добраться к таинственным призракам. Именно его грубый смех
разрушил очарование нежного свидания.
В первую минуту Этель отшатнулась от Орденера, но тут же
инстинктивно, ища защиты, спрятала пылающее лицо на груди юноши. Тот с
королевским достоинством вздернул подбородок.
— Горе тому, моя Этель, кто испугал или обидел тебя.
— Да, конечно, — подхватил с издевкой лейтенант, — горе мне, если я
когда-либо обижал нежную Мандану12.
— Господин лейтенант, — сурово оборвал его Орденер, — советую вам
замолчать.
— Господин наглец, — передразнил офицер, — советую вам замолчать.
— Вы меня слышите? — повысил голос Орденер. — Искупите вашу
вину молчанием!
— Tibi tua*, — дерзко ответил лейтенант, — сами последуйте своему
совету — искупите вашу вину молчанием.
— Да замолчите же! — закричал Орденер таким громовым голосом,
что задрожали стекла.
Усадив испуганную девушку в одно из стоявших в галерее старых
кресел, юноша схватил офицера за плечи и хорошенько встряхнул.
— Ну и деревенщина! — насмешливо и сердито произнес лейтенант. —
Разве не видите, что мнете камзол, сшитый из лучшего абингдонского
бархата?13
Орденер пристально взглянул на противника.
— Лейтенант, мое терпение короче моей шпаги!
— Вижу, мой храбрый юноша, — иронически улыбнулся офицер, — вы
желаете удостоиться чести драться со мной. Но знаете ли, кто я? Нет-нет,
послушайте: «принц против принца, пастух против пастуха», как сказал
прекрасный Леандр14.
— Если бы он еще добавил: «трус против труса», — подхватил
Орденер, — мне не выпала бы весьма сомнительная честь мериться с вами
силой.
— Да, было бы досадно, уважаемый пастушок, если бы вы носили
офицерскую форму.
— У меня нет ни галунов, ни эполет, лейтенант, но есть шпага!
Надев шляпу и откинув плащ, разгневанный юноша схватился за эфес
шпаги, но Этель перед лицом неминуемой беды пришла в себя. Она
поспешила опередить движение руки возлюбленного и припала к его груди,
умоляя остановиться.
Тебе — твое (лат.).

Глава V
47
— Очень умно поступаете, милочка, пытаясь уберечь своего юнца
от заслуженного наказания, — заметил лейтенант, который при первых
же угрозах Орденера принял боевую стойку. — Это как если бы Кир
поссорился с Камбизом15. Впрочем, сравнение с Камбизом слишком
большая честь для этого вассала.
— Ради Всевышнего, господин Орденер! — умоляла Этель. — Я не
хочу быть причиной и свидетельницей поединка. — Подняв на юношу свои
прекрасные глаза, она повторила: — Орденер, заклинаю тебя!
Орденер медленно вложил наполовину вытащенную шпагу в ножны,
а лейтенант воскликнул:
— Клянусь, господин рыцарь, — впрочем, не знаю, рыцарь ли вы, но,
по крайней мере, заслужили подобное обращение, — мы ведем себя по
законам чести, но не по правилам галантности. Мадемуазель права,
дамы не должны присутствовать при подобных делах, хотя, хочет того эта
прелестная девушка или нет, они частенько бывают их причиной.
Сейчас мы можем лишь договориться о duellum remotum*. В качестве
оскорбленной стороны вы выбираете время, место и оружие. Мой толедский
клинок16 и кинжал из Мериды17 готовы отразить удары вашей секиры,
сработанной в ашкрейтских кузницах18, или охотничьего ножа,
закаленного в водах озера на мысе Спарбо19.
«Отложенная дуэль», которую офицер предложил Орденеру, была
весьма распространена в северных странах, откуда, если верить ученым,
вообще пошли дуэли. На «duellum remotum» соглашались даже самые
отважные кавалеры. Дуэль могли отложить на несколько месяцев или
даже лет, и в течение всего этого срока противники не должны были и
намеком касаться обстоятельств, послуживших ее причиной. Соперники
в любви, например, воздерживались посещать ставшую причиной вызова
на поединок даму, дабы всё оставалось без изменений. При этом они
полностью полагались на обоюдную честность, как во времена турниров,
когда бой немедленно прекращался, если судьи фиксировали нарушение
правил куртуазности, и занесенное копье замирало у горла побежденного
до прояснения обстоятельств.
— Итак, господин рыцарь, — после минутного размышления произнес
Орденер, — через месяц вас уведомят о месте встречи.
— Хорошо, — согласился лейтенант. — У меня будет таким образом
время присутствовать на венчании сестры. Знаете ли вы, что вам
предстоит удостоиться чести драться с будущим шурином знатного господина,
сына вице-короля Норвегии, барона Орденера Гульденлева. По случаю
* отложенной дуэли (лат.).

48
Виктор Гюго. Ган Исландец
сего сиятельного брака, как говорит Артамен20, барон станет графом
Даннескьольдом21, полковником и кавалером ордена Слона, а я, сын
великого канцлера обоих королевств, буду, без сомнения, произведен в
капитаны.
— Прекрасно, прекрасно, лейтенант Альфельд, — нетерпеливо
перебил его Орденер, — но вы еще не капитан и не родственник вице-короля,
а шпага — всегда шпага.
— А деревенщина всегда деревенщина, даже если ее возвышают до
собственного положения, — процедил сквозь зубы офицер.
— Господин рыцарь, вы знаете законы куртуазии — поэтому, надеюсь,
не войдете больше в эту башню и не предадите огласке предстоящий
поединок.
— Можете на меня положиться, буду нем, как Муций Сцевола22,
который поклялся молчать, сунув руку в огонь. В башню не войду ни я, ни
кто-либо другой из аргусов23 здешнего гарнизона — только что получен
приказ снять внутреннюю охрану с Шумахера. Я уже известил бы его,
если бы не был так занят примеркой новых сапог из Кракова. Между
нами, этот приказ весьма неразумен... Не хотите ли посмотреть мои
новые сапоги?
Во время этого разговора Этель, видя, что противники пришли к
согласию, но не понимая слов «duellum remotum», тихонько удалилась,
шепнув Орденеру: «До завтра».
— Лейтенант Альфельд, — обратился юноша к офицеру, — я
попросил бы вас помочь мне выйти из форта.
— Охотно, — отозвался тот. — Правда, уже поздновато или, точнее
сказать, рановато. Где вы теперь найдете лодку?
— Это уж мое дело, — коротко ответил Орденер.
Беседуя вполне дружелюбно, молодые люди пересекли сад, круглый
двор, квадратный двор, не встретив никаких затруднений, прошли через
главное заграждение, артиллерийский зал, плац и добрались до низкой
башни, железная дверь которой отворилась по приказу лейтенанта.
— До свиданья, лейтенант Альфельд, — попрощался Орденер.
— До свиданья, — отозвался офицер. — Хоть мы и незнакомы, но я
вижу, вы храбрый малый. Будет недурно, если ваши секунданты тоже
окажутся добрыми вояками и не ограничатся ролью наблюдателей.
Молодые люди пожали друг другу руки. Железные ворота
затворились, и, напевая мотив из Люлли24, лейтенант отправился к своим
краковским сапогам и французскому роману, а Орденер скинул одежду,
завернул ее в плащ, закрепил сверток на голове поясом и, в полном
соответствии с принципом независимости по Шумахеру, бросился в холодную

Глава V
49
воду залива. Он поплыл в темноте к берегу, держа направление на Сплад-
гест, куда непременно должен был попасть живым или мертвым.
События этого дня совершенно лишили его сил, так что на берег он
выбрался с трудом. Быстро одевшись, юноша поспешил в Спладгест,
высившийся впереди черной громадой. Луна спряталась в облаках, стало
совсем темно.
Подойдя вплотную к зданию, молодой человек услышал голоса и
заметил, что из потолочного отверстия сочится слабый свет. Это его
удивило, и он с силой постучал в квадратную дверь. Голоса тут же смолкли,
свет погас. Юноша постучал еще раз. Снова зажегся свет, какая-то темная
фигура выскользнула из дыры в потолке и притаилась на плоской крыше.
Орденер принялся колотить в дверь эфесом шпаги, крича:
— Именем его величества короля! Именем его светлости вице-короля,
откройте!
Наконец дверь медленно отворилась, и перед юношей возникла
длинная, худая и бледная физиономия Спьягудри. Одежда служителя
была в беспорядке, волосы стояли дыбом, глаза блуждали, в
окровавленных руках дрожал фонарь.

VI
Пирро
Ни разу!
Анжело
Как? Мне почудилось, ты хочешь разыграть
роль совестливого человека... Ну, молодчик!
Я думаю, ты знаешь меня. Если ты
проболтаешься... Если хоть что-нибудь окажется не
так, как ты мне описал...
Пирро
Но, Анжело, во имя Неба!
Анжело
Делай так, как тебе сказали.
(Уходит.)
Пирро
Ах! Стоит дьяволу ухватить тебя за один
лишь волосок, и ты навсегда в его власти! О,
я несчастный!
Лес с инг. Эмилия Галотти1
Через час после того, как молодой путешественник с черным
плюмажем на шляпе покинул Спладгест, а толпа с
наступлением темноты разошлась, Оглипиглап запер дверь здания морга,
и Спьягудри в последний раз полил водой лежавшие в зале
тела. Затем служитель и помощник отправились в свое отнюдь не уютное
жилище. Оглипиглап уснул на жалком ложе, напоминая во время сна

Глава VI
51
одно из вверенных его попечению мертвых тел, а почтенный Спьягудри,
усевшись перед каменным столом, заваленным старинными книгами,
сухими растениями и голыми костями, погрузился в изучение сих
достаточно невинных предметов. Но именно из-за этих ученых занятий он снискал
у местного населения недобрую славу колдуна и слуги дьявола, ибо, по
всеобщему убеждению людей той эпохи, колдовство и служение
нечистому — непременные спутники всяких научных изысканий.
Проведя несколько часов за работой, старик уже стал подумывать
о сне, как его внимание привлек некий мрачный пассаж из Формодуса
Торфеуса:2 «Когда человек зажигает лампу, он может заметить рядом
с собой свою не успевшую скрыться смерть».
— Не в обиду будь сказано, почтеннейший доктор, — пробормотал
старик, — но со мной пока всё в порядке.
И он взял в руки лампу, чтобы ее погасить.
— Спьягудри! — раздался голос из зала, где лежали трупы.
Смотритель задрожал всем телом. Не потому, что решил, как
случилось бы с кем-нибудь другим на его месте, будто печальные гости Сплад-
геста замыслили против него дурное, — он был достаточно
здравомыслящим, чтобы не поддаваться воображаемым страхам, — нет, сторож
испугался именно потому, что слишком хорошо знал окликнувший его голос.
— Спьягудри! — опять позвали из зала. — Тебе что, оторвать уши,
чтобы ты услышал?
— Да сжалится Небо если не над моей душой, то над моим телом, —
трепеща, пробормотал страж мертвых и, то ускоряя, то замедляя шаг,
направился ко второй боковой двери. Как читатель помнит, она вела
прямо в зал с трупами.
Лампа в руке смотрителя осветила странную и отталкивающую
картину. С одной стороны длинная, худая и сгорбленная фигура самого
Спьягудри, с другой — приземистый крепыш, с головы до ног одетый в
перемазанные запекшейся кровью звериные шкуры. Коротышка стоял
перед телом Жила Стадта, который с двумя другими трупами, девушки и
капитана, находился в помещении морга. Мертвецы, которые, как
известно, не могут сбежать, стали невольными свидетелями состоявшегося
между живыми разговора.
В освещенных лампой чертах маленького человека было нечто
необузданное и дикое. Борода его была густой и рыжей, под колпаком из
оленьей шкуры, натянутым на лоб, лишь угадывались волосы того же
цвета. Рот был большим, с толстыми губами. Бросались в глаза редкие
острые и белые зубы и хищный орлиный нос. Пронзительные,
необычайно подвижные серо-голубые глаза бросали на Спьягудри острые взгляды,
и в них светилась жестокость тигра в сочетании с обезьяньей хитростью.

52
Виктор Гюго. Ган Исландец
Страшный ночной гость был вооружен длинной саблей, кинжалом без
ножен и опирался на длинную рукоять двустороннего каменного топора,
руки его прятались в огромных перчатках из меха голубой лисы.
— Однако старый скелет не торопится. — Человек, казалось, говорил
сам с собой, и речь его походила на рычание дикого зверя.
Если бы Спьягудри был способен побледнеть еще сильнее, без
сомнения, это бы и случилось.
— Ведь знаешь, что я прямиком с Урхтальских дюн, — теперь
коротышка обращался непосредственно к смотрителю, — но заставляешь себя
ждать. Ты что, решил променять свой соломенный тюфяк на одну из
этих каменных постелей?
Спьягудри задрожал еще сильнее, так что два оставшихся у него во
рту зуба застучали друг о друга.
— Простите, хозяин. — Длинное тело переломилось в низком
поклоне. — Я крепко спал...
— Не хочешь ли заснуть еще крепче? Могу тебе в этом помочь.
Лицо Спьягудри исказила гримаса страха, впрочем, даже чуть более
приятная на вид, чем та, что обычно служила у него выражением
радости.
— Ну, в чем дело? — осведомился человечек. — Что это с тобой? Ты
мне не рад? Неужто не рад?
— О, мой хозяин и повелитель, — ответил хранитель мертвых, — для
меня нет большего счастья, нежели видеть ваше превосходительство.
Усилие, с которым он произносил эти слова, и попытка придать
своему испуганному лицу приветливое выражение заставили бы рассмеяться
любого, кроме мертвецов.
— Старая бесхвостая лиса, мое превосходительство приказывает
отдать мне одежды Жила Стадта.
Когда дикий человек произнес это имя, его насмешливое лицо стало
мрачным и печальным.
— О, хозяин, простите, но у меня их уже нет, вашей светлости
должно быть известно, что мы обязаны все пожитки погибших рудокопов
отдавать королевским чиновникам, ибо король наследует всё, как главный
опекун.
Скрестив на груди руки, дикарь повернулся к покойному.
— Это правда. — Голос его звучал глухо. — Бедняги рудокопы похожи
на гаг — сначала для них делают гнезда, а потом забирают у них пух*.
* Птицы гаги дают превосходный пух. Норвежские крестьяне строят для них
гнезда, а затем собирают пух.

Глава VI
53
Обхватив труп обеими руками и крепко прижимая его к себе,
коротышка начал издавать звериный вой и стоны, подобно ласкающему
своего детеныша медведю. К этим нечленораздельным звукам временами
примешивались какие-то слова на неизвестном наречии. Спьягудри их не
понимал.
Наконец скорбящий опустил тело на черное каменное ложе и
повернулся к служителю.
— Тебе известно, проклятый колдун, имя солдата, которого эта
девка имела несчастье предпочесть Жилу? — Маленький человек пнул
ногой хладные останки Гуты Стерсен.
Спьягудри отрицательно покачал головой.
— Ну что ж! Тогда этим топором, орудием моего святого предка Ин-
гольфа3, я перебью всех, кто носит военную форму. Когда-нибудь в их
число попадет и тот, кому я должен отомстить. Чтобы уничтожить один
ядовитый куст, придется сжечь весь лес. Я поклялся в этом в день
смерти Жила и уже сделал ему подарок. — Коротышка указал на офицерский
мундир. — О Жил! Лежишь здесь без жизни, без сил, а ведь в плавании
ты превосходил тюленя, в беге — серну, мог в честной борьбе задушить
руками медведя. Теперь ты недвижен, ты, кто за один день преодолевал
расстояние от Оркеля до озера Смиасен4, через всю провинцию Дронт-
хейм и, как белка на вершину сосны, забирался на пики гор в Доврской
долине!5 Стоя в бурю на вершине Консберга6, ты своей песнью
перекрывал раскаты грома... Напрасно спускался я в Фарерские рудники7,
напрасно сжег Дронтхеймский собор. Все мои труды напрасны, в тебе никогда
не закипит кровь исландцев, потомков Ингольфа-Потрошителя. Не ты
унаследуешь мой каменный топор — нет, это я буду пить из твоего черепа
воду морей и кровь человеков.
С этими словами коротышка схватил труп за голову.
— Спьягудри! — позвал он. — Помогай...
Сбросив перчатки, он обнажил широкие кисти с загнутыми, подобно
звериным когтям, длинными твердыми ногтями.
Поняв, что таинственный посетитель собирается извлечь череп
мертвеца, Спьягудри возопил:
— Великий Боже! Хозяин! У покойника...
— Может, предпочитаешь, чтобы этот клинок попробовал
свежатины? — спокойно поинтересовался коротышка.
— Ах, позвольте умолить ваше превосходительство... Господин, ваша
светлость не сможет...
— Да замолчишь ты наконец? Неужели ты думаешь, что льстивые
титулы могут остановить мою саблю?

54
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Заклинаю святым Вальдемаром8, святым Узуфом9, святым
Провидением, пощадите покойника!
— Помогай и не тревожь святых попусту!
— Господин, — продолжал молить Спьягудри, — заклинаю вашим
прославленным предком, святым Ингольфом!
— Ингольф-Потрошитель не был святым, он был так же проклят,
как и я.
— Во имя Неба! — Старик распластался на полу. — Уберегите себя от
этого проклятия!
Коротышка вышел из себя, его серые глаза сверкнули, словно
раскаленные угли.
— Помогай же! — рявкнул он, взмахнув саблей.
Полумертвый от страха служитель, по-прежнему дрожа, присел на
каменное ложе и взял в руки холодную и влажную голову Жила, а
коротышка, бормоча что-то на неведомом языке и с невероятной ловкостью
орудуя кинжалом и саблей, принялся обнажать череп покойника.
Завершив свое дело, человек некоторое время разглядывал
окровавленный череп, затем отдал его Спьягудри, чтобы тот хорошенько вымыл
и вычистил кость.
— Отныне, — с отчаянием воскликнул страшный посетитель, — я
лишен утешительной мысли, что после моей смерти новый потомок Ин-
гольфа будет пить воду морей и кровь человеков из моего черепа!
После недолгого мрачного размышления он продолжил:
— Ураган сеет ураган, снежная лавина рождает лавину, а я остался
последним в моем роду. Зачем Жил не возненавидел, как я, всё
человеческое? Почему дух, враждебный духу Ингольфа, погнал его за золотом
в эти смертоносные рудники?
Стенания прервал принесший череп Спьягудри:
— Ваше превосходительство правы. Как сказал Снорри Стурлусон10,
золото стоит слишком дорого.
— Ты напомнил мне о поручении, которое я хочу тебе дать, —
встрепенулся коротышка. — У офицера был железный ларец. Он крепко
заперт, наверняка там золото, чем еще могут дорожить люди? Вручи
ящичек вдове Стадт с хутора Токтри, пусть утешится в своем горе.
Приземистый дикарь вытащил из кожаного мешка маленький
железный ларчик. Спьягудри принял его с поклоном.
— Исполни приказ точно. — Коротышка бросил на служителя
пронзительный взгляд. — Не забывай, что души в аду встречаются. Впрочем,
трусости в тебе больше, чем жадности. Ты отвечаешь мне за ларец!
— О хозяин, клянусь душой...
— Лучше поклянись своими костями и мясом.

Глава VI
55
В этот момент входная дверь Спладгеста задрожала от мощного
удара. Посетитель удивился, Спьягудри пошатнулся и прикрыл лампу рукой.
— Кого это принесло? — заворчал коротышка. — А ты, старое
ничтожество, будешь так же дрожать и в день Страшного суда?
Раздался второй удар, не менее мощный.
— Какому-то мертвецу не терпится войти, — заметил маленький
человек.
— Нет, хозяин, — прошептал Спьягудри, — после полуночи мертвых
не приносят.
— Мертвый или живой, но он вынуждает меня уйти. Спьягудри,
храни молчание и верность. Клянусь духом Ингольфа и черепом Жила,
через твою гостиницу для трупов пройдет парадом весь полк Мункхольма.
Коротышка прикрепил череп к поясу, надел перчатки, с ловкостью
горной козы вскарабкался на плечи смотрителя, пролез в потолочное
отверстие и исчез.
Спладгест сотряс третий удар, а голос снаружи приказал именем
короля и именем вице-короля немедленно открыть. Старый сторож,
мучимый противоположными чувствами, одно из которых можно определить
как страх «воспоминания о только что содеянном», а другое — как «страх
ожидания худшего», проковылял к двери и отпер ее.

VII
К этой радости, сопровождающей
всякое временное благополучие, она шла
тяжкими путями страданий, но так
никогда и не обрела ее.
Исповедь святого Августина1
Вернувшись к себе после разговора с Пелом, губернатор Дронт-
хейма опустился в просторное кресло и, чтобы отвлечься,
приказал одному из секретарей доложить о поданных на его имя
прошениях.
Поклонившись, тот начал читать:
— «Первое. Достопочтенный доктор господин Англивиус2 просит, чтобы
его назначили преемником достопочтенного доктора Фокстиппа3,
директора епископальной библиотеки, по причине недееспособности
последнего. Проситель не знает никого другого, кто мог бы заменить
упомянутого, не справляющегося с делами доктора. Доктор Англивиус
сообщает, что длительное время исполнял обязанности библио...»

Глава VII
57
— Отправьте этого пройдоху к епископу, — прервал генерал.
— «Второе. Атанас Мундер4, тюремный капеллан, по случаю свадьбы
его светлости Орденера Гульденлева, барона Торвикского, кавалера
ордена Даннеброга, сына вице-короля, с благородной дамой Ульрикой
Альфельд, дочерью его светлости графа, великого канцлера обоих
королевств, просит помиловать двенадцать приговоренных к смерти
заключенных».
— Отложите казнь, мне всегда жаль осужденных, — согласился
генерал.
— «Третье. Фауст-Пруденс Дестромбидес5, норвежский подданный и
латинский поэт, просит разрешения написать эпиталаму в честь
вышеназванных супругов».
— А-а! Бедняга, верно, уже очень стар, ведь это тот самый поэт, что
в 1674 году приготовил эпиталаму к бракосочетанию Шумахера, тогда
еще графа Гриффенфельда, с принцессой Луизой-Шарлоттой Голь-
штейн-Аугустенбургской6. Свадьба тогда так и не состоялась. Боюсь, —
сквозь зубы добавил генерал, — Фауст-Пруденс и сейчас напророчит
разрыв брачных уз. Отклоните эту просьбу, послушаем дальше. А по
поводу старого поэта, справьтесь, нет ли в больнице Дронтхейма свободной
койки.
— «Четвертое. Рудокопы Гульдбрансхаля7, Фарерских островов, Сунн-
мёре8, Хубфалло9, Рёруса и Консберга просят освободить их
несовершеннолетних наследников от королевской опеки»10.
— Да, рудокопы неспокойны, мне сообщали, что они начинают
роптать из-за задержки ответа на их прошение. Отложите его для
серьезного изучения.
— «Пятое. Брааль, рыбак, заявляет, в соответствии с Одельрехтом*'и,
о своем намерении выкупить родительское наследство».
— «Шестое. Общины Нёса, Лёвига, Индаля, Сконгена, Стода, Спарбо
и других городов и деревень Северного Дронтхейма просят установить
вознаграждение за голову убийцы и поджигателя Гана, выходца, по
слухам, из Клипстадура в Исландии. Против этого требования выступает
дронтхеймский палач Никол Оругикс, утверждающий, что Гана должен
казнить только он. Поддерживает прошение Бенигнус Спьягудри,
смотритель Спладгеста, куда должен поступить труп разбойника, убитого не
в результате казни».
* Мужчина, по какой-либо причине вынужденный отказаться от наследственной
собственности, имел право помешать окончательному ее присвоению кем-то другим,
регулярно заявляя в течение десяти лет властям, что эту собственность он намерен
выкупить.

58
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Разбойник очень опасен, — заметил генерал, — особенно сейчас,
когда среди рудокопов начались волнения. Пусть объявят за его голову
вознаграждение в тысячу королевских экю12.
— «Седьмое. Бенигнус Спьягудри, врач, антиквар, скульптор, минеро-
лог, натуралист, ботаник, астроном, теолог, грамматист...»
— Но, — прервал генерал, — не тот ли это Спьягудри, смотритель
Спладгеста?
— Именно так, ваше превосходительство, — ответил секретарь и
продолжил: — «...королевский служитель заведения, называемого Спладгест,
в королевском городе Дронтхейме, заявляет, что это именно он, Бенигнус
Спьягудри, открыл тот факт, что звезды, называемые постоянными, не
освещаются небесным телом, называемым солнцем; item*, что настоящее
имя Одина13 есть Фригге14, сын Фридульфа15; item, что морской червь
питается песком; item, что шум населенных пунктов отпугивает рыбу от
берегов Норвегии, так что этот источник пропитания уменьшается
пропорционально росту населения; item, что залив, называемый Одессунд,
раньше назывался Лимфьорд16 и получил имя Одессунд лишь после
того, как Огон Рыжий бросил в него свое копье;17 item, что именно по его,
Спьягудри, совету и под его руководством старую статую Фрейи18 на
главной площади Дронтхейма заменили на ныне украшающую ее статую
Правосудия, а льва у подножия монумента переделали в дьявола,
символизирующего преступление; item...»
— Ах, избавьте меня от перечисления его заслуг! Чего он хочет?
Секретарь перевернул, не читая, еще довольно много исписанных
листков и заключил:
— «...смиренный заявитель полагает возможным в качестве награды
за столь полезные труды во благо наук и искусств униженно просить его
превосходительство повысить плату за каждый мужской и женский труп
на десять аскалинов, что не может не понравиться мертвым, которые
почувствуют, как высоко ценятся их персоны».
Тут дверь кабинета отворилась, и привратник громко возвестил
о прибытии благородной дамы графини Альфельд.
В кабинет вошла высокая дама с графской короной на голове, в
роскошном пурпурном атласном платье, отделанном мехом горностая и
золотой бахромой. Опершись на предложенную ей генералом руку, она
села возле него.
Графине было около пятидесяти лет. Впрочем, годы мало добавили
к давно уже избороздившим ее надменное лицо морщинам, свидетель-
* сверх того, также [лат).

ствовавшим о неслыханной гордости и высочайших амбициях. С
фальшивой улыбкой она высокомерно взглянула на губернатора.
— Господин генерал, ваш воспитанник заставляет себя ждать. Он
должен был появиться здесь еще до захода солнца.
— Он был бы здесь, госпожа графиня, если бы по дороге не заехал
в Мункхольм.
— В Мункхольм? Надеюсь, не к Шумахеру?
— Возможно, что именно так.
— Первый визит барон Торвик наносит Шумахеру?!
— Почему же нет, графиня? Ведь Шумахер в бедственном
положении.
— Но, генерал, разве не зазорно сыну вице-короля навещать
государственного преступника?!
— Фредерик Гульденлев, благородная дама, поручая мне своего сына,
просил воспитать его, как мое собственное дитя. Я рассудил, что
знакомство с Шумахером может быть полезно Орденеру, которого в будущем
ожидает большое могущество. Поэтому, с разрешения вице-короля, я
испросил у моего брата Груммонда Кнуда право для Орденера на вход
во все королевские тюрьмы. Вот он этим правом и пользуется.
— И как давно, благородный генерал, барон Орденер обзавелся этим
полезным знакомством?
— Около года назад, дорогая графиня. И, по-видимому, общество
Шумахера пришлось ему по вкусу — он надолго задержался в Дронтхей-

60
Виктор Гюго. Ган Исландец
ме, и только моя настойчивость заставила его, впрочем с большим
сожалением, отправиться в прошлом году в поездку по Норвегии.
— А Шумахер знает, что его утешитель — сын одного из его же
злейших врагов?
— Юноша ему друг, и этого довольно и для него, и для нас.
— Но, господин генерал, — графиня бросила на хозяина кабинета
проницательный взгляд, — знали ли вы, способствуя этим дружеским связям,
что у Шумахера есть дочь?
— Знал, госпожа графиня.
— Разве это обстоятельство не заслуживает особого внимания? Так
ли уж оно безразлично вашему ученику?
— Ученик Левена Кнуда, сын Фредерика Гульденлева — человек
чести. Орденер отдает себе отчет в том, какой барьер отделяет его от
дочери Шумахера. Он не способен соблазнить девушку, не имея серьезных
намерений, в особенности если это дочь несчастного узника.
Благородная графиня покраснела, потом побледнела и отвернулась,
избегая спокойного взгляда старого генерала.
— И всё же, генерал, — пробормотала она, — простите, но эта дружба
кажется странной и неосторожной. Ведь ходят слухи, что рудокопы и
прочее население Севера угрожают бунтом и что в этом деле замешан
Шумахер.
— Вы удивляете меня, благородная дама! — возразил генерал. — До
сих пор Шумахер со смирением переносил свое несчастье. Слухи, без
сомнения, не имеют под собой никакой почвы.
Дверь снова распахнулась, и вошедший привратник объявил, что
посланник его светлости великого канцлера желает говорить с
благородной дамой.
Графиня тут же поднялась, поклонилась губернатору, вновь
погрузившемуся в изучение прошений, и поспешила в свои апартаменты,
расположенные в другом крыле дворца.
Когда посланник вошел, благородная дама уже восседала на
роскошной софе в окружении приближенных фрейлин. Увидев прибывшего,
графиня непроизвольно отпрянула, но быстро взяла себя в руки и
постаралась скрыть отвращение за любезной улыбкой. Надо сказать, что с
первого взгляда внешность посланника отнюдь не производила
отталкивающего впечатления. Роста он был скорее низкого, чем высокого, явная
полнота изобличала особу более важную, нежели простой курьер.
Приглядевшись, можно было заметить почти дерзкое выражение лица,
какую-то дьявольскую и жутковатую веселость во взгляде. Человек сначала
замер в глубоком поклоне, затем протянул запечатанный шелковой
нитью пакет.

Глава VII
61
— Благородная дама, — сказал он, — позвольте положить к вашим
ногам бесценное послание его светлости, вашего знатного супруга и
моего высокочтимого господина.
— Разве он сам не прибудет? И как вышло, что с поручением были
посланы вы? — спросила графиня.
— Важные дела задерживают прибытие его светлости, в письме он
извещает вас об этом, госпожа графиня. Что касается моей персоны, то,
согласно приказу моего благородного господина, я удостоен
неслыханной чести иметь с вами приватную беседу.
Графиня побледнела и воскликнула дрогнувшим голосом:
— Со мной? Вам беседовать со мной, Мусдемон?
— Если это хоть сколько-нибудь оскорбляет чувства благородной
дамы, то смиреннейший слуга просто в отчаянии.
— Оскорбляет? Конечно нет, — графиня постаралась улыбнуться, —
но неужели эта беседа столь необходима?
Вестник опять склонился до земли.
— Совершенно необходима! Письмо, которое знатная графиня
изволила получить из моих рук, содержит на этот счет ясные указания.
Странно было видеть, как гордая графиня Альфельд бледнеет и
дрожит перед воздающим ей почести слугой. Она медленно распечатала
пакет, прочла и перечла содержимое и попросила фрейлин оставить ее
наедине с гонцом. Голос ее по-прежнему слегка дрожал.
— Да простит благородная дама, — курьер преклонил колено, — мою
дерзость, равно как и огорчение, которое я, видимо, причиняю.
— Напротив, будьте совершенно уверены, — графиня принужденно
улыбнулась, — я рада вас видеть.
Фрейлины покинули комнату.
— Эльфеж, ты, кажется, совсем забыла те времена, когда наши
уединенные беседы тебя отнюдь не удручали.
Так заговорил гонец, сопровождая свои слова смехом, похожим на
смех дьявола, когда тот, в момент истечения срока договора, хватает
продавшуюся ему душу.
Гордая графиня растерянно опустила голову.
— Ах, если бы я действительно могла это забыть! — прошептала она.
— Бедняжка! Как можно краснеть из-за того, чему не было и нет ни
одного свидетеля?
— Люди не видят, но Бог видит всё.
— Бог? Слабая женщина! Ты недостойна даже своей измены! Твой
муж, однако, не столь праведен.
— Невеликодушно смеяться над угрызениями совести, Мусдемон.

62
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Вот как? Тогда почему же, Элъфеж, если совесть тебя так мучает,
ты продолжаешь грешить?
Графиня Альфельд спрятала лицо в ладонях, а посланец
продолжал:
— Следует выбрать, Элъфеж: либо совестливая и безгрешная жизнь,
либо греховная, и тогда долой угрызения совести. Посмотри на меня —
я выбрал второе. Это наилучшее решение, по крайней мере, более
радостное.
— О, пусть за эти слова, — тихо произнесла графиня, — вы всё же не
понесете наказания на том свете.
— Ладно, дорогая, шутки в сторону. Если уж веришь в вечную жизнь,
то подумай о том, что пропуск в ад тебе давно и надежно обеспечен.
Разве несколько лет раскаяния на земле что-нибудь значат? Вечность от
этого короче не станет.
Мусдемон уселся рядом с графиней и обнял ее за шею.
— Эльфеж, — сказал он, — постарайся хотя бы в мыслях остаться
такой, как двадцать лет назад.
Вся во власти своего сообщника, несчастная графиня постаралась
ответить на отвратительную ласку. Объятия двух презиравших и
ненавидевших друг друга существ были постыдны даже для этих погибших
душ. Некогда упоительные тайные утехи, к которым они почему-то
продолжали себя принуждать, теперь были обоим противны. Какое
справедливое возмездие за греховную страсть! Грех превратился в муку.
Чтобы прекратить эту пытку, графиня высвободилась из объятий
опостылевшего любовника и спросила, какое устное поручение дал ему
ее супруг.
— Альфельд, — начал Мусдемон, — видит, что его положение
значительно укрепится благодаря свадьбе Орденера Гульденлева с нашей
дочерью...
— С «нашей» дочерью?! — с надменным презрением взглянув на Мус-
демона, возмутилась графиня.
— Именно, — хладнокровно отозвался тот. — Думаю, Ульрика может
быть моей дочерью с не меньшей вероятностью, чем дочерью твоего
мужа. Так вот, эта свадьба, очень, разумеется, важная, удовлетворяет
графа лишь наполовину — ведь Шумахер не уничтожен окончательно.
Прежний любимец короля и в темнице представляет не меньшую
угрозу, чем если бы находился в своем дворце. При дворе у него имеются
тайные, но влиятельные друзья, и, чем меньше мы о них знаем, тем они
для нас опаснее. А между тем сам король, месяц назад узнав, что
переговоры великого канцлера с герцогом Голыптейн-Плёном19 зашли в ту-

Глава VII
63
пик, воскликнул: «Гриффенфельд один стоил всех вас!» Один интриган,
некто Дисполсен, приехав в Копенгаген из Мункхольма, добился
нескольких тайных аудиенций, после чего король истребовал из
канцелярии перечень титулов и владений Шумахера. На что рассчитывает
Шумахер, неизвестно, но даже если он стремится лишь обрести свободу, то
это может быть равносильно и обретению им власти. Следовательно,
необходимо, чтобы он умер, но умер согласно закону. Мы думаем над
тем, какое приписать ему преступление. Твой муж, Эльфеж, собирается
инкогнито посетить северные провинции, чтобы собственными глазами
увидеть, как реагируют рудокопы на наши подстрекательства. Мы
хотим спровоцировать бунт и обвинить в этом Шумахера. Бунт потом
легко подавить. Но нас беспокоит исчезновение некоторых важных бумаг,
касающихся этого плана. К тому же приходится постоянно опасаться
Дисполсена. Из Копенгагена он отправился обратно в Мункхольм,
чтобы доставить Шумахеру его грамоты, дипломы, а возможно, и те
документы, что могут нас если не погубить, то серьезно скомпрометировать.
Поэтому мы расставили в узких местах дороги нескольких верных
слуг — его убьют и заберут бумаги. Но если, как утверждают, Дисполсен
уехал из Бергена морем, то принятые меры бесполезны. Правда, по
приезде я что-то слышал об убийстве какого-то капитана по имени
Дисполсен. Посмотрим, так ли это. А сейчас мы разыскиваем известного
разбойника Гана, именуемого Исландцем, хотим поставить его во главе
бунта на рудниках. А ты, дорогая, чем порадуешь? Попалась ли
хорошенькая мункхольмская птичка в расставленные силки? Пала ли она
наконец жертвой неотразимого falco-vulvus*, нашего сына Фредерика?
Снова вспомнив о своей гордости, графиня возмутилась:
— «Нашего» сына?!
— Черт возьми, сколько ему лет? Двадцать четыре, верно? А ведь мы
знаем друг друга двадцать шесть лет, Эльфеж!
— Бог свидетель, мой Фредерик законный наследник великого
канцлера!
— Ну, Богу-то, может, и известно, — засмеялся посланец, — но
дьяволу скорее всего — нет. Впрочем, твой Фредерик — недостойный меня
вертихвост, так что не будем ссориться из-за пустяков. Единственное, на
что он способен, — это соблазнить девицу. Добился он чего-нибудь в
конце концов?
— Насколько мне известно, еще нет.
дикого ястреба (лат.). Здесь: сердцееда.

64
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Но, Эльфеж, тебе следует постараться быть усерднее в наших
общих делах. Мы с графом, как видишь, не дремлем. Завтра я
возвращаюсь к твоему супругу. А ты уж, сделай милость, не ограничивайся
молитвами о наших грехах, словно Мадонна, которую итальянцы поминают
всякий раз, когда хотят кого-нибудь зарезать. И еще: Альфельд должен
ценить мои заслуги выше, чем до сих пор. Моя судьба тесно связана с
вашей, но мне надоело быть слугой, являясь любовником жены, и
исполнять обязанности гувернера, воспитателя и учителя детей, считая себя их
отцом.
В этот момент пробили полночь, и сразу же вошла одна из фрейлин,
чтобы напомнить графине о незыблемом правиле дворца — все огни
в этот час должны быть погашены. Воспользовавшись удобной
возможностью прервать тягостный разговор, графиня пригласила придворных
дам войти.
— Прошу у прекрасной графини разрешения, — сказал Мусдемон,
удаляясь, — лелеять надежду увидеть ее светлость завтра и
засвидетельствовать у ее ног свое глубочайшее почтение.

VIII
— Да, ты его убил! Не надо слов:
Глядишь убийцей, мрачен и суров.
Шекспир. Сон в летнюю ночь1
По чести, старик, — обратился Орденер к Спьягудри, — я уж
было начал подозревать, что открывать эти двери должны
обитающие здесь мертвецы.
— Прошу прощения, господин, — ответил смотритель, в чьих
ушах еще звучали имена короля и вице-короля, и прибегнул к обычной
отговорке: — Я... Я крепко спал.
— В таком случае, видно, не спали ваши мертвецы, ведь это, конечно,
они вели между собой беседу, которую я отчетливо слышал.
Спьягудри задрожал.
— Вы, господин странник, вы что-то слышали?..
— Ах, Боже! Да, но какая разница? Я пришел сюда не для того, чтобы
заниматься вашими делами, а чтобы озаботить вас моими. Войдем же.

66
Виктор Гюго. Ган Исландец
Спьягудри не хотелось, чтобы ночной посетитель видел тело Жила,
но последние слова немного успокоили его, да и что он мог сделать?
Поэтому он впустил молодого человека, закрыл дверь и представился:
— Бенигнус Спьягудри к вашим услугам во всём, что касается наук.
Впрочем, если ваш ночной визит означает, что вы намеревались
поговорить с колдуном, вы ошиблись, ne famam credas;* я всего лишь ученый. —
Пройдите же, господин странник, в мою лабораторию.
— Нет, — возразил Орденер, — посмотрим на эти трупы.
— На эти трупы! — вскричал Спьягудри, трясясь от страха. — Но вы
не должны их видеть.
— Отчего же мне нельзя видеть трупы, которые выставлены здесь
для всеобщего обозрения? Повторяю, что я намерен расспросить вас об
одном из них, а ваш долг — дать мне объяснения. Подчинитесь же,
старик, добровольно, или я заставлю вас подчиниться силой.
Спьягудри питал глубокое почтение к оружию, а на боку Орденера
блестела шпага.
— Nihil non arrogat armis**'2, — пробормотал он, выбрал в связке
нужный ключ, открыл решетку и проводил гостя во вторую часть зала.
— Покажите мне одежду капитана, — распорядился путник.
В этот момент свет лампы упал на кровавое месиво на месте головы
Жила Стадта.
— Боже правый! — вскричал Орденер. — Какое отвратительное
кощунство!
— Великий святой Госпиций3, сжалься надо мною! — тихим голосом
произнес старый смотритель.
— Старик, — угрожающим тоном продолжил Орденер, — неужто вы
так далеки от смерти, что можете забыть о почтении, которое
необходимо испытывать к ней? Несчастный, разве не научили вас живые, как
следует относиться к мертвым?
— Ах, — воскликнул бедняга сторож, — помилуйте, это не я. Если бы
вы знали!.. — Тут он умолк, вспомнив слова маленького человечка:
«храни молчание и верность». — Вы видели, как кто-то покидал это
помещение? — спросил он потухшим голосом.
— Да. Это твой сообщник?
— Нет, это виновник, единственный виновник! Клянусь всеми муками
ада, всеми небесными благами, этим оскверненным телом!..
И Спьягудри простерся на каменном полу у ног Орденера.
* не верь молве (лат.).
** Нет ничего, чего он не мог бы добиться оружием (лат.).

Как ни отвратителен был Спьягудри, в его тоне, оправданиях и
отчаянных протестах, похоже, была правда. Его слова убедили молодого
человека.
— Встань, старик, — сказал он. — Если не ты оскорбил смерть, то не
унижай свою старость.
Смотритель поднялся. Орденер продолжил расспросы:
— Кто этот негодяй?
— Ах, тише, благородный молодой господин, вы не знаете, о ком
спрашиваете. Тише!..
И Спьягудри мысленно повторил: «Молчание и верность».
— Так кто же этот негодяй? Я хочу знать, — настаивал юноша.
— Ах, боже мой! Господин, не произносите таких слов, замолчите
из страха...
— Страх не заставит меня молчать, но... Тебя заставит говорить!
— Простите, простите, молодой господин! — повторял Спьягудри в
отчаянии. — Не могу!..
— Можешь, ибо я этого требую. Немедленно назови имя осквернителя!
Спьягудри всё еще не решался сделать признание и пытался
уклониться от прямого ответа:

68
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Ну хорошо, благородный господин. Осквернитель этого трупа и
убийца офицера — одно и то же лицо.
— Значит, офицера убили? — уточнил Орденер. Увертки старика
вывели юношу прямо к цели его посещения.
— Убили. Конечно, убили, господин.
— Кто же? Кто?
— Ради Святой Девы, которой, производя вас на свет, молилась ваша
матушка, не старайтесь узнать и не заставляйте меня произносить это
имя, молодой хозяин.
— Даже если бы мой интерес к данному лицу и без того не был так
велик, то вам удалось бы возбудить его до предела. Приказываю назвать
убийцу!
— Ладно, — вздохнул Спьягудри и указал на длинные
процарапанные полосы на обнаженном обмытом трупе. — Видите эти следы от
длинных острых ногтей? Они должны подсказать вам, кто убийца.
— Неужели хищный зверь? — удивился Орденер.
— Нет, молодой господин...
— Тогда не иначе как дьявол?
— Тише! Остерегайтесь проникнуть в тайну до конца. Разве вы
никогда не слышали, — смотритель понизил голос, — о человеке или о
чудовище с человеческим лицом и с ногтями, такими длинными, как у Астаро-
та4, погубившего нас, или как у Антихриста, который нас погубит.
— Говори яснее.
— В Апокалипсисе сказано...
— Имя убийцы!
— Имя убийцы? Господин, сжальтесь надо мной... И над собой...
— Второе исключило бы первое, даже если бы у меня не было
жизненной необходимости вырвать у тебя это имя. Не испытывай же моего
терпения...
— Ну что ж, будь по-вашему. Но вы сами этого хотели, молодой
человек. — Спьягудри выпрямился и громко заявил: — Убийца и
осквернитель — Ган Исландец.
Раньше Орденер уже слышал это имя.
— Вот как! — вскричал он. — Ган, этот отвратительный разбойник?!
Ты с ним знаком? Какие общие преступления сблизили вас?
— О, благородный господин, не судите по внешней видимости. Разве
ствол дуба источает яд оттого, что в нем обитает змея?
— Пустые слова! Знаться с преступником может только его сообщник.
— Я ему вовсе не сообщник. Если мои заверения вас не убедили,
соблаговолите подумать о том, что из-за ужасного надругательства через
двадцать четыре часа, когда придут забирать тело Жила Стадта, меня

Глава VIII
69
подвергнут мучениям как совершившего святотатство. Я пребываю в
самом страшном беспокойстве, какое только может испытывать
невиновный.
Эти доводы произвели на Орденера большее впечатление, нежели
мольбы бедного смотрителя. Юноша ненадолго задумался, а Спьягудри
тем временем старался прочесть по его лицу, последует ли за паузой
буря или затишье.
Наконец Орденер сурово, но спокойно произнес:
— Ответьте честно, старик, у офицера были какие-нибудь бумаги?
— Никаких, клянусь.
— Может быть, Ган Исландец что-нибудь нашел?
— Клянусь Святым Провидением, мне это неизвестно.
— Неизвестно? А известно, где скрывается Ган Исландец?
— Он нигде надолго не остается, постоянно скитается.
— Пусть так, но должно же быть у него убежище?
— У этого святотатца, — тихо заметил старик, — столько же убежищ,
сколько подводных скал у острова Гиттерен5, сколько лучей у Сириуса...
— Еще раз советую говорить понятным языком, — перебил его
Орденер. — Постараюсь подать пример. Слушайте же. С разбойником, от
которого вы открещиваетесь, у вас есть тайная связь. Раз вы с ним
знакомы, то должны знать, куда он сейчас направился. Не перебивайте.
Если вы не сообщник этого разбойника, то без колебаний отправитесь
со мной на его поиски.
Спьягудри не сумел скрыть ужаса.
— Великий Боже! Вы, молодой и полный жизни, хотите вступить
в поединок с этим дьяволом? Когда четырехрукий Ингъяльд6 поверг
великана Никтольма7, у победителя, по крайней мере, было четыре руки...
— Ну, хватит, — улыбнулся Орденер, — если уж тут требуется четыре
руки, так будьте моим проводником!
— Быть вашим проводником? Можно ли так насмехаться над
бедным стариком, когда ему самому требуется поводырь?
— Послушайте... — Орденер начал проявлять нетерпение. — Не
вздумайте меня обманывать. Хотелось бы верить, что к осквернению тела вы
не причастны. И всё же это грозит вам большими неприятностями,
значит, вам нельзя здесь оставаться, надо бежать. Можете рассчитывать на
мое покровительство, если приведете меня к логову разбойника. Станьте
моим проводником, а я стану вашим защитником. А если мы поймаем
Гана Исландца, я доставлю его сюда живого или мертвого. Тогда вы
сможете доказать свою невиновность, а я обещаю вернуть вам утраченную
службу. Пока же вот — здесь больше королевских экю, чем вы
получаете за год.

70
Виктор Гюго. Ган Исландец
Придержав подкуп напоследок, Орденер не без удовольствия
отметил про себя, что расположил свои аргументы в верной логической
последовательности. Впрочем, каждый из этих аргументов был достаточно
убедителен, чтобы произвести впечатление на Спьягудри. Тот начал
с того, что взял деньги.
— Вы правы, благородный господин, — произнес он после большой
паузы. Его до того момента блуждающий взгляд остановился на Ордене-
ре. — Если я последую за вами, то вскоре этот ужасный Ган отомстит
мне. Если останусь, то завтра же попаду в лапы палача Оругикса... Какие
пытки полагаются за кощунство?.. Всё равно. В любом случае моя
жалкая жизнь в опасности. Но, как верно сказал Сэмунд-Сигфуссон по
прозвищу Мудрый8, inter duo pericula oequalia, minus imminens eligendum est*.
Я последую за вами. Да, господин, я стану вашим проводником.
Соблаговолите, однако, не забыть, что я сделал всё, чтобы отговорить вас от этой
опасной затеи.
— Договорились, — ответил Орденер. — Будьте же моим
проводником. — И добавил, выразительно глядя на старика: — Я рассчитываю на
вашу преданность.
— Ах, хозяин, — ответил сторож, — преданность Спьягудри так же
прочна, как то золото, коим вы любезно меня снабдили.
— Пусть такой и остается, в противном случае моя шпага докажет,
что она тоже прочна не меньше, чем мое золото. Так где, по-вашему,
может быть Ган Исландец?
— Раз юг Дронтхейма полон солдат, посланных туда по какому-то
распоряжению великого канцлера, Ган должен был направиться в
пещеру Вальдерхог9 или к озеру Смиасен. Следует идти через Сконген.
— Когда вы будете готовы последовать за мной?
— На исходе наступающего дня, когда стемнеет и Спладгест
закроется, ваш покорный слуга сможет приступить к обязанностям вашего
проводника, лишив мертвецов своих забот. Нужно найти способ на весь день
спрятать от посторонних глаз изуродованное тело рудокопа.
— Где я найду вас вечером?
— На главной площади Дронтхейма, если угодно господину, возле
статуи Правосудия, которая некогда была Фрейей. Тень ее, верно,
послужит мне защитой в благодарность за того доброго малого, которого я
изваял, чтобы поместить у ее подножья.
Спьягудри, возможно, огласил бы все свои заслуги, перечисленные
им в письме к губернатору, если бы Орденер не прервал его:
* меж двух опасностей следует выбирать меньшую (лат.).

Глава VIII
71
— Довольно, старик, мы договорились.
— Договорились, — повторил смотритель.
Едва он это произнес, как что-то похожее на ругательство прозвучало
сверху. Сторож задрожал.
— Что это? — спросил он.
Орденер, также удивленный, осведомился:
— Так здесь нет других живых обитателей, кроме вас?
— Вы напомнили мне о викарии Оглипиглапе, — заговорил
успокоенный этим вопросом Спьягудри. — Это, конечно, он спит так шумно.
Спящий лапландец, как утверждает епископ Арнгрим10, шумит так же
сильно, как бодрствующая женщина.
Ведя этот разговор, они приблизились к выходу из Спладгеста.
Спьягудри тихо отворил дверь.
— Прощайте, юный господин, — сказал он Орденеру, — да
благословят вас Небеса! До вечера. А если ваш путь пройдет мимо креста святого
Госпиция, соблаговолите помолиться за вашего преданного слугу Бени-
гнуса Спьягудри.
Поспешно закрыв дверь, как боясь быть замеченным, так и оберегая
лампу от утренних лучей, он приблизился к трупу Жила и стал
укладывать его так, чтобы спрятать следы осквернения.
Для того, чтобы трусливый смотритель Спладгеста принял дерзкое
предложение незнакомца, нужны были веские причины. Можно
предположить, что сподвигло его на столь решительный шаг следующее:
Первое. Страх перед Орденером. Второе. Ужас при мысли о палаче
Оругиксе. Третье. Давняя ненависть к Гану Исландцу. Спьягудри был так
им запуган, что не осмеливался даже самому себе в этом признаться.
Четвертое. Любовь к наукам: в путешествии он мог собрать новые
материалы. Пятое. Уверенность в собственной хитрости, в том, что сумеет
ускользнуть от Гана. Шестое. Непреодолимая тяга к некоему металлу,
заключенному не только в кошельке молодого господина, но и в
украденном у капитана и предназначавшемся вдове Стадт ларчике, теперь
определенно рисковавшем не попасть в руки бедной женщины.
Наконец, последнее, но очень важное обстоятельство — более или
менее обоснованная надежда когда-нибудь вернуться на поневоле
покидаемую сейчас службу. Для смотрителя не имело значения, убьет
разбойник юного путешественника или юный путешественник расправится
с разбойником. В этом месте размышлений Спьягудри сам не заметил,
как произнес вслух:
— В любом случае, я получаю труп.
Снова послышалось рычание, и старик задрожал.

72
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Это не храп Оглипиглапа, — сказал он себе, — звук идет снаружи.—
И, поразмыслив, добавил: — Глупо так пугаться... Портовый пес,
наверное, проснулся...
Спьягудри закончил укладывать изувеченное тело Жила, запер двери
и опустился на свое ложе, чтобы отдохнуть от событий этой ночи и
набраться сил для предстоящего путешествия.

IX
Джульетта
Ты думаешь, мы свидимся еще?
Ромео
Уверен я; и будут дни печали
Служить предметом сладостных бесед.
Шекспир. Ромео и Джульетта1
Маяк над замком Мункхольма погас, и в лучах
поднимавшегося солнца засверкала каска часового, со стороны залива
выглядевшая как яркая движущаяся звезда.
В это время Шумахер, как обычно, опираясь на руку
дочери, вышел для прогулки в окружавший тюрьму сад. Отец и дочь
провели беспокойную ночь — старик из-за бессонницы, девушка из-за сладких
грез. Походив некоторое время по дорожкам в молчании, старый узник
внимательно посмотрел на свою юную дочь и грустно сказал:
— Вы краснеете и улыбаетесь сами себе, Этель. Вы счастливы, ибо
краснеете не за прошлое, а улыбаетесь будущему.
От замешательства Этель покраснела еще сильнее и перестала
улыбаться.
— Повелитель и отец мой, — смущенно сказала она, — я взяла с собой
книгу Эдды.
— Хорошо, почитайте мне, дочь моя, — ответил Шумахер и снова впал
в задумчивость.
Печальный узник присел на черный, осененный темной елью камень.
Не вникая в смысл, он слушал нежный голос дочери, как усталый
путник наслаждается лепетом утоляющего жажду ручья.

Глава IX
lb
Этель читала историю пастушки Аланги, отвергавшей принца, до тех
пор пока тот не показал себя истинным воином. Король Регнер Лодброк
добился ее любви, победив разбойника из Клипстадура, Ингольфа-По-
трошителя2.
Шорох опавших листьев под чьими-то шагами прервал чтение и
вывел Шумахера из задумчивости. Позади камня, на котором сидел
старик, появился лейтенант Альфельд. При виде назойливого нарушителя
своего спокойствия Этель опустила голову. Офицер воскликнул:
— Клянусь честью, прелестная девица, ваш очаровательный ротик
только что произнес имя Ингольфа-Потрошителя. Думаю, вы добрались
до злодея, начав с его внука, Гана Исландца. Девушки любят разговоры
о разбойниках. Об Ингольфе и его потомках рассказывают множество
невероятных и страшных вещей. Убийца Ингольф имел только одного
сына от колдуньи Торки. У того был тоже только один потомок, и тоже
от ведьмы. В течение четырех веков, к великому горю Ингольфа, его род
производил лишь по одному отпрыску. Благодаря этому бесовский дух
Ингольфа в том же неизменном виде воплотился в наше время в
знаменитом Гане Исландце, который в данный момент занимает невинные
мысли моей юной собеседницы.
Офицер прервал на мгновение свой монолог. Этель смешалась и
хранила молчание. Шумахеру было скучно поддерживать разговор.
Ободренный согласием присутствоваБШИх если не отвечать, то слушать, Альфельд
продолжал:
— У разбойника из Клипстадура нет иной страсти, кроме ненависти
к людям, иной заботы, как вредить им.
— Он мудр, — внезапно заговорил Шумахер.
— И всегда живет один, — продолжил офицер.
— Он счастлив, — заметил старик.
Лейтенант пришел в восторг — похоже, завязывалась беседа.
— Да оградит нас бог Митра3, — вскричал он, — от этаких мудрецов
и счастливцев! Проклятие злому ветру, занесшему к нам в Норвегию
семя демонов Исландии! Впрочем, я, пожалуй, ошибаюсь, ругая ветер.
По слухам, этим счастьем, что среди нас живет Ган из Клипстадура, мы
обязаны одному епископу. Если верить легенде, исландские крестьяне
нашли в горах Бессештедта4 маленького Гана, совсем еще ребенка, и
хотели убить, как Астьяг убил бактрийского львенка5, но скальхольтский
епископ6 воспротивился и взял волчонка на воспитание, надеясь
вырастить из дьяволенка доброго христианина. Бедняга всеми способами
пытался облагородить бесовскую душу, забыв, что в жарких оранжереях
Вавилона цикута так и не превратилась в лилию. Дьяволенок отплатил

76
Виктор Гюго. Ган Исландец
ему тем, что, став подростком, одной прекрасной ночью сбежал,
переплыв на древесном стволе море, и дорогу ему освещало зарево от
подожженного им епископского замка. Вот таким образом, говорят, и
появился в наших краях этот Исландец, являющий собой сегодня благодаря
воспитанию изощренный образец чудовища. На нас же посыпались
бесчисленные беды: обвал в Фарерских рудниках, погубивший три сотни
рудокопов, обрушившаяся ночью на деревню Голинская скала,
рухнувший в пропасть под ногами идущих и едущих людей Хавбренский мост,
пожар в Дронтхеймском соборе, гаснущие в штормовые ночи маяки,
множество убитых и погребенных в озерах Спарбо и Смиасен или
спрятанных в пещерах Вальдерхог и Рилас и в ущельях Доврфиелда. Страшные
и красноречивые знаки присутствия этого Аримана7 на земле Дронт-
хейма. Старухи болтают, что после каждого преступления в его бороде
вырастает еще один волос. Если это так, то по густоте борода у него не
должна уступать бороде ассирийского мага. Прелестной девице, конечно,
известно, что губернатор не единожды пытался пресечь постоянный рост
этой бороды.
Шумахер снова вступил в разговор.
— И все усилия схватить страшного убийцу, — сказал он,
сопровождая свои слова торжествующим взглядом и иронической улыбкой, —
оказались тщетны? Поздравляю великую канцелярию.
Офицер не понял сарказма бывшего великого канцлера.
— До сих пор Ган так же неуловим, как Гораций, называемый Кокле-
сом8. От него либо бегут, либо падают замертво все — старые солдаты и
новобранцы, мирные жители долин и гордые горцы. Этого дьявола не
только невозможно хотя бы ранить — от него нельзя убежать. Для тех,
кто пускается на поиски оборотня, самое лучшее — не найти его.
Прелестная мадемуазель, наверное, удивлена, — продолжал лейтенант,
фамильярно усаживаясь рядом с Этель, которая теснее придвинулась к отцу, —
что мне так много известно об этом сверхъестественном существе. Дело
в том, что я специально собираю о нем разные слухи. Мне кажется — и
буду счастлив, если моя очаровательная собеседница разделит это
мнение, — деяния Гана могут стать основой захватывающего романа в стиле
возвышенных творений мадемуазель де Скюдери, таких как «Артамен»
или «Клелия». Я прочел лишь шесть томов этой превосходной
писательницы, но уже могу сказать, что перед нами истинные шедевры. Конечно,
придется смягчить климат, приукрасить традиции, изменить наши
варварские имена... Так, леса Дронтхейма, переименованного в Дуртиниа-
нум, под взмахом моей волшебной палочки превратятся в упоительные
рощи, а орошающие их тысячи ручейков конечно же более поэтичны,

Глава IX
77
нежели наши жуткие водопады. Черные бездонные пещеры уступят
место прелестным гротам, украшенным лазурными раковинами и
золотистыми камешками. В одном из них и будет обитать знаменитый
волшебник Ганнус из Туле, потому что, согласитесь, имя Ган Исландец не
слишком-то ласкает слух. Этот гигант — ведь нелепо, если герой романа
маленького роста, — будет прямым потомком бога Марса («Ингольф-По-
трошитель» ничего не говорит воображению читателя) и колдуньи Феон-
ны, — прелестное превращение грубого имени Торка, не правда ли?—
дочери кумской сивиллы. Воспитанный великим магом Туле, Ганнус
скрывается из дворца опекуна в коляске, запряженной двумя драконами. Только
последний тупица сохранил бы легенду о бегстве на стволе дерева.
Прибыв под небеса Дуртинианума и будучи очарован этой прекрасной
страной, Ганнус делает ее своей резиденцией и театром преступных действий.
Конечно, романтизировать разбойные дела моего героя непросто. Их
жестокость можно смягчить, например, какой-нибудь любовной историей.
Скажем, ему на глаза попадается пастушка Альсиппа, прогуливающаяся
в миртовом и оливковом лесу со своим ягненком. Великан сражен ее
красотой. Но Альсиппа любит красавца Лисидаса, офицера полиции, из
гарнизона, что стоит в их селении. Великана приводит в бешенство
счастье центуриона, а центурион в ярости от домогательств великана.
Чувствуете, прелестная девица, как подобная интрига может обогатить
приключения Ганнуса? Держу пари на мои краковские сапоги против
обыкновенных коньков, что, используй мадемуазель Скюдери подобный
сюжет, все дамы Копенгагена пришли бы в восторг!
Упоминание столицы вывело Шумахера из мрачных раздумий, в
которые он был погружен, пока лейтенант рассыпал перед ними перлы
своего воображения.
— Копенгаген? — внезапно спросил он. — Господин офицер, что
нового в Копенгагене?
— Насколько мне известно, ничего, — пожал плечами лейтенант. —
Может быть, только согласие короля на свадьбу, занимающую сейчас умы
в обоих королевствах.
— Чью свадьбу? — заинтересовался Шумахер.
Ответу помешало появление четвертого лица.
Все трое обратили на него взгляды. Сумрачное лицо старого узника
просветлело, легкомысленная физиономия лейтенанта стала воплощением
важности и серьезности, а нежное бледное личико Этель, во время
болтовни офицера сохранявшее смущенное выражение, ожило и залучилось
радостью. Она облегченно вздохнула, словно с ее души свалился камень, и
легкая грустная улыбка просияла навстречу гостю. Гостем был Орденер.

78
Виктор Гюго. Ган Исландец
Старый граф, девушка и офицер испытывали неловкость — каждого
из них с молодым человеком связывали свои тайные отношения.
Возвращение Орденера в тюрьму не удивило ни Шумахера, ни Этель — они его
ждали. Но для лейтенанта появление соперника явилось
неожиданностью, а того, в свою очередь, неприятно удивило присутствие офицера
рядом с близкими ему людьми. Орденер мог не опасаться нескромности
лейтенанта в отношении вчерашней сцены, поскольку его соперник
твердо придерживался куртуазных правил, предписывавших молчать о
происшедшем столкновении. Но ему всё же было неприятно видеть
лейтенанта, сидевшего в обществе узников.
Оказавшись вместе, эти люди не находили темы для разговора, хотя
один на один могли бы многое сказать друг другу. Вот почему, несмотря
на красноречивые взгляды, появление Орденера было встречено
молчанием.
Замешательство разрешилось смехом Альфельда:
— Клянусь королевской мантией, дорогой гость, отметившая ваше
появление тишина напоминает мне молчание галльских сенаторов, когда
римлянин Бренн9... Впрочем, я толком уже не помню, кто был галлом, а
кто римлянином... Не важно! Раз уж вы здесь, помогите рассказать
новости почтенному старцу. Только что, перед вашим неожиданным
появлением, я собирался поведать ему о занимающей умы мидян и персов
грандиозной свадьбе.
— Чьей свадьбе? — в один голос спросили Орденер и Шумахер.
— По одному покрою платья, господин незнакомец, — всплеснул
руками офицер, — уже можно предположить, что вы приехали с другого
конца света. А ваш вопрос превращает мое предположение в уверенность.
Несомненно, вы прибыли только вчера и к тому же в запряженной парой
крылатых грифонов10 волшебной колеснице, ибо невозможно, находясь
в Норвегии, не слышать о свадьбе сына вице-короля с дочерью великого
канцлера.
Шумахер повернулся к лейтенанту:
— Вы хотите сказать, что Орденер Гульденлев женится на Ульрике
Альфельд?
— Именно. И союз будет заключен раньше, чем в Копенгагене
пройдет мода на французские фижмы.
— Сыну Фредерика сейчас должно быть года двадцать два, слух о его
рождении дошел до меня, когда я уже год находился в копенгагенской
крепости. Хорошо, что он женится молодым, — с горькой улыбкой
продолжил Шумахер. — Когда он впадет в немилость, ему не смогут
предъявить обвинение в посягательстве на кардинальскую шапку11.

Глава IX
79
Бывший фаворит намекал на свои собственные несчастья12, но
лейтенант снова не понял.
— Конечно нет, — засмеялся он. — Барон Орденер получит титул
графа, цепь Ордена Слона и аксельбанты полковника, что совсем не
вяжется с кардинальской шапочкой.
— Тем лучше, — пожал плечами Шумахер. После небольшой паузы
он добавил, покачав головой, словно предвещая отмщение за свои
страдания: — В один прекрасный день из его почетной цепи выкуют кандалы,
графскую корону разобьют о его лоб, а полковничьими аксельбантами
исколют щеки.
Орденер схватил старика за руку:
— Ради вашей ненависти к нему, господин, не проклинайте счастье
врага, прежде нежели узнаете, действительно ли оно является для него
счастьем!
— Хм, — фыркнул лейтенант, — да разве для барона Торвика имеют
значение проклятья какого-то старика.
— Лейтенант, — возразил Орденер, — проклятья значат для него
больше, чем вы можете предполагать... Не исключено, — добавил он
после небольшой паузы, — что эта знаменитая свадьба имеет меньше
шансов состояться, чем кажется.
— Fiat quod vis*, — офицер насмешливо поклонился, — король, вице-
король и великий канцлер устроили этот союз. Они его хотят, они на
нем настаивают. Но раз он не по вкусу господину иностранцу, то
великий канцлер, вице-король и король ничего поделать не смогут!
— Возможно, вы и правы, — серьезно ответил Орденер.
— Клянусь честью! — Лейтенант откинулся назад и зашелся смехом.—
Это забавно! Очень хотелось бы, чтобы барон Торвик оказался сейчас
здесь и послушал столь осведомленного предсказателя своей судьбы.
Мой ученый друг, поверьте, у вас еще не выросла борода пророка!
— Господин лейтенант, — холодно парировал Орденер, — я не думаю,
что Орденер Гульденлев может жениться без любви.
— А-а! Ах! Посмотрите только на этот ходячий свод премудростей!
Кто вам сказал, господин в зеленом плаще, что барон не любит Ульрику
Альфельд?
— А кто сказал, что он ее любит?
В пылу спора, как это нередко с ним случалось, лейтенант принялся
утверждать то, о чем и понятия не имел:
* Да будет по-твоему [лат).

80
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Кто мне об этом сказал? Вот забавно! Жаль вас разочаровывать,
господин прорицатель, но известно ли вам, что этот союз основан на
любви в той же мере, что и на расчете?
— Мне это неизвестно. — Орденер был по-прежнему серьезен.
— Пусть так. Но какое это имеет значение? Вы же не можете
помешать тому факту, что сын вице-короля влюблен в дочь великого
канцлера!
— Влюблен?
— Безумно!
— Должно быть, он и в самом деле безумен, если влюбился в нее.
— Эй, вы! Не забывайте, о ком и с кем говорите. Разве сын
вице-короля не может влюбиться в женщину, не спросив разрешения какого-то
мужлана?
С этими словами Альфельд встал. Увидя, что глаза Орденера
вспыхнули в ответ, Этель бросилась к юноше.
— О, пожалуйста, не горячитесь, — умоляюще сказала она, — не
обращайте внимания на оскорбления. Ну какое нам дело до того, что сын
вице-короля любит дочь великого канцлера?
Нежная ручка прикоснулась к сердцу юноши и успокоила
вскипевшие в нем страсти. Опьяненный любовью Орденер смотрел на свою
Этель и уже не слышал лейтенанта, а тот весело продолжал:
— Барышня восхитительно исполняет роль сабинянки,
умиротворяющей отца и мужа13. Признаюсь, мои слова вылетели необдуманно.
Совсем забыл о нашем договоре, — обратился он к юноше. — Мы не должны
провоцировать друг друга. Вашу руку, господин рыцарь. Однако вы тоже
забыли, что говорите о сыне вице-короля с его будущим шурином,
лейтенантом Альфельдом.
При этом имени Шумахер, до сих пор взиравший на перепалку
равнодушно и даже с некоторым нетерпением, в ужасе вскочил со своего
каменного сиденья.
— Альфельд? Передо мной один из Альфельдов? Змея! Как же я не
узнал сына отвратительного отца? Дайте же мне спокойно отбывать
заключение, меня не приговаривали к пытке видеть вас! Не хватало
только рядом с сыном Альфельда увидеть сына Гульденлева! Предатели!
Трусы! Что ж они сами не придут взглянуть на мои слезы ярости и
бессилия? Проклятый род! Отойди от меня, сын Альфельда!
Поток уничижительных слов сначала ошеломил офицера, но он
скоро обрел дар речи:
— Замолчи, безумный старик! Да прекратишь ли ты свое
дьявольское карканье?

Глава IX
81
— Вон отсюда, вон! — продолжал кричать старый узник. — И да
пребудет над тобой и ничтожным родом Гульденлевов мое проклятие!
— Черт побери! — Офицер пришел в ярость. — Это же двойное
оскорбление!
Он просто вышел из себя. Орденер его остановил:
— Уважайте старость врага, лейтенант. Мы уже задолжали друг
другу сатисфакцию, так я заставлю вас ответить еще и за оскорбление
узника.
— Хорошо. — Офицер взял себя в руки. — За вами двойной долг.
Биться будем насмерть. С моей перчаткой вы подберете и перчатку Орденера
Гульденлева.
— Лейтенант Альфельд, — ответил Орденер, — пыл, с которым вы
защищаете отсутствующих, свидетельствует о вашем великодушии. Так
неужели его недостанет, чтобы сжалиться над несчастным стариком,
ведь его участь дает ему некоторое право сердиться?
Альфельд принадлежал к тем людям, которых похвала
обезоруживает. Он пожал Орденеру руку и подошел к Шумахеру. Тот,
утомленный вспышкой гнева, без сил опустился на свой камень и позволил
заплаканной дочери себя обнять.
— Господин Шумахер, — начал офицер, — вы злоупотребили своим
возрастом, а я чуть было не злоупотребил своим. К счастью, у вас
нашелся защитник. Сегодня я вошел к вам в тюрьму в последний раз, и
именно для того, чтобы объявить о приказе вице-короля: отныне вы и
замок более не охраняетесь. Примите же добрую весть из уст врага.
— Уходите, — глухо отозвался пленник.
Лейтенант с поклоном удалился, довольный одобрительным
взглядом Орденера.
Скрестив руки и опустив голову, Шумахер некоторое время
оставался неподвижен, погруженный в свои думы. Потом поднял взгляд на
стоявшего перед ним в молчании Орденера.
— Итак?.. — спросил он.
— Господин граф, Дисполсен пал от руки убийцы.
Голова старика снова поникла. Орденер добавил:
— Убийца — известный разбойник Ган Исландец.
— Ган Исландец? — ужаснулся Шумахер.
— Ган Исландец! — эхом отозвалась Этель.
— Он ограбил капитана, — продолжал юноша.
— Значит, вам ничего не известно о судьбе железного ларчика с
печатью фамильного герба Гриффенфельдов?
— Увы, господин, нет.

82
Виктор Гюго. Ган Исландец
Шумахер в отчаянии спрятал лицо в ладонях.
— Господин граф, доверьтесь мне, я верну ларец. Убийство
произошло вчера утром. Ган, вероятнее всего, пошел на север. У меня есть
проводник, он знает его убежища. А мне хорошо знакомы горы Дронтхей-
ма, и я разыщу разбойника.
Этель побледнела. Шумахер встал, его взгляд просветлел, словно он
еще не до конца разуверился в людях.
Он сказал:
— Благородный Орденер, прощайте, — и, воздев руки к небесам,
исчез за полосой кустарника.
Обернувшись, Орденер увидел сидящую на темном от мха камне
очень бледную Этель, похожую на алебастровую статую на черном
пьедестале.
— Великий Боже! — Орденер бросился к девушке и подхватил ее. —
Моя Этель, что с вами?
— О! — Ее дрожащий голос был едва слышен. — Если вы хоть
немного меня — нет, не любите, — но жалеете, господин, если вчерашние слова
не игра, если вы соизволили прийти в тюрьму не для того, чтобы
погубить меня, господин Орденер, мой Орденер, во имя Неба и его ангелов,
откажитесь от безумного плана! Орденер, любимый, — слезы потоком
лились из глаз девушки, голова склонилась на грудь возлюбленного, —
уступите мне, не преследуйте этого страшного демона, его невозможно
победить. Зачем тебе это, Орденер? Разве что-нибудь другое может быть
для тебя важнее, чем несчастная, которую ты вчера назвал своей
возлюбленной супругой?
Слезы душили ее, не давали говорить. Обняв Орденера, девушка
смотрела в его глаза с мольбой.
— Моя обожаемая Этель, напрасно вы так беспокоитесь. Бог
помогает добрым делам, а мои намерения преследуют ваши интересы. В этом
ларце...
Этель прервала его:
— Мои интересы! Разве у меня могут быть какие-то интересы, когда
твоя жизнь в опасности?
— Зачем думать о смерти, Этель?
— Ах, ты совсем не знаешь, какое исчадие ада этот Ган! Не
представляешь себе, за каким чудовищем хочешь гнаться! Ведь ему подвластны
все темные силы, он опрокидывает горы на селения. От его шагов
рушатся подземелья, своим дыханием он задувает маяки! И ты, Орденер,
надеешься противостоять великану, которому помогает сам дьявол?
Нежными руками и хрупкой шпагой?

Глава IX
83
— А ваши молитвы, Этель? А мысль о том, что я сражаюсь за вас? И
потом, моя дорогая, ты переоцениваешь силу и власть разбойника. Он
такой же человек, как и мы все, он сеет смерть, лишь покуда не умер сам.
— Почему ты не хочешь меня услышать? Неужели мои слова для
тебя ничего не значат? Ты не думаешь о том, что станет со мной, когда
ты будешь подвергаться страшным опасностям из-за каких-то
непонятных мне интересов, рисковать жизнью в поединке с чудовищем! Нет,
твоя жизнь принадлежит мне!
Преувеличенные страхом за любимого рассказы лейтенанта
распаляли воображение девушки. Задыхаясь от слез, Этель продолжала:
— Уверяю, мой горячо любимый Орденер, тот, кто сказал, что Ган
обычный человек, солгал. Не верь ему, верь мне, ты же знаешь, я не
могла бы тебя обмануть. Его пытались убить тысячи раз, но он без труда
уничтожал целые батальоны. Как бы я хотела, чтобы то же самое
сказал тебе кто-то еще. Может, тогда ты поверишь и не оставишь меня...
Мольбы бедной Этель, конечно, поколебали бы дерзкие планы
молодого человека, если бы он уже не зашел слишком далеко. К тому же
он не мог забыть вырвавшиеся накануне у Шумахера слова отчаяния, и
это укрепляло его решимость.
— Я мог бы пообещать вам, дорогая, не преследовать чудовище и всё
же исполнить мое намерение, но я никогда не обману вас, даже чтобы
успокоить. Повторяю: я не должен колебаться, выбирая между вашими
интересами и вашими слезами. Речь идет о вашем состоянии, счастье и,
возможно, самой жизни, моя Этель.
Юноша нежно обнял любимую.
— Какое мне до всего этого дело? — не могла успокоиться
девушка. — Друг мой, мой Орденер, ты же знаешь, что в тебе вся моя радость,
так зачем причиняешь мне такое горе? На что мне состояние и жизнь,
если не будет тебя?
— Речь идет и о жизни вашего отца, Этель.
Этель высвободилась из его объятий.
— Моего отца? — тихо повторила она и побледнела еще сильнее.
— Да, Этель. Разбойник, без сомнения, подкуплен врагами графа,
у него в руках бумаги, которые могут сократить пребывание вашего
отца в крепости. Я должен отнять у чудовища эти документы, а заодно и
его жизнь.
Бледная, Этель несколько минут хранила молчание. Слезы высохли,
она опустила в землю потухший безжизненный взор. Так смотрит
осужденный, когда топор уже занесен над его головой.
— Отец!.. — прошептала она и медленно подняла взгляд на Орденера —
То, что ты собираешься делать, безнадежно, но пусть будет по-твоему...

Орденер привлек девушку к себе.
— О, благородная дочь! Пусть твое сердце бьется рядом с моим, мой
великодушный друг! Я скоро вернусь, и ты станешь моей. Я хочу спасти
твоего отца, чтобы заслужить честь быть его сыном. Моя Этель, моя
горячо любимая Этель!
Кто может объяснить, что чувствует благородное сердце, когда его
понимает другое благородное сердце? И если любовь соединяет две
близкие души нерасторжимой связью, может ли кто-нибудь описать это
невыразимое блаженство? В такие минуты человек заслуженно вкушает всё
счастье жизни, украшенной подвигом великой жертвенности.
— Иди, мой Орденер. Если ты не вернешься, меня тоже убьет
безнадежное страдание. Остается лишь это утешение...
Они встали. Орденер вложил ладонь Этель в свою. Они молча
пошли по извилистым аллеям темного сада и приблизились ко входу
башни. Вытащив из кармана платья маленькие золотые ножницы, Этель
отрезала локон своих прекрасных черных волос.
— Возьми, Орденер, пусть это всегда будет с тобой. Моим волосам
повезло больше, чем мне.

Глава IX
85
Орденер благоговейно прижал к губам дар своей возлюбленной.
Девушка продолжала:
— Думай обо мне, а я стану за тебя молиться. И, кто знает, может
быть, моя молитва будет услышана Господом и поможет твоему оружию
стать сильным перед лицом Дьявола.
Орденер склонился перед этим ангелом в глубоком поклоне. Душа
его была слишком переполнена, поэтому уста безмолвствовали.
Несколько мгновений они молчали в объятиях друг друга. Покидая Этель,
возможно навсегда, Орденер наслаждался печальным счастьем
прижать ее к своему сердцу. Наконец, запечатлев на мраморном челе
девушки последний поцелуй, Орденер бросился под темные своды
винтовой лестницы.
На берегу он услышал грустный и нежный вздох: «Прощай!»

X
— Тебе и в голову не пришло бы, что она
несчастна. Всё вокруг нее дышит довольством.
Она носит золотые колье и пурпурные
платья. При ее появлении перед ней склоняются
в поклоне толпы вассалов, а прекрасно
обученные пажи расстилают ковры у ее ног. Но
никто не видит ее в уединении. Тогда она
плачет, а муж не знает об этом. — Я и есть эта
несчастная, жена почитаемого всеми человека,
мать ребенка, чья улыбка пронзает мне
сердце.
Метьюрин. Бертрам1
Графиня Альфельд, обессиленная ночной бессонницей,
полулежала на софе. Она предавалась горьким воспоминаниям о
минувших запретных удовольствиях, о некогда заполнявших ее жизнь
радостях, не принесших, однако, истинного счастья, о тайных
безутешных страданиях. Размышляла о Мусдемоне, которого в прошлом
дьявольское наваждение рисовало ей пленительным и который теперь
вызывал у нее только отвращение. Она хорошо узнала и поняла
сущность этого человека. Несчастная графиня плакала, но не потому, что
чувствовала себя обманутой, а потому, что не могла больше
обманываться, плакала от сожаления, но не от раскаяния, а потому слезы не
приносили облегчения.
Дверь отворилась. Графиня торопливо вытерла глаза и обернулась,
досадуя, что ее застали врасплох, несмотря на строгое распоряжение не
беспокоить.

Глава X
87
При виде Мусдемона гнев сменился испугом, но рядом с непрошеным
гостем стоял Фредерик, ее сын, и это сразу успокоило и обрадовало
женщину.
— Матушка! — воскликнул лейтенант. — Как вы оказались здесь? Я
полагал, что вы в Бергене. Неужели у наших прелестных дам нынче в моде
путешествия?
Графиня встретила сына объятиями и поцелуями, на которые тот,
как всякое избалованное дитя, отвечал весьма сдержанно, что более
всего ранило графиню. Фредерик был ее любимцем, к нему одному на всем
свете сохраняла она искреннюю привязанность. Как бы низко ни пала
женщина, в ней всегда остаются материнские чувства, даже если
проходят супружеские.
— Рада видеть, сын мой, что, узнав о моем приезде в Дронтхейм, вы
поспешили навестить меня.
— О, видит Бог, это не так! Просто мне стало скучно в форте, я
приехал в город, встретил Мусдемона, он привел меня сюда.
Бедная мать только вздохнула.
— Кстати, матушка, — встрепенулся Фредерик, — я тоже рад вашему
приезду, от вас я наконец узнаю, носят ли еще в Копенгагене банты из
розовых лент по низу камзола... Вы, конечно, привезли мне флакон жу-
ванского масла2 для отбеливания кожи? И не забыли, надеюсь, последний
переводной роман и золотые галуны для моего красного казакина3, я
просил о них, помните? А эти маленькие гребешки, которыми теперь модно
поддерживать букли, а еще...
Несчастная женщина ничего не привезла своему сыну, одну лишь
любовь.
— Мой милый сын, я была нездорова, и недомогания помешали мне
позаботиться о ваших удовольствиях.
— Вы больны, матушка? Надеюсь, сейчас вам лучше? Кстати, а как там
моя свора нормандских псов? Держу пари, никто не купал каждый вечер
мою обезьянку в розовой воде. А попугай из Бильбао4 к моему приезду,
скорее всего, сдохнет. Когда я в отъезде, о зверях некому заботиться.
— Ваша мать постоянно думает о вас, сын мой. — Голос графини был
печальным.
Даже в час Страшного Суда, когда Ангел Мести станет предавать
души грешников вечным мукам, он, без сомнения, сжалился бы над
испепелявшими в этот момент сердце графини страданиями.
Устроившись в уголке, Мусдемон молча посмеивался.
— Господин Фредерик, — наконец вмешался он в разговор, — вижу,
что стальная шпага не желает ржаветь в ножнах, ибо вы не забываете

88
Виктор Гюго. Ган Исландец
в Мункхольме здоровых привычек копенгагенских салонов. Но всё же
позвольте спросить, к чему отбеливающие масла, розовые банты и
маленькие гребешки — все эти приготовления к длительной осаде, если
единственную крепость в Мункхольме взять не удалось?
— Клянусь, дело обстоит именно так! — засмеялся Фредерик. —
Конечно, если уж я не преуспел, то эта задача не под силу и самому
генералу Шаку5. Но легко ли взять форт, где всё закрыто и строго охраняется?
Что можно предпринять против полотняного чехла, открывающего
только шею, против рукавов, прячущих всю руку? А оставленные для
обозрения лишь лицо да кисти рук свидетельствуют только о том, что юная
барышня не черна, как мавританский король. Дорогой наставник, вы сами
почувствовали бы себя в такой обстановке беспомощным школьником.
Поверьте, крепость не так-то просто взять, когда ее охраняет целый
гарнизон Стыдливости.
— Неужто?.. — усмехнулся Мусдемон. — Но разве нельзя заставить
Стыдливость капитулировать, штурмуя ее Любовью, вместо того чтобы
пускать в ход мелкие ухищрения?
— Бесполезно, дорогой. Любовь уже встала на сторону Стыдливости.
— Ах, господин Фредерик, это что-то новенькое. Если это любовь к вам.
— А кто сказал, Мусдемон, что ко мне?
— Тогда к кому же? — одновременно воскликнули Мусдемон и
графиня. До сих пор она слушала молча, но последние слова лейтенанта ее
взволновали, напомнив об Орденере.
Фредерик уже собрался начать пикантный рассказ о подсмотренной
им ночной сцене, но вспомнил о предписывающем молчание куртуазном
правиле, и развязность офицера перешла в замешательство.
— Черт возьми, — пробормотал он, — не знаю, в кого... Но... В какого-
то мужлана... Должно быть, в нижнего чина...
— В кого-то из солдат гарнизона? — захохотал Мусдемон.
— Неужели, сын мой? — воскликнула графиня. — Вы уверены, что она
любит деревенщину, вассала? Какое счастье, если это именно так!
— Ну, конечно, я не уверен до конца... Но он не солдат гарнизона, —
сухо отверг такое предположение лейтенант. — Однако того, что я знаю,
достаточно, чтобы просить вас, матушка, прекратить мое бесполезное
пребывание в проклятом замке.
При известии о падении девушки лицо графини просветлело. Теперь
благодаря сообщению сына торопливость, с какой Орденер Гульденлев
вернулся в Мункхольм, представлялась ей совсем в другом свете.
— Фредерик, вы должны подробно рассказать нам о любовных
похождениях Этель Шумахер. Впрочем, ее выбор меня не удивляет — дочь
мужлана может полюбить только мужлана. Но не проклинайте этот за-

Глава X
89
мок, вчера он предоставил вам почетную возможность увидеть некую
особу, сделавшую, конечно, первые шаги к знакомству с вами.
— Какую особу, матушка? — вытаращил глаза Фредерик.
— Шутки в сторону, сын мой. Разве вчера никто не нанес вам визита?
Как видите, я в курсе дела.
— И даже более, чем ваш сын, матушка. Черт меня побери, если
вчера я заметил чье-нибудь лицо, если не принимать в расчет каменные
маски вдоль карнизов старых башен!
— Что вы говорите, разве вы вчера никого не встретили?
— Никого, матушка!
Умолчав о сопернике, Фредерик следовал правилам хорошего тона.
Впрочем, разве можно считать достойной особой этого деревенщину?
— Но, Фредерик, — настаивала графиня, — разве вчера в Мункхоль-
ме не было сына вице-короля?
Лейтенант расхохотался:
— Сына вице-короля? Право, матушка, вы шутите или бредите!
— Ни то, ни другое... Кто дежурил вчера вечером?
— Я, матушка.
— И вы не встретили барона Орденера?
— Нет же, — упорствовал лейтенант.
— Поразмыслите, сын мой, ведь он мог приехать инкогнито, вы
никогда его не видели, потому что росли в Копенгагене, а он воспитывался
в Дронтхейме. Вспомните разговоры о его причудах, свободомыслии...
Так вы по-прежнему уверены, что никого не видели?
Фредерик на мгновение заколебался.
— Нет, — решительно заявил он, — никого! Не могу сказать ничего
другого.
— Значит, — заключила графиня, — барон не был вчера в Мункхоль-
ме...
Мусдемон, удивленный поначалу не меньше графини, внимательно
следил за разговором. Наконец он вмешался:
— Извините, благородная дама. Господин Фредерик, как зовут
возлюбленного дочери Шумахера? Прошу вас, ответьте.
Вопрос пришлось повторить, потому что впавший в задумчивость
Фредерик его не услышал.
— Не знаю... Или... Нет, не знаю.
— А откуда известно, что она любит вассала?
— Разве я так сказал? Вассала? Хотя да, вассала...
Замешательство лейтенанта росло. Учиненный ему допрос,
посеянные во время него сомнения, необходимость молчать — всё это привело
Фредерика в смущение, и он не знал, как выйти из положения.

90
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Клянусь честью! — запротестовал офицер. — Если допросы вошли
в моду, то вы, господин Мусдемон, и вы, благородная матушка,
развлекайтесь, допрашивая друг друга. А мне добавить нечего.
Фредерик хлопнул дверью, оставив собеседников теряться в
догадках. Голос Мусдемона призывал его вернуться, поэтому лейтенант
поторопился спуститься во двор и вскочить на лошадь. Он направился к
порту, откуда намеревался добраться до Мункхольма и застать там
незнакомца, потому что мысли о нем повергли в смятение легкомысленного
завсегдатая салонов одной из самых легкомысленных столиц мира.
«А если это действительно Орденер Гульденлев? — размышлял
лейтенант. — Тогда нашей Ульрике... Но нет, невозможно, не дурак же он,
чтобы предпочесть богатой невесте из семьи могущественнейшего
министра нищую дочь государственного преступника. А если это и так, то
дочь Шумахера может быть лишь развлечением, ведь никому не
возбраняется иметь одновременно жену и любовницу, это даже хороший
тон. Да нет, — уверял себя Фредерик, — то был не Гульденлев. Сын
вице-короля не наденет поношенный камзол, потрепанное дождем и
ветром старое черное перо, да еще без пряжки... Не говоря уже о плаще,
таком широком, что он вполне мог бы служить походной палаткой. И
волосы в беспорядке — ни гребешков, ни завивки! Сапоги заляпаны
грязью, шпоры железные.... Право, это никак не может быть он. Барон
Торвик — кавалер ордена Даннеброга, а у незнакомца не было никакого
знака отличия. Если бы я был кавалером Даннеброга, то даже спал бы
с орденской цепью на шее. Ах! Ведь он не читал «Клелии»! Нет-нет, это
не сын вице-короля...»

XI
Если бы человек умел сохранять пылкость
чувств закаленной опытом души и не
сгибался под бременем быстротечного времени, он
никогда бы не чуждался возвышенных
добродетелей, хотя они всегда вынуждают нас
приносить себя в жертву.
Госпожа де Сталь. О Германии1
Что случилось? Это вы, Пел? Зачем вы здесь?
— Его превосходительство забыли, что сами приказали мне
подняться.
— Да? — удивился генерал. — Ах, действительно!.. Подайте
мне папку.
Пел передал губернатору папку, лежавшую от того на расстоянии
вытянутой руки. Губернатор положил папку перед собой и стал
рассеянно листать документы.
— Пел, я хотел еще спросить... Который час?

92
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Шесть утра, — ответил слуга, посмотрев на стенные часы прямо
перед глазами генерала.
— Я хотел сказать, Пел... Что нового во дворце?
Генерал с озабоченным видом продолжал листать бумаги, вписывая
то там, то сям по нескольку слов.
— Ничего, ваше превосходительство, разве что ожидают моего
благородного хозяина, о котором, как я вижу, беспокоится и сам господин
генерал.
Генерал встал из-за своего обширного стола и недовольно взглянул
на Пела.
— Вы видите то, чего нет. Причина его отсутствия мне известна, я
еще не жду Орденера.
Генерал Левен Кнуд весьма дорожил своим авторитетом и счел бы
его пострадавшим, если бы подчиненный догадался о тайных мыслях
губернатора и о том, что Орденер действует без его ведома.
Генерал приказал слуге удалиться.
— Поистине, — оставшись один, в сердцах проговорил губернатор, —
Орденер злоупотребляет моим терпением! Если клинок всё время
сгибать, он переломится. Заставить меня провести тревожную бессонную
ночь! Сделать генерала Левена предметом пересудов в канцелярии и
домыслов лакея! И всё для того, чтобы мой старый недруг первый получил
приветствия, причитающиеся мне, верному другу! Орденер! Ах, Орденер!
Прихоти отбирают свободу. Пусть он появится немедленно, сейчас же,
уж я встречу его, как огонь встречает порох! Выставить губернатора
Дронтхейма на потеху лакею и на посмешище канцелярии! Пусть только
придет!
Генерал был так раздосадован, что продолжал не глядя листать
бумаги.
— Мой генерал! Мой благородный отец! — раздался знакомый голос.
Орденер заключил в объятия даже и не пытавшегося сдерживать
радостные восклицания старика.
— Орденер! Мой мальчик! Черт возьми, как я рад!.. — Посреди фразы
генерал опомнился. — Очень рад, господин барон, — сухо продолжил
он, — что вы умеете обуздывать свои чувства. Ведь именно поэтому вы
наложили на себя епитимью не видеться со мной в течение суток вашего
пребывания здесь?
— Отец мой, вы сами говорили, что о несчастном враге следует
позаботиться раньше, чем о счастливом друге. Я из Мункхольма.
— Конечно, если несчастье врага велико, — ответил генерал. — Что же
касается Шумахера... Его будущего...

Глава XI
93
— Оно более угрожающее, чем когда-либо. Благородный генерал,
против несчастного готовится подлый заговор. Бывшие друзья хотят его
погубить, защитит же его человек, рожденный в стане врагов.
Лицо генерала постепенно светлело.
— Хорошо, дорогой Орденер, — прервал он, — но о чем ты толкуешь?
Шумахер под моей охраной. Какие враги? Какие заговоры?
Орденер не мог внятно ответить на этот вопрос. Он имел весьма
смутные представления о действительном положении человека, ради
которого готов был жертвовать жизнью. Многие нашли бы его поведение
безрассудным, но юные сердца действуют по зову добра или зла, а не по
расчету. Впрочем, кто в этом мире, где осторожность так жестока, а
мудрость столь иронична, станет отрицать, что великодушие равносильно
безумию? Всё относительно на этой земле, на всё Божья воля, и
добродетель воистину была бы безумием, если бы за человеком всегда не стоял
Бог. Орденер находился в том возрасте, когда люди доверяют друг другу.
Юноша, не задумываясь, ставил на карту свою жизнь, а генерал, в свою
очередь, с полным доверием принимал его аргументы, которые при
здравом рассуждении были бы моментально опрокинуты.
— Вы спрашиваете, какие заговоры, какие враги, мой добрый отец?
Через несколько дней я это выясню, и вы всё узнаете. Отправляюсь
в путь сегодня же вечером.
— Сегодня! — опешил старый генерал. — Ты подаришь мне всего
несколько часов? Но куда ты собрался? И зачем, дорогой сын?
— Вы однажды сказали, мой благородный наставник, что творить
добро следует втайне...
— Да, храбрый Орденер, но ты не можешь знать, чем закончится
твоя поездка, а ведь тебя ждет здесь важное событие.
— Отец предоставил мне ¡хая размышлений месяц, и я употреблю его
на помощь другому человеку. Увидимся после моего возвращения.
— Ну что ж, — в интонации генерала слышалось понимание, — видно,
эта свадьба тебя не привлекает? А ведь, говорят, Ульрика Альфельд
очень хороша собой. Ты ее видел?
— Думаю, да. Кажется, она действительно красива.
— Ну и?..
— Ну и, — твердо сказал Орденер, — моей женой она не будет.
Жесткость и решительность ответа поразили генерала и вызвали
в памяти подозрения графини.
— Орденер, — покачал он головой, — мне следовало быть
проницательнее, я просто старый болван. У узника есть дочь...
— О! — подхватил юноша. — Генерал, я хочу поговорить о ней. Отец
мой, прошу вашей защиты д,ля этой молодой пленницы.

94
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Поистине, — медленно произнес генерал, — ты слишком настойчив.
Юноша постарался взять себя в руки.
— А как я, по-вашему, должен себя вести, если у бедной узницы
хотят отнять жизнь и, что еще хуже, честь?
— Жизнь! Честь! Однако здесь управляю я, а мне ни о каких столь
ужасных замыслах неизвестно. Объяснись толком!
— Мой благородный отец, жизни заключенного и его дочери
угрожает страшный заговор.
— То, что ты говоришь, очень серьезно. Но где доказательства?
— Старший сын одной могущественной семьи находится сейчас
в Мункхольме и только для того, чтобы соблазнить графиню Этель. Он
сам признался мне в этом.
Генерал отшатнулся.
— Боже! Боже! Бедная девочка! Орденер! Этель и Шумахер будут
под моей особой защитой. Кто же этот негодяй? Из какой семьи?
Орденер подошел к генералу и сжал его руку.
— Из семьи Альфельдов.
— Альфельд ов? Всё ясно. Лейтенант Фредерик Альфельд еще в
Мункхольме. И тебя, благородный Орденер, хотят породнить с такими
людьми! Твое отношение к ним мне понятно.
Скрестив руки, старик несколько минут размышлял, потом подошел
к юноше и обнял его.
— Можешь ехать, мой благородный мальчик. В твое отсутствие
несчастные не останутся без защиты, за этим я прослежу. Конечно,
поезжай, так будет лучше во всех отношениях. Графиня Альфельд, между
прочим, здесь, тебе это известно?
— Благородная графиня Альфельд! — открывая дверь, провозгласил
привратник.
Услышав это имя, Орденер отступил в глубь комнаты, и графиня не
заметила его.
— Господин генерал! — со злорадством воскликнула она. — Ваш
воспитанник провел вас, он не был в Мункхольме!
— Вот как? — спокойно сказал генерал.
— Ну конечно! Мой сын Фредерик только что покинул дворец, он
дежурил вчера в башне и никого не видел.
— Вот как? — повторил генерал.
— Итак, генерал, — торжествовала графиня, — не ждите своего Ор-
денера.
Генерал был по-прежнему серьезен и сдержан.
— Я действительно больше его не жду, госпожа графиня.

Глава XI
95
— Генерал, — графиня обернулась и заметила в глубине комнаты
фигуру, — я полагала, мы одни. Кто...
Орденер выступил вперед и поклонился. Графиня впилась в него
взглядом.
— Право, — пробормотала она, — я видела его только раз, но... Если
бы не костюм, то можно подумать... Генерал, это сын вице-короля?
— Он самый, благородная дама. — Орденер вновь поклонился.
Графиня улыбнулась.
— В таком случае, позвольте даме, которая очень скоро станет весьма
близкой вам родственницей, спросить, где вы были вчера, господин
граф?
— Господин граф? Не думаю, что меня уже постигло несчастье
потерять моего благородного отца2, госпожа графиня.
— Я совсем не то имела в виду. Ведь можно стать графом в
результате женитьбы, а не потери отца.
— Одно стоит другого, благородная госпожа.
Несколько сбитая с толку, графиня рассмеялась, чтобы выйти из
положения.
— Вижу, мне говорили правду — ваша галантность несколько
неуклюжа. Но забота дам укротит кого угодно, особенно когда Ульрика
Альфельд наденет счастливцу на шею цепь Ордена Слона.
— Именно цепь, это правда! — вставил Орденер.
— Вот увидите, генерал Левен. — Графиня с принужденным смехом
сделала еще одну попытку превратить всё в шутку. — Ваш взбалмошный
ученик не пожелает принять полковничьи регалии из дамских рук.
— Госпожа графиня совершенно права, — отозвался Орденер. —
Носящему шпагу мужчине не пристало принимать полковничьи стрелки от
тех, кто носит юбки.
Лицо графини совсем омрачилось.
— Ого! Откуда же всё-таки прибыл господин барон? Верно ли, что
его милости в Мункхольме не было?
— Благородная дама, ответить на все ваши вопросы сейчас
невозможно. Мой генерал, мы еще увидимся.
Орденер пожал руку старому губернатору, поклонился графине и
быстро ушел, оставив их наедине, ее — неприятно заинтригованную тем,
о чем она не смогла узнать, его — возмущенного всем, что узнать
довелось.

XII
— Вот тот,
Что рядышком с хозяином уселся,
С ним делит хлеб, пьет из его бокала —
Но он же первый рад его зарезать...
Шекспир. Тимон Афинский1
Пусть читатель мысленно перенесется на дорогу из Дронтхей-
ма в Сконген. Узкая и каменистая, она вьется по берегу Дронт-
хеймского залива через местечко Вигла. Внимательно
прислушавшись, он уловит звуки шагов двух путников, покинувших
город на склоне дня и теперь торопливо преодолевающих подъем на
холм.
Путники закутаны в плащи. Один из них шагает молодой, легкой и
уверенной походкой, спину держит прямо, а голову высоко, из-под полы
его плаща выглядывает кончик шпаги, на шляпе легко колышется под
ветром черное перо. Второй путник выше ростом, но плечи его опущены,
спина согнута и кажется горбатой — это полотняный мешок с поклажей

Глава XII
97
под видавшим виды черным плащом с обтрепанными краями. Вместо
оружия у него длинная палка, на которую он опирается при ходьбе,
помогая своему неровному торопливому шагу.
Если темнота ночи мешает читателю рассмотреть идущих, он может
узнать их по разговору, начатому старшим путником после часа
молчаливого и потому скучного пути:
— Хозяин! Молодой хозяин! Мы сейчас в точке, откуда хорошо
видны и башня Виглы, и колокольни Дронтхейма. Черный силуэт перед
нами на горизонте — башня, позади нас, вон там, — собор, его стены темнее
ночного неба и напоминают тушу мамонта.
— Вигла далеко от Сконгена? — спросил молодой.
— Нужно пройти через Ордаль2, господин. До Сконгена не добраться
раньше трех часов утра.
— А который час бьют в эту минуту?
— Ей-богу, хозяин! Вы меня пугаете!.. Действительно, ветер до нас
доносит звуки колокола Дронтхейма. Значит, будет буря,
северо-западный ветер со стороны Дронтхейма нагоняет тучи.
— Верно, звезд позади нас уже не видно.
— Поспешим, благородный господин, очень прошу. Приближается
буря, да и в городе, должно быть, уже обнаружили изувеченный труп
Жила и мое исчезновение. Поторопимся.
— Охотно. Старик, ваша ноша, кажется, слишком тяжела для вас,
дайте ее мне, я моложе и сильнее.
— Нет, благородный хозяин. Не пристало орлу тащить черепаший
панцирь. Я недостоин того, чтобы нагружать господина своим барахлом.
— Но ведь поклажа утомляет вас. Что у вас там? Недавно вы
споткнулись, так в мешке зазвенело, будто он набит железом.
Старик резко отодвинулся от молодого человека.
— Зазвенело, хозяин? О нет, вы ошиблись. Там ничего особенного,
так... Съестные припасы, одежда... Нет, мне не тяжело, господин.
Великодушное предложение молодого спутника, казалось, внушило
старику страх, который он тщетно пытался скрыть.
— Ну хорошо, — молодой человек ничего не заметил, — если поклажа
не слишком тяжела для вас, не стану навязывать свою помощь.
Успокоенный старик тут же постарался сменить тему разговора.
— Как грустно пробираться ночью, тайком, по дороге, где так
приятно пройтись днем. Здесь есть на что посмотреть. Слева от нас на берегу
залива множество рунических камней3 с полустертыми письменами.
Согласно легенде, их начертали боги и великаны. Справа, позади
окаймляющей дорогу каменной гряды, тянется соленое болото Скьолда. Без сомне-

98
Виктор Гюго. Ган Исландец
ния, каким-то подземным каналом оно соединяется с морем, ведь в этом
болоте вылавливают морского червя — странную рыбу, которая, как
недавно установил ваш покорный слуга, питается песком. В башне Виглы,
куда мы направляемся, языческий король Вермунд4 приказал поджарить
груди святой мученицы Этельдеры5, причем огонь разожгли обрубком
подлинного креста Господня, привезенного в Копенгаген Улафом
Третьим6 и завоеванного королем Норвегии. Говорят, с тех пор в этой
проклятой башне много раз пытались устроить часовню, но тщетно — крест
на ней всегда пожирал небесный огонь.
В этот момент залив, холм, скалы и башня осветились мгновенной
вспышкой молнии, она сверкнула и исчезла так быстро, что глаз не успел
ничего разглядеть. Путники невольно остановились. За молнией
немедленно последовал оглушительный удар грома, раскаты его отозвались
в облаках на небе и в скалах на земле.
Они подняли глаза. Звезды затянуло, большие тучи торопливо
бежали над головами одна за другой, словно снежная лавина. Гнавший их
сильный ветер еще не коснулся деревьев, они стояли неподвижно, на
ветви пока не упало ни капли дождя. А сверху раздавалось грозное
ворчание — оно да шум волн залива были единственными звуками во мраке
ночи.
Предгрозовую тишину нарушил какой-то звериный рык, раздавшийся
так близко от путников, что старик вздрогнул.
— Всемогущий Боже! — воскликнул он, сжимая локоть молодого
господина. — Это смех дьявола или голос...
Слова заглушил новый удар грома. Мгновенно, с такой
неистовостью, словно только и ждала этого сигнала, началась буря.
Путешественники постарались плотнее запахнуть плащи, пытаясь укрыться от
хлеставших из туч водяных потоков и от взвихренной с еще сухой земли
густой пыли.
— Старик, — позвал молодой господин, — в свете молнии я заметил
справа от нас башню Виглы, укроемся там.
— Укрыться в Проклятой Башне? — ужаснулся старик. — Да защитит
нас святой Госпиций! Подумайте, господин, ведь башня необитаема!
— Тем лучше, главное войти внутрь.
— Вспомните, каким святотатством она осквернена!
— Что с того? Наше присутствие ее очистит. Идемте же. Уверяю вас,
в такую ночь я попросил бы приюта и в воровском притоне.
Не обращая внимания на возражения спутника, молодой человек
схватил его за руку и заторопился к башне, которая в сполохах молний
вырисовывалась совсем близко. Подойдя, они заметили в одной из
бойниц свет.

100
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Вот видите, — сказал юноша, — в башне кто-то есть. Это должно
придать вам смелости.
— Великий Боже! — запричитал опять старик. — Куда вы меня ведете,
молодой хозяин? Сам святой Госпиций противится тому, чтобы я входил
в это прибежище Сатаны!
Они уже достигли подножия башни. Юноша с силой постучал в
новую еще дверь ветхого строения.
— Успокойтесь, старик, — говорил он, — скорее всего это несколько
благочестивых монахов появились в оскверненном обиталище, чтобы
очистить его святыми молитвами.
— Нет, — противился его спутник, — не пойду. Ни один отшельник не
может здесь находиться, разве что у него вместо четок одна из цепей
Вельзевула.
Тем временем свет перемещался от бойницы к бойнице и наконец
замерцал в замочной скважине.
— Припозднился, Никол! — послышался резкий голос. — Виселицу
устанавливают в полдень, а от Сконгена до Виглы всего шесть часов
пути. Или работенка подвалила?
Вопрос прозвучал как раз тогда, когда дверь отворилась. Открывшая
ее женщина при виде незнакомцев испуганно отступила назад.
Вид женщины не внушал симпатии. Она была высокого роста,
железная лампа в поднятой над головой руке ярко освещала лицо,
бледностью и сухими резкими чертами напоминавшее лик мертвеца. Глаза
светились мрачным огнем, словно два погребальных факела. Ярко-красная
юбка в багровых пятнах не закрывала босые ступни, худую грудь
покрывала мужская куртка такого же красного цвета с отрезанными по локоть
рукавами. Ворвавшийся в дверь ветер разметал вокруг головы женщины
едва прихваченные лыковой веревкой длинные седые волосы, и это
придавало ее жесткому лицу еще более дикое выражение.
— Добрая женщина, — заговорил молодой путник, — видите, льет как
из ведра. У вас есть кров, а у нас — золото.
Пожилой дернул его за плащ и громко зашептал:
— Хозяин, что вы такое говорите? Если здесь не жилище дьявола, то
уж наверняка пристанище какого-нибудь разбойника. Наше золото
погубит нас!
— Тихо! — отмахнулся молодой господин. Он вытащил кошелек и,
повертев им перед глазами женщины, повторил свою просьбу.
Хозяйка башни, едва опомнившись от удивления, переводила с
одного на другого пристальный взгляд.
— Странники! — закричала она наконец, словно не слыша их речей. —
Или ангел-хранитель вас покинул? Чего вы ищете среди проклятых оби-

Глава XII
101
тателей Проклятой Башни? Странники! Конечно, не люди направили вас
сюда искать крова, потому что каждый сказал бы, что лучше погибнуть
от молнии, чем греться у очага башни Виглы. Единственный из живых,
кто может сюда войти, никогда не заходит в жилища других живых, он
расстается с одиночеством только для толпы, живет только для смерти.
Ему нет места даже в людских проклятиях, он орудие наказания и
существует лишь потому, что есть преступления. Самый последний
преступник в час возмездия изливает на него свою желчь и презрение. Вы,
видно, нездешние, раз ваша нога не отвергла в ужасе порога этой
башни! Не смущайте покой волчицы и волчат, вернитесь на дорогу, ее
топчут и другие люди, а чтобы они не отвернулись от вас, утаите, что в
лицо вам светила лампа хозяев башни Виглы.
С этими словами женщина указала путникам на дверь. Старик
дрожал и умоляюще смотрел на господина. Тот, ничего толком не поняв из
маловразумительных слов хозяйки, решил, что она не в себе. Ему вовсе
не хотелось возвращаться в темноту ночи, где уже вовсю шумел ливень.
— Клянусь честью, добрая хозяйка, — промолвил он, — вы нарисовали
портрет весьма необычного жильца, и я не хочу упустить случая с ним
познакомиться.
— Знакомство с ним, молодой человек, заканчивается раньше, чем
начинается, если злой дух толкнет вас убить живого или осквернить
мертвого.
— Осквернить мертвого! — дрожащим голосом повторил старый
путник и спрятался за спину молодого.
— Ничего не понимаю, — пожал тот плечами. — Вы говорите
загадками. Но всё же я хочу остаться здесь — безумие продолжать путь в такую
погоду.
— Но еще большее безумие укрываться от непогоды в подобном
месте, — прошептал старик.
— Несчастные! — опять принялась за свое женщина. — Не
переступайте порога того, кто открывает дверь только в могилу.
— Пусть ваша дверь станет для меня хоть входом в загробный мир, я
не отступлюсь. У меня есть моя шпага. Ладно, закройте дверь, а то ветер
холодный, и возьмите золото.
— Э! Что мне ваше золото! — равнодушно сказала хозяйка. — Оно
драгоценно в ваших руках, в моих же обернется простым оловом. Ну
хорошо, оставайтесь за золото. Этот металл способен защитить от
грозы, но не от презрения людей. Оставайтесь. Оплатите гостеприимство
дороже, чем убийство. Подождите пока здесь и давайте золото. В
первый раз руки человека в этом доме отягчены золотом, не будучи
запятнаны кровью.

102
Виктор Гюго. Ган Исландец
Поставив лампу и заперев дверь, женщина скрылась под черной
лестницей в глубине помещения.
Дрожащий старик призывал на помощь небо и вполголоса
проклинал неосторожность молодого спутника. А тот взял лампу и стал
рассматривать большой круглый зал, в котором они находились. То, что он
увидел у одной стены, заставило юношу вздрогнуть, а следовавшего за
ним взглядом старика — вскрикнуть:
— Великий Боже! Виселица!
Действительно, к стене была прислонена большая виселица,
достававшая до высокого сырого свода.
— Она самая, — подтвердил молодой человек, — а вот деревянные и
железные пилы, цепи, браслеты и ошейники, чтобы приковывать
пытаемых, козлы, а над ними щипцы.
— Святые угодники! — ужаснулся старик.— Куда же мы попали?
Юноша хладнокровно продолжал осмотр.
— Вот моток пеньковой веревки, вот колосники и котлы. На этой
части стены развешаны разные щипцы и ножи. Здесь кожаные кнуты со
стальными наконечниками, топор и дубинка.
— Да тут целый адский арсенал! — Страшный перечень совершенно
выбил старика из колеи.
— А еще здесь, — продолжал юноша, — колеса с бронзовыми зубьями,
ящик крупных гвоздей, подъемный механизм... В самом деле, зловещий
набор. Вы вправе досадовать на то, что я заставил вас сюда войти.
— Хорошо хоть вы это признаете!
Старик был полумертв от страха.
— Не бойтесь! Так ли уж важно, что это за место? Я ведь с вами.
— Отличная защита! — прошипел старик, ужас заставил его забыть об
уважении к господину. — Шпага в тридцать дюймов против виселицы
в тридцать локтей!
Снова появилась высокая женщина в красном, забрала лампу и
сделала гостям знак следовать за ней. Они поднялись по узкой
полуразвалившейся лестнице, сооруженной в самой толще стены. У каждой бойницы
порыв ветра с дождем грозил задуть колеблющееся пламя, и женщина
прикрывала его худой прозрачной рукой. То и дело спотыкаясь об
осыпающиеся камни, которые в возбужденном воображении старика каждый
раз принимали вид человеческих костей на древних ступенях, они
спустились в зал первого этажа, круглый, как и помещение наверху. По обычаю
того времени, в центре его пылал, изрядно коптя, большой очаг, дым от
него уходил в потолочное отверстие. Именно свет очага и железной
лампы заметили с дороги наши путешественники. Над огнем вращался
вертел с еще сырым мясом. Старик в ужасе отшатнулся.

Глава XII
103
— В этом дьявольском очаге, на угольях от святого креста и были
сожжены члены святой мученицы, — прошептал он.
Недалеко от очага стоял грубо сколоченный стол. Хозяйка
пригласила странников сесть.
— Путники, — хозяйка поставила перед гостями лампу, — ужин скоро
поспеет, да и мой муж, надеюсь, вот-вот вернется, иначе, боюсь, как бы
полуночный дух над Проклятой Башней не унес его с собой.
Наконец-то Орденер — а читатель, конечно, уже догадался, что это
был он и его проводник, Бенигнус Спьягудри, — смог рассмотреть, как
странно преобразился его спутник из страха быть узнанным. Беглый
смотритель сменил кожаные одежды на черный костюм, доставшийся
ему в Спладгесте в наследство от знаменитого дронтхеймского
грамматиста, который утопился, отчаявшись понять, почему существительное
Jupiter* в родительном падеже имеет форму Jovis. Вместо обычной
деревянной обуви на ногах Спьягудри красовались высокие сапоги одного
раздавленного лошадьми кучера почтовой кареты, и они были ему так
велики, что в каждый пришлось засунуть по пучку сена. Лысину скрывал
парик убитого грабителями при въезде в Дронтхейм молодого
элегантного француза. Локоны парика вились теперь по острым худым плечам
нового владельца. Один глаз закрывала повязка, а впалые щеки
слишком уж розовели от румян, найденных в кармане умершей по причине
неразделенной любви старой девы. Из-за дождя румяна расплылись и
стекали по подбородку. Прежде чем сесть, старик заботливо подложил
под себя мешок, который всю дорогу нес на спине, и плотно завернулся
в старый обтрепанный плащ. Юноша с интересом рассматривал своего
почти неузнаваемого проводника, а тот, в свою очередь, с пристальным
вниманием наблюдал за очагом, где жарилось мясо. Время от времени он
с ужасом бросал на него беспокойные взгляды, бормоча сквозь зубы:
— Человеческая плоть!.. Borrendas epulas!** Людоедство!.. Ужин
Молоха!.. Nee pueros coram populo Medea truuidet...*** Где мы? Атрей...7 Друидес-
са...8 Irmensul...4* Дьявол поразил Ликаона9.
Вдруг старик воскликнул:
— О Небо! Слава богу! Вижу хвост!
Орденер, всё время внимательно наблюдавший за своим спутником,
понял ход его мыслей и улыбнулся:
* Юпитер (лат.).
* Кишение блюд! (лат.)
* Пусть Медея не убивает прилюдно своих детей... (лат.)
[* Святилище, святое место... (лат.)

104
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Хвост еще ни о чем не говорит. Это может быть, например, часть
туши дьявола.
Спьягудри не услышал — его взгляд остановился, уставившись в
глубину зала. Он затрясся и наклонился к уху Орденера:
— Хозяин, посмотрите-ка туда, на кучу соломы...
— Что там?
— Три голых неподвижных тела, три детских трупа.
— Стучат в дверь башни, — громко возвестила сидевшая на
корточках перед огнем хозяйка.
Действительно, в нарастающем шуме грозы послышался удар, а за
ним еще два, более громких.
— Наконец-то Никол!
Схватив лампу, женщина бросилась к лестнице.
Гости в зале так и не успели выяснить, что там за тела на соломе —
под низким потолком раздался гул голосов, отчетливо прозвучали слова,
произнесенные с характерным акцентом, заставившим Спьягудри опять
задрожать как осиновый лист:
— Замолчи, женщина, мы остаемся. Гром входит сам и не просит
открыть ему двери.
Спьягудри прижался к Орденеру.
— Хозяин! Хозяин! Горе нам! — прошептал он едва слышно.
Шарканье шагов по лестнице возвестило о появлении в зале двух
мужчин в монашеском одеянии, следом шла перепуганная хозяйка.
Один из новых гостей был высокого роста, в черном платье, с
подстриженными в кружок волосами, как это принято у иерархов
лютеранской Церкви. Второй — низенький крепыш, облаченный в хламиду
отшельника, подпоясанную веревкой. Надвинутый на лицо капюшон
открывал взгляду лишь черную бороду, руки же прятались в длинных рукавах.
При виде этих мирных посетителей Спьягудри тем не менее
почувствовал, как всё его существо захлестывает ужас, вызванный страшным
голосом одного из них.
— Не беспокойтесь, любезная госпожа, — говорил меж тем лютеранин
хозяйке, — христианские пастыри добры даже к своим врагам, так станут
ли они вредить тем, кто добр к ним? Мы молим о крове. Мой спутник
сейчас говорил с вами резко. К несчастью, он забыл, что наши правила
предписывают никогда не повышать голос. Увы! Даже святые могут
впасть в грех. Я заблудился по дороге из Сконгена в Дронтхейм,
оказался без провожатого и защиты от бури. Почтенный брат тоже странствует
вдали от дома. Он посочувствовал мне и повел с собой в ваше жилище,
немало восхвалив гостеприимство хозяев. Уверен, любезная госпожа, он

Глава XII
105
не ошибается. Не говорите, как плохой священник, «Advena, cur intras?»*.
Пригрейте нас, и Бог сохранит от бури ваши поля, укроет ваших овец,
как сами вы, конечно, укрываете сбившихся с дороги путников!
— Старик, — дерзко прервала его хозяйка, — у меня нет ни полей, ни
овец.
— Что с того? Вы бедны? Но ведь Господь благословляет нищего
прежде богача. Ваша с мужем старость будет уважаема не за богатства,
но за добродетели. Дети вырастут, окруженные почтением людей, и
станут теми, кем был их отец.
— Замолчите! — оборвала женщина. — Став такими, как их отец,
наши дети, как и мы, состарятся, окруженные презрением, которое люди из
поколения в поколение обрушивают на наши головы. Замолчите, старик!
Благословение для нас хуже, чем проклятие.
— О Небо! — воскликнул священник. — Кто же вы? Что за
преступления отягощают вашу жизнь?
— Что такое преступление? И что добродетель? У нас есть
привилегия — не иметь добродетелей и не совершать преступлений10.
— Эта женщина безумна. — Пастырь повернулся к низкорослому
спутнику, сушившему у огня свою грубую накидку.
— Нет, святой отец! — возразила хозяйка. — Вы должны знать, где
находитесь. Я предпочитаю вызывать ужас, но не жалость. Я не
сумасшедшая, я жена...
Дальнейшие слова, к немалой досаде прислушивавшихся к этому
разговору Орденера и Спьягудри, прервал громкий стук в дверь башни.
— Черт бы побрал мэра Сконгена, давшего нам для жилья башню
у самой дороги, — проворчала сквозь зубы красная от досады хозяйка. —
Боюсь, это опять не Никол.
Она схватила лампу.
— В конце концов, если это еще один путник, что за важность. Там,
где пронесся поток, хватит места и ручейку, — сказала она и пошла
открывать.
Оставшиеся в зале четверо гостей при свете очага посматривали друг
на друга. Напуганный в первый момент голосом нового посетителя
Спьягудри при виде черной бороды монаха успокоился. Однако бывший
смотритель задрожал бы еще сильнее, если бы заметил пронзительные
взгляды, которые отшельник бросал на него из-под своего капюшона.
Молчание нарушил пастор:
* Почему ты входишь, странник? (лат.)

106
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Брат отшельник, полагаю, вы один из уцелевших при последних
гонениях на католических священников?11 Должно быть, когда я вас так
удачно встретил на дороге, вы направлялись к своему убежищу.
Скажите же нам, где мы находимся?
Дверь распахнулась, прежде чем брат пустынник собрался
ответить.
— Жена, стоит только начаться грозе, как целая толпа укрывается
под нашей крышей и садится за наш скудный стол.
— Никол, — ответила женщина, — я не смогла...
— Что за важность? Лишь бы гости платили! Честно заработать ведь
можно и укрывая путника, а не только умерщвляя преступника!
Говоривший остановился на пороге, и четверо пришельцев смогли
хорошенько его рассмотреть. Это был гигант, одетый, как и хозяйка, в
красное. Огромная голова была как будто посажена прямо на широкие плечи,
что составляло удивительный контраст с длинной худой шеей его
костлявой супруги. У хозяина был низкий лоб, плоский нос, густые брови.
Глаза, обведенные красными кругами, горели каким-то кровавым
огнем. Отсутствие усов представляло во всей красе большой рот,
раздвигавший в гнусной ухмылке яркие губы, словно края незаживающей раны.
Со щек на шею двумя прядями спускалась жидкая борода, и это делало
лицо квадратным. Голову прикрывала промокшая серая шляпа, с полей,
к которым ее обладатель и не подумал приложить руку при виде четырех
гостей, стекала вода.
Рассмотрев вновь пришедшего, Бенигнус Спьягудри от страха
вскрикнул, а лютеранский священник быстро отвернулся, пытаясь скрыть
крайнее замешательство. Узнав пастора, хозяин жилища обратился к нему
со следующими словами:
— Так это вы, святой отец? По правде говоря, не рассчитывал снова
увидеть сегодня вашу скорбную и унылую физиономию.
Пастырь подавил в себе невольное отвращение. Его черты сделались
серьезны и спокойны.
— А я, сын мой, благодарен случаю, что свел пастыря и заблудшую
овцу, дабы он мог вернуть ее в стадо.
— Клянусь виселицей Амана12, — расхохотался хозяин, — впервые
в жизни меня сравнивают с овцой! Право, святой отец, если хотите
польстить коршуну, не называйте его голубем.
— Тот, кто видит в коршуне голубя, утешает, сын мой, а не льстит.
Вы думаете, что я вас боюсь. На самом же деле я вас жалею.
— Должно быть, святой отец, у вас слишком большой запас жалости.
Я было решил, что вы ее всю израсходовали на беднягу, от которого
сегодня старались крестом заслонить виселицу.

Глава XII
107
— Этот несчастный, — ответил священник, — заслуживал жалости не
меньше, чем вы, — ведь он плакал, а вы смеетесь. Счастлив тот, кто в
час возмездия способен познать, насколько рука человека слабее руки
Господа!
— Неплохо сказано. — Голос хозяина звучал устрашающе
иронично. — Воистину, счастлив плачущий! Впрочем, наш сегодняшний
счастливчик виновен лишь в одном — исключительно из любви к королю
никак не мог удержаться от того, чтобы не рисовать портретов его
величества на маленьких медных кружочках, искусно им позолоченных, дабы
придать изображению больше благородства. Наш высочайший
покровитель не остался в долгу и за такую любовь наградил его хорошей
пеньковой веревкой, каковая, к сведению дорогих гостей, и была ему публично
вручена на площади Сконгена мною, великим канцлером ордена
Виселицы в присутствии мессира, главного пастыря упомянутого ордена.
— Несчастный! — прервал его священник. — Разве тот, кто карает,
может сам забывать о каре? Слышишь небесный гром...
— Ну и что? Что такое гром? Раскаты смеха Сатаны...
— Великий Боже! Он только что с подмостков смерти — и так
богохульствует!
— Хватит читать проповедь, старый болван! — громко и
раздраженно закричал хозяин. — Прогневаете ангела ада, второй раз за этот день
собравшего нас под одной крышей! Берите пример с брата
пустынника — он молчит, потому что хочет вернуться в свою пещеру в Линрассе.
Благодарю, брат пустынник, за благословение, каждый день, по пути,
посылаемое вами этой Проклятой Башне. Но, по правде говоря, вы мне
казались до сих пор значительно выше ростом, да и борода как будто
была не черной, а белой. Вы ведь единственный в Дронтхейме
пустынник из Линрасса?
— Ну конечно, единственный, — глухо отозвался пустынник.
— Тогда получается, — подхватил хозяин, — что каждый из нас —
единственный в своем роде в этой провинции. Эй, Бекли, поверни-ка
вертел с ягненком, я страшно голоден. Меня задержал в Бурлоке проклятый
доктор Манрилл, не хотел давать за труп больше двенадцати аскалинов,
а ведь чертову смотрителю Спладгеста в Дронтхейме дают сорок! Эй,
господин Парик, что с вами? Вы чуть не свалились со стула. Кстати,
Бекли, ты уже закончила скелет отравителя Оргивиуса, знаменитого мага?
Пора отдавать его в кунсткамеру в Бергене. Посылала ли ты одного из
своих щенков к синдику13 Левига стребовать то, что он мне должен?
Четыре двойных экю за ведьму и двух алхимиков, живьем сваренных мною
в кипятке, двадцать аскалинов за повешение еврея Исмаила Тифэна, на

Глава XII
109
которого жаловался достойный епископ, и одно экю за замену
деревянной перекладины на каменной городской виселице?
— Жалованье осталось у синдика, — ответила жена, — потому что
твой сын забыл приготовить деревянную плашку, и никто из помощников
не захотел дать ему деньги прямо в руки.
Хозяин нахмурился:
— Пусть только мне попадутся их шеи. Увидят, понадобится ли мне
кусок дерева, чтобы до них дотронуться. Впрочем, синдика можно
понять. К нему направлена жалоба вора Ивара. Вор недоволен, что
допрашивал его я, а не судейский пытатель. Он настаивает, что раз не осужден,
значит, пока не считается виновным. Кстати, жена, не позволяй своим
щенкам играть с моими тисками и щипцами, они расстроили весь
инструмент, и я не мог сегодня им пользоваться. Где эти маленькие чудовища? —
Хозяин подошел к куче соломы, где ранее Спьягудри померещились три
детских трупа. — Вот они, спят, несмотря на шум, словно трое
повешенных.
По этим словам, жуткий смысл которых резко контрастировал с
пугающим спокойствием и холодной веселостью говорившего, читатель
наверняка догадался, кто обитал в башне Виглы. Спьягудри же узнал
хозяина с самого его появления — он частенько видел этого человека во время
мрачных церемоний на площади Дронтхейма — и почувствовал, что
близок к обмороку, ведь теперь у него появились личные основания бояться
страшного служителя смерти. Старик наклонился к Орденеру и, едва
шевеля губами, прошептал:
— Это Никол Оругикс, дронтхеймский палач.
Орденер вздрогнул и пожалел, что не остался на дороге во власти
грозы. Но вскоре в нем стало разгораться любопытство. Юноше было
жаль старого проводника, но всё его внимание уже привлекли слова и
действия страшного человека, обитавшего в этом странном месте. Так
бывает, когда забредшие из пустыни в город гиена или тигр своим воем
и рыком заставляют нас замирать в сладком страхе. А бедный Бенигнус
не обладал столь свободным духом и был далек от психологических
наблюдений и умозаключений. Съежившись в своем плаще за спиной Ор-
денера, он поминутно трогал повязку на глазу, натягивал на лоб
съезжавший парик и глубоко вздыхал.
В это время хозяйка поставила на стол большое глиняное блюдо
с четвертью жареного ягненка, обладателя внушительного огузка. Палач
устроился между духовными лицами, напротив Орденера и Спьягудри.
Водрузив на стол кувшин медового пива, кусок риндеброда14 и пять
деревянных тарелок, женщина уселась у огня и принялась точить
зазубренные инструменты мужа.

по
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Вот, высокочтимый святой отец, — засмеялся Оругикс, — овечка
предлагает вам ягненка. Но что с вами, господин Парик, это ветер
надвинул вам на лоб прическу?
— Да, ветер... Господин... Буря... — пролепетал и без того дрожавший
Спьягудри.
— Ну же, старина, подбодритесь. И святые отцы, и я — славные
ребята... Лучше расскажите, кто вы и ваш молчаливый молодой спутник.
Будьте поразговорчивее. Познакомимся! Если ваши речи под стать вашей
внешности, то, должно быть, вы очень занятный субъект.
— Хозяин изволит шутить, — губы смотрителя растянулись в
судорожной улыбке, он подмигнул, давая этим понять, что знает толк в
шутках, — я всего-навсего бедный старик...
— А я думаю, — прервал его веселый палач, — вы кто-то вроде старого
ученого или колдуна.
— Ох, господин хозяин! Ученый — да, но не колдун, нет.
— Тем хуже, колдун неплохо дополнил бы наш синедрион15. Господа
гости, выпьем, чтобы развязать язык старого ученого, уж он оживит наш
ужин! За здоровье сегодняшнего повешенного, брат ученый колдун! Как?!
Брат пустынник отказывается от моего пива?
Действительно, отшельник вытащил из-под своей хламиды полную
чистой воды большую фляжку и налил жидкость в стакан.
— Черт побери, пустьшник из Линрасса! — вскричал палач. — Если не
отведаете моего пива, мне придется попробовать воду, которую вы ему
предпочитаете.
— Хорошо, — отозвался пустынник.
— Но сначала снимите перчатки, почтенный брат, — потребовал
палач. — Выпивку наливают открытой рукой.
Отшельник сделал отрицательный жест.
— Обет, — объяснил он.
— Ладно, наливайте, — согласился палач.
Оругикс поднес стакан к губам, но тут же отвел его, тогда как
отшельник осушил свой одним махом.
— Во имя Иисусова венца, почтенный брат, что это за адская
жидкость? Ничего подобного не пробовал со времен, когда чуть не утонул,
плывя из Копенгагена в Дронтхейм. Право, пустынник, эта штука не из
источника Линрасса, это морская вода.
— Морская вода! — Страх Спьягудри, сильно возросший при виде
перчаток отшельника, казалось, достиг апогея.
— Эй! — Палач со смехом повернулся к старику. — Всё-то вас пугает,
мой старый Авессалом16, даже питье, которым святой монах
умерщвляет свою плоть.

Глава XII
111
— Ох, нет, хозяин! Но морская вода... Только один человек...
— Послушайте, господин ученый, вы сами не знаете, что бормочете.
Ваше поведение вызвано либо презрением к нам, либо нечистой совестью.
Угрожающий тон этих слов напомнил Спьягудри, что нужно
скрывать неуместные сейчас чувства. Чтобы расположить к себе
подозрительного хозяина, смотритель собрал остатки мужества и призвал на помощь
свою феноменальную память.
— Презирать вас, господин хозяин! Как это возможно, если ваше
присутствие дает нашей провинции merum imperium*, если вы являетесь
исполнителем воли общества, мечом справедливости, защитой невинности?
Аристотель в последней главе шестой книги своей «Политики»17 помещает
ваших коллег среди высших городских чиновников. Парис де Путео в
своем трактате «Об управлении»18 назначает им содержание в пять золотых
экю, что явствует из следующей фразы: «Quinqué áureos manivolto!»**
Господин, в Кронстадте19 ваши сотоварищи по профессии после трехсотой
отрубленной головы награждаются дворянским званием!20 Во Франконии21
ваши страшные, но благородные обязанности исполняет последний
новобрачный, в Рётлинге22 — самый молодой советник, а в Стедьене23 —
разбогатевший последним буржуа! Мне известно также, добрый хозяин, что во
Франции ваши собратья имеют право havadium на каждого больного из
Сен-Лазара24, на поросят и на пироги в канун праздника Волхвов25. Как не
питать к вам глубочайшего уважения, если прелат аббатства Сен-Жермен-
де-Пре каждый год на праздник святого Винсента26 одаривает вас свиной
головой и ставит во главе процессии!27
На этом месте хозяин прервал поток эрудиции смотрителя.
— Черт побери! — вскричал он. — В первый раз слышу! Господин
аббат, о котором вы, почтенный, упомянули, до сих пор лишал меня всех
этих прекрасных привилегий, так соблазнительно описанных вами.
Господа незнакомцы, — обратился Оругикс к гостям, — даже отбросив в
сторону выдумки старого безумца, следует признать, что карьера моя не
удалась. Я до сих пор бедный палач в бедной провинции. А ведь мне был
уготован столь же блестящий путь, что и Стиллисону Дикому,
знаменитому палачу Московии28. Поверите ли, но именно я должен был двадцать
лет назад казнить Шумахера.
— Шумахера, графа Гриффенфельда?! — поразился Орденер.
— Удивлены, господин молчун? Да-да, самого Шумахера! Странно
тогда всё обернулось, но в случае, если королю будет угодно отменить
* право крови, право иметь палача (лат.).
* Я определяю плату в пять золотых! (лат.)

112
Виктор Гюго. Ган Исландец
отсрочку казни, он снова попадет в мои руки. Опрокинем-ка наши
кружки, господа, и я расскажу, как случилось, что за таким блистательным
началом моей карьеры последовал столь плачевный конец.
В тысяча шестьсот семьдесят шестом году я прислуживал Руму Сту-
альду, королевскому палачу в Копенгагене. Когда графу Гриффенфель-
ду вынесли приговор, Стуальд был болен, я пустил в ход связи, и меня
назначили совершить эту торжественную казнь вместо него. Пятого
июня — никогда не забуду тот день — в пять часов утра с помощью рабочих
я возвел на главной площади большой эшафот, который из уважения
к рангу приговоренного покрасил в черный цвет. В восемь часов эшафот
окружила гвардия, уланы из Шлезвига сдерживали наводнившую
площадь толпу. Кто бы на моем месте не опьянел от счастья! Я ждал на
эшафоте с саблей в руке. Все взгляды устремились на меня. Важнее
человека не было в этот момент в обоих королевствах, ибо что могли
сделать без меня поклявшиеся погубить канцлера большие господа! Я был
на вершине. Мне уже виделся пост главного королевского палача в
столице, слуги, богатство... Но — слушайте! Итак, часы форта бьют десять
ударов. Осужденный выходит из тюрьмы, пересекает площадь,
спокойно и твердо поднимается по ступеням эшафота. Я хочу завязать ему
волосы, но он меня отталкивает и делает это сам. «Давненько сам не
причесывался», — с улыбкой говорит он священнику из церкви Сент-Андре.
Протягиваю черную повязку для глаз, но он отводит мою руку, без
всякого, между прочим, презрения. «Друг мой, — говорит он мне, — впервые
такое малое пространство, несколько пядей, разделяет двух стоящих по
разные стороны участников судебного процесса — канцлера и палача».
Эти слова остались в моей памяти. Канцлер отказывается от черной
подушки, которую я хотел подложить ему под колени, целует священника
и преклоняет колени, провозгласив громким голосом, что умирает
невиновным. Тогда я ударом жезла разбиваю его фамильный герб с обычным
возгласом: «Это совершается только по закону!» Этот позор поколебал
на мгновение твердость графа, он побледнел, но поторопился сказать:
«Король его дал, король и отнимает» — и положил голову на плаху, а я
обеими руками поднял саблю. Вот теперь слушайте внимательно! В тот
самый миг до меня донесся голос: «Милость именем короля! Милость
Шумахеру!» Оборачиваюсь. Размахивая бумагой, к эшафоту во весь опор
скачет всадник. Граф поднимается с видом не то чтобы радостным, но
удовлетворенным. Ему вручают бумагу. «Великий Боже! — восклицает
он. — Пожизненная тюрьма! Такая милость хуже смерти». Совершенно
сраженный оказанной ему милостью и новым приговором, как в воду
опущенный, сходит он с эшафота, куда взошел так спокойно. Мне всё

это было, конечно, безразлично. Но я и думать не думал, что спасение
этого человека означает гибель моей карьеры. Убрав эшафот и полный
надежд, хотя и раздосадованный потерей положенного за снесенную
голову золотого экю, возвращаюсь к моему хозяину. Однако это еще не
всё. На следующий день получаю приказ об отъезде и направление
в Дронтхейм. Провинциальным палачом, да в самой завалящей
провинции! Знайте, господа, большие последствия рождаются малыми
причинами. Враги графа старались подстроить так, чтобы приказ о помиловании
прибыл сразу после казни. Для осуществления плана мне не хватило ка-

114
Виктор Гюго. Ган Исландец
кой-то минуты, а их, видите ли, разозлила моя медлительность, будто
прилично не дать известному человеку поразвлечься немножко перед
смертью, будто королевский палач должен обезглавить великого
канцлера с меньшим достоинством и тактом, чем палач в глухой провинции,
который собирается повесить простого еврея!.. Ну и, конечно, происки
недругов... У меня был брат, думаю, он и теперь жив. Под чужим именем
ему удалось проникнуть в дом нового канцлера, графа Альфельда. Мое
присутствие в Копенгагене досаждало братцу. Он меня ненавидит, ведь
не исключено, что мне же и приведется когда-нибудь его повесить.
Рассказчик на минуту остановился, чтобы дать выход новому
приступу веселья, потом продолжил:
— Как видите, дорогие гости, я смирился. К черту тщеславие! Честно
исполняю свое ремесло, получаю деньги за трупы. Бекли иногда
обрабатывает скелеты — их покупает анатомический кабинет в Бергене. Смеюсь
надо всем, даже над этой бедной женщиной. Она раньше была бродячей
цыганкой, и нынешнее ее одиночество совсем сводит бедняжку с ума.
Трое наследников растут в страхе перед дьяволом и виселицей. Моим
именем пугают детей в Дронтхейме. Синдики снабжают красной одеждой и
повозками. Проклятая Башня защищает от дождя не хуже, чем
епископский дворец. Старые священники, которых непогода загоняет иногда под
мою крышу, читают мне проповеди, ученые льстят. В общем, живу не
хуже других, ем, пью, вешаю и хорошо сплю.
Во время своего монолога палач не забывал прихлебывать пиво и
громко хохотать.
— Убивает — и спит спокойно... — прошептал пастор. — Пропащий
человек!
— Но как же счастлив этот отверженный! — воскликнул отшельник.
— Да, брат пустынник, — отозвался палач, — я такой же отверженный,
как, впрочем, и вы, только счастливее. Я был бы вполне доволен своим
ремеслом, если бы власти не отнимали у меня то и дело работу. Думаете,
мне неизвестно, что новый дронтхеймский капеллан из-за чьей-то
знатной свадьбы просит помиловать принадлежащих мне по праву
двенадцать осужденных?
— Принадлежащих вам? — изумился лютеранский священник.
— Конечно, святой отец. Семерых должно наказать кнутом, двоим
поставить клеймо на левую щеку, а троих повесить. Вот и получается
двенадцать. Да, двенадцать экю и тридцать аскалинов, а я их потеряю,
если бродяг помилуют. Этого проклятого капеллана зовут Атанас Мун-
дер. О, если бы я мог до него добраться!
Лютеранин встал и спокойно произнес:
— Сын мой, я и есть Атанас Мундер.

Глава XII
115
При этих словах черты Оругикса исказились от гнева, он вскочил,
но, встретив кроткий и приветливый взгляд капеллана, сконфуженно сел
на свое место.
Минута прошла в молчании. Затем Орденер, тоже вставший из-за
стола, чтобы защитить священника, нарушил тишину:
— Никол Оругикс, вот тринадцать экю, они вознаградят вас за
помилование приговоренных.
— Увы! — вздохнул капеллан. — Неизвестно, добьюсь ли я его.
Необходимо обратиться к сыну вице-короля, ведь всё зависит от его свадьбы
с дочерью канцлера.
— Господин капеллан, — твердо сказал Орденер, — вы получите
разрешение. Орденер Гульденлев еще не наденет обручального кольца, как
ваши подопечные будут на свободе.
— Юный чужеземец, вы не в силах помочь, но Бог услышит и
вознаградит вас.
Тринадцать экю Орденера совершили перемену в настроении
хозяина. Никол совершенно успокоился и вновь обрел веселость.
— Я вижу, вы славный малый, почтенный каноник, и вполне
достойны возглавлять церковь Святого Иллариона. Я плохо отзывался о вас, но
на самом деле я так не думаю. Вы идете своей дорогой, и не ваша вина,
если она пересеклась с моей. А вот на кого я действительно зол, так это
на дронтхеймского хранителя мертвых, старого колдуна, смотрителя
Спладгеста. Как бишь его?.. Спльюгри?.. Спадугри?.. Доктор, вы собаку
съели в науках, всё на свете знаете, не подскажете ли имя того дьявола,
вашего коллеги? Вы наверняка время от времени с ним встречались,
например, на шабашах... Может, даже на метлах рядышком летали.
Если бы бедняга Бенигнус мог в этот момент сбежать хотя бы на
только что упомянутом летательном средстве, рассказчик уверен, что он
не преминул бы немедленно это сделать. Никогда еще жажда жизни не
была в нем столь сильна, как в последний час, в течение которого он
каждой клеткой ощущал грозившую ему опасность. Страх внушало все:
легенда о Проклятой Башне, безумный взгляд женщины в красном,
голос, перчатки и питье таинственного отшельника, безрассудство
молодого спутника, а пуще всего, палач. Скрываясь от совершенного
преступления, он угодил прямо в его лапы. Старика так сильно трясло, что он не
мог двинуть ни рукой, ни ногой, особенно теперь, когда речь зашла о нем
самом, а страшный Оругикс говорил такие ужасные вещи. Не имея
мужества последовать героическому поведению капеллана, Спьягудри
молчал, тем более что язык отказывался ему служить.
— Ну как, — стоял на своем палач, — знаете имя смотрителя
Спладгеста? Или парик заткнул вам уши?

116
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Слегка, господин, — пролепетал бедолага, — но этого имени,
клянусь, не знаю.
— Не знаете?! — раздался страшный голос отшельника. — Зря
клянетесь. Этого человека зовут Бенигнус Спьягудри.
— Меня?! Меня! Милостивый Боже! — Смотрителя едва не хватил
удар.
— Да кто говорит, что вас? Речь идет о безбожнике смотрителе. Наш
ученый что-то слишком пуглив. А что, если за этими гримасами кроется
нечто преступное? Забавно было бы вздернуть старого плута. Итак,
уважаемый доктор, — трусость Спьягудри веселила хозяина, — значит, вы не
знакомы с Бенигнусом Спьягудри?
— Нисколько, господин, — видя, что его инкогнито не раскрыто,
смотритель чуть приободрился, — уверяю, что знать его не знаю. И раз уж он
вам так не по душе, я и вовсе не хотел бы с ним встретиться.
— Но вы-то, господин пустынник, как будто водите знакомство с
мошенником?
— Да, знаю его неплохо, — откликнулся тот. — Он высокого роста,
старый, худой, лысый...
Встревоженный Спьягудри поправил свой парик.
— Руки у него, — продолжал меж тем пустынник, — длинные, словно
у вора, неделю сидевшего без работы, спина согнута...
Спьягудри распрямился, как мог.
— В общем, его можно бы принять за один из охраняемых им трупов,
если бы не глаза, они так и бегают.
Спьягудри пощупал свою спасительную повязку.
— Спасибо, святой отец, — поблагодарил отшельника палач. —
Теперь, где бы ни встретил, сразу узнаю старого еврея.
Добрый христианин, Спьягудри не удержался от протестующего
восклицания:
— Как еврея?
Но тут же осекся, испугавшись, что выдал себя.
— Ладно, еврей или язычник, не имеет значения, если, как говорят,
он ладит с дьяволом.
— Охотно поверил бы, — надвинутый капюшон не мог скрыть
сардонической ухмылки пустынника, — да где ему договориться с дьяволом!
Он столь же труслив, сколь опасен. Когда чего-то боится — совсем не
владеет собой.
Отшельник говорил медленно, стараясь изменить голос, и это
придавало его словам какую-то странную выразительность.
«Не владеет собой!» — мысленно повторил Спьягудри.

Глава XII
117
— Скверно, когда злодей труслив, — заявил палач. — Ненавидеть
такого не стоит и труда. Змею убивают, а ящерицу просто давят ногой.
После таких заявлений Спьягудри решился на несколько слов в свою
защиту.
— Вы уверены, господин, что это официальное лицо действительно
таково, каким его здесь рисуют? У него как-никак репутация!..
— Репутация? — усмехнулся отшельник. — Самая отвратительная во
всей провинции!
Уязвленный Бенигнус обратился к палачу:
— Господин, что именно вы ставите ему в вину? Чувствуется, ваша
ненависть на чем-то основана.
— Ваша правда, старик, основание есть. Его ремесло похоже на мое,
и он делает всё, чтобы мне вредить.
— Ах, господин, не верьте! А если даже и так, то этот человек не
видел вас, как я, — в окружении милой жены и прелестных детишек, таким
радушным к случайным гостям. Если бы он, как я, воспользовался вашим
гостеприимством, господин, то не был бы вам врагом.
Спьягудри еще не закончил свою тираду, как молчавшая дотоле
женщина в красном поднялась и торжественно провозгласила:
— Чем больше меда на языке змеи, тем больше в нем яда.
После этого она села и опять занялась своими щипцами.
Производимые ею скрип и скрежет заполняли паузы в разговоре и, раздражая уши
гостей, казались чем-то вроде хора в греческих трагедиях, на фоне
которого происходит действие.
«Эта женщина просто полоумная», — подумал смотритель, не зная,
как иначе объяснить, почему его хвалебная речь произвела столь
скверное впечатление.
— Бекли права, белокурый господин! — воскликнул палач. — Если вы
и дальше будете защищать этого Спьягудри, я и вправду сочту вас змеей.
— Ради бога, господин, — забормотал смотритель, — я совсем его не
защищаю!
— Тогда другое дело. Ведь вам даже не известно, как далеко
простирается наглость этого субъекта. Не поверите, но он осмеливается
оспаривать у меня право на Гана Исландца!
— На Гана Исландца? — насторожился отшельник.
— Ну да. Вы, конечно, слышали про этого знаменитого разбойника?
— Ну, конечно...
— Так вот, каждый преступник рано или поздно попадает в руки к
палачу, не так ли? И что же делает этот подлец Спьягудри? Требует, чтобы
за голову Гана была установлена награда!

118
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Требует оценить голову Гана?! — как-то зловеще переспросил
отшельник.
— Именно. Какая наглость! Хочет заполучить тело, отобрав у меня
мою собственность!
— Неслыханно, мэтр Оругикс! Осмеливаться оспаривать то, что
принадлежит вам по праву! — сопровождавшая эти слова саркастическая
улыбка совершенно сразила Спьягудри.
— Такой поступок тем более отвратителен, брат отшельник, что казнь
какой-нибудь знаменитости, вроде Гана, мне совершенно необходима, она
вытащит меня из прозябания и сделает богатым, не в пример тому
случаю, с Шумахером.
— Вы в этом уверены, мэтр Никол?
— Совершенно, брат пустынник. Загляните ко мне, когда поймают
Гана, и мы умнем жирненького поросенка в честь моего повышения.
— Охотно. Но буду ли я свободен в этот день? Впрочем, вы, кажется,
послали тщеславие ко всем чертям?
— Конечно, святой отец, но когда вижу, что появляется какой-то
Спьягудри со своими нелепыми претензиями и рушит все мои планы...
— Так-так, — странным голосом протянул отшельник, — значит,
Спьягудри потребовал оценить голову Гана!
Этот голос действовал на смотрителя, как взгляд удава на кролика.
— Господин, — зачастил он, — к чему осуждать заранее? Может, это
неточно, может, просто слухи...
— Если бы слухи! — возмутился Оругикс. — Но всё так и есть.
Прошение за подписью Спьягудри уже у властей Дронтхейма. Ждут решения
его превосходительства губернатора.
Палач был настолько осведомлен о деле, что Спьягудри поостерегся
продолжать разговор на эту тему и удовольствовался тем, что в сотый
раз мысленно проклял своего молодого спутника. Но что с ним стало,
когда он услышал, как после некоторого размышления отшельник
насмешливо спросил у палача, какие пытки полагаются за святотатство!
Спьягудри почувствовал себя так, словно с него стащили парик и
повязку. Он с ужасом ждал ответа допивавшего свое пиво хозяина.
— Зависит от рода святотатства, — ответил тот наконец.
— А если надругательство над мертвецом?
Застыв от дикого страха, Спьягудри ждал, что пустынник назовет его
по имени.
— Прежде, — хладнокровно начал Оругикс, — осквернителя
закапывали живьем вместе с оскверненным.
— А теперь?

Глава XII
119
— Теперь нравы смягчились.
— Смягчились! — перевел дух Спьягудри.
— Да, — кивнул палач. Он говорил отстраненно, словно художник о
своем творении. — Сначала на мясистых частях ног выжигают букву «С»...
— А потом? — перебил старый смотритель, к которому было бы
нелегко применить подобное наказание, так он был тощ.
— Потом довольствуются повешением.
— Тысяча чертей! — вскричал Спьягудри. — Повесят!
— Что это с ним? — удивился палач. — Смотрит на меня, как
осужденный на виселицу.
— Отрадно видеть, — заметил пустынник, — что власти вернулись
к принципам гуманности.
Тем временем гроза стихла, и послышался чистый звук рога.
— Никол, — подала голос хозяйка, — это рог лучников, значит,
преследуют преступника.
— Рог лучников! — каждый повторил эти слова со своей особой
интонацией, но в голосе Спьягудри слышался неподдельный ужас.
Восклицание еще висело в воздухе, а в дверь башни уже стучали.

XIII
— Всё готово для решительного выступления,
нужен лишь вождь или сигнал. Кто начнет?
— Появится точка опоры, и всё перевернется.
Буонапарте1
Левиг — небольшой городок на северном берегу Дронтхеймско-
го залива. Его словно прислонили к низкой гряде холмов,
причудливо, будто мозаикой, расцвеченных разнообразными
видами растений. Городок являет собой печальное зрелище.
Длинные, узкие, кривые улочки застроены жалкими подобиями домов:
здесь дощатая хижина рыбака, там сложенная из глины и камней
островерхая лачуга инвалида-рудокопа, на сбереженные гроши доживающего
свой век. Рядом прилепилась заброшенная постройка — какой-то охотник
приспособил ее под жилье, покрыв крышу соломой, а дырявые стены
залатав звериными шкурами. На площади, где в наши дни можно видеть
лишь развалины древней башни, в те времена возвышалась старинная
крепость, построенная Хордой-Метким Лучником2, властителем Левига и

Глава XIII
121
братом по оружию языческого короля Гальфдана3. В 1698 году крепость
занял синдик городка. Можно сказать, он устроился удобнее всех, кроме
разве серебристого аиста — тот каждое лето прилетал в свое гнездо и
с комфортом располагался на колокольне, напоминая собой белую
жемчужину на остроконечном колпаке какого-нибудь китайского мандарина.
В то утро, когда Орденер прибыл в Дронтхейм, в Левиге, тоже
инкогнито, высадился некий незнакомец. Его золоченые носилки без гербов
и четверо хорошо вооруженных рослых лакеев возбудили всеобщее
любопытство и сделались предметом пересудов. Хозяин «Золотой чайки» —
маленькой харчевни, где остановился богатый путешественник, —
напустил на себя таинственность и отвечал на все вопросы «Ничего не знаю»
с таким видом, словно хотел сказать: «Я знаю всё, но вы от меня ничего
не услышите». Лакеи-великаны были молчаливее рыб и мрачнее темного
зева рудника. Синдик сначала сидел у себя в башне, с достоинством
ожидая визита незнакомца, однако вскоре жители с удивлением увидели, как
он дважды безуспешно пытался проникнуть в «Золотую чайку», а
вечером у полуоткрытого окна сторожил появление таинственного
незнакомца. Кумушки заключили, что новоприбывший указал господину синдику
на его место. Однако они ошиблись. От гостя к синдику прибыл
посыльный для визирования дорожного листа. Синдик разглядел на большой
зеленой восковой печати изображение герба: две скрещенные «руки
правосудия», поддерживавшие горностаевую мантию, на которой, на
подушечке, располагалась графская корона, окруженная с боков Орденом
Слона и орденом Даннеброга. Опытный чиновник всё понял и очень
обрадовался, потому что давно мечтал получить от великой канцелярии
высокий пост мэра Дронтхейма. Но его надеждам, видно, не суждено
было осуществиться, ибо знатный проезжий никого не принимал.
Подходил к концу второй день пребывания незнакомца в Левиге.
Хозяин харчевни вошел в комнату богатого постояльца и, склонившись в
глубоком поклоне, объявил о прибытии гонца.
Вельможа повелел впустить его. Войдя, гонец плотно закрыл за
собой дверь и застыл в безмолвном поклоне, ожидая слов повернувшегося
к нему хозяина.
— Я ждал вас сегодня утром, — начал господин. — Почему так
задержались?
— Интересы вашей светлости, господин граф, — ответил гонец. — Есть
ли у меня иные заботы?
— Как дела у Эльфеж? Как дела у Фредерика?
— Они здоровы.
— Хорошо, хорошо, — отмахнулся граф. — У вас что, нет более
важных новостей? Что делается в Дронтхейме?

122
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Ничего особенного, если не считать вчерашнего приезда барона
Торвика.
— Вероятно, он решил посоветоваться о предполагаемой свадьбе
со старым мекленбуржцем Левеном. Что известно о результатах этого
разговора?
— Сегодня в полдень, когда я уезжал, он еще не виделся с генералом.
— Может ли такое быть, если он приехал еще вчера? Что за
странности, Мусдемон? А с графиней он виделся?
— Отнюдь, мой господин.
— Значит, его видели только вы?
— Я тоже его не видел, мой благородный хозяин. Впрочем, мы с ним
незнакомы.
— Но если его никто не видел, откуда известно, что он в Дронтхейме?
— От его лакея, объявившегося вчера во дворце губернатора.
— Где же остановился сам господин барон?
— Слуга уверяет, что, побывав в Спладгесте, барон тотчас же
отправился в Мункхольм.
Глаза графа вспыхнули гневом.
— В Мункхольм! В тюрьму Шумахера! Это верные сведения?
Впрочем, я всегда считал этого честнейшего Левена предателем. В
Мункхольм! Что может привлекать туда Орденера? Не советы же Шумахера
понадобились барону Торвику!
— Благородный господин, — прервал Мусдемон, — нельзя быть
абсолютно уверенным, что барон на самом деле там был.
— Но вы только что сказали... Что за шутки вы себе позволяете!
— Простите, ваша светлость, я лишь повторил господину графу слова
слуги господина барона. Но господин Фредерик был вчера дежурным
офицером по тюрьме и не видел там господина Орденера.
— Это ничего не значит! Мой сын не знает в лицо сына вице-короля.
Возможно, Орденер прибыл инкогнито.
— Возможно, ваша светлость. Но господин Фредерик утверждает, что
вчера туда вообще никто не прибывал.
Граф как будто успокоился.
— Тогда другое дело. Но... Мой сын уверен?
— Он повторил это три раза. А интересы господина Фредерика в
данном случае совпадают с интересами вашей светлости.
Замечание Мусдемона окончательно убедило графа.
— Понимаю, — сказал он, — барону, видно, захотелось прогуляться
по берегу, а лакей решил, что он собрался в Мункхольм. Да и вправду,
что ему там делать? Глупо с моей стороны так беспокоиться. Напротив,
мой зять, как видно, не торопится к старику Левену, значит, не так уж

Глава XIII
123
к нему привязан, как я опасался. Не поверите, дорогой Мусдемон, —
граф улыбнулся, — я было подумал, что Орденер влюбился в Этель
Шумахер и из-за этой поездки вообразил себе целый роман. Слава богу,
Орденер меньший сумасброд, чем я. Кстати, как там дела у Фредерика
с нашей юной Данаей?4
Мусдемона, как и его хозяина, тревожила мысль об Этель Шумахер,
и, в отличие от графа, он не мог так легко отбросить сомнения. Видя,
однако, что господин улыбается, Мусдемон решил воспользоваться этим,
чтобы усилить его расположение к себе.
— Благородный граф, — начал он, — ваш сын потерпел неудачу в
интриге с дочерью Шумахера, но, сдается мне, кто-то другой оказался
счастливее.
— Другой? Но кто? — живо заинтересовался вельможа.
— Я не знаю определенно. Какой-то мужлан, крестьянин или вассал...
— Что вы говорите? — Жесткое и мрачное лицо графа просветлело.
— В этом уверял нас с графиней господин Фредерик.
Граф вскочил и, потирая руки, забегал по комнате.
— Мусдемон, дорогой мой, еще одно небольшое усилие, и мы у цели.
Дерево качается, его нужно лишь подтолкнуть. Есть ли другие добрые
новости?
— Дисполсен убит.
На лице графа разгладились последние морщины.
— Ах, мы идем от победы к победе! Бумаги, шкатулка в наших руках?
— К сожалению, ваше сиятельство, убийство совершено не нашими
людьми. Дисполсена убили и ограбили на побережье Урхталя, и это
приписывают Гану Исландцу.
— Гану Исландцу? — вновь нахмурился граф. — Но ведь мы хотели
поставить его во главе организованного нами восстания?
— Боюсь, благородный граф, найти разбойника будет нелегко. На
всякий случай я подыскал для замены человека, который назовется его
именем и займет его место. Это горец, высокий и крепкий, как дуб,
отважный и жестокий, словно волк в снежной пустыне. Никто не
усомнится, что это и есть Ган Исландец!
— Значит, — спросил граф, — Ган высок ростом?
— Так гласит молва, ваша светлость.
— Дорогой Мусдемон, я доволен ловкостью, с какой вы плетете ваши
сети. Когда же бунт?
— Очень скоро, ваша светлость. А возможно, уже начался.
Королевская опека давно не по душе рудокопам, они хотят от нее избавиться.
Волнения начнутся в Гульдбрансхале, захватят Суннмёре и поднимут народ
в Консберге. За три дня восстанут более трех тысяч рудокопов. Бунт раз-

124
Виктор Гюго. Ган Исландец
разится якобы в защиту Шумахера — сейчас наши подстрекатели вербуют
недовольных от его имени. Волнение подавят резервные части на юге, а
также гарнизоны Дронтхейма и Сконгена. А тут и вы подоспеете. Как раз
вовремя, чтобы укротить бунтовщиков и оказать еще одну большую
услугу королю. Ведь ваша светлость освободит его от опасного для трона
Шумахера. Союз благородной дамы Ульрики с бароном Торвиком будет,
таким образом, иметь крепкую основу.
Доверительная беседа двух подлецов не может длиться долго, ибо то,
что еще осталось человеческого в каждом из них, невольно устрашается
собственных адских козней. Взаимная душевная нагота ужасает своим
уродством, и преступник отвращается от преступника. Один злодей
видит в другом отражение своих страстей, низменных интересов и
устремлений, своего цинизма. Явленная в собеседнике глубина собственного
падения внушает ужас. Собственные низость и притязания в речах
другого становятся невыносимы, и, какой бы тайной ни была такая встреча,
у нее всегда два свидетеля: незримый Бог и собственная совесть.
Для графа конфиденциальные разговоры с Мусдемоном были тем
более тяжки, что тот постоянно стремился сделать хозяина соучастником
уже совершенных или предстоящих гнусных дел. Многие слуги
предпочитают скрывать от господ готовящиеся преступления, берут
ответственность за творимое зло на себя и зачастую даже оставляют хозяевам
утешение думать, что дело сделалось как бы помимо воли господина. Мус-
демон же из утонченного садизма действовал противным образом — делал
вид, что только повинуется воле графа. Граф и слуга хорошо знали
тайные намерения друг друга. Хозяин понимал, что Мусдемон готов в
случае чего скомпрометировать вместе с собой и его. Вельможа решил про
себя не оставаться в долгу — следующей после головы Шумахера он
хотел бы снести голову Мусдемона. Тот об этом тоже догадывался, а граф,
в свою очередь, чувствовал, что слуга знает о его тайном желании.
Итак, граф получил ответы на все свои вопросы. Он был
удовлетворен. Теперь Мусдемона следовало отпустить.
— Мусдемон, — улыбка сиятельного вельможи стала сладкой до
приторности, — вы самый верный и усердный из всех моих слуг. Дело идет
прекрасно, и я обязан этим вам одному. Назначаю вас секретарем тайных
дел великой канцелярии.
Мусдемон склонился в глубоком поклоне.
— И это еще не всё, — продолжал граф, — я в третий раз попытаюсь
исхлопотать для вас орден Даннеброга, но, боюсь, ваше происхождение,
родня...
Мусдемон покраснел, побледнел и, чтобы скрыть отразившиеся на
его лице чувства, склонился еще ниже.

Глава XIII
125
— Идите. — Граф протянул руку для поцелуя. — Идите, господин
тайный секретарь, и готовьте ваше placeat*. Будем надеяться, что оно
попадет королю не под горячую руку.
— Одобрит его король или нет, всё равно я смущен и счастлив
заботами вашей милости.
— Поторопитесь, милейший, мне пора ехать. Надо раздобыть точные
сведения об этом Гане.
После троекратного поклона Мусдемон взялся за ручку двери.
— Да, чуть не забыл, — остановил его граф, — как новый тайный
секретарь, распорядитесь, чтобы канцелярия уведомила синдика Левига об
отставке — он скомпрометировал себя глупым поведением по отношению
к незнакомым путешественникам.
* прошение (лат.).

XIV
О монахе, в полночь припадающем к святыням,
О рыцаре, укрощающем непокорного скакуна,
О гибнущем на поле боя под зловещие звуки трубы,
О том, кто умирает под сладкое молитвенное пение —
О всех ты заботишься, простирая свое милосердие
На верующих, и на воина, и на монаха.
Гимн святому Ансельму1
Да, хозяин, мы непременно должны совершить паломничество
к гроту Линрасса. Кто бы мог подумать, что отшельник, в
котором я подозревал дьявольское семя, станет нашим
ангелом-хранителем, что копье, казалось, готовое нас пронзить,
послужит нам орудием спасения над страшной пропастью!..
Так довольно комично Бенигнус Спьягудри выражал перед Ордене-
ром радость, восхищение и признательность в адрес таинственного
пустынника. Как догадывается читатель, наши путешественники
благополучно покинули Проклятую Башню. Мы застаем их в момент, когда они уже
оставили позади Виглу и с трудом преодолевают холмистую дорогу,
испещренную лужами и усыпанную валунами, которые потоки воды
притащили и оставили в топкой земле. Еще не рассвело, но обрамляющие
дорогу кусты уже вырисовываются на фоне посветлевшего неба, а глаз
начинает улавливать очертания предметов, пока лишенных цвета, но уже
обретающих форму в пробивающемся сквозь холодный утренний туман
сером, плотном, сумеречном свете.
Орденер хранил молчание. Он пребывал в полузабытьи, какое
иногда сопровождает размеренную ходьбу. Вздремнуть накануне ему
удалось лишь в лодке, когда он переправлялся из Спладгеста в Мункхольм.
Теперь его тело двигалось по направлению к Сконгену, а мысли улетали

Глава XIV
127
к Дронтхеймскому заливу, в мрачную тюрьму, где в холодной башне
в заточении томилось существо, с которым были связаны его надежды на
счастье. Когда юноша бодрствовал, память об Этель властвовала над его
мыслями, когда спал — над сновидениями. Во сне, в этой нашей
загадочной жизни, когда душа предоставлена самой себе, когда недужной плоти
как бы не существует, целомудренная избранница являлась ему не то
чтобы более прекрасной и невинной, но какой-то более свободной,
счастливой, принадлежащей только ему. Однако на этой дороге в Сконген
Орденер совсем уж забыться не мог — время от времени яма, камень или
ветка под ногами возвращали его к действительности. Он поднимал
голову, размыкал усталые веки, сожалея, что приходится из прекрасного
парения в небесах спускаться на землю, в трудное путешествие, и всё же
юноша на это не слишком досадовал — ведь он чувствовал у сердца
локон волос, залог будущего счастья с Этель. В памяти Орденера возникал
прелестный образ, и наш мечтатель вновь погружался если не в сон, то
в зыбкие, но неотступные грезы.
— Хозяин! — Голос Спьягудри становился всё громче и вкупе с весьма
чувствительным ударом о дерево пробудил молодого человека. —
Хозяин, уже нечего бояться. Лучники и отшельник пошли из башни направо,
мы уже далеко от них и можем теперь поговорить. А до сих пор лучше
было молчать.
— Право же, — зевая, заметил Орденер, — вы слишком осторожны.
Вот уже три часа, как мы ушли из башни и от лучников.
— Ваша правда, господин, но лучше уж перестараться. Представьте
себе, если бы в тот ужасный момент, когда начальник этого чертова
отряда спросил, нет ли здесь Бенигнуса Спьягудри, голосом, каким Сатурн
призывал своего сына, чтобы пожрать его2, я бы отозвался, то где бы я
сейчас был, благородный хозяин?
— Клянусь, старик, в тот момент никто, даже прибегнув к щипцам, не
смог бы вырвать у вас ваше имя.
— И разве я поступил неправильно? Заговори я, и отшельник — да
благословят его святой Госпиций и святой Усбальд!3 — не успел бы
спросить у начальника лучников, не состоит ли его рота из солдат мунк-
хольмского гарнизона. Ничего не значащий вопрос, так, чтобы
выиграть время. Заметили, молодой хозяин, странную улыбку, какой
отшельник, после утвердительного ответа дурака-лучника, пригласил его
следовать за собой, сказав, что знает, где прячется беглый Бенигнус
Спьягудри?
Тут смотритель трупов на момент остановился, словно набираясь сил,
и затем продолжил голосом, в котором от нахлынувших чувств
послышались слезы:

128
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Добрейший святой отец! Достойный и добродетельный пустынник,
воплощающий в жизнь принципы христианского человеколюбия и
евангельского милосердия! А я-то испугался его внешности, весьма
устрашающей, по правде говоря. Но за ней скрывается прекрасная душа! Заметили,
благородный хозяин, что-то странное в его голосе, когда, уходя с
лучниками, он сказал мне «до свиданья»? В другом случае это выражение меня
бы испугало, но набожный, достойный отшельник в этом не виноват.
Бесспорно, одиночество может быть причиной появления в голосе
определенной странности, ибо я знаю, господин, — тут Бенигнус перешел на
шепот, — я знаю другого одиночку, этого ужасного... Но нет, из уважения
к достойному отшельнику из Линрасса не буду их сравнивать. В
перчатках отшельника тоже нет ничего необычного — стоит холодная погода.
И соленый напиток больше меня не беспокоит — у католических монахов
зачастую странные обычаи. А этот обычай даже упомянут в стихе
славного Уренсиуса4, отшельника с Кавказских гор: «Rivos despiciens, maris undam
polat amaram»*.
Ну как же этот стих не пришел мне в голову в проклятой развалюхе
Виглы! Если бы меня не подвела память, я не испытал бы тогда такого
страха. Но согласитесь, господин, нелегко сохранить ясность мыслей в
подобной ситуации — за столом палача! Палач... Всеми презираемое
существо, отличающееся от убийцы лишь частотой и безнаказанностью своих
деяний. Существо, сердце которого, жестокое, как у самых закоренелых
бандитов, отмечено еще и трусостью, чего эти последние не могут себе
позволить. И этот душегуб предлагает пищу и наливает вино теми же
руками, что недавно держали пыточные инструменты и заставляли
кричать от боли зажатых в тисках жертв. Дышать одним воздухом с
палачом! Да последний нищий, побывав с ним рядом, с ужасом сбросит
последние лохмотья, укрывающие от холода его язвы и наготу, чтобы
очиститься. Сам начальник судебной канцелярии, поставив печать на указ
о назначении палача, тотчас бросает бумагу на стол в знак проклятья и
отвращения! Во Франции, когда палач умирает, сержанты
муниципальных частей5 предпочитают уплатить штраф в сорок ливров, нежели
занять его место. В Пеште одному приговоренному к смертной казни, по
имени Чорчилль, предложили помилование, если он согласится стать
палачом. Он отверг это предложение! Разве не показательно, благородный
молодой хозяин, что Турмерин, епископ Маастрихта6, велел освятить
церковь, после того как в ней побывал палач, что царица Петровна7
каждый раз, приходя с казни, умывалась? Вам также должно быть известно,
Обозревая сверху, он усмиряет реки и горькую воду морей (лат.).

что французские короли из почтения к военным приказывали, чтобы
военных преступников казнили их же товарищи — прикосновение палача
не должно было осквернять этих благородных людей, даже
совершивших преступление. Наконец, в «Сошествии святого Георгия в ад» ученого
Мелазия Итурхема8 разве Харон9 не предпочитает разбойника Робин
Гуда палачу Флипкрассу? Право, хозяин, если я когда-нибудь стану
могущественным, — а это во власти одного лишь Бога, — то уничтожу палачей
и восстановлю старые пошлины и пени. За убийство герцога будут, как и
в тысяча пятьсот пятидесятом году, платить тысячу четыреста сорок
двойных королевских экю, за убийство графа — тысячу четыреста сорок
простых экю, за убийство барона — тысячу четыреста сорок мелких экю,
дворянина — тысячу четыреста сорок аскалинов, за убийство буржуа...
— Кажется, я слышу конский топот, кто-то скачет к нам, — перебил
его Орденер.

130
Виктор Гюго. Ган Исландец
Путники обернулись и, так как за время ученых разглагольствований
Спьягудри уже совсем рассвело, увидели в ста шагах за собой человека
в черном. Одной рукой он махал им, а другой придерживал небольшую
лошадку грязно-белой масти, каких много водится, и домашних, и диких,
в невысоких горах Норвегии.
— Пожалуйста, хозяин, — попросил пугливый смотритель, —
поторопимся, сдается мне, что этот черный человек — лучник.
— Успокойтесь, старик, нас двое, и мы станем убегать от одного?
— Увы! Двадцать ястребов улетают при виде одной совы. Что за
радость попасть в лапы стражей порядка?
— А почему вы решили, что это один из них? — ответил Орденер,
явно не испытывая страха. — Успокойтесь, мой храбрый провожатый, я
узнаю всадника. Остановимся.
Пришлось уступить. Через минуту всадник поравнялся с путниками,
и Спьягудри перестал дрожать, узнав серьезное и спокойное лицо
священника Атанаса Мундера.
Святой отец остановил свою лошадку, приветливо поклонился и
заговорил, слегка задыхаясь после быстрой скачки:
— Дети мои, я вернулся из-за вас. Господь, конечно, не допустит,
чтобы эта имеющая благие цели задержка повредила тем, кому необходимо
сейчас мое присутствие.
— Святой отец, — ответил Орденер, — мы были бы счастливы, если
бы могли услужить вам.
— Напротив, это я хочу оказать вам услугу. Не соблаговолите ли
сказать мне о цели вашего путешествия?
— Не могу, благочестивый падре.
— Очень надеюсь, сын мой, что ваш отказ не вызван недоверием.
Иначе горе мне! Горе тому, кого, увидев лишь раз, опасается порядочный
человек.
Смирение священника живо тронуло молодого человека.
— Могу лишь сказать, святой отец, что мы держим путь к Северным
Горам.
— Так я и думал и потому догнал вас. В этих горах бродят банды
охотников и рудокопов, их следует опасаться.
— И что же?
— Знаю, что не стоит и пытаться остерегать благородного юношу от
опасности, которой он ищет. Но уважение — а я его сразу к вам
почувствовал — натолкнуло меня на иной способ быть вам полезным.
Несчастный фальшивомонетчик, которому я принес вчера последние утешения,
был рудокопом. Перед смертью он дал мне бумагу, подписанную его
именем, и сказал, что, если мне когда-нибудь вздумается путешествовать

в тех горах, она оградит меня от опасностей. Но зачем эта бумага
бедному пастырю, который до конца своих дней не покинет заключенных?
К тому же, окажись он inter castra latronum*, ему следует искать защиты
лишь в смирении и терпении, единственном оружии служителей Господа.
Я не отклонил охранную грамоту лишь потому, что негоже огорчать
того, кто через несколько мгновений не сможет ни дарить, ни принимать
дары в этой земной юдоли. Господь, должно быть, вразумил меня, и
сегодня я могу вручить эту грамоту вам, чтобы она хранила вас в пути и
чтобы дар умирающего сослужил добрую службу.
Орденер с благодарностью принял подарок.
— Господин пастор, — сказал он, — то, что вы для нас сделали, — не
иначе как Божья воля. Спасибо. Впрочем, — юноша положил руку на эфес
шпаги, — я ношу мою охранную грамоту на боку.
в стране разбойников (лат.).

132
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Молодой человек, может статься, эта хрупкая бумага защитит вас
надежнее, чем сталь. Взгляд осужденного мощнее меча архангела.
Прощайте. Меня ждут узники. Помолитесь когда-нибудь за них и за меня.
— Святой отец, — улыбнулся Орденер, — я обещал, что ваших
узников помилуют. Так и будет.
— Ах, не говорите об этом столь уверенно, сын мой, не искушайте
Господа. Человеку не дано знать сердце другого, и вам неизвестно, как
решит сын вице-короля. Быть может, он никогда — увы! — не захочет
принять смиренного пастыря. Прощайте, сын мой. Да благословит Бог
ваш путь, и пусть ваша добрая душа вспоминает иногда бедного
священника и молится за несчастных узников.

XV
— Добро пожаловать, Гуго. Скажи-ка, ты...
Ты когда-нибудь видел подобную грозу?
Метъюрин. Бертрам1
Три секретаря губернатора Дронтхейма заняли свои места в
смежной с покоями его превосходительства приемной, перед черным
столом, заваленным бумагами, свитками, печатями и
различными письменными принадлежностями. Пустующий четвертый
стул красноречиво говорил о том, что один из секретарей опаздывает.
Присутствовавшие некоторое время были поглощены каждый своей
работой, потом один из них заметил:
— Знаете ли, Ваферней, что архиепископ вот-вот отправит в
отставку бедного библиотекаря Фокстиппа, и причина тому —
рекомендательное письмо, приложенное вами к прошению доктора Англивиуса?
— Что вы болтаете, Рикард? — живо отозвался второй, к которому
Ричард вовсе не обращался. — Ваферней не мог писать в пользу
Англивиуса, потому что петиция этого человека рассердила генерала, когда я ее
ему прочитал.
— Вы это уже говорили, — ответил Ваферней, — но на прошении
рукой генерала написано «tribuatur»*.
— Именно, — подтвердил первый собеседник.
— И многие другие решения генерала по делам, о которых вы
упоминали, неожиданно менялись благодаря приписке на полях. Вот, на
прошении рудокопов генерал написал «negatur»**.
одобрить [лат).
отклонить [лат).

134 Виктор Гюго. Ган Исландец
— Ничего не понимаю! Ведь генерал опасается воинственных
настроений рудокопов!
— Может быть, хочет проучить их суровостью? Ведь петиция
пастора Мундера о помиловании двенадцати приговоренных тоже отвергнута.
Собеседник Вафернея вскочил:
— Вот в это я не верю! Генерал слишком добр, ему жаль осужденных,
уж я точно знаю!
— Ну так можете сами удостовериться, Артур. — Ваферней протянул
бумагу: на ней и в самом деле стоял отрицательный вердикт.
— Не верь глазам своим, — вздохнул Артур. — Попробую подать
генералу прошение священника еще раз. Когда он просматривал эти бумаги?
— Кажется, — ответил Ваферней, — три дня назад.
— В то утро, — Рикард перешел на шепот, — когда барон Орденер так
таинственно появился в здешних местах и снова исчез.
— Поглядите-ка! — живо откликнулся Ваферней, прежде чем Артур
успел что-нибудь сказать. — Вот еще один «negatur» — на смешном
прошении Бенигнуса Спьягудри.
Рикард расхохотался.
— Смотрителя трупов? Который тоже исчез весьма странно?
— Его самого, — кивнул Артур. — В его «мясной лавке» нашли
изувеченный труп, и теперь суд преследует беглеца за святотатство. Но
маленький лопарь2, что служит в Спладгесте, уверен, что колдуна забрал дьявол.
Впрочем, так думают все.
— Ну и субъект! — засмеялся Ваферней. — Добрую же память оставил
он по себе!
Ваферней еще продолжал смеяться, когда вошел четвертый секретарь.
— Добро пожаловать, Густав, поздновато вы сегодня. Не женились ли
ненароком вчера вечером?
— Ах, не в этом дело, — возразил Ваферней, — просто он отправился
самой длинной дорогой, чтобы пройтись в новом плаще под окнами
своей ненаглядной Розили.
— Как бы хотелось, Ваферней, чтобы всё было именно так! — ответил
вновь прибывпшй. — Но причина моего опоздания менее поэтична. Боюсь,
мой новый плащ не произвел никакого впечатления на тех, кого я только
что посетил.
— Где же вы были? — спросил Артур.
— В Спладгесте...
Перо выпало из пальцев Вафернея.
— Бог свидетель, — воскликнул он, — мы только что о нем говорили!
Но если об этом жутком месте еще можно поболтать, то не представляю
себе, как можно туда войти.

Глава XV
135
— И еще меньше, — подхватил Рикард, — как можно там находиться.
Так что же вы там видели, дорогой Густав?
— Конечно, вам не хочется видеть это страшное место, но интересно
о нем послушать, — усмехнулся Густав. — В наказание мне не следовало
бы описывать вам все тамошние ужасы, от которых мороз по коже
пробирает.
Все трое стали наседать на Густава. А тот заставил себя упрашивать,
хотя ему самому не терпелось поделиться увиденным не менее, чем его
сослуживцам об этом услышать.
— Что ж, Ваферней, можете передать мой рассказ вашей сестре, ведь
она обожает всякие ужасы. Меня увлекла в Спладгест толпа. Туда
только что привезли трупы трех солдат из гарнизона Мункхольма и двух
лучников — их нашли в четырех лье, на дне пропасти Каскатимор.
Утверждают, что последние двое — из группы, посланной три дня назад в
направлении Сконгена на поиски беглого смотрителя Спладгеста. Если это
верно, то непонятно, кто мог убить столь хорошо вооруженных людей. Тела
изуродованы, их, видно, столкнули в пропасть. Просто волосы дыбом
встают!
— И вы их видели, Густав? — с живостью спросил Ваферней.
— Да, они до сих пор у меня перед глазами!
— А есть ли предположения, кто мог учинить подобное?
— Некоторые думают, что это дело рук шайки рудокопов, вчера
в горах слышали звук рога, они так между собой сообщаются.
— Неужели? — воскликнул Артур.
— Как будто, да. Но один старый крестьянин утверждает, что в
стороне Каскатимора нет ни рудников, ни рудокопов, и, кажется, он прав.
— Тогда кто же убийца?
— Неизвестно. Если бы трупы были растерзаны, можно было бы
списать на диких зверей, но на телах видны только длинные глубокие
борозды. Такие же и на теле старика с белой бородой, которого
принесли в Спладгест позавчера утром после той страшной грозы, что
помешала вам, дорогой Леандр Ваферней, отправиться на ту сторону
залива навестить вашу Геро3 на склоне Ларсинна.
— Будет вам, Густав! — засмеялся Ваферней. — Но что за старик?
— Говорят, по высокому росту, длинной седой бороде и четкам
признали тамошнего пустынника, хотя труп был совсем без одежды.
Кажется, его называли отшельником из Линрасса. Беднягу тоже убили.
Но зачем? Из религиозных побуждений теперь уже не убивают, а у
старого отшельника всего-то добра — старый плащ да всеобщее уважение.
— Вы говорите, его труп, — переспросил Рикард, — так же, как и тела
солдат, исполосован когтями хищников?

136
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Да, именно так. Один рыбак утверждает, что подобные же
кровавые борозды обнаружены на трупе, найденном на днях в дюнах Урхталя.
— Странно, — покачал головой Артур.
— Просто страшно, — добавил Рикард.
— Хватит разговоров, пора за работу, — распорядился Ваферней. —
Генерал вот-вот прибудет. Дорогой Густав, мне очень хотелось бы
посмотреть на эти трупы. Может быть, сегодня вечером заглянем в Сплад-
гест?

XVI
— А в стороне, меж тихими полями,
Под кровлей хижины, дитя, жила она,
Со всеми детскими мечтами
В свой тесный мир заключена.
Чего, злодей, искал я?
Иль недоволен был,
Что скалы дерзко рвал я
И вдребезги их бил?
Ее и всю души ее отраду
Я погубил и отдал в жертву аду!
Гёте. Фауст1
В 1675 году, за двадцать четыре года до описываемых событий,
жители Токтри радовались, ожидая свадьбы нежной Люси
Пельнир со славным, высоким и красивым юношей по имени
Кароль Стадт. Вот уж был бы праздник! По правде говоря,
молодые люди давно любили друг друга, и всем обитателям деревни не
терпелось дождаться того дня, когда тревоги, надежды и желания
влюбленных завершатся счастливым браком. Они родились в одной деревне,
бегали по одним полям, и часто, ребенком, утомившись от игр, Кароль
засыпал на плече Люси. А когда дети подросли, Люси, возвращаясь с
полевых работ, нередко опиралась на руку Стадта. Люси была самой
кроткой и красивой девушкой в кантоне, а Кароль — самым добрым и
благородным юношей. Любовь была взаимной, и им не нужно было
вспоминать, когда она началась, ибо она родилась вместе с ними.
Но свадьбе молодых людей не суждено было стать столь же
естественной, что и их чувства. Семейные распри, взаимная неприязнь, и даже
ненависть, родственников всё время создавали препятствия. Любящих
разлучили на год, в течение которого Кароль очень страдал без своей Лю-

138
Виктор Гюго. Ган Исландец
си, а девушка не переставала лить слезы от тоски по любимому. Но
счастливый день, который должен был соединить их навеки для общих
радостей и горестей, всё-таки наступил.
Кароль добился своей Люси тем, что выручил ее из большой беды.
Однажды он услышал в лесу крики — разбойник, наводивший ужас на
всю округу, встретив девушку в уединенном месте, решил ее похитить.
Кароль отважно вступил в борьбу с чудовищем в человеческом обличье,
рычавшим, словно дикий зверь, за что он и получил прозвище Ган2.
Юноша, не раздумывая, отважно бросился на разбойника, с которым никто
не осмеливался схватиться. Любовь придала Каролю силы льва. Герой
освободил свою ненаглядную и вернул отцу, а тот, в свою очередь, как
ценный приз вручил ее победителю.
В день свадьбы ликовала вся деревня. Одна лишь Люси казалась
подавленной. Никогда еще не смотрела она на жениха с такой нежностью,
но нежности в ее взгляде было столько же, сколько и тревоги. Это так
противоречило общей радости, что очень всех удивляло. По мере того,
как жених чувствовал себя всё более счастливым, лицо невесты делалось
всё более грустным.
— О моя Люси, — сказал после церемонии Кароль, — этот разбойник —
проклятье для всей округи, мне же он принес счастье.
Окружающие заметили, что невеста покачала головой и ничего не
ответила.
Наступила ночь. Новобрачных оставили одних в новом жилище, а на
площади в честь молодых еще веселее зазвучали песни и закружились
танцы.
На следующее утро Кароль Стадт исчез. Один охотник с Кьёленских
гор3 встретил его на заре блуждающим по берегу залива и передал от
него записку отцу Люси. Старый Виль Пельнир показал письмо пастору
и синдику, и от праздника осталось лишь всеобщее смятение, потрясение
да беспросветное отчаяние вчерашней невесты.
Эта ужасная семейная катастрофа ошеломила деревню, но все
попытки разгадать тайну были напрасны. В тот самом храме, где всего
лишь несколько дней назад молились о счастье молодых, вознесли
молитвы за упокой души бедного Кароля. О том, что привязывало к жизни
вдову Стадт, до поры никто не догадывался, но через девять месяцев
траурного одиночества она родила сына, и в тот же день деревня Голин
была снесена с лица земли обрушившейся на нее скалой.
Рождение сына не рассеяло глубокой скорби матери. Жил Стадт
ничем не походил на Кароля. Его ожесточенность в детстве обещала с
годами лишь возрасти. Время от времени в одинокую лачугу вдовы
наведывался невысокий человек свирепого вида — многие видевшие его изда-

ли охотники признавали в нем Гана Исландца, — а проходившие мимо
дома вдовы люди слышали жалобные мольбы женщины и звериный
рык. Человек уводил с собой юного Жила, они пропадали месяцами.
Затем тот человек возвращал матери мальчика, еще более диким и
мрачным.
Вдова Стадт питала к ребенку смешанное чувство ужаса и
нежности. Она часто сжимала его в горячих материнских объятиях, как
единственную ниточку, привязывавшую ее к жизни. Но столь же часто с
ужасом отталкивала дитя и тогда призывала Кароля, ее дорогого Кароля.
Никто не знал, что творилось в душе этой женщины.
Жилу исполнилось двадцать три, он увидел Гуту Стерсен и полюбил
девушку с неистовой страстью. Гута Стерсен была богата, а он беден.
Поэтому юноша отправился в Рёрус и нанялся на рудник, чтобы
заработать золота. С тех пор мать ничего о нем не слышала. Однажды ночью
она сидела за прялкой — этим она зарабатывала на жизнь, — лампа едва
горела, стены дома, свидетели той давней таинственной ночи,
состарились вместе с женщиной в трауре и одиночестве. Вдова с беспокойством
думала о сыне, страстно желая его видеть, хотя присутствие Жила
всегда напоминало ей о давней трагедии.

140
Виктор Гюго. Ган Исландец
Бедная мать любила сына, несмотря на его жестокость и дикость. Да
и как было не любить — она ведь столько из-за него выстрадала!
Женщина поднялась, извлекла из глубин старого шкафа
поржавевшее распятие, некоторое время смотрела на него с мольбой, потом резко
оттолкнула.
— Молиться?! — вскричала несчастная. — Разве я смею молиться?
Нет, мне надлежит взывать только к нечистой силе, раз я угодила в ее
сети... — Она снова погрузилась в печальную задумчивость, когда в дверь
постучали.
Сюда редко кто заглядывал. Странная жизнь вдовы Стадт давно
уже давала повод жителям Токтри говорить о ее связях с дьяволом,
поэтому к лачуге никто близко не подходил. Таковы были дикие
предрассудки в том невежественном краю! Несчастье бедной женщины сделало
ее в глазах людей колдуньей так же, как занятия наукой превратили в
колдуна и смотрителя Спладгеста.
— Ах, если бы это был мой сыночек, мой Жил! — Вдова бросилась
открывать.
Увы! Вместо сына на пороге стоял невысокий отшельник,
закутанный в черный плащ, из-под его капюшона выглядывала лишь черная
борода.
— Святой человек, что вы тут ищете? — спросила вдова. — Не знаете,
в какой дом постучали?
— Прекрасно знаю! — ответил отшельник хриплым голосом,
слишком хорошо ей знакомым.
Сбросив перчатки, черную бороду и капюшон, он открыл ужасное
лицо с рыжей бородой и руки с отвратительными ногтями. Женщина
в ужасе закрыла лицо ладонями.
— Ну-ну, — буркнул человечек, — ты что, за двадцать четыре года не
привыкла к облику супруга, которого будешь созерцать вечно?
Вдова обреченно произнесла:
— Вечно?
— Слушай, Люси Пельнир, я принес тебе новости о сыне.
— О сыне? Где же он? Почему не приходит?
— Не может.
— Вы принесли новости о нем, благодарю. Вы принесли мне счастье.
— Воистину так, — глухо ответил человек. — Ты слабая женщина, и
я всегда удивлялся, как твое чрево могло выносить такого сына.
Радуйся же. Ты всегда боялась, что он будет похож на меня? Больше бояться
не надо.
— Значит, — женщина расцвела от счастья, — мой дорогой Жил
изменился?

Глава XVI
141
Отшельник угрюмо усмехнулся:
— О да, весьма!
— Но почему же он не пришел припасть к материнской груди? Где вы
его видели? Что он делал?
— Спал.
Охваченная радостью вдова не замечала ни мрачного, угрюмого
взгляда, ни дьявольской усмешки.
— Почему не разбудили, не сказали «Жил, иди скорее к матери»?
— Его сон слишком глубок.
— Но когда же он придет? Скажите наконец, когда я его увижу?
Мнимый отшельник вытащил из-под одежды что-то вроде кубка
весьма странной формы.
— Эй, вдова, — прохрипел он, — выпей-ка за возвращение своего
сыночка!
Это был человеческий череп. Женщина в ужасе вскрикнула. Не
в силах вымолвить хоть слово, она лишь отшатнулась.
— Нет, нет! — ужасным голосом произнес человек. — Не
отворачивайся, смотри: вот всё, что от него осталось. — И в красноватом свете лампы
поднес к помертвевшим губам матери голый, высохший череп сына.
На истерзанную душу несчастной обрушивалось в жизни слишком
много бед, могла ли еще одна сразить ее? Она подняла на отшельника
застывший, какой-то отупевший взгляд.
— Смерть, — прошептала несчастная, — о смерть, возьми меня!
— Умирай, коли так хочется! Но вспомни, Люси Пельнир, лес Токт-
ри, вспомни день, когда дьявол завладел твоим телом и отправил в ад
твою душу. Я демон, Люси, а ты вечная моя супруга. Теперь умирай, если
хочешь.
Среди темного населения тех мест бытовало поверье, будто духи ада
поселяются иногда в мире людей и совершают страшные и мерзкие
преступления. Ган Исландец имел именно такую репутацию. Считалось
также, что на женщину, соблазненную или насилием ставшую жертвой
такого исчадья ада в человеческом обличье, переходило проклятье злого
духа.
На эти мысли вдову навели пробужденные гостем воспоминания.
— Увы! — горестно вздохнула она. — Значит, мне нельзя уйти из
жизни? Но в чем моя вина? Клянусь, дорогой Кароль, я этого не хотела.
Однако молодой девушке не под силу одолеть дьявола...
Взгляд женщины стал безумным, дрожавшие губы рождали
бессвязные слова.
— Да-да, Кароль, с того дня я стала нечистой, но была невиновна
в этом, — бормотала она. — Мой Кароль, я не хотела тебя предавать. Но

142
Виктор Гюго. Ган Исландец
ты опоздал. Мое тело уже принадлежало ему. Теперь я приговорена
навечно. О дорогие мне люди, мне не быть с вами, мне суждено теперь
идти с этим чудовищем в его мир — в мир отверженных! Но что ж
теперь поделать? Несчастья, постигшие меня при жизни, обернутся
преступлениями в вечности...
Мнимый отшельник устремил на нее торжествующий мрачный
взгляд.
— Ах! — Женщина с внезапно вспыхнувшей надеждой повернулась
к невысокой фигуре. — Скажите, а вы не мерещитесь мне? И день моего
падения, и те ужасные ночи, когда вы появляетесь, — это ведь
кошмарные сны, страшные и мерзкие видения, правда?
— Женщина, женщина, не теряй разум. Ты не спишь, и это так же
верно, как и то, что Жил мертв.
Воспоминания о прежних горестях на время будто вытеснили из
сознания обезумевшей матери новую беду. Слова отшельника напомнили
о ней.
— О, мой сын! Мой сын! — простонала вдова. Ее голос тронул бы
самую черствую душу. — Нет-нет, он вернется, он не умер, не могу
поверить, нет!
— Ну ладно, тогда спроси у раздавивших его скал Рёруса и у вод
Дронтхеймского залива, что поглотили его.
Упав на колени, женщина вскричала:
— Боже! Великий Боже!
— Молчи, прислужница дьявола!
Несчастная повиновалась, а он продолжал:
— В смерти сына не сомневайся. Он наказан за то, в чем не был
повинен его отец, — позволил взгляду женщины смягчить свое каменное
сердце. Что касается меня, то я обладал тобою, но никогда не любил.
А на Жила пало несчастье твоего Кароля — его тоже обманула невеста,
из-за нее он и умер.
— Умер! Умер! — снова запричитала мать. — Это правда? О, мой
Жил! Ты рожден в горе, зачат в страхе и выношен в печали. Твой рот
раздирал мою грудь. Ребенком ты никогда не отзывался на ласки,
никогда не целовал меня. Ты всегда бежал от моих объятий и всегда
отталкивал свою мать, а она была так одинока в этой жизни! Только
принося новую боль, ты заставлял меня забывать о былых несчастьях. Ты
покидал меня для отца-оборотня, виновника моего вдовства. И всё же,
сын, сегодня мне кажется, что твоя смерть — самое невыносимое из
всех моих бедствий и что воспоминания о тебе будут утешать и
радовать мою душу...

Не в силах продолжать, она спрятала голову в черной вдовьей вуали
и зарыдала.
— Слабая женщина! — прошипел отшельник. Затем громко сказал: —
Укроти свою скорбь. Над моей же я просто смеюсь. Слушай, Люси Пель-
нир, пока ты оплакиваешь нашего сына, я уже начал за него мстить.
Невеста изменяла ему с солдатом мункхольмского гарнизона — теперь весь
полк погибнет от моей руки. Смотри, Люси Пельнир.
Он завернул рукава и показал свои покрытые пятнами крови
уродливые запястья.
— Вот так! — прорычал он. — Дух Жила будет с радостью бродить по
отмелям Урхталя и ущельям Каскатимора. Женщина, видишь эту кровь?
Так вот, утешься!
Затем, внезапно вспомнив, спросил:
— Вдова, тебе не передавали от меня железный сундучок? Как?! Я
послал тебе золото, я вершу кровавую месть, а ты всё плачешь? Разве ты не
из людской породы?

144
Виктор Гюго. Ган Исландец
Охваченная горем вдова не слышала его.
— Вот как! — ухмыльнулся он. — Молчалива и неподвижна! Так,
может, ты и не из породы женщин? Люси Пельнир! — Гость потряс ее за
руку. — Мой посланец принес тебе запечатанный железный ларец?
На минуту очнувшись, вдова отрицательно покачала головой и снова
погрузилась в свое горе.
— Ах, подлец! — разгневался ночной посетитель. — Низкий обманщик!
Ну, Спьягудри, дорого ты заплатишь за это золото!
И, сбросив одежду отшельника, Ган выскочил из хижины с воем
ищущей падаль гиены.

XVII
— Господин, причесываю волосы и плачу, ибо
вы оставляете меня одну и уезжаете в горы.
Возлюбленная графа. Романс1
Уже четыре долгих, похожих один на другой, дня Этель одна
бродила по мрачному саду Шлезвигского замка, по часовне,
свидетельнице ее слез и жарких молитв, по длинной галерее,
где однажды она не услышала полуночного боя часов. Иногда
компанию девушке составлял старый отец, но всё равно Этель
чувствовала себя одинокой, ибо рядом не было того, кого она считала истинным
спутником своей жизни.
Бедная пленница! Чем согрешила эта чистая юная душа, за что на
нее обрушилось столько страданий? С самой колыбели ее лишили
друзей, почестей, богатства, радостей молодости, триумфа красоты, с
колыбели заточили в тюрьму. Узница рядом с узником-отцом, она с грустью
наблюдала, как он стареет. И теперь, когда пришла любовь, она застала
бедняжку в тюрьме и заставила ее остро почувствовать свою несвободу.
Да и значила ли бы для нее что-нибудь свобода, если бы Орденер был
рядом? Что знала она о мире, в котором никогда не жила? Разве небо
над ее головой и всё, что окружало ее в тесной башне, под темными
сводами, за крепкими стенами, не стало для нее единственным привычным
миром, хотя в него никогда, даже случайно, не проникал сочувственный
взгляд постороннего.
Увы! Орденер уже во второй раз покинул ее, и она ночами
оплакивала разлуку с любимым и молилась за его жизнь, вместо того чтобы
проводить с ним долгие часы в целомудренных объятиях и нежных ласках.
Всё, что остается юной деве, — молитвы да слезы.

146
Виктор Гюго. Ган Исландец
Иногда Этель завидовала крыльям вольной ласточки, подлетавшей
к решетке, чтобы взять из рук пленницы немного пищи. Порой узница
доверяла свои мысли облаку, уносимому ветром в северные края. А
временами отворачивала голову и прикрывала веки, словно боялась увидеть,
как великан разбойник начинает неравную битву на вершине далекой
горы, неподвижной тучей синевшей на горизонте.
Ах, как тяжело любить и быть в разлуке с любимым! Немногие
сердца чувствуют эту боль так остро, ибо немногие могут познать истинную
силу любви. Словно разлученный с самою жизнью, любящий человек
погружается в мрачное одиночество, в пустоту, душа же следует за
дорогим существом в мир, полный опасностей и разочарований. Все чувства
растворяются в одном страстном желании — соединиться с предметом
любви. Окружающий мир для него как будто не существует. Он ходит,
дышит, что-то делает, но мысли и чувства в этом не участвуют. Тело
движется само по себе, как заблудившаяся, потерявшая свое солнце планета.
Душа же пребывает где-то далеко.

XVIII
Семь полководцев, семь отважных воинов
Зарезали быка, в чернокаемный щит
Спустили кровь и, руки ею вымарав,
Разрушить город поклялись и Кадмову
Опустошить столицу иль пасть самим...
Семеро против Фив1
Береговая линия Норвегии изобилует бухтами и бухточками,
мысами и мысиками, фьордами и лагунами. Их так много, что
путешественнику не запомнить, а у топографа опускаются
руки. Если верить легендам, в седой древности каждая излучинка
имела своего покровителя, на каждом мысе жил святой, в каждом гроте
обитала фея, в каждом фьорде — демон. Таково суеверие — всё вокруг
себя оно обращает в страх. Лишь одно место считалось свободным от
добрых и злых духов — небольшая прибрежная полоса вблизи Кельвеля,
к северу от грота Вальдерхог. На осенявшем ее утесе до сих пор
виднеются развалины замка Ральфа, или Радульфа-Великана. Древний
норвежский властелин был первым хозяином этой прелестной долины,
зажатой между морем и поросшими вереском холмами. Какая фея, какой
демон или даже ангел осмелились бы присвоить владения
Ральфа-Великана? Одного имени доблестного Ральфа было довольно, чтобы
отпугнуть любых охотников поселиться в этих диких местах.
Выдумки и легенды зачастую сильнее разума. Ни один укрьюавшийся
со своей лодкой в заливе Ральфа рыбак ни разу не видел ни дьявола,
пляшущего на вершине скал в окружении погубленных им душ, ни влекомой
парой светлячков сквозь вереск блистающей коляски феи, ни
возносящегося к луне после молитвы святого. Но если бы в ночь той сильной грозы,

148
Виктор Гюго. Ган Исландец
о которой мы уже рассказывали, какой-нибудь моряк, спасаясь от
расходившихся волн и яростного ветра, заглянул бы в эту спокойную бухту и
увидел собравшихся вокруг большого костра посреди долины троих
мужчин, его непременно охватил бы суеверный ужас.
Двое из гревшихся у огня были в фетровых шляпах и широких
брюках королевских рудокопов, на ногах — рыжие башмаки. На красном
поясе у каждого висели кривые сабли и длинные пистолеты, руки были
обнажены до плеч, на шее болтался рог. Один был старый, другой —
молодой. Густая борода старика и длинные волосы юноши придавали их от
природы суровым лицам какое-то дикое выражение.
Вместе с рудокопами у костра был горец из северных районов
Норвегии, его легко было узнать по медвежьей шапке, кожаному камзолу,
мушкету за плечами, по оставлявшим открытыми колени коротким и
узким штанам, берестяной обуви и сверкавшему в руке топору.
Конечно, любой бы испугался, увидев издалека этих троих,
освещенных мерцающими красноватыми отблесками пламени. Мысль о
грабителях и разбойниках тотчас пригвоздила бы путника к месту.
Все трое посматривали на выходившую из леса к Ральфовой поляне
тропинку. Как можно догадаться по следующему разговору, они ждали
четвертого.
— Вы, конечно, понимаете, Кеннибол, что мы не были бы так
спокойны, если бы ожидали гонца от графа Гриффенфельда на соседней
поляне, принадлежащей демону Тубительбету2, или в бухте Святого Кутбер-
та?3
— Говорите тише, Йонас, — ответил старому рудокопу горец. — Да
будет благословен наш защитник Ральф-Великан! Упаси меня Господь
соваться в долину Тубительбета! Однажды я собирал там боярышник,
а сорвал мандрагору4, она начала истекать кровью и так кричать, что я
чуть с ума не сошел.
Молодой рудокоп расхохотался:
— Ну и ну, Кеннибол! Видно, мандрагора совсем лишила вас рассудка!
— Сам ты безумец! Подумайте только, Йонас, он смеется над
мандрагорой! Совсем как умалишенный, играющий с черепом мертвеца!
— Да уж! — хмыкнул Йонас. — Пойди-ка лучше прогуляйся в грот
Вальдерхог. Головы убитых Ганом, демоном Исландии, отправляются
туда каждую ночь и пляшут вокруг его постели из сухих листьев, да еще
пристукивают зубами, чтобы ему крепче спалось.
— Истинная правда, — подтвердил горец.
— Но разве, — удивился молодой, — господин Хакет, которого мы
ждем, не говорил, что Ган Исландец возглавит восстание?

Глава XVIII
149
— Говорил, — ответил Кеннибол. — С помощью этого дьявола мы
перебьем все зеленые мундиры Дронтхейма и Копенгагена.
— Вот и хорошо! — обрадовался юноша. — Но всё же мне не хотелось
бы сторожить ночью этого выродка!
Тут все трое встрепенулись — послышался хруст сухих веток и костер
осветил появившегося из леса человека.
— Наконец-то! Господин Хакет! — наперебой заговорили сидевшие
у костра. — Здравствуйте, господин! Вы припозднились, мы ждем уже
почти час.
Господин Хакет оказался упитанным невысоким человеком с
мрачным лицом.
— Ладно, ладно, друзья, — ответил он. — Я немного заблудился, да и
надо было принять меры предосторожности. Этим утром я виделся с
графом Шумахером. Он передал для вас три кошеля с золотом.
Старшие набросились на золото с присущей норвежским крестьянам
жадностью. Молодой оттолкнул протянутый кошель.
— Оставьте у себя, господин Хакет. Я участвую в восстании не из-за
вашего Шумахера, но чтобы избавить рудокопов от королевской опеки и
чтобы одеяло на постели моей матери не было рваным, словно берега
нашей бедной родины.
Нимало не смутившись, господин Хакет ответил с улыбкой:
— Ну так пошлем деньги вашей матушке, дорогой Норбит, пусть она
купит два новых одеяла, зима-то предстоит холодная.
Молодой человек кивнул, а пришедший поторопился добавить:
— Только поостерегитесь говорить кому-нибудь еще, будто взялись
за оружие вовсе не в защиту Шумахера, графа Гриффенфельда.
— Всё же... Однако... — засомневались двое старших, — мы знаем, что
рудокопов притесняют, но не знакомы с этим графом... Государственным
преступником...
— Ну уж нет! — поспешно возразил вновь прибывший. — Вы
изнемогаете в подземельях без света и воздуха, лишены собственности, вы
жертвы самой жестокой опеки. И кто приходит вам на помощь? Кто
поддерживает в вас мужество, дает деньги и оружие? Разве не мой достойный
господин, славнейший и благороднейший граф Гриффенфельд, а ведь он
гораздо несчастнее вас. И теперь, приняв его дары, вы отказываетесь
бороться за вашу общую свободу?
— Верно, — живо откликнулся молодой рудокоп, — это совсем уж
несправедливо.
— Конечно, господин Хакет, конечно! — присоединились старшие. —
Будем бороться за графа Шумахера.

150
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Мужайтесь, друзья мои, поднимитесь на защиту графа и
возвестите о нем всей Норвегии. Борьба идет за правое дело — вы сбросите
главного врага, генерала Левена Кнуда, управляющего провинцией. Мой
благородный хозяин граф Гриффенфельд обладает тайным могуществом,
его сразу же призовут в Берген. А теперь скажите, друзья, ваши товарищи
готовы к борьбе?
— Мои братья в Гульдбрансхале ждут лишь сигнала, — сказал
молодой Норбит. — Если пожелаете, то завтра...
— Пусть будет завтра. Молодые рудокопы под вашим
предводительством должны начать первыми... А что у вас, мой бравый Ионас?
— Шесть сотен молодцов с Фарерских островов вот уже три дня
питаются только мясом диких коз и медвежьим жиром в лесах Беннал-
лага, прислушиваясь, когда прозвучит рог их старого капитана Йонаса
из Левига.
— Прекрасно. А что скажете вы, Кеннибол?
— Каждый, кто в Кьёленских ущельях может носить топор и
взбираться на скалы, готов, как только станет необходимо, присоединиться
к братьям рудокопам.
— Достаточно. Чтобы ваши товарищи не сомневались в победе,
объявите... — гонец повысил голос, — вождем будет Ган Исландец.
— Это точно?.. — в интонации всех троих слышалась не только
надежда, но и страх.
Гонец ответил:
— Через три дня в этот же час жду вас с отрядами на руднике Ап-
силь-Корт возле озера Смиасен, недалеко от долины Голубой Звезды.
Со мной будет Ган Исландец.
— Мы прибудем, — ответили предводители бунтовщиков. — И пусть
Бог не покинет тех, кому помогает дьявол.
— Не бойтесь остаться без Божьей помощи, — усмехнулся Хакет. — И
вот еще что. В развалинах Крага вы найдете знамена для ваших отрядов.
И не забывайте выкрикивать: «Да здравствует Шумахер! Свободу
Шумахеру!» Теперь пора расходиться, вот-вот рассветет. Но сначала
поклянитесь молчать обо всём, что мы готовим.
Не произнося ни слова, каждый из командиров концом сабли сделал
надрез на левой руке и, взяв ладонь посланца, обагрил ее своей кровью.
— Теперь наша клятва скреплена кровью, — сказали они.
А молодой воскликнул:
— Пусть вся моя кровь вытечет по капле, как и пролитая в этот миг,
пусть злой дух развеет мои планы, как ураган развеивает солому, пусть
рука моя отяжелеет и не сможет подняться, чтобы отомстить за оскорб-

Глава XVIII
151
ление, пусть в моем склепе поселятся летучие мыши, пусть при жизни
меня преследуют мертвецы, а после смерти останки оскверняют живые,
пусть глаза мои прольются слезами, словно глаза женщины, — но и тогда
не обмолвлюсь я о том, что произошло в этом месте и в этот час в
долине Ральфа-Великана! Да услышат меня блаженные святые отцы!
— Аминь, — заключили старшие.
Все четверо разошлись в разные стороны, и только блики
затухавшего костра слабо освещали одинокие развалины башни Ральфа-Великана.

XIX
Теодоро
Беги,Тристан! Скорей! Сюда!
Тристан
Плачевней не было скандала!
Теодоро
Она, пожалуй, нас узнала?
Тристан
Не знаю, думаю, что да.
Лопе де Вега. Собака на сене1
Бенигнус Спьягудри не мог взять в толк, что заставило такого
красивого и совсем еще юного человека, каким был его
спутник, искать встречи со страшным Ганом Исландцем. В начале
пути старик много раз пытался изловчиться и выведать
причину столь странного поведения, но молодой искатель приключений упорно
не раскрывал своей тайны. На языке смотрителя вертелось множество
вопросов, он просто изнемогал от любопытства, но удовлетворить его не
было никакой возможности. Однажды Спьягудри осмелился
поинтересоваться именем своего хозяина и из какой он семьи. «Зовите меня Ордене-
ром», — кратко ответил тот тоном, пресекавшим дальнейшие расспросы.
Ничего не поделаешь, у каждого свои тайны. Да разве и сам добрейший
Спьягудри не прятал под плащом в мешке некий ларчик, излишнее
внимание к которому показалось бы ему неуместным и весьма неприятным?
Путники покинули Дронтхейм четыре дня назад, но прошли совсем
немного, отчасти из-за сильно попорченной бурей дороги, отчасти из-за

Глава XIX
153
осторожности беглого смотрителя — он предпочитал кружные дороги и
боковые тропинки, обходя стороной населенные места. К вечеру
четвертого дня, оставив Сконген справа, они вышли к озеру Спарбо.
Им открылась мрачноватая, но удивительная по красоте картина.
Обширная водная гладь в обрамлении поросших темными елями и
старыми дубами высоких холмов отражала угасающий дневной свет и
первые, еще бледные звезды. Вечером, с некоторого расстояния, у озера
можно наблюдать странный оптический эффект — кажется, будто у ваших
ног разверзлась бездна, сквозь которую видно небо на противоположной
стороне земли.
Орденер замер, созерцая старые друидические заросли, холмистые
берега и рассыпавшиеся по склонам, словно стадо разбредшихся белых
коз, светлые, как мел, хижины деревень. Он слушал отдаленный гул
кузниц*, сливавшийся с глухим ворчанием заколдованного леса, резкие
вскрики птиц и музыку волн. На севере, над деревенькой Эльмё,
вздымался еще освещаемый солнцем гранитный утес, а на нем громоздились
разрушенные временем башни. Казалось, это сказочный великан взвалил
себе на плечи непосильную ношу.
Когда душа грустит, ей нравится созерцать печальные картины. И
если какой-нибудь бедняга окажется в густом лесу на берегу темного
озера среди диких высоких холмов, в то время когда угасает день,
несчастный будет взирать на такую картину будто через некую траурную вуаль
и ему почудится, что солнце не садится, но умирает.
В молчаливое и глубокое мечтание Орденера грубо вторглось
восклицание его спутника:
— Превосходно, молодой господин! Как приятно предаваться
размышлениям на берегу озера, где водится самое большое в Норвегии
количество камбалообразных!2
Подобное замечание и сопровождавший его жест рассмешили бы
любого, но не юношу, разлученного, и, может быть, навеки, со своей
возлюбленной. Ученый смотритель меж тем продолжал:
— Мне всё же придется оторвать вас от столь внимательного
созерцания и напомнить, что день клонится к закату и следует поторопиться,
если вы намерены прибыть в Эльмё до сумерек.
Замечание было справедливо. Орденер быстро зашагал по дороге, а
Спьягудри последовал за ним, продолжая на ходу свои рассуждения
о «ботанических и физиологических феноменах» озера Спарбо, хотя ему
явно не хватало слушателей.
* Вода озера Спарбо очень хороша для закаливания стали.

154
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Господин Орденер, — начал уговаривать он, — положитесь на
преданного проводника и бросьте ваше безумное предприятие. Останемся
лучше здесь, озеро весьма интересно, и мы могли бы сделать великое
множество научных наблюдений, например, изучить Stella сапога palust-
ris*, прелюбопытное растение. Многие ученые считают его выдумкой, но
епископ Арнгрим утверждает, что видел и слышал эту траву на берегах
Спарбо. И еще нас согревала бы мысль, что мы ходим по земле, самой
богатой в Европе сульфатом кальция, и что сюда почти не наведываются
убийцы-прислужники дронтхеймской Фемиды. Неужели вас это не
привлекает, молодой хозяин? Право, откажитесь от своего безрассудного плана.
Не в обиду будь сказано, но то, что вы задумали, и опасно, и
бессмысленно, periculum sine pecunia**, то есть просто безумство. Жаль, что в тот
момент, когда вы принимали решение, вам не пришло в голову что-нибудь
совсем иное...
Орденер не обращал никакого внимания на болтовню старика и
отделывался односложными ответами, а такие реплики многие говоруны
принимают за заинтересованность. Так, за односторонней беседой, они
добрались до деревеньки Эльмё, где на главной площади в этот час царило
необычное оживление.
Жители — охотники, рыбаки и кузнецы — покидали дома и сбегались
к возведенному на площади помосту, где стояли несколько мужчин, один
из которых трубил в рог и размахивал над головой черно-белым флагом.
— Наверняка какой-нибудь шарлатан, — хмыкнул Спьягудри, — ambu-
baïarum collegia pharmacopoloe***,3 превращает золото в свинец, а раны —
в безобидные царапины. Посмотрим, что за дьявольское изобретение он
собирается всучить бедным горцам. Добро бы эти негодяи
довольствовались королями, подражая датчанину Борку и миланцу Борри, которые
так легко одурачили нашего Фредерика Третьего4*, так нет же, подавай
им не только миллионы принца, но и последние гроши крестьянина.
Спьягудри ошибался. Подойдя ближе, наши путешественники по
черному облачению и остроконечной круглой шапке распознали синдика
* звезду, поющую в болотах (лат.).
** без денег беда (лат.).
*** союз флейтисток, аптекарей (лат.).
4* Фредерика Ш обвели вокруг пальца датский химик Борк, или Боррикиус, и
миланский шарлатан Борри, именовавший себя любимцем архангела Михаила.
Этот негодяй привел в восхищение своими так называемыми чудесами Страсбург
и Амстердам, а затем его тщеславие и наглость непомерно возросли. Одурачив
простолюдинов, он осмелился приняться за королей. Начал с королевы Кристины
в Гамбурге и закончил королем Фредериком в Копенгагене.

в окружении нескольких лучников. Трубивший в рог оказался глашатаем
постановлений власти.
Перепугавшийся беглый смотритель залепетал:
— Право слово, господин Орденер, входя в это селение, я совсем не
рассчитывал увидеть здесь синдика. Да хранит меня святой Госпиций!
Что он собирается объявить?
Неведение длилось недолго, ибо глашатай, почтительно окруженный
малочисленным населением деревни, начал громко и визгливо выкрикивать:
— «От имени короля и по приказу его превосходительства генерала
Левена Кнуда, верховный синдик Дронтхейма доводит до сведения всех
городов, поселков и деревень. Первое. Голова Гана, родом из Клипстаду-
ра в Исландии, убийцы и поджигателя, оценивается в тысячу королевских
экю».
Толпа зашумела. Глашатай продолжал:
— «Второе. Голова Бенигнуса Спьягудри, некрофила и осквернителя
трупов, бывшего смотрителя Спладгеста в Дронтхейме, оценивается в
четыре королевских экю.

156
Виктор Гюго. Ган Исландец
Третье. Настоящий эдикт оглашен во всех провинциях и развешан во
всех городах, поселках и деревнях, синдики которых должны
способствовать его исполнению»4.
Синдик принял от глашатая бумагу и торжественно произнес:
— Жизнь этих преступников в руках тех, кто захочет их поймать.
Читателю нетрудно догадаться, какое беспокойство оглашение
документа и разъяснение к нему вызвали у невезучего Спьягудри. Можно не
сомневаться, что его столь явный ужас непременно привлек бы к себе
внимание собравшихся, если бы они не были так поглощены
содержанием эдикта.
— Голову Гана оценили! — воскликнул старый рыбак, притащивший
с собой на деревенский сход мокрые сети. — Клянусь святым Узульфом,
это всё одно, что назначить цену за голову Вельзевула.
— Разница между Ганом и Вельзевулом только в том, — сказал
охотник в кожаной куртке, — что за рогатого хозяина этого демона следовало
обещать сотен пятнадцать экю.
— Слава Пресвятой Деве! — тряся безволосой головой, прошамкала
старуха с веретеном. — Хотела бы я увидеть этого Гана да убедиться, что
его глаза подобны раскаленным углям, как про него говорят.
— Вот-вот, — подхватила другая, — ведь Дронтхеймский собор
загорелся от одного только его взгляда. Эх, увидеть бы это страшилище
со змеиным хвостом, копытами и крыльями, как у летучей мыши!
— Кто рассказал вам эти басни, матушка? — посмеиваясь, прервал ее
охотник в куртке. — Видел я Гана Исландца в ущелье Медсихата, такой
же человек, как и мы, только ростом с сорокалетний тополь.
— Неужели? — со странным выражением спросили из толпы.
Голос, заставивший Спьягудри опять задрожать, принадлежал
малорослому человеку, лицо которого скрывалось под широкими полями
горняцкой шляпы, а тело — под грубой накидкой, сотканной из камышовой
пеньки и тюленьей шерсти.
— Клянусь, — засмеялся кузнец с перекинутой через плечо полой
широкого плаща, — предложат за его голову тысячу или десять тысяч
королевских экю, будет в нем четыре или сорок брассов5 роста, я ни за что не
пущусь на его поиски.
— Я тоже не пойду, — присоединился к его словам рыбак.
— И я не пойду, и я... — заговорили со всех сторон.
— Если всё же кто-то соблазнится наградой, — сказал низкорослый
незнакомец, — то найдет завтра Гана Исландца в развалинах Арбара
возле Смиасена, а послезавтра в гроте Вальдерхог.
— Вы в этом уверены, добрый человек?

Глава XIX
157
Вопрос одновременно задали Орденер, следивший за происходящим
с интересом, который, как легко понять, был совсем иного свойства, чем
то, что чувствовал Спьягудри, и еще один приземистый толстяк, при
первых звуках рога вышедший из единственной в деревне харчевни.
Коротышка в большой шляпе мгновение рассматривал обоих, затем
глухо сказал:
-Да.
— Откуда вы можете это знать? — поинтересовался Орденер.
— Мне точно известно, где Ган Исландец в этот момент, равно как
известно и местонахождение Бенигнуса Спьягудри. Оба недалеко отсюда.
Сердце бедного смотрителя снова заколотилось от страха. Он едва
осмеливался смотреть на маленького человечка. Ему показалось, что с
него съезжает французский парик, он дернул Орденера за плащ и
зашептал:
— Хозяин, господин, ради Всевышнего, умоляю, уйдем отсюда. Эта
проклятая деревня хуже ада!
Удивленный всем услышанным, Орденер пристально разглядывал
коротышку, а тот, повернувшись спиной к свету, старался скрыть свое лицо.
— Мне довелось видеть Бенигнуса Спьягудри, — заявил рыбак, — в Сплад-
гесте, в Дронтхейме. Настоящий верзила.
— За него дают четыре экю...
Охотник расхохотался:
— Четыре экю! Для меня это не награда. За песцовую шкуру дают
больше.
Сравнение, которое при других обстоятельствах сильно
раздосадовало бы ученого смотрителя, сейчас, наоборот, немного его приободрило.
Тем не менее он собрался с духом и снова обратился к Орденеру с той же
просьбой—поскорее уйти отсюда, но молодой человек, получив важные
для него сведения, уже и сам решил покинуть начавшую редеть толпу.
Путники намеревались провести ночь в Эльмё, но теперь, словно
сговорившись, покинули его, даже не обсудив друг с другом причину такой
поспешности. Орденера подгоняла надежда уже совсем скоро
встретиться лицом к лицу с разбойником, а Спьягудри — сильнейшее желание
убраться подальше от лучников.
Орденер был слишком озабочен, чтобы шутить над невезением своего
спутника. Когда он впервые нарушил молчание, голос его звучал ласково:
— Старик, о каких развалинах говорил тот всезнающий человек в
деревне?
— Не знаю... Не расслышал, мой добрый господин. — На этот раз
Спьягудри говорил правду.

158
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Значит, — заключил юноша, — придется искать Гана послезавтра
в гроте Вальдерхог?
— Да, это так. Грот Вальдерхог — любимое убежище Гана Исландца.
— Отправимся туда прямо сейчас, — решил Орденер.
— Надо свернуть налево позади утеса Эльмё, до пещеры Вальдерхог
меньше двух дней пути.
— Он вам знаком, старик, — так же ласково продолжал Орденер,—
этот странный человек, который о вас знает, кажется, всё?
Вопрос вновь пробудил в Спьягудри страхи, начавшие было утихать
по мере удаления от опасной деревни.
— Право же, нет, господин. — Бедняга имел жалкий вид. — Но у него
такой странный голос!..
Орденер постарался успокоить своего проводника.
— Ничего не бойтесь, — сказал он, — только служите мне верно и
будете под моей защитой. Если же я одержу над Ганом победу, то обещаю
вам не только помилование, но и ту тысячу королевских экю, что власти
назначили за его голову.
Бедняга Спьягудри очень любил жизнь, но золото он любил еще
больше. Обещания Орденера прозвучали для него как волшебное заклинание.
Они не только прогнали страх, но и подняли старику настроение. Он тут
же пустился в научные рассуждения, взялся произносить длинные речи,
сопровождая их бурной жестикуляцией.
— Господин Орденер, — начал Бенигнус, — даже если бы пришлось
поспорить на эту тему с Овер-Бильсёфом, по прозвищу Болтун6, никто,
уверяю, не помешал бы мне утверждать, что вы мудрый и благородный
молодой человек. Разве есть что-либо более достойное и славное, quid
cythara, tuba, vel campana dignius*, нежели рисковать своей жизнью, дабы
освободить страну от чудовища, разбойника и демона, в коем словно
соединились все демоны, разбойники и чудовища мира? Пусть никто не
смеет говорить, что вашим проводником движет низкая корысть!
Благородный господин Орденер великодушно уступает вознаграждение
товарищу по путешествию, старику, который привел его почти к самому
логову зверя, потому что вы, конечно, позволите мне ждать окончания
героического предприятия в миле от грота Вальдерхог, в деревне Сурб?
А при вести о вашей блистательной победе, господин, Норвегия
испытает радость, подобную той, что охватила Вермунда-Изгнанника, когда он
увидел с вершины утеса, который мы сейчас огибаем, большой костер
* что есть изысканней кифары, флейты иль кимвала [лат).

Глава XIX
159
на стене Мункхольма, зажженный его братом Хальвданом7 в знак
освобождения.
При этих словах Орденер встрепенулся:
— Как?! С утеса можно разглядеть стены мункхольмского замка?
— Конечно, господин. Замок расположен в двенадцати милях к югу
от утеса, между горами, названными нашими предками Стулья Фригге8.
В этот час превосходно виден тюремный маяк.
— Неужели? — Орденера обрадовала возможность еще раз взглянуть
на место, где томилось его счастье. — На скалу, наверное, ведет тропинка?
— Без всякого сомнения. Тропинка начинается в лесу — мы уже
входим в него, — полого поднимается на голую вершину утеса, а там
переходит в ступени, которые прорубил когда-то Вермунд-Изгнанник до самого
своего замка. Теперь это руины, они хорошо различимы в свете луны.
— Вот что, старик, покажете мне тропинку. Проведем ночь в
развалинах, откуда видно замок Мункхольма.
— Что это вы придумали, господин? — запротестовал Бенигнус. —
Мы так устали за день...
— Я помогу вам взобраться. Мне уже давно так легко не шагалось.
— Но, господин, тропка давно не хожена, заросла травой... Да еще
камни, да темнота...
— Я пойду впереди...
— А вдруг хищник, или еще какой-нибудь зверь, или чудовище...
— Мы отправились в путь не для того, чтобы прятаться от чудовищ.
Спьягудри пугала мысль останавливаться так близко от Эльмё,
Орденера же согревала надежда разглядеть оттуда мункхольмский маяк и
даже, может быть, свет в окне Этель.
— Молодой хозяин, — произнес Спьягудри, — откажитесь от этой
затеи, у меня предчувствие, что нас ждет беда, уж поверьте...
Но просьба старика не могла поколебать твердой решимости юноши.
— Идемте же, — сказал он нетерпеливо, — вы ведь обещали верно
мне служить. А я приказываю найти тропинку. Где она?
— Сейчас мы к ней подойдем, — уныло ответил смирившийся
проводник.
Действительно, тропинка вскоре отыскалась. Они ступили на нее, и
Спьягудри тут же с удивлением и ужасом заметил, что высокая трава
полегла и местами вырвана, будто недавно кто-то прошел по этому пути,
проложенному когда-то Вермундом-Изгнанником.

XX
Леонардо
Король зовет вас.
Энрике
Возможно ли это?
Лопе де Бега.
La fuerza lastimosa1
Глубоко задумавшись, генерал Левен Кнуд сидел за письменным
столом, на котором в беспорядке лежали различные документы,
в том числе несколько только что полученных писем. Стоявший
рядом секретарь ждал приказаний. Генерал то постукивал
сапогом со шпорой по устилавшему пол роскошному ковру, то рассеянно
вертел в руках висевший на шее на особой цепи Орден Слона. Время от
времени он открывал рот, словно собираясь что-то сказать, но снова
начинал потирать лоб, поглядывая на распечатанные депеши.
— Сам черт ногу сломит! — воскликнул наконец генерал, как бы
подводя итог своим размышлениям. — Кто бы мог подумать, что эти
проклятые рудокопы дойдут до такого? Совершенно очевидно, их кто-то
подтолкнул. Дело очень серьезно, Ваферней. Известно ли вам, что не то пятьсот,
не то шестьсот негодяев с Фарерских островов под предводительством
старого бандита, именуемого Ионасом, покинули рудник? Что молодой
фанатик, некий Норбит, возглавил недовольных Гульдбрансхаля? Что
в Суннмёре, в Хубфалло, в Консберге горячие головы только и ждут
сигнала, чтобы начать бесчинства? Известно ли вам, что к бунту
присоединились горцы во главе с самой хитрой лисой Кьёлена, старым Кенни-
болом? Знаете ли, наконец, что, если верить распространяемым на севере

Глава XX
161
Дронтхейма слухам, — а синдики их подтверждают, — руководит бунтом
это чудовище Ган, тот самый знаменитый преступник, за голову которого
мы назначили неплохую цену?
— Предполагает ли ваше превосходительство, — заговорил Вафер-
ней, — что некоторые меры...
— В происходящих безобразиях есть нечто труднообъяснимое.
Зачинщиком бунта называют Шумахера, что почему-то никого не
удивляет, но мне кажется странным. Невозможно себе представить, чтобы
человек, которому доверяет мой честный Орденер, оказался предателем.
Тем не менее говорят, что рудокопы поднимаются на борьбу с именем
графа, оно служит и паролем, и кличем, что бунтовщики якобы
требуют, чтобы ему вернули отобранные королем титулы. И всё это будто бы
совершенно достоверно. Пусть так. Но каким образом все детали уже
известны графине Альфельд?! Ведь и недели не прошло после
появления на рудниках признаков волнений. Вот что удивляет. Ну ладно, надо
обо всём хорошенько поразмыслить. Ваферней, подайте мою печать.
Генерал написал три послания, запечатал и вручил секретарю.
— Отправьте это письмо барону Вётхауну, полковнику аркебузиров
в гарнизоне Мункхольма, пусть его отряд немедленно выступает
навстречу бунтовщикам. Вот приказ коменданту Мункхольма еще тщательнее
охранять бывшего великого канцлера. Мне нужно повидаться с
Шумахером самому и задать ему несколько вопросов. А это письмо отошлите
в Сконген командующему там майору Вольму, пусть он часть своего
гарнизона направляет к центру восстания. Идите, Ваферней, и поторопитесь
с исполнением.
Секретарь вышел, оставив губернатора в тяжких раздумьях.
«Дело весьма тревожное, — размышлял генерал. — Там
взбунтовавшиеся рудокопы, здесь интриган-канцлер, а безумец Орденер и вовсе
неизвестно где! Не исключено, что он в самом пекле, а на моем попечении
благодаря ему Шумахер с его государственным заговором и дочерью,
чью безопасность я гарантировал и даже согласился убрать из замка
взвод Фредерика Альфельда, с которым Орденер уже успел повздорить
из-за девушки. А что, ведь этот взвод вполне мог бы остановить первые
отряды бунтовщиков! Он стоит лагерем в Вальстрёме возле озера Смиа-
сен и развалин Арбара. Восставшие неминуемо направятся туда».
В этом месте размышления генерала прервал звук открывшейся
двери.
— В чем дело, Густав?
— Мой генерал, к вашему превосходительству нарочный.
— Что еще случилось? Какое-нибудь новое несчастье? Пусть войдет.

162
Виктор Гюго. Ган Исландец
Вошедший гонец подал пакет.
— Вашему превосходительству от его сиятельной светлости
вице-короля.
Генерал торопливо вскрыл депешу.
— Святой Георгий! — изумленно воскликнул он. — Право, они там все
сошли с ума! Именно теперь вице-король призывает меня в Берген! Это
приказ короля. Дело, видите ли, не терпит отлагательства. Подходящий
же момент он выбрал... «Великий канцлер находится сейчас в Дронтхей-
ме и заменит вас...» Как раз этому заместителю я доверять не могу.
«Архиепископ будет ему помогать...» Право, Фредерик отыскал для
взбунтовавшейся провинции отменных управителей — канцлера и архиепископа.
Оба люди штатские. Но делать нечего, придется ехать — приказ короля,
да еще срочный, обсуждению не подлежит. Однако до отъезда
необходимо поговорить с Шумахером. Чувствую, меня хотят втянуть в клубок
каких-то интриг, но мой компас — совесть — никогда еще меня не
подводил.

XXI
— Кажется, всё вокруг обретает
голос, чтобы обвинить его в
преступлении.
Каин. Трагедия1
Да, господин граф, его можно найти в развалинах Арбара.
Множество обстоятельств подтверждают бесценные сведения,
обладателем которых, как вы уже знаете, я случайно стал вчера
в деревне Эльмё.
— Как далеко от нас эти руины Арбара?
— Это возле озера Смиасен. Проводник уверяет, что мы будем там
еще до середины дня.
Так беседовали двое закутанных в черные плащи всадников, ранним
утром ехавшие по одной из тысяч узких и извилистых дорог, во всех
направлениях пересекающих лес между озерами Смиасен и Спарбо.
Перед ними на маленькой серой лошадке трусил проводник-горец со
своими неизменными рогом и топором. Позади ехали четверо вооруженных
до зубов всадников, на которых первые двое оглядывались время от
времени, словно опасались быть подслушанными.
— Если этот исландский разбойник действительно там, — говорил
один из собеседников, почтительно держась немного позади своего
спутника, — то считайте, что дело наполовину сделано, самое трудное —
ухватить нашего невидимку.
— Вы полагаете, Мусдемон? А если он отклонит предложение?
— Не может быть, ваша светлость! Золото и безнаказанность —
какой разбойник перед этим устоит?

— Но вы отлично знаете, что этот не такой, как все, поэтому не
мерьте общей меркой... А если он и в самом деле откажется, как вы будете
выполнять обещание, данное позапрошлой ночью троим главарям
бунта?
— В этом случае, благородный граф, — впрочем, он кажется мне
совершенно невозможным, — нам нужно всего лишь найти этого душегуба.
Не забудьте, ваше сиятельство, что подставной Ган Исландец будет ждать
меня в назначенный час через два дня в Голубой Звезде, где у меня
назначена встреча с тремя главарями. Это, кстати, совсем близко от развалин
Арбара.
— Вы, как всегда, предусмотрительны, дорогой Мусдемон, —
успокоился благородный граф, и оба погрузились каждый в свои размышления.
Через некоторое время Мусдемон, который старался поддерживать
графа в хорошем настроении, ибо это было ему на руку, спросил у про-

Глава XXI
165
водника, что за разрушенный каменный крест виднеется из-за деревьев.
Человек с остановившимся взглядом и застывшим лицом, ехавший
впереди, повернулся и потряс головой:
— О, господин хозяин, это самая старая виселица Норвегии. Святой
король Улаф построил ее для одного судьи, который заключил союз с
разбойником.
На лице графа появилось совсем не то выражение, которое хотел бы
видеть Мусдемон. А проводник продолжал:
— Это очень странная история, господин. Добрая матушка Ози
рассказывала мне, что разбойнику приказали повесить судью.
Бедный проводник! По своей наивности бедняга не понимал, что
история, которой он хотел позабавить господ, задела их за живое.
Мусдемон остановил рассказчика.
— Довольно, довольно, — сказал он, — знаем мы эту историю.
— Негодяй! — прошипел граф. — Он знает эту историю! Ну,
Мусдемон, ты заплатишь мне за свою наглость!
— Ваша светлость изволили что-то сказать? — Голос Мусдемона был
уж слишком почтительным.
— Размышляю, как лучше всего добиться для вас ордена Даннеброга.
Свадьба моей дочери Ульрики и барона Орденера представляется как
раз подходящим случаем.
Мусдемон сначала притворно запротестовал, затем рассыпался в
благодарностях.
— Кстати, — заговорил снова граф, — поговорим о ваших делах. Вы
уверены, что срочный вызов, который мы устроили, вовремя дойдет
до мекленбуржца?
Читатель, возможно, помнит, что граф имел привычку так называть
генерала Левена Кнуда, который действительно был родом из Меклен-
бурга2.
— Поговорим о «ваших» делах?! — Мусдемон был шокирован. —
Видно, мои дела — не «наши» дела! Господин граф, — громко сказал он, —
думаю, что нарочный вице-короля в данный момент уже в Дронтхейме, и,
следовательно, генерал Левен скоро отбудет.
В голосе графа прозвучало удовлетворение.
— Вызов генерала, мой дорогой, — одна из ваших великих удач.
Превосходно разработанный и исполненный план!
— Эта честь принадлежит вашей светлости не меньше, чем мне, —
скромно ответил Мусдемон, ведь он, как мы помним, всегда старался
втянуть графа в свои махинации.
Хозяин прекрасно знал об этой тактике своего слуги, но сейчас
предпочел пропустить мимо ушей его слова.

166
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Дорогой тайный секретарь, вы, как всегда, скромны, — улыбнулся
он. — Присутствие в Дронтхейме Эльфеж и отсутствие мекленбуржца
обеспечат мой триумф. Я сейчас глава провинции, и если Ган Исландец
согласится командовать бунтовщиками, то лавры усмирения волнений и
поимки страшного бандита в глазах короля достанутся мне.
Разговор прервал проводник.
— Господа хозяева, — обернулся он к ним, — слева от нас возвышение,
на нем Бьорд Справедливый на глазах всей армии велел обезглавить Вел-
лона-Изменника3, который обманом удалил истинных защитников короля
и ввел в лагерь врагов, чтобы предстать единственным спасителем жизни
Бьорда.
Видимо, легенды старой Норвегии пришлись Мусдемону не по вкусу,
потому что он резко оборвал говорившего:
— Довольно болтать, добрый человек, смотрите лучше на дорогу и
больше не оборачивайтесь. Какое нам дело до всех глупостей, о которых
напоминают руины и мертвые деревья! Вы надоели моему господину
своими бабьими сплетнями.
И это была правда.

XXII
Пэк
Вот голодный лев рычит,
И на месяц воет волк.
Утомленный пахарь спит.
Труд окончен, шум замолк.
Гаснут рдяные дрова,
В темноте кричит сова,
И больному крик тот злобный
Предвещает холм надгробный.
Час настал, чтоб на погосте
Разверзалась пасть гробов,
Возле церкви всюду гости —
Бродят тени мертвецов.
Шекспир. Сон в летнюю ночь1
Вернемся, однако, назад. Мы оставили Орденера и Спьягудри
в тот момент, когда они при свете луны с трудом взбирались
по крутому склону утеса. Там, где скала делала резкий изгиб,
совсем не было растительности, и местные крестьяне прозвали
это место «Шея Грифа» — весьма меткое определение для очертаний
голой гранитной глыбы.
По мере того как наши путники приближались к этому пустынному
участку, лес сменялся кустарником, трава — мхом, дубы и березы
уступали место дикому шиповнику, дроку и остролисту. В горах оскудение
растительности указывает обычно на близость вершины — ведь, чем выше,
тем всё тоньше слой почвы, покрывающей скалу.
Живой ум ученого смотрителя постоянно фонтанировал самыми
неожиданными идеями.

168
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Господин Орденер, — заговорил он, — подъем очень крут, и, чтобы
следовать за вами, нужна немалая преданность... Смотрите-ка, вон там,
справа, я различаю великолепное convulvulus*. Ах, как хотелось бы его
рассмотреть! Жаль, что сейчас темно! Знаете ли, оценить голову такого
ученого, как я, в какие-то четыре экю — большая наглость. Хотя, как мы
помним, знаменитый Федр был рабом, а Эзопа, если верить ученому
Планудию2, продали на базаре, словно животное или вещь. А кто не
почувствует себя польщенным, если его поставят в один ряд с великим
Эзопом?
— А со знаменитым Ганом? — улыбнулся Орденер.
— Заклинаю Небом, не произносите этого имени. Не погрешу против
правды, если скажу, что вполне обошелся бы без подобной аналогии, но
не странно ли будет, если плата за голову разбойника окажется в руках
Бенигнуса Спьягудри, упомянутого в одном с ним эдикте? Господин
Орденер, вы в высшей степени благородны, благороднее даже Язона3, —
ведь тот не отдал золотое руно капитану «Арго», а ваше путешествие,
хотя я и не вполне понимаю его цель, безусловно, не менее опасно, чем
плавание аргонавтов.
— Старик, — попросил Орденер, — вы хорошо знакомы с Ганом
Исландцем, расскажите мне о нем подробнее. Помнится, вы говорили, что
он вовсе не великан, как уверяет молва.
— Тише, хозяин, — прервал собеседника Спьягудри. — Разве вы не
слышите за нами шагов?
— Слышу, — спокойно ответил юноша. — Не беспокойтесь, это
наверняка какой-нибудь напуганный нами зверь пробирается сквозь кусты.
— Вы правы, мой юный Цезарь. Эти леса так давно не видели
человека! Судя по тяжести шагов, зверь должен быть немаленьким, это лось
или олень, их много в здешних местах, даже сервалы4 встречаются.
Видел одного такого в Копенгагене, тогда его только что привезли —
преогромный! Вам, наверное, хочется подробного описания этого
кровожадного животного?
— Мой дорогой проводник, — отозвался Орденер, — я бы предпочел
услышать описание другого, не менее кровожадного чудовища,
ужаснейшего Гана.
— Не так громко, хозяин, не так громко! С какой легкостью молодой
господин произносит это имя! Вам неизвестно... Боже мой! Послушайте!..
С этими словами Спьягудри устремился поближе к Орденеру.
Теперь и Орденер явственно услышал звуки, похожие на то рычание, кото-
гнездо гусеницы (лат.).

Глава XXII
169
рое, если читатель не забыл, так сильно напугало робкого смотрителя
в грозовой вечер их ухода из Дронтхейма.
— Слышали? — заикаясь, спросил Спьягудри.
— Конечно. — Юноша ничуть не был испуган. — Не вижу причин для
страха. Рычит дикий зверь, возможно, даже сервал, о котором только что
шла речь. Вы что же, надеялись пройти в столь поздний час по столь
глухому лесу, не потревожив хозяев? Но я уверен, они напуганы еще больше
нас.
Спокойствие молодого спутника немного приободрило Спьягудри.
— Может, и так, господин. Но этот звериный рык ужасно похож на
один голос... Не сердитесь, господин, но вам уж слишком загорелось
подняться на вершину, к Вермундскому замку... Боюсь, как бы чего не
случилось на этой проклятой Шее Грифа.
— Пока вы со мной, ничего не бойтесь, — ответил Орденер.
— Ах, господин, ничто-то вас не пугает, а ведь только святому Павлу
дано было брать в руки змей без вреда для себя5. Разве вы до сих пор не
заметили, что по тропинке явно кто-то прошел незадолго до нас, трава
даже не успела распрямиться?
— Должен признаться, меня это мало волнует, и настроение мое
никак не зависит от высоты травы. Ну вот, вересковая пустошь
закончилась, больше не будет ни криков, ни шагов. Теперь я призываю вас, мой
бравый проводник, не к тому, чтобы сохранять мужество, теперь я
прошу вас собраться с силами, потому что дальше тропа вырублена в скале
и идти станет намного труднее.
— Дело не в том, что она стала круче, господин, но, как утверждает
ученый путешественник Саксон6, подобные тропы частенько
загромождены осколками скал и большими валунами, отодвинуть их совершенно
невозможно, а перебираться через них не так-то легко. Недалеко от
потерны7 Малёр, куда мы сейчас направляемся, лежит огромный
трехгранный кусок гранита, весьма любопытно на него взглянуть. Шённинг
утверждает, что нашел на нем три древних рунических знака.
За разговором наши путники уже взобрались на голый камень утеса.
На пути стояла небольшая разрушенная башня, через которую им
предстояло пройти. Спьягудри обратил на нее внимание Орденера:
— Это и есть потерна Малёр. Нам встретится еще много
любопытных строений, характерных для древних норвежских замков. Они
служили укреплениями. Вот эти ворота были первыми в ряду укреплений
форта Вермунда. Их всегда охраняли четыре вооруженных воина.
Монах Уренсий делает по поводу потерны интересное предположение: не
послужило ли слово «януа», происходящее в свою очередь от «Януса»,
в храме которого были те знаменитые врата8, или двери, корнем для ело-

170
Виктор Гюго. Ган Исландец
ва «янычар», что значит «привратник султана»? Было бы забавно, если
бы имя самого кроткого в истории царя послужило названием для самых
жестоких стражей.
Под ученую болтовню смотрителя путешественники с трудом
преодолевали каменистый путь, загроможденный острыми булыжниками и
опасными валунами. Думая о близком счастье увидеть с высоты далекий
Мункхольм, Орденер не чувствовал усталости. Вдруг Спьягудри
закричал:
— Вижу, вижу! Вот награда за все мои труды! Я вижу ее, господин!
— Кого? — Юноша думал только о своей Этель.
— Треугольную пирамиду, о которой писал Шённинг. После
профессора Шённинга и епископа Ислейфа я буду третьим, кто имел счастье ее
исследовать, жаль только, что при свете луны...
Подойдя поближе к знаменитому камню, Спьягудри как-то странно
охнул. Заинтересованный Орденер осведомился о новой причине его
испуга, но смотритель даже не смог сразу ответить.
— Вы говорили, — заметил Орденер, — что камень загораживает
дорогу, но теперь можно с удовольствием увидеть, что путь свободен.
— Вот это-то меня и пугает! — Голос Спьягудри опять задрожал.
— Но почему?
— Посмотрите, господин, ведь пирамиду сдвинули с места! Не только
сдвинули, но и перевернули! Раньше ее основание стояло на тропе, а
теперь оно наверху, а сам камень лежит на земле именно той гранью, где
Шённинг увидел рунические знаки. Как же мне не повезло!
— Не накликайте настоящей беды! — предостерег его юноша.
— Согласитесь, — волнуясь, продолжал Спьягудри, — чтобы
перевернуть такую тяжесть, нужна сверхчеловеческая сила. Если это не дьявол,
то в Норвегии есть лишь одно существо, руки которого...
— Бедный мой спутник, опять вы впадаете в панику. Кто сказал, что
этот камень не лежит так вот уже целый век?
— Действительно, со времени последних исследований пирамиды, —
голос Спьягудри стал спокойнее, — прошло уже полтора столетия... Но
мне кажется, ее сдвинули совсем недавно — место, где она стояла, еще
влажное, посмотрите же, господин!..
Но Орденеру не терпелось добраться до верха. Он оторвал своего
проводника от замечательной пирамиды и постарался разумными
доводами разогнать страхи, которые непонятное перемещение камня вновь
пробудило в душе старого ученого.
— Послушайте, старик, — уговаривал Орденер Бенигнуса, — когда
получите за голову Гана тысячу королевских экю, приезжайте на берег
озера и занимайтесь исследованиями сколько душе угодно.

Глава XXII
171
— Вы правы, благородный господин, только не надо так
легкомысленно говорить о победе, она весьма сомнительна. Хочу дать вам совет, как
ловчее одержать верх над чудовищем.
— Какой совет? — Орденер придвинулся поближе к Спьягудри.
— Разбойник, — смотритель понизил голос и всё время беспокойно
оглядывался, — разбойник носит на поясе череп, из которого обычно
пьет. Это череп его сына, негодяй осквернил его труп, а преследуют за
это меня...
— Говорите громче, я вас едва слышу. Так что с этим черепом?
— Надо постараться им завладеть. — Спьягудри наклонился к самому
уху юноши. — С черепом сына у чудовища связано нечто для него
важное. Если череп окажется у вас, то вы сможете делать с демоном что
захотите.
— Прекрасная мысль, браво, но объясните, как завладеть этим черепом?
— Хитростью, мой господин... Возможно, во время сна...
— Довольно, — прервал его Орденер, — совет хорош, но мне не
подходит. Не по мне следить, спит противник или бодрствует. Мое оружие —
шпага.
— Господин, господин, нигде же не сказано, что архангел Михаил не
прибегал к хитрости, чтобы победить Сатану.
Спьягудри внезапно умолк, простер руки и почти беззвучно произнес:
— О Небо! О Небо! Что я вижу впереди? Взгляните, хозяин, не тот ли
низкорослый человек идет по тропинке впереди нас?
— Клянусь, — Орденер всмотрелся в мрак, — я ничего не вижу.
— Ничего, господин? Действительно, тропинка поворачивает, и он
скрылся за скалой. Умоляю, господин, не надо идти дальше,
останемся здесь!
— Черт побери! Если призрак так быстро исчез, значит, он не
собирается нас дожидаться. Значит, нет смысла от него бежать.
— Да сжалится над нами Святое Небо! — Спьягудри обратился к своей
обычной защите, о которой вспоминал лишь в случаях крайней опасности.
— За человека вы скорее всего приняли тень вспугнутой чайки, —
убеждал его Орденер.
— Но я действительно видел маленького человека! — упорствовал
Спьягудри. — Впрочем, лунный свет рождает иногда странные тени.
Именно при луне правитель Мернёга Бальдан9 принял за тень матери
белый полог кровати и так испугался, что на следующий день объявил
в суде Христиании, что это он убил свою мать. Суд же до этого обвинял
в преступлении пажа покойной. Так что лунный свет, можно сказать,
спас пажу жизнь.

172
Виктор Гюго. Ган Исландец
Никто не умел так, как Спьягудри, внезапно уноситься мыслью в
прошлое, смешивая его с настоящим, — вот и теперь история Бальдана как
будто развеяла его страх. Он успокоился, уверив себя, что его, вероятно,
обманул свет луны.
Тем временем путники достигли наивысшей точки Шеи Грифа и
вновь увидели развалины, скрывавшиеся во время их подъема за
выступом скалы.
Пусть читателя не удивляет, что на вершинах норвежских гор так
часто встречаются развалины. Если отправиться в путешествие по горам
Европы, то повсюду на самых высоких пиках можно увидеть
прилепившиеся, словно орлиные гнезда, развалины фортов и замков. Норвегия,
особенно в те времена, в которые мы углубились, удивляла количеством
и разнообразием вознесенных в небо построек. То полуразрушенная
длинная стена кольцом охватывала скалу, то хрупкая остроконечная
башня, как корона, венчала какой-нибудь пик, а на седой голове высокой
горы толстые приземистые башни, окружавшие замок, напоминали
папскую тиару. Неподалеку от легких стрельчатых арок готического
монастыря виднелись тяжелые египетские колонны саксонской церкви, возле
крепости языческого царя с ее четырехугольными башнями
располагались зубчатые стены укреплений христианского властителя, рядом с
разрушенным временем замком виднелся разоренный войной монастырь.
Все эти сооружения, построенные в почти неприступных местах,
соединившие в себе самые разные, самые странные архитектурные стили,
многие из которых давно забыты, лежат сегодня в руинах, которые
красноречиво говорят о мощи и одновременно о бренности человека. Возможно,
внутри этих стен происходили события, достойные пера великих
летописцев, но они не оставили следа, глаза свидетелей закрылись, трагедии
угасли, как угасает костер, куда не подбрасывают дров. Чей взгляд может
проникнуть теперь сквозь толщу веков?
Замку Вермунда-Изгнанника — к нему уже приблизились наши
путники — молва приписывала множество удивительных историй и чудесных
приключений. Строили его в пятом или шестом веке. Из пяти башен
сохранилась только одна, от четырех других остались лишь развалины. От
башни к башне тянулись обломки стен, очерчивая границы территории
крепости. Проникнуть внутрь было непросто. Землю устилали камни и
крупные обломки скал, а между ними выросли колючие кусты и
оплели своими гибкими ветвями развалины, делая их почти
непроходимыми10. Легенда гласила, что на свешивавшихся с вершин в бездну ветвях
лунными ночами любили раскачиваться светящиеся голубоватым
светом грешные души тех, кто сам свел счеты с жизнью в водах озера
Спарбо. Рассказывали также, что озерный водяной привязывал этими

Глава XXII
173
длинными ветвями какое-нибудь облако и нежился на нем до первых
лучей солнца. Всё это видели своими глазами храбрые рыбаки, когда,
пользуясь сном морских собачек*, осмеливались ночью ловить рыбу под
скалой Эльмё, в темноте возвышавшейся над их головами, подобно
опоре гигантского моста.
Наши искатели приключений проникли внутрь крепости через
пролом в стене, так как вход завалило обломками, а единственная
сохранившаяся башня располагалась на самом краю утеса. Именно с нее, если
взобраться наверх, можно было, по словам Спьягудри, видеть маяк Мунк-
хольма. Путники направились к башне. Тьма стояла — хоть глаз выколи,
луна совсем спряталась за большим облаком. Чтобы проникнуть во
внутренний двор крепости, требовалось пролезть в дыру во второй стене.
Путешественники уже собирались это сделать, как вдруг Спьягудри
судорожно схватил Орденера за руку. Он так сильно дрожал, что его дрожь
поневоле передалась молодому человеку.
— Что опять случилось? — удивился юноша.
Не ответив, Бенигнус еще крепче сжал его руку, призывая тем самым
к молчанию. Молодой человек попытался что-то сказать, но
сопровождавшееся прерывистым дыханием новое пожатие заставило его
замолчать и терпеливо ждать развития событий.
Наконец Спьягудри удрученно произнес:
— Ну как, хозяин, что скажете?
— О чем? — удивился Орденер.
— Уверен, — продолжил смотритель тем же тоном, — вы
раскаиваетесь, что забрались сюда.
— Напротив, мой храбрый, мой верный проводник, мечтаю подняться
еще выше. Почему я должен раскаиваться?
— Разве господин ничего не видел?
— Видел что?
— Вы ничего не видели! — повторил доблестный смотритель с
выражением нарастающего ужаса.
— Нет, ничего! — Орденер стал уже проявлять нетерпение. — Ничего
не видел и не слышал, кроме стука ваших зубов. Когда вы боитесь, то
стучите ими слишком громко.
— Так вы ничего не видели?! — Ужас в голосе смотрителя нарастал. —
Но там, за стеной, в темноте, два горящих глаза смотрели прямо на нас!
И вы их не заметили?!
— Клянусь, что нет.
* Рыбаки верят, что морские собачки распугивают рыбу.

— Не заметили, как они перемещались, поднимались, опускались и
наконец исчезли в руинах?
— Не понимаю, о чем речь. И какое это имеет значение?
— Но, господин Орденер, разве вам неизвестно, что в Норвегии глаза
только одного человека светятся вот так в темноте?
— Что же это за человек с глазами кошки? Не Ган ли, страшный
Исландец? Тем лучше, если он здесь. Нам не придется идти в Вальдерхог.
Это «тем лучше» пришлось Спьягудри совсем не по душе. В который
раз он не смог скрыть своей тайной мысли и у него невольно вырвалось:
— Ах, господин, ведь вы обещали оставить меня в селении Сурб, в
миле от схватки!
Добрый и проницательный Орденер понял его и улыбнулся:
— Верно, старик. Конечно же несправедливо вмешивать вас в мои
рискованные дела. Но, я думаю, не следует бояться. Этот Ган мерещится
вам повсюду. А в развалинах вполне может бродить дикая кошка и
светить глазами не хуже вашего «чудовища».

Глава XXII
175
То ли слова Орденера прозвучали убедительно, то ли спокойствие
молодого человека передалось и ему, но на этот раз Спьягудри перестал
стучать зубами.
— Ах, господин, если бы я залезал на проклятый утес без вас, то уже
давно помер бы от страха. Впрочем, без вас я бы на него ни за что не
полез.
Вынырнувшая из облаков луна осветила вход в высокую башню,
у подножия которой они стояли. Пришлось пролезать через плотный
занавес плюща, с которого на них обрушивались спящие ящерицы и старые
гнезда. Смотритель изо всех сил стукнул друг о друга два булыжника, и
на кучу собранных Орденером опавших листьев и сухих веток дождем
посыпались искры. Через несколько мгновений взметнулось яркое пламя,
рассеяло окружавшую тьму и осветило внутренность башни.
От постройки осталась лишь заросшая плющом и мхом округлая
внешняя стена. Рухнувшие перекрытия четырех ее этажей лежали
огромной кучей обломков. Сильно поврежденная во многих местах узкая
лестница без перил спирально обвивала стену снаружи и заканчивалась на
верхушке башни. При первых же всполохах огня с насиженных мест
поднялись с негодующими криками совы и орланы11, а крупные летучие
мыши заметались над костром, едва не касаясь пламени своими серыми
крыльями.
— Не очень-то любезные хозяева, — заметил Орденер, — только
прошу вас, не трусьте вы так.
— Господин, — Спьягудри уселся возле огня, — мне ли пугаться совы
или летучей мыши! Я жил рядом с трупами и не боялся вампиров.
Страх мне внушают только живые. Согласен, я не храбрец, но и не
суеверен. А теперь, господин, посмеемся над чернокрылыми особями и их
мрачными мелодиями и поужинаем.
Орденер по-прежнему не мог думать ни о чем, кроме Мункхольма.
— У меня с собой кое-какая провизия. — Спьягудри, посмеиваясь,
вытащил из-под плаща свой мешок. — Если вы, как и я, проголодались, то
черный хлеб и не очень свежий сыр быстро исчезнут. Думаю, нам еще
нескоро удастся последовать наказу короля Франции Филиппа
Красивого12, который гласит: «Nemo audeat comedere prater duo fercula cum pota-
dio»\ На верху башни наверняка есть гнезда чаек и фазанов, но как туда
добраться по этой ветхой лестнице? Она способна выдержать лишь
сильфов13.
* Пусть никто не ест более двух мисок похлебки (лат.).

176
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Меня она должна выдержать, — отозвался Орденер. — Я как раз
собираюсь подняться на самый верх.
— Зачем, хозяин? Неужели за гнездом чайки? Умоляю, не
совершайте подобного безумства! Не стоит рисковать жизнью из-за ужина. К тому
же в темноте можете ошибиться и схватить совиное гнездо.
— Мне нет дела до каких-то гнезд! Разве не вы говорили, что с башни
виден замок Мункхольма?
— Да, молодой господин мой, с южной стороны. Так причиной
утомительного путешествия в крепость Вермунда послужило стремление
зафиксировать этот безусловно важный для географической науки факт?
Но согласитесь, благородный господин Орденер, добросовестный ученый,
конечно, должен пренебрегать усталостью, но отнюдь не опасностью.
Умоляю, не испытывайте эту ненадежную старую лестницу, на нее даже
ворона сесть побоится.
Бенигнус всё же боялся оставаться один у подножия башни и потому
встал. При этом лежавший у него на коленях мешок упал на камни, и
в нем что-то зазвенело.
— Что это бренчит в вашем мешке? — поинтересовался Орденер.
Вопрос по такому щепетильному поводу отнял у Спьягудри всякую
охоту удерживать молодого спутника.
— Ладно, — попытался он уклониться от ответа, — раз уж вы,
несмотря на мои предостережения, отваживаетесь на подъем, остерегайтесь
хотя бы провалов в лестнице.
— Но что всё-таки в мешке? — настаивал Орденер. — Звук похож на
звон металла.
Такая неделикатность совсем не понравилась старому смотрителю, и
он в душе стал проклинать любопытство хозяина.
— Ах, благородный господин, что вам за дело до старой
металлической плошки, звякнувшей о камень?.. Раз уж вас невозможно
отговорить, — смотритель опять поторопился сменить тему, — постарайтесь, по
крайней мере, не задерживаться наверху и не забывайте хвататься за
плющ. Маяк Мункхольма вы увидите на юге, между холмами Фригга.
Спьягудри не смог бы найти более подходящих слов, чтобы
мгновенно изгнать из головы Орденера посторонние мысли. Юноша тут же
сбросил плащ и устремился к лестнице. Смотритель провожал его глазами,
пока тот не превратился в легкую тень на самом верху башни, едва
освещаемую пляшущим огнем костра и неподвижным сиянием луны.
Спьягудри сел и поднял мешок.
— Любезный Бенигнус Спьягудри, — обратился он к самому себе, —
пока эта молодая рысь не видит, поторопитесь-ка освободиться от желез-

Глава XXII
177
ной скорлупы, несомненно скрывающей сокровище. Пришло время
владеть им oculus et manu*. Без железной оболочки сокровище легче носить
и скрывать от любопытных глаз.
Вооружившись большим камнем, смотритель собрался нанести удар
по железному ящичку, но взгляд его упал на осветившуюся бликом
костра печать. Рука антиквара-любителя замерла в воздухе.
— Святой Виллеброд-Нумизмат! — Спьягудри живо потер
заржавевшую крышку. — Думаю, что не ошибаюсь, это герб Гриффенфельда.
Сломать такую печать было бы чистым безумием. Возможно, ларец —
единственная вещь с прославленным гербом, уцелевшая от рук палача
в тысяча шестьсот семьдесят шестом году. Черт возьми! Крышку трогать
нельзя. То, что под ней, вряд ли ценнее ее самой, даже если это монеты
Пальмиры14 или карфагенские медали15, чего, конечно, не может быть.
В моих руках единственный образец уничтоженного герба
Гриффенфельда! Спрячем подальше эту драгоценность. Может, придумаю какой-
нибудь способ открыть ларец, не потревожив печати. Герб
Гриффенфельда! Вот так штука! Рука правосудия, весы Фемиды! Какое счастье!
Очищая старую печать от ржавчины, он находил все новые
геральдические знаки и не мог сдержать восхищения.
— Замок можно вскрыть при помощи кислоты, не ломая печати, —
бормотал он. — Наверняка в ящичке сокровища бывшего канцлера. И
если кто-нибудь, соблазнившись обещанными четырьмя королевскими экю,
узнает и задержит меня, я легко откуплюсь. Драгоценный ларчик меня
спасет!
Смотритель поднял взгляд, и переменчивое лицо его, только что
озаренное радостью, выразило смертельный ужас. Он затрясся, глаза
остекленели, кожа на лбу собралась в гармошку, рот открылся, но слова застыли
в горле, будто порывом ветра резко задуло огонь.
Напротив него, по другую сторону костра, стоял, скрестив руки,
низкорослый человек. По испачканной кровью одежде из шкур, каменному
топору в руке, рыжей бороде и прямо-таки сверлящему взгляду
несчастный смотритель сразу узнал страшного посетителя дронтхеймского
Спладгеста.
— Да, это я, — подтвердил человечек. Вид его был ужасен. —
Говоришь, ларец тебя спасет? — На безобразном лице мелькнула дьявольская
усмешка. — Спьягудри! Разве это дорога в Токтри?
Несчастный силился пролепетать какие-то слова.
* зримо и осязаемо [лат).

178
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Токтри... Господин... Хозяин... Я... Туда... Иду...
— Ты идешь в Вальдерхог! — Голос человека был подобен грому.
Спьягудри собрал все силы и отрицательно покачал головой.
— Ты привел мне врага! Ну что ж, спасибо. Одним живым станет
меньше. Не сомневайся, верный проводник, твой спутник последует за
тобой.
Несчастный хотел закричать, но издал лишь невнятный стон.
— Почему ты так испугался моего появления? Ведь ты же меня искал.
Послушай, не кричи, или ты покойник.
Маленький человек поигрывал каменным топором над головой
смотрителя.
— Ты предал меня. — Голос извергался из его широкой груди, как
грохот водопада.
— Нет-нет, ваша светлость, нет, ваше превосходительство... — сумел
наконец жалобно пролепетать Спьягудри.
Человек в звериных шкурах глухо зарычал:
— Так ты еще и лжешь! И не думай, вранье тебе с рук не сойдет!
Слушай же, это я был на крыше Спладгеста, когда вы с этим безумцем
договаривались меня поймать. И это мой голос тебе дважды почудился во
время грозы на дороге. Это меня ты встретил в башне Виглы и от меня
услышал «До встречи».
Смотритель трусливо оглядывался вокруг, словно собираясь позвать
на помощь. Ужасный коротышка продолжал:
— Тогда было важнее не упустить солдат, которые тебя искали. Они
из мункхольмского гарнизона. Тебя же я потерять не боялся. Спьягудри,
это я скрывался под шляпой рудокопа в деревне Эльмё. Мои шаги и
голос ты слышал, мои глаза видел, поднимаясь на скалу. Вот я и сам пред
тобой!
Увы! Несчастный смотритель нисколько в этом не сомневался. Он
бросился к ногам своего страшного судьи и завопил:
— Смилуйтесь!
Маленький человек скрестил руки и уставил на жертву горящий ярче
пламени костра, с красным отсветом взгляд.
— Попроси защиты у ларца, ведь это он должен тебя спасти, —
ухмыльнулся разбойник.
— Смилуйтесь, господин, смилуйтесь! — угасающим голосом повторил
Спьягудри.
— Я, кажется, посоветовал тебе быть мне преданным и держать рот
на замке. Ты же предал меня. Придется сделать так, чтобы ты молчал.
Смотритель понял угрожающий смысл этих слов и застонал от
отчаяния.

Глава XXII
179
— Не бойся, я не стану разлучать тебя с сокровищем.
С этими словами он развязал свой кожаный пояс, продел его в
кольцо на крышке ящичка и повесил на шею согнувшегося под тяжестью
Спьягудри.
— Какому дьяволу предпочитаешь отдать душу? — спросил
разбойник. — Поторопись его призвать, не то другой дьявол, которого не ждешь,
заберет ее прежде.
Не в силах говорить, в полном отчаянии старик упал к ногам
человечка, жестами умоляя о помиловании.
— Нет-нет, — ответил тот. — Послушай, верный Спьягудри, не
расстраивайся, что оставляешь своего молодого спутника без проводника.
Обещаю, он пойдет вслед за тобой. Идем, проложишь ему дорогу.
С этими словами, ухватив несчастного своими железными руками, он
легко, словно тигр малую добычу, потащил жертву в сторону от башни.
Минуту спустя развалины огласил страшный крик, за которым
последовали громкие раскаты смеха.

XXIII
Можно, конечно, издали показать верному
любовнику объект его страсти. Но увы!
Моменты ожидания, прощания, мысли, сладкие
и горькие воспоминания, чарующие сны
любви, кто в силах это вернуть?
Преп<одо6ный> Метьюрин. Бертрам1
Тем временем отважный Орденер, двадцать раз рискуя сломать
себе шею, поднялся наконец на верх округлой башни. При его
неожиданном появлении черные столетние совы с испугом
сорвались с насиженных мест и разлетелись, не сводя с
непрошеного гостя неподвижных глаз. Случайно задетые ногой камни с глухим
шумом, подскакивая на выступах, устремились в бездну.
В другое время Орденер провел бы немало минут в созерцании
пропасти у своих ног, казавшейся из-за ночного мрака еще глубже, чем на
самом деле. Его взгляд долго блуждал бы по горизонту, стремясь
различить едва высветленные луной темные контуры, дымку среди скал и воз-

Глава XXIII
181
несшиеся к облакам горы. Воображение юноши населило бы их
фантастическими существами, он вслушивался бы в отдаленную жалобу волн и
шорох леса, смешанные с шелестом сухой травы, которую ветер трепал
у его сапог. Живой ум сумел бы уловить, о чем шепчет природа в ночной
тишине, когда люди спят. Но окружавший его зачарованный мир
воздействовал на душу молодого человека, минуя сознание, ибо мысли его
были заняты совсем другим. Едва ступив на край башни, Орденер
устремил взор к югу. Какую же радость он ощутил, когда заметил на
горизонте между двумя горными вершинами ярко блиставшую в ночном небе,
словно красная звезда, точку — маяк Мункхольма!
Тот, кто не понимает испытанного молодым человеком счастья, не
способен чувствовать истинную радость жизни. Всё существо
влюбленного захлестнул восторг. Сердце его затрепетало, грудь, казалось,
перестала дышать. Замерев, он напряженно вглядывался в эту звезду утешения
и надежды. Пробившийся сквозь ночь из места, где ждала его любимая,
слабый луч принес с собой Орденеру образ его Этель. Нет сомнения,
любящие души могут беседовать друг с другом через пространство и
время. Тщетно реальный мир воздвигает им преграды. Любящие
существуют в иных сферах — разлученные, они постоянно являются друг другу
в мыслях и соединяются навеки после смерти. Разве расстояния могут
иметь власть над сердцами, слитыми воедино общими мыслями и
желаниями? Истинная любовь страдает, но не умирает.
Кто из нас дождливыми ночами не проводил долгих часов под чьим-
нибудь едва освещенным окном? Кто не бродил вокруг дома любимой,
вздыхая перед заветной дверью? Кто не сворачивал однажды с пути,
чтобы последовать за мелькнувшим из-за угла платьем, за белеющей в
вечерних сумерках знакомой вуалью? Кому неизвестны подобные
волнения, тот никогда не любил.
Далекий маяк Мункхольма наводил на размышления. К первой
радости примешивались ирония и горечь. В беспокойной душе Орденера
бушевали противоречивые чувства. «Вот так всегда, — думал он, —
человек проделывает тяжкий и долгий путь, чтобы в конце его узреть
звездочку счастья в тишине ночи. Она там, она спит, мечтает...
Возможно, думает обо мне. И никто не шепнет ей, что ее Орденер,
одинокий и печальный, стоя в этот миг над бездной, обращает к ней
исполненный любви взгляд. На груди у него прядь ее волос, а перед
глазами — слабый свет на расстоянии многих миль. Вот всё, чем он владеет!»
Взглянув на яркий огонь большого костра во дворе башни, юноша
прошептал:
— Возможно, из своего окна Этель безучастно смотрит сейчас на этот
далекий огонек...

182
Виктор Гюго. Ган Исландец
Вдруг прямо под ним, словно под его ногами, раздался страшный
крик, за ним последовал дьявольский хохот. Орденер повернулся,
наклонился и увидел, что внутри башни никого нет. Забеспокоившись о
старике, он поторопился спуститься, но едва преодолел несколько ступеней, как
услышал глухой всплеск, словно в глубины озера упало тяжелое тело.

XXIV
Граф дон Санчо Диас, сеньор де Сальдана
проливал в тюрьме горькие слезы.
В тяжелом одиночестве он возносил к Богу
полные отчаяния жалобы на короля
Альфонса:
— Какая несчастная судьба! Седина моих
волос — свидетельство о проведенных в этой
ужасной тюрьме долгих годах!
Из испанского романсеро1
Солнце садилось. Его горизонтальные лучи рисовали на
шерстяном плаще Шумахера и на креповом платье Этель черные
тени от переплетений решетки высокого стрельчатого окна,
возле которого они сидели. Старик расположился в большом
готическом кресле, а дочь устроилась у его ног на низенькой скамейке.
Приняв свою обычную позу грустной задумчивости, узник погрузился
в размышления. Лицо его пряталось в ладонях, виднелась лишь часть
лысеющего, изборожденного морщинами лба и спускавшаяся на грудь
длинная седая борода.
— Отец мой, — обратилась к нему Этель, стремясь рассеять тяжкие
думы старика, — мой господин и отец, сегодня ночью я видела хороший
сон, нас ждет счастье... Поднимите глаза, дорогой отец, взгляните, как
прекрасно небо.
— Я вижу небо, — отвечал старик, — лишь сквозь тюремную решетку,
Этель, лишь через призму моих несчастий.
Голова его вновь опустилась на грудь. Воцарилось молчание.
— Мой господин и отец, — снова заговорила девушка, и голос ее был
робок, — вы вспоминаете о господине Орденере?

184
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Орденер... — Старик, казалось, пытался припомнить, о ком идет
речь. — А! Понимаю, о ком вы говорите... Так что же?
— Думаете, он скоро вернется, отец? Он ведь давно уехал. Сегодня
уже четвертый день...
Старик грустно покачал головой.
— Думаю, что, насчитав даже четвертый год со времени отъезда
молодого человека, мы будем столь же далеки от его появления, как и
сегодня.
Этель побледнела.
— Боже мой! Вы думаете, он не вернется?
Шумахер не ответил. Девушка повторила вопрос умоляющим,
тревожным голосом.
— Он обещал вернуться? — вместо ответа резко спросил Шумахер.
— О да, конечно, господин! — поторопилась заверить его Этель.
— Вот именно обещал! Но следует ли ждать его возвращения? Разве
он не человек? Могу еще поверить, что гриф принесет обратно падаль,
но невозможно ждать весны на исходе лета.
Видя, что отец опять впадает в меланхолию, Этель, напротив,
приободрилась. Какой-то внутренний голос, идущий от самого сердца,
уверенно отвергал мрачные его предсказания.
— Господин мой, — голос девушки стал тверд, — господин Орденер
вернется, он не похож на других людей.
— Что вам об этом известно, дочь моя?
— То же, что и вам, мой господин и отец.
— Я о нем ничего не знаю, — отозвался старик. — Я слышал лишь
слова человека, говорившего о деяниях, посильных одному лишь Богу.
Он помолчал, потом горько усмехнулся:
— Поразмыслив, я понял, что это слишком хорошо, чтобы можно
было в это поверить.
— А я, мой господин, верю, именно потому, что это прекрасно.
— Ах, дочь моя, если бы вы были той, кем и должны быть, —
графиней Тонсберг и герцогиней Воллин — и вас окружала бы толпа красивых
предателей и корыстных поклонников, поверьте, подобная доверчивость
сослужила бы вам плохую службу.
— Мой господин и отец, это не доверчивость, это доверие.
— Легко заметить, Этель, что в ваших жилах есть примесь
французской крови.
Эта мысль неуловимым образом навела старика на воспоминания, и
он не без удовольствия продолжил:
— Люди, которые унизили вашего отца еще более, нежели когда-то
возвысили, не могут ничего поделать с тем фактом, что вы являетесь до-

Глава XXIV
185
черью Карлотты, герцогини Тарентской2, а одна из ваших бабушек —
кстати, вы носите ее имя — Адель, или Этель, графиня Фландрская3.
Однако мысли Этель занимало сейчас совсем другое.
— Отец мой, вы несправедливы к благородному Орденеру, —
сказала она.
— Благородному! Какой смысл вы вкладываете в это слово? Мне
случалось давать звания благородных самым низким мужланам.
— Я отнюдь не имею в виду благородство, которое присваивается за
службу.
— Не хотите ли сказать, что он происходит от jarl или bersa?*
— Как и вам, мне это неизвестно, отец. Вполне возможно, — тут
девушка опустила глаза, — что он сын крестьянина или вассала. Увы!
Достойные люди стоят иногда на подножке кареты... Я лишь говорю, как
учили меня вы, глубокочтимый господин, что он благороден сердцем.
Можно сказать, что Этель совсем не знала Орденера. Он возник в ее
жизни, как те ангелы, что посещали первых людей в ореоле света и
тайны. Уже одно загадочное появление божественных существ говорило об
их неземной природе и вызывало обожание грешных жителей земли. Ор-
денер казался девушке посланцем Неба, таинственным и прекрасным.
Он открыл ей то, что люди обычно скрывают как можно тщательнее —
свое сердце, и умолчал о том, чем более всего они похваляются, — о
своем происхождении и своей семье. Этель и не нужно было это знать — ей
было достаточно взглянуть в глаза юноши, и она безоговорочно поверила
его словам. Она полюбила молодого человека, доверила ему свою жизнь
и понимала его душу, не зная, кто он такой.
— Благородное сердце! — повторил старик. — Благородное сердце
дороже всего на свете, даже того, что могут дать короли. Это награда
самого Господа, но дарит Он эту награду нечасто. — Узник поднял глаза к
своему разбитому гербу и добавил: — И Бог никогда не отбирает ее.
— Потому-то, отец, — подхватила девушка, — тот, кого так наградил
Бог, не должен печалиться о том, что ему дали, а потом отняли люди.
Слова дочери немного ободрили старика.
— Вы правы, дочь моя, — сказал он окрепшим голосом. — Но вам еще
неведомо, что, даже когда люди осуждают человека безвинно, его всё
равно начинает мучить совесть. Такова человеческая природа — в
несчастье у нас в душе просыпается множество голосов, спавших во времена
* Представители древней норвежской знати, прежде чем Гриффенфельд
учредил регулярное дворянство, носили титулы «bersa» (барон) или «jarl» (граф). По-
видимому, из последнего слова произошло английское «earl» (граф).

186
Виктор Гюго. Ган Исландец
благоденствия. Эти голоса всё время обвиняют нас в совершенных
грехах и ошибках.
— Не говорите так, мой благородный отец. — По взволнованному
голосу старика дочь поняла, что он разбередил какую-то старую душевную
рану.
Взглянув отцу в глаза и поцеловав холодную морщинистую руку,
девушка продолжала:
— Вы слишком сурово судите двух благородных людей — Орденера и
самого себя.
— Как вы легковерны, Этель! Можно подумать, что вам неизвестно,
как сложна жизнь.
— Разве я поступила дурно, мой господин, что воздала должное
великодушию Орденера?
Шумахер недовольно нахмурил брови:
— Не могу одобрить, дочь моя, вашего восхищения незнакомым
человеком, которого вы, без сомнения, никогда больше не увидите.
— Ах, господин мой, — эти слова будто окатили девушку ледяной
водой, — не надо так думать. Мы непременно увидим Орденера. Ведь это
ради вас он подвергает себя опасности!
— Признаюсь, я, так же как и вы, поначалу попался в ловушку его
слов. Но нет, он не отправится, куда обещал, и потому к нам не вернется.
— Он сделает это, господин! Он сделает это!
Тон девушки стал весьма решительным. Она была оскорблена за
Орденера. И — увы! — слишком уверена в том, что сейчас говорила.
Шумахера, казалось, нимало не тронула горячность дочери.
— Что ж! Если он подвергнет себя опасности и сразится с
разбойником, — уверенно произнес старый узник, — то тем более не вернется.
Бедняжка Этель! Как равнодушное неуместное слово способно
иногда ранить смятенное, трепещущее от страсти сердце. Она опустила
побледневшее лицо, чтобы скрыть от проницательного взгляда отца слезы,
невольно покатившиеся из-под век.
— О отец! — прошептала она. — Быть может, в эту минуту, когда вы
говорите эти жестокие слова, благородный человек умирает за вас!
Старый министр с сомнением покачал головой.
— Не думаю, хотя и не желал бы этого. Впрочем, в чем моя вина?
Если я в самом деле неблагодарен по отношению к этому юноше, то уж
не более, чем сотни других людей по отношению ко мне.
Глубокий вздох Этель был ему единственным ответом. Шумахер
снова склонился над письменным столом, продолжая рассеянно листать
страницы лежавшего перед ним сильно потрепанного и испещренного
пометками тома «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха4.

Глава XXIV
187
Через некоторое время заскрипела открывающаяся дверь, и
Шумахер, не оборачиваясь, крикнул свое обычное:
— Никого не впускать! Оставьте меня в покое! Никого не хочу видеть!
— Его превосходительство господин губернатор! — объявил стражник.
Действительно, в камеру вошел старый человек в парадном
генеральском мундире с орденами Слона, Даннеброга и Золотого Руна на шее.
Бывший канцлер приподнялся, растерянно повторяя:
— Губернатор!.. Губернатор!..
Генерал почтительно поприветствовал Этель, которая, стоя рядом
с отцом, тревожно смотрела на гостя.
Прежде чем продолжить рассказ, следует, вероятно, напомнить
читателю причину, по которой генерал Левен посетил Мункхольм. Читатель,
надеюсь, не забыл, какие неприятные новости получил губернатор, —
о них рассказано в двадцатой главе нашей правдивой истории. Именно
они заставили его подумать о необходимости встречи с Шумахером. Но
решиться на такой шаг было непросто. Доброе и великодушное сердце
старого генерала восставало против допроса прошедшего через столько
испытаний несчастного узника, которого губернатор знавал в расцвете
силы и могущества. Однако долг королевской службы требовал, чтобы
он отбыл из Дронтхейма не раньше, чем получит необходимые
объяснения от того, кого считали вдохновителем волнений рудокопов. Посему
накануне своего отъезда в столицу и после длительной
конфиденциальной беседы с графиней Альфельд губернатор решил лично поговорить
с Шумахером. Мысли о государственных интересах, о выгоде, которую
могли извлечь из мнимой неосведомленности генерала его
многочисленные личные враги, а пуще всего коварные речи графини всю дорогу не
давали губернатору покоя. Он поднялся в замок Шлезвига с намерением
вести себя жестко и обойтись с заговорщиком так, словно никогда не
был знаком с канцлером Гриффенфельдом, отбросить все воспоминания
о некогда объединявших их временах славы и могущества. Генерал
решился на роль беспощадного судьи.
Однако, едва войдя в камеру бывшего канцлера с лицом суровым,
хотя и почтительным, при виде нежного и гордого личика Этель, при
первом же взгляде на двух несчастных узников губернатор сразу же растерял
половину своей официальной сдержанности. Приблизившись к опальному
министру, он невольно протянул руку, не сразу поняв, что бывший
канцлер не собирается отвечать на его вежливость, и начал:
— Приветствую вас, граф Гриффен... — Генерала подвела старая
привычка. Он быстро спохватился. — Господин Шумахер!
Генерал умолк, вполне удовлетворенный, но и опустошенный
сделанным усилием.

188
Виктор Гюго. Ган Исландец
Возникла пауза. Генерал искал слова построже, дабы не испортить
хорошее начало.
— Итак, — произнес наконец Шумахер, — вы и есть губернатор Дронт-
хейма.
Губернатор слегка удивился, что ему, приехавшему, чтобы задавать
вопросы, приходится отвечать на них самому, и утвердительно кивнул
головой.
— В таком случае, — заявил заключенный, — у меня к вам жалоба.
— Жалоба? Какого рода? — Лицо благородного Левена выразило
интерес.
Шумахер продолжал с недовольным видом:
— Приказ вице-короля предписывает, чтобы мне предоставили
свободу в пределах замка и не докучали.
— Мне известен этот приказ.
— Господин губернатор, тем не менее в мою тюрьму приходят и
надоедают.
— Кто? — воскликнул генерал. — Кто осмеливается...
— Вы, господин губернатор...
Эти слова, произнесенные высокомерным тоном, задели губернатора.
Он ответил весьма резко:
— Не забывайте, что мои полномочия, когда речь идет о служении
королю, безграничны.
— Но не тогда, когда дело касается несчастья ближнего. Впрочем,
таким, как вы, этого не понять.
Бывший великий канцлер сказал это как будто про себя, но генерал
услышал.
— Вы правы, — ответил он. — Здесь есть моя вина, граф Грифф...
Господин Шумахер. Ваше негодование справедливо, ибо власть теперь у меня.
Шумахер помолчал.
— Господин губернатор, — начал он задумчиво, — ваше лицо и голос
напомнили мне человека, которого я знал очень давно, в те времена, когда
был у власти. Я говорю о некоем Левене Кнуде из Мекленбурга. Знаком
вам этот странный человек?
— Да, знаком, — в голосе генерала чувствовалось волнение.
— Значит, вы его не забыли. А я-то думал, что о людях вспоминают
только в беде.
— Он был капитаном королевской гвардии, не так ли? — напомнил
генерал.
— Верно, простым капитаном, но король проявлял к нему особую
благосклонность. Этот капитан думал только о развлечениях и не имел

Глава XXIV
189
никаких честолюбивых притязаний. Странный был человек. И возможна
ли вообще подобная скромность у фаворита?
— Но почему же нет?
— Я относился к нему хорошо, к этому Левену Кнуду. К тому же он
не был моим соперником. Левен считался другом короля, но любил его,
как любого обыкновенного человека, просто так, не ожидая никаких
милостей.
Генерал хотел прервать Шумахера, но тот продолжал, то ли из
упрямства, то ли потому, что разбуженные воспоминания были ему
приятны:
— Поскольку вы знали капитана Левена, господин губернатор, вам,
вероятно, известно, что у него был сын, умерший совсем молодым. Но
помните ли вы, что произошло при рождении этого ребенка?
— Я лучше помню, что произошло при его смерти. — Голос генерала
дрогнул, и он прикрыл глаза рукой.
— Об этом мало кто знает, — продолжал бесстрастно Шумахер, — но
то, что тогда произошло, весьма полно отражает некоторые странности
характера Левена. Король пожелал держать новорожденного над
крестильной купелью. Поверите ли, Левен не согласился. Более того, он
выбрал в крестные отцы своего сына сидевшего у ворот дворца старого
нищего. Никогда я не мог понять причин этого поистине безумного
поступка.
— Попробую объяснить, — ответил генерал. — Выбирая покровителя
души своего сына, капитан Левен считал, что перед лицом Господа
молитвы бедняка имеют большую силу, нежели желания короля.
Шумахер минуту размышлял.
— Пожалуй, вы правы, — заключил он.
Губернатор попытался направить разговор к цели своего визита, но
Шумахер остановил его:
— Если Левен из Мекленбурга в самом деле сколько-нибудь вам
знаком, позвольте мне поговорить с вами о нем. Он единственный из всех,
кого я знал во времена моего величия, вспоминается мне без отвращения
и ужаса. Хоть он порой доводил свои странности до абсурда, но обладал
благородством и был человеком, каких мало.
— Я так не думаю. Левен был как все. Не лучше других.
Шумахер скрестил руки и поднял глаза к Небу.
— Все люди таковы! Как только похвалишь достойного человека, так
они сразу принимаются его чернить! Отравляют удовольствие воздать
по заслугам. А ведь это бывает так редко!
— Если бы вы меня знали, то не обвиняли бы в очернении гене...
Капитана Левена.

190
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Оставьте, оставьте! Что до честности и великодушия, то Левену Кну-
ду не было равных, и утверждать противное — значит, с одной стороны,
клеветать, а с другой — незаслуженно восхвалять человеческую породу.
— Уверяю вас, — генерал старался смягчить гнев Шумахера, — я
ничего не имею против Левена Кнуда.
— Конечно, он был легкомыслен, но не такой, как все, — настаивал
на своем бывший канцлер. — Все люди лжецы, завистники, клеветники и
неблагодарные создания. Да знаете ли вы, что Левен Кнуд отдавал
половину своего дохода больницам Копенгагена?5
— Не думал, что вы настолько осведомлены...
— Именно так! — торжествовал старик. — Вы надеялись, что мне
неизвестны добрые дела бедняги Левена и хотели умалить их в моих глазах!
— Да нет же, нет!..
— Вы думаете, я не знаю, как Левен Кнуд уговорил короля передать
командование предназначенным ему полком одному ранившему его
на дуэли офицеру только потому, что тот был старше?
— Я думал, никто не знает об истории с полком...
— Скажите, господин губернатор Дронтхейма, разве его поступок
стал от этого менее прекрасным? И если Левен скрывал свои
добродетели, то возможно ли их вовсе отрицать? О, все люди одинаковы!
Осмелиться сравнивать со всеми благородного Левена, который, не имея
возможности спасти пытавшегося его убить солдата, выхлопотал пенсию
вдове убийцы!
— А кто поступил бы иначе?
— Кто? Да вы, я, все, господин губернатор! — расхохотался Шумахер.—
Раз вы носите блестящий генеральский мундир, ордена чести на груди, то
и уверены в своих добродетелях? Вот вы генерал, а бедняга Левен так и
умрет капитаном. Верно, он в самом деле был не в своем уме и нимало
не заботился о продвижении по службе.
—Сам он, да, не заботился, но о нем позаботился его добрый король.
— Добрый? Скажите еще, справедливый, если, конечно, можно
говорить о справедливости, когда речь идет о короле. Ну и как же король
вознаградил его?
— Его величество вознаградил Левена Кнуда сверх его достоинств.
— Превосходно! — Старый министр всплеснул руками. — Честный
капитан после тридцати лет верной службы, должно быть, назначен
майором, и эта оказанная ему высокая честь задевает вас, благородный
генерал? Персидская пословица очень верно гласит: «Заходящее солнце
ревнует к восходящей луне».
Шумахер был так возбужден, что генерал не мог вставить и слова:
— Вы всё время меня перебиваете, не даете мне объяснить...

Глава XXIV
191
— Нет, нет, — не унимался узник, — мне сначала показалось, господин
генерал, что вы чем-то похожи на барона Левена. Но нет, ничего общего!
— Да послушайте же...
— Слушать вас? Да вы сейчас начнете утверждать, что Левен Кнуд
недостоин какой-то жалкой награды!
— Клянусь, что я не...
— Скажете еще, что он, как и все, коварен, лицемерен и подл...
— Даю слово, что нет.
— Как знать? Может, он предал друга, очернил благодетеля, как все
другие, или отравил отца, убил мать?
— Ошибаетесь... Я далек от мысли...
— А знаете ли вы, что именно он уговорил вице-канцлера Винда,
а также Шила, Виндинга и судью Лассона — троих моих судей — не
голосовать за смертную казнь для меня? И при этом хотите, чтобы я вас
хладнокровно выслушивал, клеветник? Да, таковы его поступки, а ведь я
сделал ему больше плохого, чем хорошего, ибо я, как и все люди, зол и
мелок.
Благородный Левен испытывал во время этой весьма необычной
беседы странное беспокойство. Являясь одновременно объектом и прямых
оскорблений, и самых искренних похвал, он не знал, как себя вести.
Яростные похвалы и лестные грубости шокировали его и в то же время
умиляли. Он удерживал себя то от гнева, то от благодарности
Шумахеру. Он находился в комнате и в то же время как будто отсутствовал. Он
испытывал удовольствие, видя, с какой страстью Шумахер защищает его
от него же самого. Хотелось бы только, чтобы его защитник вкладывал
в свои похвалы поменьше горечи и злобы. Добрые слова, адресованные
капитану Левену, волновали его душу сильнее, чем брань, направленная
на губернатора Дронтхейма. Генерал решил дать опальному министру
возможность свободно излить и свое возмущение, и свои добрые чувства.
Тот же, произнеся длинную речь о человеческой неблагодарности,
наконец обессиленно опустился в кресло, в объятия дрожавшей Этель,
проговорив напоследок каким-то болезненным голосом:
— О люди! Чем я так перед вами провинился, почему вы раскрылись
передо мной во всем своем безобразии?
Генерал всё никак не мог перейти к делу, которое привело его в Мунк-
хольм. Да ему уже и не хотелось досаждать узнику расспросами. К
появившемуся чувству жалости и растроганности присоединилось вполне
разумное соображение: волнение, в котором пребывал Шумахер, не
позволяло надеяться, что тот сможет дать удовлетворительные ответы на
его вопросы. А изучивший дело честный Левен понимал, что вряд ли
такой человек, как Шумахер, мог стать заговорщиком. Тем не менее губер-

192
Виктор Гюго. Ган Исландец
натор понимал и то, что не должен покидать Дронтхейм, не поговорив
с бывшим канцлером. Эта вытекавшая из его высокого положения
необходимость взяла верх над колебаниями, и генерал обратился к узнику,
стараясь по возможности говорить как можно мягче:
— Постарайтесь взять себя в руки, граф Шумахер.
Из добрых побуждений губернатор объединил дворянское звание
узника с его обычным именем. Это свидетельствовало, с одной стороны,
об участии высокого гостя к опальному министру, с другой —
напоминало о его нынешнем бесправном положении. Генерал продолжал:
— Тяжкий долг обязал меня прийти...
— Но сначала, — перебил его узник, — господин губернатор,
позвольте закончить тему, интересующую меня более, чем всё, что я могу от вас
услышать. Вы только что уверяли, что Левен был вознагражден за свою
службу. Мне хотелось бы знать, как именно...
— Господин Гриффенфельд, его величество пожаловал Левену чин
генерала, и вот уже двадцать лет этот безумец спокойно лелеет свою
старость, отмеченный почетным званием и расположением короля.
Шумахер поник головой.
— Да, этот беспечный Левен, — продолжал он уже шепотом, — мало
заботился о том, чтобы состариться капитаном, а умереть генералом.
Мудрый же Шумахер думал умереть великим канцлером, а теперь,
в старости, он государственный преступник...
При этих словах старый узник закрыл лицо руками и из его груди
вырвался разрьюающий душу вздох. Этель ухватила из беседы двух
старцев только то, что могло, по ее разумению, огорчить отца, и теперь она
кинулась ему на помощь.
— Отец, посмотрите, там, на севере, блестит какой-то огонек, я
никогда раньше его не замечала.
Действительно, ночь уже давно наступила, и на горизонте, похоже, на
вершине горы, засветился слабый огонек. Мысли и взоры Шумахера не
были, как у его дочери, постоянно обращены к северу, поэтому он ничего
не ответил. Но генерала замечание девушки заинтересовало.
«Возможно, — подумал он, — огонь разожгли восставшие». Эта мысль вернула его
внимание к важной теме, и он более решительно обратился к узнику:
— Господин Гриффенфельд, мне неприятно досаждать вам, но
необходимо, чтобы вы...
— Вижу, господин губернатор, — опять прервал его слова Шумахер, —
вам мало того, что, всеми забытый, я провожу жизнь в тюрьме, в
обществе лишь горьких воспоминаний о былом величии и славе. Вы
нарушаете мое одиночество, чтобы полюбоваться страданиями поверженного и
порадоваться его беде. Если бы благородный Левен Кнуд, которого вы

мне почему-то напоминаете, мог подобно вам стать генералом и если бы
ему дали пост, который занимаете вы, то он был бы счастлив помочь мне.
И уж он-то, уверяю вас, не пришел бы мучить узника в его заточении.
Во время этой странной беседы у губернатора неоднократно
возникало желание назвать себя и положить конец неясности. Косвенный упрек
Шумахера отобрал эту возможность. Упрек настолько перекликался
с собственными чувствами генерала, что он устыдился самого себя. Всё
же губернатор попробовал ответить на удручающее предположение
Шумахера. Странное дело! Разница в характерах привела к тому, что эти
два человека поменялись ролями. Судья был вынужден оправдываться
перед обвиняемым.
— Но, — возразил генерал, — если бы долг потребовал, не
сомневайтесь, что Левен Кнуд...
— Сомневаюсь, господин губернатор! — воскликнул Шумахер. — А вот
вы будьте уверены, что никакой долг не заставил бы благородного и вели-

194
Виктор Гюго. Ган Исландец
кодушного Левена следить за несчастным узником, умножая его муки! Не
возражайте, я знал его лучше вас, ни в коем случае он не согласился бы
на роль палача. Теперь, господин губернатор, я вас слушаю. Выполняйте
то, что называете своим долгом. Чего хочет от меня ваше
превосходительство?
Старый министр с достоинством посмотрел на губернатора, вся
решимость которого вдруг ему изменила. Отвращение к предстоящему
разговору усилилось, и преодолеть его стало ему совсем не под силу. «Он
прав, — подумал генерал, — явиться сюда и терзать несчастного из-за
неоправданных подозрений!.. Пусть этим занимается кто-нибудь другой».
Решение не заставило себя ждать. Губернатор подошел к
удивленному Шумахеру и пожал ему руку. Затем, выходя, быстро сказал:
— Граф Шумахер, никогда не теряйте уважения к Левену Кнуду!

XXV
Лев
{рычит)
«У-у-у!..»
Тезей
Отлично рычишь, Лев!
Шекспир.
Сон в летнюю ночь1
Если в наши дни путешественник отправится побродить в горах
неподалеку от спящего в снежном кольце озера Смиасен, он не
найдет того, что норвежцы, жившие в семнадцатом столетии,
называли руинами Арбара. Мы никогда теперь не узнаем, какая
из построек, замков или монастырей, оставившая по себе память в виде
этих почти стершихся с лица земли развалин, носила это имя. Выйдя из
подступающего к озеру леса, путник должен подняться по отлогому
склону, встречая на пути остатки древних башен и стен, и перед ним
предстанет похожая на язву в теле горы пещера. Вход в пещеру почти совсем
засыпало землей, а в давние времена он вел в туннель, рассекавший гору
насквозь. Эта галерея освещалась через пробитые в ее своде на равных
расстояниях конические отверстия и заканчивалась продолговатым,
глубоко вдававшимся в скалу залом, где местами виднелась циклопическая
каменная кладка. Вдоль стен в глубоких нишах помещались грубо
вытесанные гранитные фигуры. Некоторые идолы упали с пьедесталов и
лежали на каменных плитах пола, заросшие мхом и травой, вперемешку
с обломками валунов. По ним скользили ящерицы, бегали пауки и прочие
отвратительные насекомые, порождения влажной земли и старых
развалин.

196
Виктор Гюго. Ган Исландец
Свет проникал в этот зал лишь через дверь, расположенную
напротив входа в туннель. Грубо сработанная, стрельчатой формы, она не
позволяла даже приблизительно определить время ее создания. Скорее
всего она попала архитектору под руку случайно. Эту обычную на вид дверь
можно было одновременно считать и окном, потому что открывалась она
над глубокой пропастью и было непонятно, куда вели от нее нависшие
над бездной три или четыре ступени.
Зал представлял собой внутреннее помещение своего рода гигантской
башни, которая издалека, если смотреть со стороны пропасти, казалась
одной из вершин горы. Башня стояла особняком, и, как уже говорилось,
было совершенно неясно, частью какого архитектурного ансамбля она
являлась. А еще выше, куда не добраться и самому отчаянному
охотнику, на неприступном плато виднелся гранитный массив, который из-за
дальности расстояния можно было принять за округлую скалу или
остатки огромной арки. Крестьяне называли башню и развалины арки
руинами Арбара. Происхождение этого названия так же неизвестно, как и
происхождение самого этого памятника.
Посреди овального зала башни сидел на камне низкорослый человек
в звериных шкурах, которого мы уже много раз встречали в нашем
повествовании. Он расположился спиной к свету или, лучше сказать, к
тому полумраку, который создавали с трудом проникавшие в пещеру яркие
солнечные лучи. Свет был слишком слаб, чтобы ясно различить нечто,
над чем он склонился. Это походило на человеческое тело, оно
временами делало слабые движения и тихо стонало. Коротышка иногда
выпрямлялся и подносил к своим губам что-то вроде чаши, формой
напоминавшей человеческий череп и наполненной дымящейся жидкостью, цвет
которой невозможно было рассмотреть и которую человек пил
большими глотками с явным удовольствием.
Внезапно он резким движением поднялся, пробормотав:
— Кажется, по галерее идут. Уж не канцлер ли Соединенного
Королевства пожаловал?
За словами последовали раскаты ужасного хохота, перешедшие в
рычание дикого зверя, из глубины туннеля ему ответил похожий звук.
— О! — вскричал хозяин пещеры. — Это не человек, хотя тоже враг.
Это волк.
Действительно, из галереи выскочил громадный волк, он замер,
потом стал стремительно приближаться к человеку, не сводя сверкающих
в полутьме глаз с его неподвижной фигуры. Скрестив на груди руки и
глядя волку в глаза, хозяин пещеры заговорил:
— А! Старый серый волк! Самый старый в лесах Смиасена!
Здравствуй, волк! Твои глаза горят, ты голоден и чуешь запах трупов. Твой

труп тоже скоро привлечет таких же, как ты, голодных собратьев. Добро
пожаловать, волк Смиасена, давно хотел с тобой повстречаться. Ты так
стар, что будто бы не можешь умереть. Так говорят. Но завтра уже так
не скажут.
Волк коротко взвыл, поднялся на задние лапы и бросился на
говорившего. Тот и не думал отступать. Быстрый, как молния, он правой рукой
обхватил во весь рост вставшего против него зверя поперек живота, а
левой с такой силой сжал его горло, что вынужденное запрокинуть голову
животное не могло издать ни звука. Упиравшиеся в плечи человека
мощные лапы стали заметно слабеть.
— Волк Смиасена, — с торжеством заговорил человек, — ты когтями
раздираешь мою одежду, но ее заменит твоя шкура.
Пока он это говорил, примешивая к речи странные слова на
непонятном наречии, волк дернулся, и коротышка, чуть отступив,
споткнулся о камень. Оба упали, рычание человека слилось с рычанием зверя.
Падая, человек невольно разжал горло врага и сразу почувствовал,
как острые зубы впились ему в плечо. Катаясь по каменному полу,
сцепившиеся противники задели большую белую мохнатую тушу, до того
неподвижно лежавшую в самом темном углу зала.

198
Виктор Гюго. Ган Исландец
Это был с ворчанием пробудившийся от глубокого сна гигантский
медведь.
Едва его маленькие глазки раскрылись настолько, что заметили
происходящий рядом поединок, как он с яростью бросился, но не на
человека, а на начавшего одерживать верх волка. Медведь вцепился в него и
дал человеку возможность подняться.
Тот, однако, не выказал своему спасителю никакой признательности.
Весь в крови, он бросился на медведя и с силой пнул его в живот, словно
хозяин провинившуюся собаку.
— Френд, кто тебя звал? Что ты лезешь не в свое дело? — закричал
человек.
Его крик сопровождался руганью и зубовным скрежетом.
— Прочь! — прорычал он.
Медведь получил пинок от человека и одновременно укус от волка.
Он жалобно заскулил и отклонил свою тяжелую голову, выпуская зверя,
тут же с еще большей яростью кинувшегося на главного противника.
Битва продолжалась, а побитый медведь вернулся к месту своего сна,
уселся и, следя взглядом за сражавшимися, стал молча потирать лапами
свою белую морду.
В момент, когда старейший волк Смиасена возобновил бой,
низкорослый человек молниеносным движением зажал ладонью
окровавленную пасть зверя. Затем удивительно ловко и сильно охватил руками всю
морду целиком. Волк яростно отбивался, с его разбитых губ капала пена,
полные ярости глаза вылезали из орбит. Из двух противников тем, чьи
кости оказались размолоты острыми зубами, а плоть разодрана острыми
когтями, был не человек, но зверь. А тем, чье рычание отличалось
наибольшей свирепостью и чья ярость не знала границ, был не дикий зверь,
но человек.
Собрав всю свою силу против сопротивляющегося волка, человек
обеими руками так сжал морду животного, что из ноздрей и глотки
брызнула кровь, горящие глаза помутились и стали закрываться. Волк
зашатался и безжизненно упал к ногам победителя. Лишь слабые
подергивания хвоста и пробегавшие по телу судороги говорили о том, что смерть
еще не одолела поверженного зверя. Наконец тело волка сотрясла
последняя конвульсия, и больше он не подавал признаков жизни.
— Вот ты и издох! — Коротышка презрительно пнул мертвое тело. —
Неужто ты надеялся и дальше стареть после встречи со мной? Больше
уж не побежишь снежной тропой по следу добычи, ты сам теперь добыча
волков и грифов. За долгую волчью жизнь ты сожрал немало путников
в окрестностях озера Смиасен, убийца. Теперь ты сам мертв и не будешь
больше пожирать людей, что, впрочем, досадно.

Глава XXV
199
Вооружившись острым камнем, человек присел на еще теплое тело,
перерезал сухожилия, отделил голову, затем распорол шкуру по всей
длине живота, отвернул ее, как снимают куртки, и вот уже от страшного
волка Смиасена осталась лишь окровавленная туша. Человек набросил
шкуру волка на свои искусанные плечи, вывернув ее окровавленной кожей
наружу.
— Приходится, — проворчал он, — одеваться в шкуры животных.
Человеческая слишком тонка и не защищает от холода.
В это время заскучавший от бездействия медведь, крадучись,
приблизился к лежавшему в тени еще живому человеку, о котором уже шла
речь, и вскоре там послышался хруст и слабые стоны. Коротышка, еще
более отвратительный в своем новом наряде, живо обернулся.
— Френд! — в голосе звучала угроза. — Чертов Френд! Иди сейчас же
сюда!
Подняв большой камень, человек запустил им в голову медведя.
Оглушенный ударом, тот медленно оторвался от своего пира, облизывая
окровавленную пасть, подошел и улегся у ног повелителя, задрав огромную
голову и горбя спину, словно прося прощения за свою оплошность.
Между чудовищами, ибо именно это слово больше всего подходит
обоим обитателям руин Арбара, произошел весьма выразительный обмен
рычаниями. В рычании человека звучали власть и гнев, в рычании
зверя — покорность и извинение.
— Смотри, — человек указал кривым пальцем на ободранную тушу
волка, — вот твоя добыча, мою же оставь мне.
Медведь обнюхал труп волка, недовольно помотал головой и
посмотрел на человека, которого явно признавал своим хозяином.
— Понимаю, — отозвался тот, — для тебя это уже падаль, тогда как
тот, другой, еще дышит. Ты, Френд, такой же гурман, как и человек.
Хочешь, чтобы еда была живой, когда ты ее пожираешь, любишь
чувствовать, как она умирает у тебя на зубах. Тебе нравятся страдания других.
Мы с тобой очень похожи, ведь я же не человек, Френд, я выше этого
жалкого рода, я дикий зверь, как и ты. Если бы ты умел говорить! Так
хочется узнать, схожа ли моя радость с твоей, когда ты весь дрожишь,
пожирая человеческие внутренности! Но нет, не хочу, чтобы ты
заговорил, боюсь, твои речи напомнят мне речи человека. Лучше рычи у моих
ног, твое рычание заставляет трепетать от страха заблудившуюся козу.
Оно говорит ей, что враг близко, и за это я люблю твой голос. Лижи мне
руки, Френд, этот язык так часто лакал человеческую кровь. У нас с
тобой белые зубы. Не наша вина, что они не красные, словно свежая рана,
ведь кровь смывает кровь. Я не раз видел, как молодые девушки Кьёле-
на и Эльмё моют ноги в водопадах и напевают мелодичными голосами.

200
Виктор Гюго. Ган Исландец
Но нежным голосам и атласным личикам я предпочитаю твою мохнатую
морду и хриплый рык — они пугают людей.
Во время своего монолога человек уселся на камень и отдал руку
во власть медведя, и тот, лежа на спине у ног хозяина, лизал его ладонь,
тыкался в нее мордой — в общем, ласкался как умел, словно спаниель,
таким образом выражающий свою любовь к хозяйке.
Странно было и то, что зверь слушал человека внимательно и,
казалось, понимал смысл сказанного. Причудливые звуки, которые тот
примешивал к своим словам, были ему как будто особенно понятны. В ответ
на них медведь поднимал голову и отвечал идущим из глубины глотки
глухим ворчанием.
— Люди считают, что я избегаю их, — продолжал меж тем
коротышка. — Вовсе нет, это они убегают от меня, делают от страха то, что я мог
бы делать из ненависти. Ты же знаешь, Френд, когда ты голоден и
хочешь пить, то повстречать человека очень даже приятно.
Он внезапно умолк, потому что заметил на старых влажных стенах
красноватые отблески. Они приближались.
— А вот и подтверждение моих слов. Только заговори об Аде, и
Сатана тут же высунет кончики своих рогов. Эй, Френд! — Человек
повернулся к медведю. — Ну-ка вставай!
Медведь тотчас поднялся.
— Надо вознаградить твое послушание и позволить тебе утолить
голод.
С этими словами человек наклонился к лежавшему на земле телу.
Послышался хруст кости, как если бы ее перерубили топором, но не
последовало ни вздоха, ни стона.
— Похоже, живых нас в этой пещере осталось только двое, —
пробормотал низкорослый человек. — Давай, друг Френд, продолжи
начатый пир.
Он бросил поближе к наружной двери отделенную от тела часть.
Медведь схватил ее с такой скоростью, что невозможно было разобрать,
действительно ли это человеческая рука с зелеными лохмотьями на ней,
по цвету похожими на форму мункхольмских аркебузиров.
— Они приближаются... — Человек следил глазами за
становившимися всё ярче отблесками. — Приятель, оставь-ка меня ненадолго одного,
ну, живо наружу!
Огромный медведь бросился к двери, пятясь, спустился по ступеням
и скрылся, с довольным рычанием унося в пасти свою отвратительную
добычу.
В тот же момент в проеме показался довольно высокий человек.
Галерея за его спиной была слабо освещена. Посетитель, одетый в длинный

202
Виктор Гюго. Ган Исландец
коричневый плащ, держал в руке фонарь, свет которого направил прямо
в лицо сидевшего на камне коротышки.
Тот скрестил руки на груди и воскликнул:
— На свою беду ты сюда пожаловал, тебя привел расчет, а не
случайность!
Гость как будто не слышал, продолжая пристально изучать хозяина
пещеры.
— Что ж, погляди на меня, — вскинул голову коротышка. — Может,
через час у тебя уже не будет голоса похваляться, что видел меня.
Пришелец осветил фонарем всю фигуру и казался скорее
удивленным, чем испуганным.
— Эй, что тебя так поражает? — Смех маленького человека
походил на треск разбиваемого черепа. — Руки и ноги у меня, как и у тебя.
С той лишь разницей, что не скоро станут, как твои, добычей сервалов
и воронов.
Незнакомец ответил уверенно, но тихо, словно боясь быть
услышанным теми, кто остался у входа в галерею:
— Послушайте, я пришел как друг, а не как враг...
Хозяин пещеры его перебил:
— Почему же ты остался в человеческом обличье?
— Мои намерения — оказать вам услугу, если вы тот, кого я ищу.
— То есть извлечь из меня какую-то пользу для себя. Человек, ты
теряешь время. Я оказываю услуги только тем, кто устал от жизни.
— По вашим словам я заключаю, что вы именно тот, кто мне нужен.
Но вот рост... Ган Исландец великан, а вы...
— В первый раз кто-то во мне сомневается.
— Значит, это вы?! — Гость приблизился к человечку. — Но ведь
говорят, что Ган Исландец огромного роста!
— Прибавьте к моему росту мою репутацию и получите великана.
— Ответьте, прошу, вы действительно Ган, уроженец Клипстадура,
в Исландии?
— Обычно я отвечаю на такой вопрос не словами, — сказал,
поднимаясь, коротышка. Взгляд, который он при этом бросил на неосторожного
посетителя, заставил того попятиться.
— Пожалуйста, отвечайте только взглядом. — Тон пришельца стал
просительным. Он всё время оглядывался на галерею, словно сожалея,
что пришел. — Меня привели сюда ваши интересы.
В первые минуты, не разглядев как следует хозяина, гость сохранял
спокойствие. Теперь же, когда властитель Арбара поднялся и предстал
перед пришельцем сильным, как тигр, с покрытыми еще влажной
шкурой окровавленными плечами, с горящими по-звериному глазами и похо-

Глава XXV
203
жими на сабли ногтями огромных рук, гость задрожал, как беспечный
путешественник, который, думая, что дотрагивается до угря, почувствовал
укус гадюки.
— Мои интересы? — переспросил монстр. — Хочешь предложить мне
отравить источник, поджечь деревню или зарезать одного из аркебузиров
Мункхольма?
— Возможно... Послушайте, норвежские рудокопы взбунтовались.
Вам известно, какие несчастья несут с собой подобные потрясения...
— Конечно. Убийства, воровство, святотатство, пожары, мародерство...
— Всё это достанется вам, обещаю.
Человечек засмеялся:
— Чтобы творить это, мне не нужно вашего разрешения.
Сопровождавшая эти слова жестокая усмешка снова заставила гостя
вздрогнуть, тем не менее он продолжал:
— От имени рудокопов я предлагаю вам возглавить бунт.
Коротышка минуту размышлял. На лице у него появилось хитрое
выражение.
— Это предложение и в самом деле исходит от рудокопов?
Вопрос, казалось, смутил гостя, но в полной уверенности, что
собеседник не знает, кто он такой, человек в плаще взял себя в руки.
— Почему рудокопы бунтуют? — спросил между тем хозяин.
— Хотят избавиться от королевской опеки.
— Только поэтому? — Тон спрашивавшего оставался насмешливым.
— Еще хотят освободить узника Мункхольма.
— И только в этом состоит цель бунта? — Насмешливая интонация
собеседника заставила гостя растеряться, и он испуганно пролепетал, что
ничего другого не знает.
— Ах, так ты не знаешь о другой цели? — Произнесший эти слова
голос стал еще язвительнее.
Чтобы смягчить возникшую неловкость, незнакомец торопливо
бросил к ногам чудовища толстый кошель.
— Вот плата за работу.
Коротышка пнул кошель ногой.
— Забери обратно. Деньги мне не нужны. Неужели ты думаешь, что
если бы я захотел твоего золота или твоей крови, то стал бы спрашивать
разрешения?
Гость сделал движение, выражавшее удивление и ужас.
— Это подарок. Королевские рудокопы просили передать.
— Говорю, забери. Золото мне ни к чему. Люди за золото охотно
продают душу, но при этом цепляются за жизнь, и ее приходится
отнимать силой.

204
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Можно ли сказать предводителям рудокопов, что грозный Ган
Исландец согласился возглавить бунт без всякого вознаграждения?
— Я не согласился.
Эти слова, сказанные резким тоном, неприятно поразили мнимого
посланца мятежных рудокопов.
— Но как же... — растерянно начал он.
-Нет!
— Отказываетесь принять участие в деле, которое принесет вам
столько выгод?!
— Я сам могу разорять фермы, опустошать деревни, убивать крестьян
и солдат. Один.
— Но подумайте, приняв предложение рудокопов, вы будете под
защитой!
— Это от имени рудокопов ты предлагаешь мне полную
безнаказанность? — со смехом спросил собеседник.
— Не скрою, — незнакомец напустил на себя таинственный вид, —
в деле заинтересовано весьма важное лицо.
— А само это важное лицо не боится быть повешенным?
— Если бы вы его знали, то не сомневались бы.
— Вот как! И кто же он?
— Этого я сказать не могу.
Коротышка приблизился и с той же дьявольской улыбкой хлопнул
незнакомца по плечу.
— Хочешь, я скажу, кто это?
Выражение лица отпрянувшего человека в плаще
свидетельствовало о страхе и уязвленной гордости. Он не ожидал столь грубой
фамильярности.
— Да, я смеюсь над тобой, — продолжал хозяин руин Арбара, — ты и
допустить не можешь, что мне всё известно. Могущественное лицо — это
великий канцлер Дании и Норвегии, а великий канцлер Дании и
Норвегии — это ты.
Так оно и было. Прибыв в руины Арбара, куда он направлялся
вместе с Мусдемоном, канцлер решил ни на кого не полагаться в столь
деликатном деле и взялся сам вести переговоры с разбойником, не допуская
даже мысли, что тот не только знает, но и поджидает его. Граф
Альфельд, несмотря на свой ум и могущество, не мог понять, как такое
могло случиться. Измена Мусдемона? Идею наведаться к разбойнику
благородному графу подал именно он. Но какая ему выгода делать что-то за
спиной графа? Может, разбойник нашел у одной из своих жертв
документы, касающиеся планов великого канцлера? Единственный, кто,
кроме Мусдемона, знал о тайных планах своего отца, — это Фредерик, он

Глава XXV
205
легкомыслен, но всё же не сошел с ума, чтобы распространять такие
секреты! К тому же молодой лейтенант находится в гарнизоне в Мункхоль-
ме, по крайней мере, так полагал великий канцлер. Дочитав главу до
конца, читатель вместе с графом поймет, до какой степени неразумно
полагаться на подобные расчеты.
Одним из замечательных качеств графа Альфельда было умение
всегда сохранять присутствие духа. Грубое обращение с ним
низкорослого человека невольно вызвало протестующее восклицание, но тут же
выражение удивления и страха на его бледном высокомерном лице
сменилось маской спокойствия и уверенности.
— Хорошо, пусть так. Не хочу обманывать, я действительно канцлер.
Но будьте тоже откровенны...
Его прервал взрыв хохота:
— Разве тебе пришлось заставлять меня назвать мое имя, и разве я
интересовался твоим?
— Всё-таки скажите откровенно, как вы узнали, кто я.
— Но ведь говорит же молва, что Ган Исландец видит сквозь горы?
Граф сказал настойчиво:
— Я вам друг...
— Твою руку, граф Альфельд! — Разбойник посмотрел министру
в лицо и воскликнул: — Если бы в эту минуту души покинули наши тела,
думаю, что Сатане совсем непросто было бы разобраться, которая из
двух принадлежит монстру.
Высокомерный министр кусал губы, ему приходилось выбирать
между страхом перед Ганом Исландцем и необходимостью сделать его своим
орудием, поэтому он не проявил ни малейшего неудовольствия.
— Позаботьтесь о ваших интересах, согласитесь руководить бунтом и
положитесь на мою благодарность, — уговаривал он.
— Канцлер Норвегии, ты рассчитываешь на успех своих планов,
словно женщина, надеющаяся соткать полотно из краденой пряжи, в то
время как кошка уже начисто спутала нитки.
— Подумайте еще раз, не торопитесь отказываться от моего
предложения.
— Еще раз я, разбойник, отвечаю тебе, великому канцлеру обоих
королевств, — нет!
— После службы, которую вы мне уже сослужили, я ждал,
признаюсь, другого ответа.
— Какой службы? — удивился разбойник.
— Ведь это вы убили капитана Дисполсена? — напомнил канцлер.
— Возможно, граф Альфельд, но я его не знаю. О ком ты говоришь?
— Разве не к вам случайно попал бывший при нем железный ларец?

206
Виктор Гюго. Ган Исландец
Казалось, эти слова что-то пробудили в памяти разбойника.
— Подожди, — сказал он. — Я, кажется, помню человека с ларцом.
Это было на Урхтальской отмели.
— Если вы отдадите мне этот ящичек, — произнес канцлер, —
благодарность моя будет безгранична. Где он теперь? Он ведь в ваших
руках?..
Благородный министр спрашивал об этом так заинтересованно, что
разбойник удивился.
— Этот железный ящик представляет для тебя такую большую
ценность, канцлер Норвегии?
-Да.
— Какова же будет моя награда, если я скажу, где его найти?
— Всё, что захотите, мой дорогой Ган Исландец.
— Хорошо. Так я тебе не скажу!
— Вы смеетесь надо мной? Лучше подумайте об этой и других
услугах, которые вы мне еще окажете.
— Именно об этом я сейчас и думаю.
— Я обеспечу вам огромное состояние и прощение короля.
— Позаботься лучше о себе, — отвечал разбойник. — Послушай,
великий канцлер Дании и Норвегии, тигры не жрут гиен. Я отпущу тебя,
потому что ты злой человек, и каждое мгновение твоей жизни, каждое
движение души несут людям несчастья. Никогда не возвращайся сюда,
ибо моя ненависть не щадит никого, даже преступников. Что же касается
того капитана, то не льсти себя мыслью, будто я убил его для тебя, —
приговором ему послужила его форма, как и вот этому бедняге. Я зарезал
его не затем, чтобы услужить тебе, клянусь.
С этими словами разбойник схватил благородного графа за руку и
подвел его к лежавшему в полумраке телу. Свет лампы упал на
изувеченный труп, действительно одетый в форму аркебузиров мункхольмского
полка. Канцлер затрепетал. Его взгляд застыл на бледном окровавленном
лице убитого, канцлер неподвижно смотрел на приоткрытые синие губы,
взлохмаченные волосы, белые щеки и потухшие глаза, он его узнал...
Древние своды потряс отчаянный вопль:
— О Небо! Фредерик, сын мой!
Даже в самых очерствевших и окаменевших сердцах, в самой их
глубине, не сомневайтесь, живет какая-нибудь привязанность, о которой
человек порой и сам не подозревает. Она скрыта за страстями и пороками,
словно тайный свидетель и будущий обвинитель. Можно подумать, что
она поселилась там, чтобы однажды напомнить преступнику, что
существуют боль и страдание. Она молча ждет своего часа. Человек носит
в себе эту тайную любовь и не подозревает о ней, потому что толстый

Глава XXV
207
покров эгоизма и злобы, окутывающий ее, не дает ей проявиться. Но
однажды настоящая боль, такая, какая не часто выпадает людям в жизни,
словно меч, пронзает самые глубины души злодея. Вот тогда сокрытая
прежде любовь предстает перед ним тем сильнее, чем глубже она была
спрятана, тем больнее, чем была до сих пор неощутимей, ибо острие горя
проникает в самое сердце. Беда обрушивается на несчастного, заставляя
его испытать не виданное доселе отчаяние, неслыханные душевные муки.
Все страдания, всё горе, от которых он отгораживался столько лет,
словно обрушиваются на него в одну минуту. Противоречивые чувства
раздирают ему сердце. Оно то замирает ошеломленно, то в страшных
конвульсиях рвется на части. Ему кажется, что перед ним разверзлась бездна
ада, и ему открылось нечто большее, чем только страдание.
Сам того не зная, граф Альфельд любил своего сына. Мы говорим
«своего сына», потому что граф не знал об измене жены, и у него не
было сомнений, что Фредерик его настоящий сын. Граф полагал, что
Фредерик сейчас в Мункхольме, и никак не ожидал увидеть его мертвым в
руинах Арбара. Тем не менее сын лежал перед ним в крови и ранах. Это
он, никаких сомнений! Можно себе представить, что творилось в душе
графа, когда он понял, что любит сына, в тот самый момент, когда
потерял его. Сложные чувства, о которых мы только что рассуждали, словно
молнией поразили его сердце. Удивление, ужас и отчаяние словно
оглушили графа, он отшатнулся и, ломая руки, застонал: «Мой сын! Мой
сын!»
Разбойник же хохотал. Его смех сливался со стонами отца над телом
его убитого ребенка, и слышать это было невыносимо.
— Клянусь моим предком Ингольфом! Кричи не кричи, граф
Альфельд, теперь его не разбудишь.
Отвратительное лицо вдруг потемнело, и злодей мрачно сказал:
— Оплакивай же своего сына, ибо так я мщу за моего...
Звуки торопливых шагов в галерее прервали начатую фразу. С
удивлением повернув голову, разбойник увидел, как четверо рослых мужчин
ворвались в зал со шпагами наголо. Пятый, упитанный и невысокий,
следом за ними нес факел в одной руке и держал шпагу в другой. Он был
закутан в коричневый плащ, такой же, как у канцлера.
— Господин! — кричал он. — Мы услышали ваш голос и поспешили на
помощь.
Читатель, без сомнения, узнал Мусдемона и составлявших свиту
графа четверых охранников.
Когда факел ярко осветил зал, все пятеро вошедших замерли от
ужаса. Зрелище действительно было кошмарным. С одной стороны,
окровавленные останки волка, с другой — изувеченный труп молодого офицера.

Обезумевший от горя, стонущий отец, а рядом — страшный
разбойник, встретивший вошедших с открытым ужасным лицом, которое
выражало несгибаемую отвагу.
При виде подкрепления графа захлестнула жажда мщения, его
отчаяние обратилось в ярость.
— Смерть разбойнику! — Канцлер выхватил шпагу. — Он убил моего
сына! Смерть ему! Смерть!
— Убил господина Фредерика? — переспросил Мусдемон. Факел,
который он держал, осветил его неподвижное лицо, на нем не дрогнул ни
один мускул.
— Смерть ему! Смерть! — в ярости продолжал выкрикивать граф.
Все шестеро бросились на разбойника. Атака была неожиданной, и
злодей с рычанием отступил к двери, выходящей на бездну. Но в его
злобном рычании звучал гнев, а не страх.
На него нацелились шесть шпаг, но глаза разбойника горели
яростнее, а лицо казалось более грозным, чем у всех нападавших вместе
взятых. Он схватил каменный топор и, вынужденный обороняться, стал
крутить свое оружие в руке с такой быстротой, что круг от вращения
прикрывал его, как щитом. Когда лезвие топора задевало кончики шпаг,

сыпались снопы искр, и ни одна шпага не могла коснуться тела
оборонявшегося. Однако Ган, потерявший немало сил в схватке с волком,
постепенно уступал позиции и вскоре почувствовал за своей спиной открытую
в пропасть дверь.
— Друзья! — закричал граф. — Еще немного, и мы сбросим чудовище
в бездну!
— Туда скорее свалятся звезды, чем я, — с ухмылкой отозвался злодей.
Но, видя, что коротышке пришлось всё же спуститься на одну
ступень, нападавшие удвоили натиск.
— Поднажмем! — кричал великий канцлер. — Его нужно сбросить
вниз! Еще немного усилий! Негодяй, это было твое последнее
преступление! Смелее же, друзья!
Продолжая правой рукой крутить топор, разбойник левой достал
подвешенный на поясе рог и, не отвечая на словесные выпады, несколько

210
Виктор Гюго. Ган Исландец
раз протрубил в него. Долгому хриплому звуку ответило глухое рычание
из пропасти.
Через несколько мгновений, когда граф и его помощники, оттеснив
коротышку и заставив его спуститься еще на одну ступеньку, уже
праздновали победу, у края лестницы показалась огромная голова белого
медведя. Нападавшие в панике отступили.
Медведь тяжелыми шагами добрался до хозяина, скаля
окровавленную пасть и блестя острыми зубами.
— Благодарю, мой славный Френд! — воскликнул разбойник.
Воспользовавшись замешательством противников, Ган вскочил на
спину медведя, и тот, пятясь, начал спускаться вниз, обратив свою грозную
голову к врагам хозяина.
Очнувшись от потрясения, вызванного появлением медведя,
нападавшие успели увидеть, как зверь с разбойником на спине спускается в
пропасть, цепляясь за мертвые стволы и выступы камней. Поднимался он,
видимо, таким же образом. Люди решили сбросить на них несколько
валунов из тех, что были разбросаны на полу. Но не успели они
подкатить к дверному проему и один, как страшный зверь вместе со своим
седоком скрылись в какой-то пещере.

XXVI
— Нет, нет, не смейтесь. Видите ли... то, что
заставляет меня так от всей души смеяться,
имеет и серьезную, очень серьезную сторону.
Как всё на свете. Случай?.. Поверьте мне...
Слово «случай» есть богохульство. Ничто
в подлунном мире не случайно, и уж, конечно,
не случайно то, в чем так явно видно
намерение. Всемогущее, всеблагое Провидение...
Эмилия Галотти1
То, что люди называют случаем, нередко имеет глубокие, но
тайные причины. Некоторые события словно направляются
невидимой рукой. Говорят о капризах удачи, о зигзагах судьбы,
но наступает момент, когда хаос освещается таинственным
светом и человеческая мудрость склоняется пред божественным
предначертанием.
Если бы в те дни, когда Фредерик Альфельд демонстрировал в
роскошных салонах Копенгагена перед глазами восхищенных дам свои
нарядные одежды, высокое происхождение, свою самоуверенность и
самовлюбленность, какой-нибудь провидец сказал ему, что однажды
превосходная форма, которой он так гордился, погубит его, что чудовище с
лицом человека будет пить его кровь, как он сам с наслаждением пьет
дорогие французские и богемские вина, что волосы, благоухающие
роскошными духами и бальзамами, будут подметать пол в логове дикого
зверя, что рука, которую он с изящной галантностью предлагает
прелестным дамам королевского двора в Шарлоттенбурге2, будет брошена
медведю, словно кость собаке, то как бы Фредерик ответил на такие мрач-

212
Виктор Гюго. Ган Исландец
ные пророчества? Рассмеялся бы и упорхнул, сделав пируэт? Скорее
всего, да. И люди, окружавшие его, без сомнения, его бы одобрили.
Посмотрим на рассказанную историю глубже. Нет ли мистического
промысла в том, что преступный план графа и графини Альфельд
обернулся возмездием? Они плели низкую интригу против дочери узника.
Несчастная случайно нашла защитника, а тот счел необходимым удалить
от девушки графского сына, сделавшегося исполнителем подлого
замысла своих родителей. Их сын, единственная их надежда и опора, теперь
далеко от всех интриг. Едва прибыв на новое место службы, он — как
будто бы случайно — находит смерть. Но в сущности, захотев навлечь
бесчестье на невинную девушку, родители сами толкнули в могилу своего
дорогого сына тем, что сделали его участником своих подлых планов.
Низкие люди всегда сами навлекают на себя несчастья.

XXVII
— А! Вот и прелестная графиня! Прошу
прощения, мадам, но сегодня я не могу
воспользоваться оказанной мне честью — дела. В
другой раз, дорогая графиня, в другой раз.
Сейчас я больше вас не задерживаю.
Герцог — графине Орсине1
На следующий день после визита в Мункхольм губернатор
Дронтхейма приказал подать лошадей пораньше, надеясь
уехать, пока не пробудилась графиня Альфельд. Но, как мы
уже упоминали, сон графини всегда был чуток.
Генерал только что подписал последние документы для епископа,
в руки которого в отсутствие губернатора переходило управление. Надев
отороченный мехом редингот2, он уже собирался отправиться в путь,
когда привратник объявил о приходе супруги великого канцлера. Приход
графини был весьма некстати, он раздосадовал старого солдата, который
мог смеяться и балагурить во время канонады сотен пушек, но терялся
перед женскими уловками. Однако он довольно приветливо
поздоровался с коварной дамой, хотя не смог сдержать легкой досады, когда
графиня наклонилась к его уху с особым выражением, подчеркивая тем самым
сугубую конфиденциальность их беседы.
— Итак, благородный генерал, что он сказал?
— Кто? Пел? Он доложил, что экипаж готов.
— Я говорю о пленнике Мункхольма, генерал.
-А-а!
— Он ответил на все ваши вопросы?
— М-м-м... Да, конечно, графиня. — Смущение генерала было вполне
понятно.

214
Виктор Гюго. Ган Исландец
— И вы получили доказательства его участия в заговоре рудокопов?
— Благородная графиня, он невиновен! — не выдержал генерал, но
тут же осекся, ибо поспешил выразить убеждение своего сердца, не
подкрепленное никакими доказательствами.
— Невиновен! — Тон графини был недоверчивым и огорченным
одновременно. Она действительно опасалась, что Шумахер смог предоставить
доказательства своей невиновности, тогда как в интересах великого
канцлера необходимо было его очернить.
Губернатор не имел времени на размышления, поэтому в ответе его
проскользнули сомнение и неуверенность, и ловкая собеседница ему не
поверила.
— Невиновен... Да... Если можно так сказать...
— Говорите же, генерал, говорите, я слушаю!.. — недобро рассмеялась
коварная дама.
Этот смех задел губернатора.
— Благородная графиня, — сказал он, — с вашего позволения, я буду
отчитываться об этом разговоре с бывшим канцлером только перед вице-
королем.
Генерал низко поклонился и вышел во двор, где его ожидал экипаж.
— Ну что ж, уезжай, странствующий рыцарь, — прошипела
вернувшаяся тем временем в свои апартаменты графиня. — Твое отсутствие
развяжет нам руки, покровитель наших врагов. Этот отъезд явится
сигналом к возвращению для моего Фредерика. Подумать только, как
можно отправлять в горы самого красивого кавалера Копенгагена! К
счастью, теперь будет нетрудно добиться его возвращения.
Она обратилась к следовавшей за ней фаворитке:
— Моя дорогая Лизбет, выпишите из Бергена две дюжины этих
маленьких гребешков, тех, что носят в волосах наши щеголи. Справьтесь
также о новом романе знаменитой Скюдери и позаботьтесь, чтобы
обезьянку моего дорогого Фредерика по утрам регулярно купали в розовой
воде.
— Моя драгоценная хозяйка, — удивилась Лизбет, — неужели
господин Фредерик возвращается?
— Да, конечно. И чтобы ему приятно было со мной встретиться,
следует сделать всё так, как он любит. Пусть он не испытывает никаких
разочарований.
Бедная мать!

XXVIII
Бернардо быстро идет берегом Арлансы.
Он похож на льва, покинувшего логово,
разыскивающего охотников, чтобы победить
или умереть. Испанец столь же мужественен
и решителен, как и лев. Шаг его быстр, в
руке тяжелое копье, он на него уповает.
Бернардо идет берегом Арлансы.
Испанское романсеро1
Спустившись с башни, откуда он смотрел на огонек маяка мунк-
хольмского замка, Орденер бросился искать своего
пропавшего спутника. Он звал старика, но дробившееся о скалы эхо
было ему единственным ответом. Непонятное исчезновение
Бенигнуса Спьягудри удивило, но не испугало юношу, он приписал его
очередному приступу страха слишком пугливого смотрителя. Не
переставая упрекать себя в том, что на время оставил своего проводника одного,
Орденер решил провести ночь на горе Эльмё, надеясь дождаться его
возвращения. Он поел и лег возле угасшего костра, не забыв поцеловать
локон Этель. Вскоре юноша заснул. Когда совесть чиста, беспокойство
сну не помеха.
На рассвете Орденер проснулся, но не обнаружил Спьягудри. В
башне лежали только его мешок и плащ, что могло свидетельствовать, по
мнению юноши, только о поспешном бегстве. Отчаявшись вновь увидеть
спутника, по крайней мере на скале Эльмё, Орденер решил продолжить
путь без него, потому что в Вальдерхог, где он рассчитывал найти Гана
Исландца, следовало прибыть не позднее следующего дня2.
С первых страниц этой книги мы знаем, что Орденер с ранних лет
привык к трудностям полной приключений бродячей жизни. Он неод-

216
Виктор Гюго. Ган Исландец
нократно бывал на севере Норвегии и не нуждался в проводнике,
особенно теперь, когда знал, где найти разбойника. Юноша направился на юго-
запад в одиночестве, и рядом не было Бенигнуса Спьягудри, чтобы
рассказать, сколько кварца и шпата заключено в окружающих его холмах,
что за легенда связана со встретившейся на пути хижиной и какого
происхождения та или иная расселина — ледникового или вулканического.
Орденер целый день шел через горы, которые цепью с отрогами
тянутся во всю длину побережья Норвегии. Постепенно снижаясь, горные
отроги добираются до моря и погружаются в него, и береговая линия
страны представляет собой чередование мысов и узких заливов, а
внутренняя территория — такое же чередование гор и долин, что делает
страну похожей на хребет исполинской рыбы.
Ясно, что по такой местности путешествовать непросто. То
спотыкаешься о камни в русле высохшего ручья, то перебираешься по
ненадежным мосткам из древесных стволов над дорогой, которую прошедшей
ночью затопил ливень.
Орденер одиноко брел уже много часов. На присутствие людей
в этих неплодородных краях указывали лишь крылья изредка
видневшихся на холмах мельниц да удары молотов в отдаленных кузницах,
дым из которых, как черный шлейф, изгибался по воле ветра.
Время от времени встречался крестьянин на маленькой серой
лошадке, дичившейся меньше, чем ее хозяин, или торговец пушным товаром
в запряженных двумя оленями санях. Позади таких саней обычно
тянулась и скакала по камням длинная веревка, завязанная в крупные
тяжелые узлы и предназначенная для отпугивания волков.
Если Орденер справлялся о дороге к пещере Вальдерхог у торговца,
тот отвечал: «Идите на северо-запад, до деревни Гервалин, потом
пересечете Додлисакский овраг и той же ночью доберетесь до Субра, а он
в двух милях от Вальдерхога». Бродячий торговец говорил спокойно и
равнодушно, озабоченный только тем, чтобы верно указать название
и расположение мест, куда его самого забросило кочевое ремесло.
Если же Орденер обращал свой вопрос к крестьянину, тот, с
молоком матери впитавший традиции, сказки и легенды этих мест, качал
головой и, придерживая серую лошадку, говорил:
— Вальдерхог! Пещера Вальдерхог! В ней камни поют и кости
пляшут, и там живет демон Исландии. Неужели ваша светлость держит путь
туда?
— Именно туда, — отвечал Орденер.
— Наверно, ваша светлость, вы потеряли мать, или ваш дом спалил
огонь, или сосед украл у вас жирного борова?
— Ничего этого не случилось, — говорил юноша.

Глава XXVIII
217
— Тогда, может быть, колдун наслал на вашу светлость порчу?
— Добрый человек, я спрашиваю дорогу на Вальдерхог!
— Я и отвечаю, господин. Всё время на север! Я знаю, как вы туда
попадете, но не представляю себе, как оттуда вернетесь.
И крестьянин удалялся, осенив себя крестом.
Печальную монотонность дороги усугублял мелкий пронизывающий
дождь. К середине дня он обложил всё небо и сделал еще более
трудным и без того нелегкий путь. Птицы не хотели подниматься в воздух, и
дрожавший в своем плаще Орденер видел над головой только ястреба,
кречета да сокола-рыболова, при приближении человека внезапно
взлетавшего из зарослей озерного тростника с рыбой в когтях.
Стояла уже глубокая ночь, когда юный путешественник, пройдя
сквозь прилегающий к потоку Додлисакс осиновый и березовый лес,
добрался до поселка Сурб, где Спьягудри, если читатель помнит, собирался
окончательно договориться о плате. Запахи смолы и торфяного угля
указывали на то, что недалеко находится рыбачий поселок. Орденер
подошел к первой же видневшейся в темноте хижине. Низкий и узкий вход,
по норвежскому обычаю, закрывал большой прозрачный полог из
рыбьей кожи. Сейчас он светился от колеблющегося огня горевшего в темноте
очага. Орденер постучал по деревянной раме и крикнул:
— Это путник!
— Входите, входите, — ответили изнутри.
Чья-то рука приподняла полог, и Орденер оказался в похожем на
шатер жилище рыбака с норвежских берегов. Оно представляло собой
круглое сооружение из дерева и глины, где посередине горел костер, и
пурпурное пламя торфа смешивалось в нем со светлым огнем березы.
Возле костра сидели рыбак, его жена и двое закутанных в лохмотья
детей. Перед ними стоял низкий стол с деревянными тарелками и
глиняным блюдом. В стороне, среди сетей и весел, на подстилке из листьев и
шкур спали два северных оленя, а свободная часть этого ложа
дожидалась хозяев и, если Бог пошлет, гостей. С первого взгляда обстановку
хижины рассмотреть было нелегко, потому что густой горький дым, не
выходивший полностью через отверстие в конической крыше, окутывал
все предметы, словно плотная колеблющаяся вуаль.
Едва Орденер переступил порог, хозяева поднялись, дружелюбно
приветствуя гостя. Норвежские крестьяне привечают
путешественников — отчасти из присущего им любопытства, отчасти из свойственного
им гостеприимства.
— Господин, — заговорил рыбак, — должно быть, вы озябли и
голодны, огонь высушит ваш плащ, а этот замечательный риндеброд утолит
голод. А потом ваша светлость изволит рассказать нам, кто он, откуда

и куда направляется и что за истории рассказывают в тех краях, откуда
он пришел.
— А еще, господин, — вмешалась женщина, — можете прибавить к
этому прекрасному, как говорит мой муж, риндеброду отличный кусок
политой китовым жиром соленой трески. Угощайтесь, господин
странник.
— Если вашей светлости не нравится пища святого Узульфа,
покровителя рыбаков, — подхватил хозяин, — то потерпите немного, даю слово,
вам придется по вкусу мясо горной козы или крылышко королевского
фазана. Мы с минуты на минуту ждем возвращения самого лучшего
охотника всех трех провинций. Верно, моя добрая Маасе?
Слово «маасе» — так рыбак назвал свою жену — по-норвежски значит
«чайка». Женщину, казалось, нисколько не смущало такое обращение —
то ли это и в самом деле было ее имя, то ли ласковое прозвище.
— Конечно, он лучший в наших краях охотник, — с воодушевлением
откликнулась она. — Это же мой брат, знаменитый Кеннибол! Да
благословит Бог его охоту! Он пришел провести с нами несколько дней. Вы,

Глава XXVIII
219
господин, можете выпить вот этого прекрасного пива из его чаши, ведь
мой брат тоже путешественник.
— Благодарю вас, добрая хозяйка, — улыбнулся ей Орденер. — Но
придется ограничиться вашим замечательным риндебродом и аппетитной
соленой треской. У меня нет времени ждать вашего брата-охотника,
надо, не задерживаясь, продолжать путь.
Добрая Маасе, огорченная столь скорым уходом гостя и
одновременно польщенная тем, что он похвалил ее треску и ее брата, воскликнула:
— Господин очень добр! Но неужели вы покинете нас прямо сейчас?
— Так надо...
— И не боитесь бродить по горам в такой поздний час и в такую
погоду?
— Важное дело вынуждает меня к этому.
Односложные ответы молодого человека возбуждали естественное
любопытство хозяев и вызывали их удивление.
Рыбак встал из-за стола.
— Вы у Кристофа Бульдуса Брааля, рыбака из поселка Сурб, —
поклонился он.
— Маасе Кеннибол, жена и служанка хозяина, — присела в книксене
женщина.
Если норвежский крестьянин хочет, не нарушая вежливости,
спросить имя чужестранца, он сообщает ему свое. Это знак, что от
собеседника ждут того же.
Орденер ответил:
— А я путешественник, который не уверен ни в своем имени, ни в
выбранном пути.
Столь загадочный ответ явно не устроил рыбака Брааля.
— Клянусь короной Гормона Старого3, — сказал он, — в Норвегии, как
я думаю, сейчас есть только один человек, не уверенный в своем
имени, — это благородный барон Торвик. Как говорят, он будет называться
графом Даннескьольдом после своей славной женитьбы на дочери
канцлера. По крайней мере, моя добрая Маасе, это самая свежая новость,
которую я привез из Дронтхейма. Могу поздравить вас, господин
неизвестный странник, у вас есть сходство с самим сыном вице-короля, великого
графа Гульденлева.
— Раз уж ваша светлость не может ничего нам о себе сказать, —
вспыхнув от любопытства, вмешалась женщина, — может быть,
расскажете хоть что-нибудь о том, что происходит сейчас в ваших краях? Ну
вот хотя бы об этой замечательной свадьбе, известие о которой привез
мой господин и муж!

220
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Да, — с важным видом подтвердил рыбак, — это самая последняя
новость. И месяца не пройдет, как сын вице-короля женится на дочери
великого канцлера.
— Очень сомневаюсь, — отозвался Орденер.
— Сомневаетесь, господин? Уверяю, эти слухи верны, они из самого
надежного источника. Тот, кто сказал мне об этом, сам узнал от
господина Пела, доверенного слуги благородного барона Торвика, иными
словами, графа Даннескьольда. Или за эту неделю какая-нибудь буря
взбаламутила воду? Неужели великий союз может быть расторгнут?
— Думаю, что так, — улыбнулся юноша.
— Выходит, господин, я ошибался. Конечно, не следует разжигать
огонь для поджаривания рыбы, раньше чем она попадет в сеть. И разрыв
окончателен? Но откуда у вас эта новость, кто ее сообщил?
— Никто, — ответил Орденер. — Просто я так предполагаю.
При этих наивных словах рыбак, вопреки норвежским традициям
вежливости, не смог удержаться от смеха.
— Тысяча извинений, господин. Но, видно, вы действительно давно
находитесь в пути. Не думаете же вы, что события будут развиваться по
вашему предписанию и что от вашей воли хоть сколько-нибудь зависит,
идти ли дождю или светить солнцу?
Тут рыбак, живо интересовавшийся, как и все норвежские крестьяне,
государственными делами, стал объяснять Орденеру, почему эта свадьба
обязательно должна состояться: в ней крайне заинтересована семья Аль-
фельдов, вице-король не может отказать королю, который желает этого
брака, кроме того, утверждают, что будущих супругов соединяет
настоящая страсть. Одним словом, рыбак Брааль не только не сомневался в
неизбежности свадьбы, но и был в ней уверен, так же как и в том, что
назавтра убьет проклятую морскую собачку, опоганившую Мастербикское
озеро.
Орденер, не расположенный продолжать политический спор со столь
осведомленным в государственных делах человеком, обрадовался, когда
появление нового лица положило конец его двусмысленному
положению.
— Вот и он, мой братец! — обрадовалась хозяйка.
Кроме прихода брата, ничто более не могло бы нарушить
восхищенного внимания, с каким женщина слушала речи своего мужа.
Дети с радостными воплями повисли на плечах у дядюшки, а их отец
важно протянул ему руку.
— Добро пожаловать, брат, — сказал он и, повернувшись к
Орденеру, добавил: — Господин, это наш брат, знаменитый охотник Кеннибол
с Кьёленских гор.

Глава XXVIII
221
— Сердечно всех приветствую. — Горец снял шапку из медвежьего
меха. — Брат, я неважно поохотился на ваших берегах, но ведь и вы
немного наловили бы рыбы в наших горах. Думается, можно скорее
наполнить сумку, бегая за домовыми в туманных лесах королевы Маб4.
Сестрица Маасе, вы первая за весь день чайка, к которой мне выпало
удовольствие приблизиться и поздороваться. Да поможет вам Бог, друзья!
Чтобы добыть вот эту несчастную птицу, первому охотнику провинции
Дронтхейм пришлось как следует помокнуть под дождем.
Охотник выложил из ягдташа на стол белого рябчика, уверяя, что
такая скудная добыча не стоила ружейного выстрела.
— Но верная аркебуза Кеннибола, — пробормотал он сквозь зубы, —
скоро будет целиться в более крупную дичь, и если не попаду в
замшевые камзолы, то уж эти зеленые мундиры продырявлю непременно.
Эти слова уловила любопытная Маасе.
— Ой, что вы такое говорите, братец? — живо заинтересовалась она.
— Говорю, что у женщины на языке всегда пляшет маленький
домовой, — ответил тот.
— Твоя правда, брат Кеннибол! — поддержал его рыбак. — Дочери
Евы так же любопытны, как и их праматерь. Но разве ты говорил не о
зеленых мундирах?
— Брат Брааль, — нахмурился охотник, — я поверяю мои секреты
одному мушкету, уж он-то не проболтается, будь уверен.
— В деревне, — не унимался рыбак, — поговаривают о бунте
рудокопов. Брат, тебе что-нибудь об этом известно?
Горец надел шапку, надвинул ее на лоб и, бросив косой взгляд на
незнакомца, коротко шепнул рыбаку:
— Ни слова больше!
Тот покачал головой.
— Брат Кеннибол, рыба-то рта не раскрывает, да в вершу5 попадает.
Воцарилось молчание. Зятья выразительно посматривали друг на
друга, дети ощипывали рябчика, хозяйка пыталась понять то, о чем
молчали мужчины, Орденер наблюдал.
— Сегодня вы поедите не очень роскошно, — заговорил охотник, явно
желая сменить тему, — но завтра будет по-другому. Брат Брааль,
постарайся выловить царь-рыбу, а я обещаю на жарку медвежьего жира.
— Медвежьего жира? — забеспокоилась Маасе. — Разве в округе
объявился медведь? Патрик, Регнер, дети, запрещаю вам выходить из дома.
Медведь!..
— Успокойтесь, сестра, уже завтра вы сможете этого зверя не
бояться. Я заприметил медведя в двух милях от Сурба. Это был белый мед-

222
Виктор Гюго. Ган Исландец
ведь, и на спине у него сидел как будто человек, похожий, правда, на
животное. А может, он пастуха на себе нес, пастухи ведь одеваются в
звериные шкуры. Далековато было, я не рассмотрел хорошенько. Что меня
удивило, так это то, что он тащил добычу на спине, а не в пасти, как
обычно.
— Это правда, брат?
— Да, и животное у него на спине, должно быть, было уже мертвым,
потому что не сопротивлялось.
— Но, — вмешался въедливый рыбак, — если оно сдохло, то как же
держалось на спине медведя? Тогда оно должно было упасть.
— Вот и я не понимаю. Но в любом случае это будет последний обед
белого медведя — я сговорился с шестью добрыми малыми из вашей
деревни, так что завтра, сестрица, притащу сюда самую лучшую белую
шкуру из тех, что когда-либо добывали в здешних горах.
— Только поосторожней, братец, — то, что вы видели, очень странно.
А вдруг этот белый медведь — дьявол?
— Да вы с ума тут посходили! — рассмеялся охотник. — Чтобы дьявол
обернулся белым медведем?! Кошкой, обезьяной — это да, это мы
видели. Но медведем! Клянусь изгоняющим дьявола святым Эльдоном, из-за
вашего суеверия вас засмеют дети и старухи!
Бедная женщина опустила голову.
— Братец, вы были для меня господином, до того как мой глубоко
почитаемый муж взял меня в жены. Поступайте, как вам подсказывает ваш
ангел-хранитель.
— В какой же стороне ты видел медведя? — поинтересовался рыбак.
— По дороге от Смиасена к Вальдерхогу.
— К Вальдерхогу! — Женщина перекрестилась.
— К Вальдерхогу! — повторил Орденер.
— Но, брат, — настаивал рыбак, — надеюсь, ты направлялся не к
Вальдерхогу?
— Сохрани Господь! Не я, медведь...
— И вы завтра пойдете туда? — испуганно спросила Маасе.
— Нет, конечно. Неужели вы думаете, друзья, что медведь поселится
в пещере, в которой...
Горец замолчал, и все трое осенили себя крестом.
— Ты прав, — заговорил снова рыбак, — звери такие вещи чувствуют.
— Любезные хозяева, — обратился к присутствующим Орденер, — что
же такого страшного в пещере Вальдерхог?
Все трое с удивлением переглянулись, словно вопрос поставил их в
тупик.

Глава XXVIII
223
— Там ведь могила короля Вальдере?6 — продолжал молодой человек.
— Да, — подтвердила женщина, — каменная могила, а камни поют.
— Но это не всё, — заметил хозяин.
— Не всё, — опять подтвердила Маасе. — Ночью там видели
пляшущие кости покойников.
— И это еще не всё, — вмешался горец.
Все замолчали, будто боялись продолжать.
— Ну хорошо, что же еще? — допытывался Орденер. — Какие-нибудь
еще ужасы?
— Молодой человек, — серьезно сказал охотник, — не стоит
легкомысленно говорить о вещах, от которых дрожит даже такой старый
волк, как я.
Орденер обезоруживающе улыбнулся:
— Мне действительно хотелось бы знать, что за чудеса происходят
в гроте Вальдерхог, потому что я иду именно туда.
Сказанное потрясло всех присутствующих.
— О Небо! В Вальдерхог! Вы идете в Вальдерхог?!
— Он сказал это так, — поежился рыбак, — как говорят: «Пойду в Лё-
виг продам треску». В Вальдерхог! О Великий Боже!
— Бедный юноша! — обратилась к Орденеру женщина. — У вас что
же, нет ангела-хранителя? Вам не покровительствует никакой святой?
О горе! Конечно, это так, раз вы и имени-то своего не знаете.
— А что за причина, — поинтересовался горец, — заставляет вашу
светлость идти в такое страшное место?
— Нужно кое-кого кое о чем спросить, — ответил Орденер.
Удивление хозяев пересилило даже их любопытство.
— Послушайте, господин чужеземец, видно, вы не больно хорошо
знаете наши края. Ваша светлость ошибается, вам не следует идти в
Вальдерхог. Ваша светлость хочет говорить с каким-то человеком, а там нет
людей. Правда, — прибавил горец, — там обитает существо, которое
может говорить по-человечески, но это не человек.
— Это демон, — прошептала женщина.
— Демон? Какой демон?
— Да, демон, — повторила она, — это для него поют камни и пляшут
покойники.
— Так вы не знаете, господин, — рыбак понизил голос и придвинулся
к Орденеру, — не знаете, что в гроте Вальдерхог обитает...
Жена остановила его:
— Мой господин и муж, не произносите этого имени, оно приносит
несчастье.
— Кто же там обитает? — настаивал Орденер.

224
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Воплощение Вельзевула, — ответил Кеннибол.
— Мои добрые хозяева, не понимаю, о чем вы говорите. Мне сказали,
что в Вальдерхоге живет Ган Исландец.
Слова Орденера заглушили сразу три голоса:
— Ну вот!
— Так вы знаете?
— Это и есть демон.
Женщина наклонила покрытую платком голову, как бы призывая
всех святых в свидетели, что не она произнесла дьявольское имя.
Придя в себя от потрясения, рыбак уставился на молодого человека,
будто пытаясь что-то понять.
— Я надеялся, господин путешественник, — сказал он, — что мне не
придется, даже если я и проживу такую же долгую жизнь, как мой отец, — а
он умер в сто двадцать лет, — так вот, я надеялся, что мне не придется
показывать дорогу в Вальдерхог человеку в своем уме и верующему в Бога.
— Ну конечно нет! — заволновалась Маасе. — Их светлость и не
пойдет в этот проклятый грот, ведь тот, кто туда идет, заключает союз с
дьяволом!
— Я пойду туда, дорогие хозяева, и лучшее, что вы можете для меня
сделать, это указать кратчайшую дорогу.
— Кратчайший путь туда, куда вы хотите идти, — заметил рыбак, —
это броситься с ближайшей скалы в ближайший поток.
— Разве предпочесть бесполезную смерть осмысленной опасности —
значит сделать одно и то же? —Голос Орденера был совершенно спокоен.
Брааль покачал головой, а его зять пристально взглянул на
говорившего.
— Понимаю! — осенило вдруг рыбака. — Вы хотите заработать тысячу
королевских экю, что синдик обещал за голову исландского демона?
Орденер отрицательно покачал головой.
— Молодой господин, — волновался рыбак, — послушайтесь меня,
откажитесь от этой мысли. Я стар и беден, но всё равно не отдал бы того,
что мне еще осталось прожить, будь это даже всего один день, за
обещанную тысячу.
Глаза женщины с мольбой и сочувствием следили за тем, какое
действие произведут на гостя слова мужа. Орденер поторопился сказать:
— Искать встречи с разбойником, которого вы называете демоном,
меня заставляют более чем важные обстоятельства. Здесь интересы
других людей, а не мои...
Не спускавший с юноши взгляда горец вмешался в разговор:
— Понимаю ваше стремление, я, кажется, знаю, зачем вам
понадобился исландский демон.

Глава XXVIII
225
— Хочу заставить его сражаться, — сказал Орденер.
— Вот-вот, — подхватил Кеннибол. — У вас великая цель, ведь верно?
— Именно это я и хочу сказать.
Горец с заговорщицким видом приблизился к Орденеру, и молодой
человек с изумлением услышал его шепот:
— Ведь это в интересах Шумахера, графа Гриффенфельда, не так
ли?
— Добрый человек, — вскричал Орденер, — откуда вам это известно?
И вправду, невозможно было понять, каким образом простой
норвежский горец знает тайну, которую юноша никому не доверил, даже
генералу Левену.
Кеннибол меж тем продолжал так же таинственно:
— Желаю удачи. Вы благородный человек, раз служите
обездоленным.
Недоумение Орденера стало так велико, что он с трудом нашел
слова, чтобы спросить охотника, откуда у него такая осведомленность.
— Тихо... — Кеннибол прижал палец к губам, — надеюсь, вы добьетесь
у обитателя Вальдерхога чего хотите. Моя рука, как и ваша, готова
помочь узнику Мункхольма.
И раньше чем Орденер собрался ответить, охотник громко
обратился к родным:
— Брат, сестрица Маасе, примите этого юношу как нового брата.
Ужин, наверное, готов?
— Так вам удалось, — обрадовалась Маасе, поняв слова брата
по-своему, — отговорить их светлость от визита к демону?
— Сестра, помолитесь лучше, чтобы с ним не случилось беды. Это
достойный молодой человек. Храбрый господин, поужинайте с нами и
отдохните. Утром я покажу вам дорогу, и мы вместе двинемся на поиски:
вы — вашего дьявола, я — моего медведя.

XXIX
— Юнец, юнец!
Кем ты рожден?
Чей сын ты, ответь?
О Фафнира, ты
Свой меч окровавил,
В сердце стоит он!
Эдда1
Первые лучи восходящего солнца едва позолотили верхушки
окаймлявших море утесов, когда рыбак, ловивший на
рассвете рыбу и сидевший в лодке прямо напротив грота Валь-
дерхог, заметил, как закутанная то ли в плащ, то ли в саван
фигура спустилась со скалы и исчезла под сводами пещеры. Охваченный
ужасом рыбак вручил жизнь и лодку попечениям святого Узульфа и
поспешил домой рассказать испуганной семье, как одно из обитавших в
жилище Гана привидений возвращалось в пещеру после прогулки на восходе
солнца.
Этим привидением, надолго давшим пищу пересудам в округе, был
Орденер, благородный сын вице-короля Норвегии. В то время как оба
королевства полагали, что молодой человек занят приготовлениями
к свадьбе и находится подле своей высокородной невесты, он, в
безвестности и одиночестве, рисковал собою для той, кому отдал сердце
и жизнь, — для дочери узника.
Его путешествию сопутствовали настоятельные предупреждения и
мрачные предсказания. Юноша только что покинул рыбацкую семью,
и, попрощавшись с ним, добрая Маасе тут же, на пороге, принялась за

него молиться. Горец Кеннибол и шестеро его помощников показали ему
дорогу и расстались с ним в полумиле от Вальдерхога. Бесстрашные
охотники шутили, собираясь на встречу с медведем, но долго стояли
в молчании, не в силах оторвать тревожных глаз от тропинки, по
которой направился к гроту отважный путник.
Молодой человек вошел в грот Вальдерхог, как судно входит в
долгожданную гавань. Его радовала мысль, что он близок к осуществлению
своей цели и что, возможно, через несколько минут прольет свою кровь
за Этель. Готовясь к схватке с разбойником, который заставил трепетать
всю округу, Орденер думал, как это ни покажется странным, вовсе не
о нем. Перед его мысленным взором стоял нежный облик юной девы,
молящейся за него перед алтарем тюремной часовни. Если бы юноша не
посвятил себя столь возвышенной цели, он мог бы сейчас думать об
опасностях, в поисках которых он прибыл из такого далека, хотя бы просто
для того, чтобы выразить к ним презрение. Но может ли что-то иное
занимать сердце, если оно переполнено лишь чувством благородного
служения и преданной любви?
Орденер вступил под своды пещеры, на тысячи ладов отражавшие
звуки его шагов, не таясь. Он не бросил даже взгляда на свисавшие над
его головой среди пучков мха и лишайника сталактиты и вековые
базальтовые наросты, а ведь именно эти странные образования суеверное
сознание норвежских крестьян превращало в толпы демонов и
процессии призраков.

228
Виктор Гюго. Ган Исландец
С полным безразличием прошел он и мимо могилы короля Вальдера,
хотя с ней связано столько мрачных преданий, и не услышал иных
звуков, кроме свиста ветра под угрюмыми сводами.
Орденер шел под неровными арками, куда лишь слабое освещение
проникало сквозь обросшие травой и вереском щели. Его ноги задевали
какие-то обломки, с глухим стуком катившиеся по полу и в полумраке
пещеры походившие на разбитые черепа и челюсти с длинными белыми
лентами зубов.
В душе юноши не было страха, удивляло его только то, что он до сих
пор не встретил ужасного обитателя этой пещеры.
Наконец он вошел в некое подобие круглого зала, самой природой
высеченного в теле горы. Здесь заканчивалась подземная дорога — стены
грота не имели других выходов на поверхность, кроме щелей, через
которые виднелись горы и лес.
Орденера раздосадовала эта бесполезная прогулка по опасной
пещере, и он уже начал терять надежду найти здесь разбойника. Но его
внимание привлекло сооружение весьма странной формы в центре подземного
зала. Поставленные вертикально, три длинных массивных камня
поддерживали четвертый, большой и квадратный, положенный на них, как
крыша на столбы. Под этим необычным огромным треножником находилось
нечто похожее на жертвенник, представлявший собой гранитный
четырехугольник, на верхней плоскости которого по кругу были пробиты
отверстия. Орденер узнал одно из гигантских сооружений друидов.
Подобные сооружения не раз встречались ему во время его прежних
путешествий по северу Норвегии. Самые, пожалуй, впечатляющие постройки
подобного рода — монументы Локмарьякера и Карнака2 — находятся во
Франции2. Эти странные сооружения, невероятную прочность которых
чувствуешь даже на взгляд, поставленные некогда на короткий срок,
давно состарились, ничуть не потеряв ни в твердости, ни в прочности.
Углубившись в размышления, Орденер машинально оперся на
жертвенник, каменное жерло которого почернело от бесчисленных кровавых
жертвоприношений. Внезапно до его слуха донесся словно исходивший
из самого камня голос, заставивший его вздрогнуть:
— Юноша, ноги, принесшие тебя сюда, ступают по гробнице.
Орденер резко выпрямился, и рука его легла на эфес шпаги, в то
время как слабое, будто голос мертвеца, эхо явственно повторило в громаде
грота: «Юноша, ноги, принесшие тебя сюда, ступают по гробнице».
Сейчас же с другой стороны друидического жертвенника показалась
рыжеволосая ухмыляющаяся голова.
— Юноша, — повторила голова, — да, ты касаешься гробницы
принесшими тебя сюда ногами.

Глава XXIX
229
— А рукой я касаюсь шпаги! — бесстрастно ответил молодой человек.
Монстр вышел из-за каменного алтаря и предстал перед гостем весь,
целиком, со своими короткими и мощными конечностями, кривыми
корявыми пальцами, каменным топором и окровавленной шкурой на плечах.
— Это я, — произнес он, рыча при этом как дикий зверь.
— А это я, — ответил Орденер.
— Я тебя ждал.
— Я сделал больше, — бесстрашно ответил юноша, — я тебя нашел.
Разбойник скрестил руки на груди.
— Ты знаешь, кто я?
-Да.
— И не боишься?
— Уже нет.
— Но всё же боялся, когда сюда шел? — Злодей торжествующе
тряхнул головой.
— Боялся не найти тебя.
— Бросаешь вызов, а ноги твои только что спотыкались о
человеческие останки.
— Возможно, они скоро споткнутся о твой труп.
Коротышка затрясся от злости. Орденер же стоял неподвижно,
сохраняя спокойствие и гордость.
— Берегись! — прошипел разбойник. — Сейчас обрушусь на тебя, как
град Норвегии на рваный зонтик.
— Ничего другого мне от тебя и не нужно.
Во взгляде Орденера читалось превосходство над чудовищем. В
ярости дикарь принялся своими длинными ногтями рвать шерсть из шкуры,
покрывавшей его плечи, — так тигр, прежде чем броситься на врага,
пожирает траву.
— Ты вызываешь у меня жалость, — заревел он.
— А ты вызываешь у меня презрение.
— Щенок, твой голос нежен, а лицо свежо, как у девушки. Какой ты
хочешь смерти?
— Твоей.
Злодей рассмеялся:
— Так ты не знаешь, что я демон, что мой дух — это дух Ингольфа-
Потрошителя?
— Знаю, что ты разбойник и что убиваешь ради денег.
— Ошибаешься, я убиваю ради крови.
— Разве Альфельды не заплатили тебе за убийство капитана Диспол-
сена?

230
Виктор Гюго. Ган Исландец
— О ком ты говоришь? Что значат эти имена?
— Не знаешь капитана Дисполсена? Ты же убил его на песках Урхталя.
— Возможно. Но я уже забыл о нем, как через три дня забуду о тебе.
— Не знаешь и графа Альфельда, который заплатил тебе за то,
чтобы ты отнял у капитана железный ларец?
— Альфельд? Подожди... Кажется, знаю. Вчера я пил кровь его сына
из черепа моего мальчика.
Орденер похолодел от ужаса.
— Тебе мало заплатили?
— Смотря о какой плате идет речь, — ответил разбойник.
— Послушай, мне надоело на тебя смотреть, давай заканчивать. Разве
неделю назад ты не украл у одной из твоих жертв, офицера мункхольм-
ского полка, железный ящичек?
При этих словах разбойник вздрогнул.
— Офицер из Мункхольма, — процедил он сквозь зубы. Потом
спросил с некоторым удивлением: — А ты тоже офицер из Мункхольма?
-Нет.
— Тем хуже для тебя. — Разбойник снова насупился.
— Послушай, — упорствовал Орденер, — где тот ящичек, что ты украл
у капитана?
Коротышка с минуту размышлял.
— Клянусь Ингольфом! Дался вам всем этот ящик! Думаю, твой гроб,
если твои кости когда-нибудь будут лежать в гробу, станут разыскивать
менее рьяно.
Из слов чудовища Орденер понял, что тому известно о ларце, и
юноша ухватился за эту надежду.
— Что ты сделал с ларцом? Он у графа Альфельда?
— Нет.
— Судя по твоей улыбке, ты лжешь.
— Думай, что хочешь. Какое мне до этого дело?
Глумливое поведение монстра навело Орденера на размышления. Он
понял, что таким образом ничего не добьешься. Нужно вывести
разбойника из равновесия или, если получится, запугать.
— Послушай, — юноша повысил голос, — отдай мне этот ларец!
Его противник ответил насмешливым фырканьем.
— Ты должен его отдать! — Голос Орденера властно загремел.
— Ты, видно, привык приказывать буйволам и медведям? — с
издевкой осведомился разбойник.
— Смогу приказать и дьяволу в Аду.
— Ты можешь это сделать сейчас...

Глава XXIX
231
Орденер выхватил блеснувшую в темноте, как молния, шпагу.
— Повинуйся!
— Вон ты как? — Злодей замахнулся топором. — Я мог раздробить
тебе кости и выпить твою кровь, как только ты пришел, но
удержался, — было интересно посмотреть, как храбрый воробушек станет
наскакивать на ястреба.
— Негодяй! — закричал Орденер. — Защищайся!
— В первый раз такое слышу. — Разбойник от ярости заскрипел
зубами.
Он вспрыгнул на гранитный алтарь и весь напружинился, как
леопард, ждущий охотника на вершине скалы и выбирающий мгновение,
чтобы прыгнуть ему на спину.
Ган устремил на молодого человека свои желтые глаза и, казалось,
примеривался, с какой стороны на него броситься. И сделал бы это, если
бы Орденер хоть минуту промедлил. Но юноша не дал разбойнику
времени для маневра, он стремительно ринулся на чудовище, целясь острием
шпаги ему в лицо.
Началась самая жестокая битва, которую только можно себе
представить. Стоя на жертвеннике, как на пьедестале, монстр напоминал
страшного идола, принимавшего на этом самом месте много веков назад
кровавые жертвы и святотатственные приношения.
Движения чудовища были так молниеносны, что, с какой бы
стороны Орденер его ни атаковал, он натыкался лишь на оскал монстра и
крушащий всё вокруг себя топор. Юноша был бы разрублен на куски с
первого удара, но ему пришла в голову счастливая мысль обмотать плащом
левую руку, так что большая часть ударов страшного топора попадала
в этот движущийся щит. Горящие глаза коротышки вылезали из орбит.
Когда злодей почувствовал мощный и бесстрашный натиск слабого на
вид противника, мрачный смех уступил место такой же мрачной ярости.
Жестокая неподвижность разбойничьего лица и мужественное
спокойствие всего облика юноши составляли поразительный контраст с
быстротой их движений и неистовством атак с обеих сторон.
В гроте слышались только звон оружия, шорох движений быстро
перемещавшегося Орденера и тяжелое дыхание противников. В какой-то
момент коротышка вдруг страшно зарычал — лезвие его топора застряло
в складках плаща, что заставило злодея остановиться. Он стал неистово
дергать рукой, но при каждом движении ткань еще плотнее
наматывалась не только на лезвие, но и на рукоятку.
Шпага молодого человека уперлась в грудь разбойника.
— Послушай еще раз, — наседал на него Орденер, сдерживая радость
победы, — отдай мне железный ларец, который ты так подло украл!

232
Виктор Гюго. Ган Исландец
Коротышка секунду помолчал, потом заревел:
— Нет, и будь ты проклят!
Не меняя угрожающего положения шпаги, Орденер повторил:
— Подумай!
— Нет! Сказал, нет! — повторил разбойник.
Благородный юноша опустил шпагу.
— Ну что ж, — сказал он, — вытаскивай свой топор из плаща.
Продолжим.
Ответом был пренебрежительный смех:
— Мальчишка, играешь в благородство, будто это кто-то оценит!
Прежде чем Орденер успел повернуть голову, разбойник
оттолкнулся ногой от своего великодушного противника и одним прыжком
оказался в дюжине шагов от него, а со вторым прыжком повис на юноше, как
пантера на бедре крупного льва. Острые ногти впились в плечи Ордене-
ра, жесткие колени стиснули ему бока, к лицу вплотную приблизились
окровавленный рот и готовые укусить зубы. Похожий на дикого зверя
монстр больше не произносил человеческих слов, из тяжело дышащей
глотки вырывались лишь глухое рычание и хриплые злобные вопли. Он
казался отвратительнее разъяренного хищника, ужаснее дьявола, ибо
это был человек, в котором не осталось ничего человеческого.
Орденер покачнулся под тяжестью противника и неминуемо упал
бы, если бы у него за спиной не оказался один из толстых столбов
алтаря друидов. Полуопрокинутый на спину, он задыхался. Всё это заняло
времени не больше, чем нужно, чтобы представить себе этот
опаснейший момент битвы.
Юноша, как уже было сказано, покачнулся, но дух его не
поколебался. Он лишь поторопился мысленно послать последнее «прости»
своей Этель. Воспоминание о любимой, словно молитва, прибавило ему
сил. Орденер обхватил противника обеими руками, взялся за середину
лезвия шпаги и вогнал ее под прямым углом прямо в спину разбойника.
Тот испустил страшный вопль, высвободился мощным рывком, но тут
же упал в нескольких шагах от своего противника, зажав в зубах кусок
зеленого плаща, который он кусал в своем неистовстве.
Однако разбойник тут же вскочил, гибкий и ловкий, словно молодой
олень, и битва возобновилась еще яростнее, чем прежде. Так случилось,
что злодей упал возле нагромождения валунов, которые за века
покрылись лишайником и поросли высокой травой. Валуны были так тяжелы,
что самый легкий из них с трудом подняли бы два человека. Разбойник
же обеими руками поднял один из них над головой и примеривался
бросить в Орденера. Взгляд его в этот момент был ужасен. Пущенный со
всей силой камень прорезал пространство, и юноша едва успел увернуть-

234
Виктор Гюго. Ган Исландец
ся. Ударившись о стену, валун разлетелся на гранитные осколки, а эхо
пещеры еще долго повторяло и множило грохот падения.
Орденера оглушило. Но едва он пришел в себя, как вторая каменная
глыба уже раскачивалась в руках злодея. Взбешенный тем, что его
трусливо забрасывают камнями, Орденер бросился вперед с выставленной
шпагой, желая навязать противнику иной ход боя. Но брошенный
огромный валун уже летел ему навстречу, и оказавшаяся на его пути хрупкая
шпага словно стеклянная разлетелась на осколки. Своды наполнил
ликующий смех.
Орденер оказался безоружен.
— Может, — закричал монстр, — тебе хочется перед смертью
поговорить с Богом или с дьяволом?
Взгляд его метал молнии, от злобного триумфа мышцы напряглись,
и он, дрожа от нетерпения, бросился к лежавшему на земле в складках
плаща топору. Бедная Этель!
Но в этот момент снаружи послышался рев. Разбойник замер. Рев
усилился. К голосу жалобно скулящего медведя примешивались крики
людей. Монстр прислушивался всё напряженнее. Рев уже перешел в вой.
Злодей схватил топор и кинулся, но не к Орденеру, а к одной из
отдушин, через которые проникал свет. Орденер, изумленный тем, что
противник так внезапно прервал поединок, тоже приблизился к отдушине и
увидел довольно близко на поляне большого белого медведя, которого
окружили семеро охотников. Орденеру показалось, что среди них был
Кеннибол, чьи слова, произнесенные в рыбачьей хижине, так поразили
юношу.
Он обернулся. Разбойника в гроте уже не было, лишь снаружи
слышался страшный голос:
— Френд! Френд! Я здесь! Я иду!

XXX
Пьер-простак всё в кости проиграл.
Ренье1
Полк аркебузиров Мункхольма шел маршем через ущелья,
разделяющие Дронтхейм и Сконген. Он то следовал за
изгибами ручья или потока, и тогда линия штыков,
приподнимавшаяся над скалами, казалась длинной змеей, сверкающей на
солнце чешуйчатым телом, то по вьющейся серпантином тропе
поднимался на гору и та становилась похожей на триумфальную колонну,
окруженную шеренгами вооруженных батальонов.
Солдаты брели, скатав плащи и убрав оружие, с видом скучающим
и мрачным, ибо эти господа любят только развлечения или битву.
Грубые шутки и старые анекдоты, над которыми они так смеялись вчера,
сегодня уже не веселили — холодно, сыро. Чтобы в рядах раздался смех,
нужно было по меньшей мере, чтобы маркитантка неуклюже свалилась
со своей берберийской лошадки или железная миска покатилась,
подскакивая, как мячик, на камнях, и канула в бездну.
Желая рассеять дорожную скуку, лейтенант Рандмер, молодой
датский барон, заговорил со старым солдатом удачи капитаном Лори.
Капитан был хмур и молчалив, шаг его был тяжел, но тверд. Подвижный и
ловкий лейтенант со свистом взмахивал сорванным с придорожного
куста прутиком.
— Что с вами, капитан, вы кажетесь печальным? — спросил он.
— Есть причина, — не поднимая головы, ответил старый вояка.
— Ну, ну, не грустите. Посмотрите на меня, разве я грущу? Хотя
могу поспорить, у меня не меньше поводов для огорчений, чем у вас.
— Сомневаюсь, барон Рандмер, ведь я потерял самое дорогое,
главное мое богатство, всё, что у меня было.

236
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Капитан Лори, мы одинаково бедны. И двух недель не прошло,
как лейтенант Альберик выиграл у меня в кости прекрасный замок Ранд-
меров и угодья при нем. Я разорен, но, как видите, весел.
Капитан грустно ответил:
— Лейтенант, вы потеряли всего лишь прекрасный замок. Я же
потерял мою дорогую собаку.
При этих словах выражение легкомысленной физиономии
лейтенанта застыло где-то между насмешкой и участием.
— Утешьтесь, капитан, — начал убеждать он, — ведь я потерял целый
замок...
— Ну и что? — возразил старый офицер. — Выиграете другой.
— Но и вы найдете другую собаку!
Старик покачал головой:
— Другую-то собаку я найду, да не найду моего бедного Дрейка.
Он замолчал, по грубому морщинистому лицу потекли крупные слезы.
— Только его я и любил. У меня ни отца, ни матери, упокой Господи
их души, только мой бедный Дрейк. Лейтенант Рандмер, он спас мне
жизнь во время войны в Померании2. Я назвал его Дрейком в честь
славного адмирала3. Ах, какая это была собака! После битвы при Охоль-
фене4 великий генерал Шак потрепал его по загривку и сказал: «У вас
отличная собака, сержант Лори!» Тогда я был еще сержантом.
— Ах, — размахивая прутиком, прервал его лейтенант, — забавно,
наверное, быть сержантом!
Старый вояка, казалось, не услышал, он разговаривал сам с собой, и
слова было трудно разобрать:
— Бедняга Дрейк! Столько раз целым и невредимым возвращаться
из окопов да траншей, и вдруг утонуть, как кошка, в проклятом Дронт-
хеймском заливе! Бедная моя собака! Храбрый друг! Ты, как и я, был
достоин умереть на поле боя.
— Дорогой капитан, — воскликнул лейтенант, — как можно сейчас
грустить? Ведь завтра начнется битва!
— А-а-а! — презрительно отмахнулся воин. — Разве это противник!
— Ну как же! Разбойники-рудокопы и дьяволы-горцы!
— Каменотесы да грабители с большой дороги! Люди, которые
никогда не сумеют построиться в бою бронированным клином или
коническим строем Густава Адольфа!5 Ничего не скажешь, достойный
противник для такого вояки, как я! Ведь я прошел все войны в Померании и
Голыптейне, я участвовал в кампаниях Скании и Далекарлии6, сражался
под командованием славного генерала Шака и храброго графа Гульден-
лева!

Глава XXX
237
— Но вы, должно быть, не знаете, что эти банды возглавляет
страшный предводитель, гигант и силач, вроде Голиафа, разбойник, который
пьет лишь человеческую кровь, демон, в ком поселился сам Сатана.
— Кто же это?
— Знаменитый Ган Исландец!
— Бр-р! Держу пари, этот непобедимый герой не умеет зарядить
мушкета в четыре движения7 или как следует управляться с карабином!
Рандмер расхохотался.
— Смейтесь, смейтесь, — ворчал старый капитан. — Будет очень весело
скрестить наши сабли с лопатами и благородные пики с вилами для
навоза. Ничего себе противник! Да мой славный Дрейк и за пятки не стал бы
их кусать.
Старик продолжил бы ворчать, если бы его не прервал подбежавший
запыхавшийся офицер.
— Капитан Лори! Мой дорогой Рандмер!.. — поприветствовал он.
— Что случилось? — в один голос спросили военные.
— Друзья мои, просто холодею от ужаса! Альфельд, лейтенант
Альфельд! Сын великого канцлера! Знаете, дорогой Рандмер, Фредерик, этот
щеголь...
— Конечно, — ответил молодой барон, — он весьма элегантен! Тем не
менее на последнем балу в Шарлоттенбурге мой костюм отличался
большим вкусом, чем его. Но что с ним случилось?
— Знаю, знаю, кого вы имеете в виду, — добавил Лори, — Фредерик
Альфельд из третьей роты, у них голубые обшлага. Достаточно небрежен
к службе...
— Больше на него не поступит жалоб, капитан Лори.
— Почему? — удивился Рандмер.
— Лейтенант в гарнизоне Вальстрёма, — холодно добавил старый
капитан.
— Только что, — продолжал офицер, — полковник получил
сообщение... Бедный Фредерик!
— Но что произошло? Капитан Боллар, не пугайте меня! —
воскликнул барон.
А старый Лори гнул свое:
— Наш щеголь наверняка, как всегда, проспал перекличку, и сына
великого канцлера упекли на гауптвахту, вот и все несчастья.
Боллар хлопнул его по плечу:
— Капитан Лори, лейтенант Альфельд съеден заживо.
Оба капитана пристально посмотрели друг на друга, а Рандмер,
раскрывший сначала от изумления рот, расхохотался:

238
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Ха-ха-ха! Капитан Боллар, вы шутник, но я не попадусь на эту
удочку!
Скрестив руки на груди, молодой лейтенант дал выход своему
веселью.
— Забавнее всего, — приговаривал он сквозь смех, — что капитан
Лори так доверчиво слушает выдумки Боллара! Придумано
действительно недурно, тем более что Фредерика, видите ли, сожрали живьем,
а он до смешного тщательно заботился о своей коже.
— Рандмер, — серьезно сказал Боллар, — ваш смех совершенно
неуместен. Говорю, Альфельд погиб, я узнал об этом от полковника.
Понимаете, погиб!
— О! Вы прекрасно играете свою роль! — продолжал смеяться
барон. — Вы такой забавный!
Боллар пожал плечами и повернулся к старому Лори, тот стал
хладнокровно выспрашивать подробности.
— А действительно, — продолжал смешливый лейтенант, —
расскажите-ка, кто слопал беднягу. Волк им позавтракал или медведь пообедал?
— Полковник уже в дороге получил депешу, — стал рассказывать
Боллар. — В ней, во-первых, сообщается, что гарнизон Вальстрёма
отступает в нашем направлении...
Старый Лори нахмурился.
— А во-вторых, сказано, что лейтенант Альфельд отправился три дня
назад на охоту в горы, в окрестности Арбара, встретил чудовище, оно
утащило его в свое логово и сожрало.
В этом месте рассказа лейтенант Рандмер совсем развеселился.
— О! Лори, и вы верите этим россказням? Хорошо-хорошо,
сохраняйте серьезность, милый Боллар. Вы ужасно забавны! Но, может, скажете,
кто этот монстр, этот людоед, вампир, что унес и съел лейтенанта,
словно шестидневного козленка.
— Вам не скажу, — сердито ответил Боллар, — но скажу Лори, он не
так невыносимо недоверчив. Дорогой Лори, чудовище, которое выпило
кровь Фредерика, — Ган Исландец!
— Предводитель мятежников! — воскликнул старый солдат.
— Ну что, храбрый Лори, — ухмыльнулся Рандмер, — так ли уж
нужно уметь выполнять всякие военные маневры, если так хорошо орудуешь
челюстями?
— Барон Рандмер, — нетерпеливо сказал Боллар, — у вас характер
Альфельда, берегитесь, как бы и вас не постигла та же участь.
— Должен заметить, — продолжал веселиться молодой человек, —
смешнее всего невозмутимая серьезность капитана Боллара.

Глава XXX
239
— А меня, — возразил капитан, — более всего поражает и даже пугает
непрошибаемая веселость лейтенанта Рандмера.
В этот момент к троим собеседникам присоединилась группа о чем-то
споривших офицеров.
— Черт возьми! — вскричал Рандмер. — Нужно их позабавить
выдумкой Боллара. Господа, — обратился он к ним, — вы еще не в курсе?
Беднягу Фредерика Альфельда слопал живьем варвар Ган Исландец!..
Еще не договорив, барон снова начал хохотать, но с удивлением
заметил, что подошедшие встретили его смех с негодованием.
— Как тут можно смеяться! Вот уж не думал, что Рандмер способен
подобным образом сообщить такую новость! Потешаться над ужасным
несчастьем! — в один голос заговорили они.
— Как?! — поразился Рандмер. — Разве это может быть правдой?
— И вы еще спрашиваете! — закричали ему со всех сторон. — Сами
же только что рассказали!
— Но я был уверен, что Боллар шутит, — растерялся весельчак
лейтенант.
Снова заговорил старый Лори:
— Подобная шутка была бы слишком большой бестактностью. К
несчастью, это не шутка. Наш полковник, барон Вётхаун, только что
получил это роковое известие.
— Ужасно! Ужасно!.. — повторяли голоса вокруг.
— Выходит, теперь мы идем сражаться с волками и медведями в
человеческом обличье, — сказал кто-то.
— Будем получать удары не зная от кого, — подхватил другой. — Нас
убьют поодиночке, как фазанов в вольере.
— Смерть Альфельда, — зазвенел голос Боллара, — заставляет
трепетать от страха. Невезучий наш полк! Гибель Дисполсена, бедные
солдаты, найденные убитыми в Каскатиморе, теперь Альфельд — вот уже три
трагедии за столь короткое время!
Молчавший до сих пор барон Рандмер вышел из задумчивости.
— Невероятно, — проговорил он, — Фредерик так хорошо танцевал!
После этого глубокомысленного замечания барон снова впал в
подавленное состояние, а капитан Лори заявил, что весьма огорчен смертью
молодого лейтенанта, но тут же сделал замечание второму аркебузиру
Торику Бельфасту, что у того недостаточно начищен плечевой ремень.

XXXI
— Тихо, тихо! Сверху по лестнице
спускается человек.
— Да, это шпион.
— Небо не могло подарить большей
милости, чем отдать вам... мою жизнь.
Я ваш. Но скажите, умоляю, чья это
армия?
— Графа Барселонского.
— Какого графа?
— В чем дело?
— Генерал, вот вражеский шпион.
— Откуда ты?
— Идя сюда, я и думать не думал о
том, что найду здесь, совсем не
ожидал увидеть то, что увидел.
Лопе де Вега. Жалкая сила1
Голая плоская равнина в закатный час порой кажется зловещей и
внушает отчаянье, особенно когда идешь один, топча ногами
пучки сухой соломы, ухо улавливает монотонный треск цикад,
а взгляд — теснящиеся на горизонте, словно призраки,
бесформенные облака.
В голове Орденера эти впечатления смешивались с невеселыми
мыслями о безрезультатной встрече с исландским разбойником.
Ошеломленный в первый момент внезапным исчезновением Гана, юноша бросился

Глава XXXI
241
за ним следом, но тут же заблудился в вересковых зарослях и целый
день пробродил, не встретив и человеческого следа. Местность
становилась всё более дикой, и в конце дня он оказался на открытой обширной
равнине, где уставшему от борьбы и ходьбы молодому путнику негде
было укрыться.
Ах, если бы телесная усталость не отягощалась душевной болью! Но
в том-то и дело! Орденер добрался до конца своего путешествия, но не
достиг цели. У него больше не оставалось толкавшей его на поиски
разбойника безумной надежды. Теперь, когда в сердце угас огонек мечты,
на бедного юношу обрушились тысячи не дававших покоя мыслей и
вопросов, которым в его голове еще вчера не было места. Что же делать?
Как он вернется к Шумахеру без ларца? От каких страшных несчастий
мог уберечь узника и его дочь злосчастный ящичек? А свадьба с Ульри-
кой Альфельд! Ах, если бы он мог похитить Этель, убежать с ней и где-
нибудь далеко, в безопасном уединении, беречь свое счастье!
Орденер завернулся в плащ и лег на землю. Небо казалось черным,
время от времени зарница, предвестница грозы, прорезала тьму, словно
сверкающие ножницы погребальный креп, по равнине кружился
холодный ветер. Молодой человек не обращал внимания на признаки
близившейся бури. Но даже если бы он мог убежать от грозы или найти
укрытие, чтобы отдохнуть от физической усталости, то куда бежать и где
искать защиты от своих мыслей и своего горя?
Внезапно его слуха коснулся звук человеческих голосов. Орденер
удивился, приподнялся на локте и невдалеке заметил двигавшиеся в
темноте тени. Юноша присмотрелся повнимательнее. В центре таинственной
группы блеснул огонек, и, к немалому изумлению Орденера, загадочные
тени по очереди скрылись в земле. И снова никого.
Орденер был выше предрассудков своей страны и своего времени.
Его серьезный и зрелый ум пренебрегал пустыми суевериями и страхами,
которыми в детстве мучаются не только отдельные люди, но и целые
народы. Однако в этом явлении было нечто сверхъестественное, что
бросало вызов его разуму. И впрямь никто не может быть уверен, что души
умерших время от времени не посещают землю...
Молодой человек поднялся, перекрестился и направился к тому
месту, где скрылись тени. Начали падать крупные капли дождя, плащ
раздувало ветром, перо шляпы било по лицу.
Вдруг Орденер остановился. Прямо перед ним вспыхнувшая молния
осветила большой круглый колодец, куда он неминуемо провалился бы,
если бы не благословенное свечение грозы. Молодой человек наклонился
над темной дырой колодца. На страшной глубине красноватый огонек

242
Виктор Гюго. Ган Исландец
освещал дно этого выкопанного в чреве земли огромного цилиндра.
Похожий на волшебный фонарик гнома луч зрительно увеличивал
раскинувшееся во тьме подземное пространство.
Орденер прислушался. Снизу доносился отдаленный гул голосов.
Юноша догадался, что так внезапно появившиеся и скрывшиеся
существа исчезли именно в этой глубине, и его охватило непреодолимое
желание спуститься вслед за ними, даже если дорога ведет в преисподнюю.
К тому же буря разошлась вовсю, а колодец мог послужить неплохим
убежищем. Но как туда спуститься? Каким образом это сделали те, кого
он решил преследовать? Ведь не призраки же они, в самом деле! На
помощь юноше снова пришла молния. При ее сполохах Орденер заметил
у края колодца конец лестницы, спускавшейся в самую его глубину. Это
был вертикально поставленный брус, к нему на равных расстояниях
крепились горизонтальные железные скобы, по которым и могли спуститься
в колодец те, кто осмелился проникнуть в это подземелье.
Орденер не колебался ни минуты. Он решительно ухватился за
железные прутья и стал спускаться, не думая о том, как глубок колодец, и
не зная, суждено ли ему снова увидеть солнце. Вскоре нашего героя
окутала тьма, а небо над головой различалось только благодаря голубому
свечению молний. Хлеставший по земле проливной дождь доходил до
него в виде легких брызг, а вместо завывавшего наверху ветра здесь
слышалось лишь посвистывание.
Орденер всё спускался и спускался, а подземный свет был всё так же
далек. Юноша не терял терпения, только избегал смотреть вниз, чтобы
не закружилась голова, не то можно было сорваться. Наконец
теплеющий воздух, более отчетливые звуки голосов, окрасивший стены колодца
красноватый отблеск подсказали, что дно близко. Молодой человек
преодолел еще несколько метров и ясно разглядел в колеблющемся свете
у подножия лестницы вход в подземелье. Он уловил слова, приковавшие
всё его внимание.
— А Кеннибола нет. — Говоривший явно выражал нетерпение. Через
несколько минут тот же голос повторил: — Всё еще нет... Что же могло
его задержать?
— Не знаем, господин Хакет, — ответили ему.
— Он должен был заночевать у своей сестры, Маасе Брааль, в
деревне Сурб, — добавил кто-то.
— Как видите, я-то обещание сдержал, — продолжал первый
голос. — Должен был привести Гана Исландца, чтобы возглавить
движение, и вот он здесь.
В ответ раздался шепот, разобрать который было трудно. Накануне
Кеннибол возбудил любопытство Орденера. Теперь оно еще больше раз-

Глава XXXI
243
горелось, когда он услышал имя горца, да к тому же рядом с именем
Гана Исландца.
Первый голос сказал:
— Йонас и Норбит, друзья! Экая важность, что Кеннибол
опаздывает! Нас достаточно много, чтобы ничего не бояться. Вы нашли флаги
в руинах Крага?
— Нашли, господин Хакет, — ответил нестройный хор голосов.
— Прекрасно! Поднимайте знамя, пора! Вот золото. Вот ваш
непобедимый вождь. Смелее! Идите же, освободите несчастного Шумахера,
благородного графа Гриффенфельда!
— Да здравствует Шумахер! — раздался клич, и эхо подземелья на
разные лады повторило имя опального героя.
Орденер, который сталкивался со всё новыми неожиданностями,
слушал, затаив дыхание. Он не понимал, что происходит. Шумахер
в компании с Кенниболом и Ганом Исландцем?! Что за странная драма,
сцена из которой случайно развернулась перед ним, невольным
зрителем, разыгрывается в стране? Чьи цели она преследует? Чья голова
является залогом?
— Послушайте, — опять сказал тот же человек, — перед вами друг,
наперсник благородного графа Гриффенфельда.
Орденер впервые слышал этот голос, который между тем продолжал:
— Доверьтесь мне, как доверяется он вам, друзья. Всё нам
благоприятствует, вы доберетесь до Дронтхейма, никого не встретив на
своем пути.
— Господин Хакет, — замялся кто-то, — мы пойдем, только Петер
сказал, что видел в окрестностях весь мункхольмский полк на марше, он
идет нам навстречу.
— Это ложь, — авторитетно заявил первый. — Правительство еще не
знает о мятеже и настолько спокойно, что тот, кто отвергал ваши
жалобы, кто притесняет вас и славного, несчастного Шумахера, генерал
Левей Кнуд, покинул Дронтхейм и уехал в столицу на празднование
знаменитой свадьбы своего воспитанника Орденера Гульденлева с Ульри-
кой Альфельд.
Легко было понять волнение Орденера. Услышать в таком диком
пустынном краю, под таинственными сводами произнесенные неизвестно
кем столь дорогие для него имена вплоть до своего собственного! Его
душу охватили сомнения. Правда ли, что этот человек — посланец графа
Гриффенфельда? Но как это возможно? Разве способен Шумахер,
уважаемый старец, достопочтенный отец его благородной Этель, восстать
против короля, своего господина, платить преступникам, разжигать граж-

244
Виктор Гюго. Ган Исландец
данскую войну? И ради этого лицемера-мятежника он, сын вице-короля
Норвегии, воспитанник генерала Левена, скомпрометировал свое
будущее, рисковал жизнью? Для него искал исландского разбойника и
сразился с ним, а Шумахер с Ганом, похоже, сообщники, раз он поставил
его во главе мятежников! И кто знает, может быть, ларчик, из-за
которого Орденер едва не пролил свою кровь, содержит низкие секреты этого
мерзкого заговора? А если жаждущий отмщения мункхольмский
пленник просто посмеялся над ним? Возможно, старик узнал, кто он,
возможно, — и эта мысль была особенно невыносима для великодушного Орде-
нера, — отправляя его в смертельно опасное путешествие, хотел погубить
сына своего врага.
Увы! Когда вы долго носите в своем сердце образ человека, питая
к нему уважение и любовь, когда в душе поклялись ему в верности
навеки, можно ли пережить тот момент, когда вы узнаёте, что вам платят
неблагодарностью, когда вы полностью разочаровываетесь в этом
человеке и чувствуете, что вынуждены отказаться от чистого счастья и
бескорыстного служения? В один миг вы будто стареете и вам становится
невыносимо тяжело от приобретенного опыта и потери прекраснейших
иллюзий, которые потому и прекрасны, что иллюзии.
Подобные тягостные мысли и чувства переполняли душу Орденера.
Благородному юноше хотелось умереть в этот горький для него час. Ему
казалось, что радость жизни покинула его навсегда. В речах того, кто
называл себя посланником Гриффенфельда, многое звучало лживо и
сомнительно, и так как он обращался к бедным селянам с целью их
обмануть, то Шумахер представал в глазах Орденера еще более виновным.
Но ведь Шумахер — отец его Этель.
Все эти горькие размышления нахлынули внезапно, и сердце юноши
наполнилось болью. Он даже покачнулся, стоя на железной перекладине,
но взял себя в руки и продолжал слушать. Бывает, что уже знаешь о
беде, но с необъяснимым нетерпением и даже жадностью хочешь во всем
убедиться сам.
Тем временем тот, кто называл себя посланником графа, продолжал:
— Да, вами будет командовать грозный Ган Исландец. Кто посмеет
тогда с вами сразиться? Вы вступаете в борьбу за жен, за несправедливо
лишенных наследства детей, за благородного узника, на двадцать лет
заточенного в мрачной тюрьме. Смелее! Вас ждут Шумахер и победа. Война
тиранам!
— Война! — отозвалась тысяча голосов, и из глубин подземелья
послышались звон оружия и хриплые звуки охотничьего рога.
— Остановитесь! — закричал Орденер.

Глава XXXI
245
Он вихрем слетел с лестницы, движимый стремлением уберечь
Шумахера от преступления, а страну от многих несчастий. Но когда Орде-
нер оказался на пороге подземелья, эти чувства будто смел страх
навредить отцу Этель и, может быть, ей самой. Смертельно бледный, он
замер, удивленно взирая на открывшуюся картину.
Перед ним раскинулась площадь целого подземного города, границы
ее терялись за множеством поддерживавших своды столбов. Они
сверкали, как хрустальные колонны, освещенные тысячами факелов в руках
угадывавшихся в глубинах зала причудливо вооруженных людей. При
виде этих колеблющихся огней и едва различимых лиц невольно
вспоминались старинные хроники с описанием таинственных сборищ колдунов
и демонов в древних лесах и разрушенных замках, освещавшихся
одними лишь звездами.
Поднялся крик:
— Здесь чужак! Смерть ему! Смерть!
Сотни рук потянулись к Орденеру. В поисках шпаги он положил
руку на бедро. Благородный юноша! Он забыл, что остался безоружен.
— Подождите! Подождите! — закричал кто-то, и Орденер по голосу
узнал того, кто называл себя посланцем Шумахера.
Им оказался одетый в черное маленький толстяк с веселым и
плутоватым взглядом. Он подошел к Орденеру.
— Кто вы? — спросил толстяк.
Орденер не ответил. Его хватали со всех сторон, и не было точки
на его груди, куда не были бы направлены сабля или дуло пистолета.
— Боишься? — Человек заулыбался.
— Если бы вместо этих сабель к моей груди прикоснулась твоя
рука, — холодно сказал молодой человек, — ты бы почувствовал, что мое
сердце бьется не сильнее твоего, если только у тебя есть сердце.
— Ого, какой гордец! — засмеялся толстяк. — Пусть он умрет. — И
человек повернулся к юноше спиной.
— Смерть будет мне подарком, — ответил Орденер, — и только этим
я хочу быть тебе обязан.
— Минуту, господин Хакет, — сказал опиравшийся на длинный
мушкет старик с густой бородой. — Вы здесь у меня в гостях, и только я один
имею право отправить этого христианина к мертвецам с рассказом о том,
что он здесь видел.
Господин Хакет рассмеялся:
— Поступайте как хотите, дорогой Ионас! Какая разница, кто будет
судить шпиона, раз он всё равно приговорен.
Старик повернулся к Орденеру:
— Ты очень хотел знать, кто мы. Так скажи прежде, кто ты.

Орденер молчал. Окруженный странными защитниками Шумахера,
за которого он сам недавно готов был пролить кровь, юноша испытывал
только одно желание — умереть.
— Их светлость не желает отвечать, — усмехнулся старик. — Когда
лиса в капкане, она больше не лает. Убейте его.
— Славный Йонас, пусть смерть этого человека будет первым
подвигом Гана Исландца в ваших рядах, — предложил Хакет.
— Да, да! — закричало множество голосов. — Пусть будет так!
Удивленный, но по-прежнему неустрашенный Орденер поискал
глазами Гана Исландца, с которым утром бился насмерть, и с изумлением
увидел подходившего к нему человека огромного роста в одежде горца.
Великан устремил на молодого человека жестокий тупой взгляд и
потребовал топор.
— Ты не Ган Исландец, — уверенно сказал Орденер.
— Пусть он умрет! Пусть умрет! — гневно закричал Хакет.
Орденер понял, что пришла пора прощаться с жизнью. Он полез
за пазуху, чтобы достать локон Этель и поцеловать его перед кончиной.
При этом движении из пояса у него выпала сложенная бумажка.

Глава XXXI
247
— Что за бумага? Норбит, посмотрите, — распорядился Хакет.
Темное и жесткое лицо молодого человека по имени Норбит носило
отпечаток благородства. Он поднял бумагу и развернул.
— Великий Боже! — вскричал он. — Это пропуск, подписанный моим
бедным другом Кристофорусом Недламом, которого повесили на той
неделе в Сконгене как фальшивомонетчика.
— Ладно, — в голосе Хакета слышалась досада обманутого
ожидания. — Сохраните этот клочок бумаги. Я-то думал, здесь что-нибудь
поважнее. А вы, дорогой Ган Исландец, убейте шпиона немедленно.
Молодой Норбит заслонил собой Орденера:
— Этот человек под моей защитой! Пока я жив, ни один волосок не
упадет с его головы. Я не допущу, чтобы растоптали охранное
свидетельство моего друга Кристофоруса Недлама.
Оказавшись под неожиданной защитой, Орденер с раскаянием
опустил голову — он вспомнил, как небрежно отнесся к трогательному
пожеланию капеллана Атанаса Мундера: «Пусть дар умирающего послужит
ко благу путешествующего».
— Ба! Ба! — вскричал Хакет. — Вы говорите глупости, бедный мой
Норбит! Этот человек шпион и поэтому должен умереть.
— Подайте мой топор, — снова потребовал великан.
— Он не умрет! — опять закричал Норбит. — Этого не хочет дух
моего бедного Недлама, с которым так низко^расправились!
— Норбит прав, — вмешался старый Ионас. — Как можно требовать
смерти незнакомца, господин Хакет? У него же пропуск Кристофоруса
Недлама.
— Но это шпион, это шпион! — твердил свое Хакет.
Старик встал рядом с Норбитом, заслоняя Орденера, и оба разом
сказали:
— У него пропуск Кристофоруса Недлама, повешенного в Сконгене.
Хакет понял, что придется уступить, так как все принялись роптать,
утверждая, что чужеземца нельзя трогать, ибо у него пропускное
свидетельство фальшивомонетчика Недлама.
— Ладно, — сквозь зубы процедил Хакет, — пусть живет, в конце
концов это ваше дело.
— Да будь он сам дьявол, я бы и тогда его не убил, — торжественно
заявил Норбит.
Он повернулся к Орденеру:
— Послушай, ты, должно быть, славный малый, раз у тебя пропуск
моего бедного друга. Мы, королевские рудокопы, поднялись, чтобы нас
освободили от опеки. Господин Хакет, вот он перед тобой, говорит, что
мы должны взяться за оружие в защиту некоего графа Шумахера. Но я

248
Виктор Гюго. Ган Исландец
его не знаю. Чужеземец, наше дело правое. Ответь мне, как ты ответил
бы твоему святому заступнику, — хочешь быть с нами?
В голове Орденера мелькнула идея.
— Хочу, — ответил он.
Норбит дал ему саблю, он молча взял ее.
— Брат, — сказал молодой вождь, — если захочешь нас предать, начни
с меня.
В этот момент под сводами рудника зазвучал охотничий рог, и вдали
послышались возгласы: «Вот и Кеннибол!»

XXXII
Его мысли возносятся к Небесам.
Из испанских романсеро1
Порой душа видит внутренним зрением так четко и ясно,
таким внезапно озаряется она пониманием, что никакие
размышления, никакая логика не могут сравниться с ней по
глубине проникновения в суть предмета. Так тысячи факелов не
в силах соперничать с ослепительным блеском молнии.
Поэтому не будем пытаться анализировать внезапное мощное
озарение, посетившее благородного сына вице-короля Норвегии после
предложения молодого Норбита, которое привело его в ряды рудокопов,
восставших во имя свободы заключенного в тюрьму графа. Конечно, здесь
было и желание продлить странное приключение, и горькое
разочарование, и безрадостные мысли о будущем. Возможно, у юноши возникли
какие-то сомнения в виновности Шумахера, но интуиция и любовь
к Этель помогли ему почувствовать фальшь и двусмысленность
происходящего. Своим проницательным умом истинный друг Шумахера вдруг
понял, какую пользу он может принести узнику, оставшись среди его
непрошеных защитников.

XXXIII
— Это он — вождь? Его взгляд меня
пугает, я никогда не осмелился бы
с ним заговорить.
Метъюрин. Бертрам1
Хакет бросился навстречу Кенниболу, оставив Орденера с
молодым и старым предводителями рудокопов.
— Вот наконец и вы, дорогой Кеннибол. Идите скорее, хочу
познакомить вас с нашим грозным вождем Ганом Исландцем.
Кеннибол задыхался, волосы его были всклокочены, бледное лицо
заливал пот, окровавленные руки дрожали. При словах Хакета он
попятился, воскликнув в ужасе: «Ган Исландец!»
— Ну-ну, успокойтесь, — торопил его Хакет, — Ган поможет вам,
смотрите на него как на друга, товарища по борьбе.
Кеннибол, не слушая, повторял: «Ган Исландец!..»
— Ах вот что! — сказал Хакет с двусмысленным смешком. — Вы его
боитесь!
— Неужели это правда, — всё твердил охотник, — и Ган Исландец
находится здесь, в этой штольне?!
Хакет повернулся к окружающим:
— Уж не помешался ли наш бравый Кеннибол? — Затем снова
обратился к горцу: — Вижу, вы задержались из-за страха перед Ганом Исландцем.
Кеннибол воздел руки:
— Клянусь святой норвежской мученицей Этельдерой, меня
задержал не страх перед Ганом Исландцем, а сам Ган Исландец.
Уверения горца вызвали живой интерес в окружившей собеседников
толпе и такую же тревогу на лице Хакета, как и появление Орденера
несколько минут назад.

Глава XXXIII
251
— О чем вы говорите? — Хакет понизил голос.
— Говорю, что, если бы не проклятый Ган Исландец, я был бы здесь
еще до первого крика совы.
— В самом деле? Но что же он вам сделал?
— Ох, и не спрашивайте. Но пусть моя борода в одночасье побелеет,
как горностаевый мех, если хоть когда-нибудь в жизни — а ведь я пока,
слава богу, жив — я еще пойду охотиться на белого медведя.
— Вас чуть не сожрал медведь?
Кеннибол презрительно пожал плечами:
— Медведь? Кто его боится! Чтобы Кеннибола сожрал медведь?! За
кого вы меня принимаете, господин Хакет?
— Простите! — пряча улыбку, извинился Хакет.
— Если бы, господин, вы знали, что случилось, — Кеннибол тоже
понизил голос, — вы бы не утверждали, что Ган Исландец здесь.
Хакет опять встревожился. Он схватил Кеннибола за руку, словно
хотел помешать ему подойти к тому месту, где над рудокопами
возвышалась огромная голова великана.
— Дорогой Кеннибол, — голос Хакета стал почти торжественным, —
прошу, расскажите, что вас задержало. Сами понимаете, в нашем
положении чрезвычайно важно знать всё.
— Верно, — подумав, согласился Кеннибол.
Уступая настойчивости Хакета, охотник рассказал, как этим утром
он с шестью другими охотниками преследовал белого медведя в
окрестностях грота Вальдерхог, не заметив в азарте погони, что они находятся
в опасной близости к этому страшному месту, как на вой загнанного
медведя прибежал низенький человек, монстр, демон с каменным топором,
и бросился на них, защищая зверя, как появление этого дьявола, который
не мог быть никем иным, как Ганом, их всех как будто парализовало,
как шестеро несчастных пали жертвой обоих чудовищ, а он, Кеннибол,
спасся лишь потому, что умел быстро бегать. Ему помогли его ловкость,
усталость Гана Исландца, а прежде всего, конечно, заступничество
покровителя охотников, святого Сильвестра.
— Так что видите, — закончил Кеннибол свой ужасный рассказ,
расцвеченный всем богатством горского красноречия, — если я опоздал, то
винить надо не меня, а демона Исландии, которого я оставил этим утром
в вересковых зарослях Вальдерхога вдвоем с медведем, раздирающим
трупы моих бедных шестерых товарищей. Он никак не может быть
здесь, в штольне Апсиль-Кор, на нашем собрании. Уверяю вас, это
невозможно. Теперь я знаю Гана, это воплощение дьявола, я его видел!
Хакет всё внимательно выслушал и небрежно сказал:

Глава XXXIII
253
— Мой храбрый друг Кеннибол, когда дело касается Ада или Гана
Исландца, возможно всё. Я знал об этих событиях, прежде чем вы начали
рассказ.
На лице охотника из Кьёленских гор появилось выражение сильного
удивления и наивной доверчивости.
— Как это? — только и мог произнести он.
— Именно так, — продолжал Хакет, в глазах которого более
проницательный наблюдатель заметил бы тщательно скрываемое торжество, —
мне всё было известно об этой печальной истории, за исключением,
может быть, вашего героического поведения. Ган Исландец сам мне всё
рассказал, когда мы сюда шли.
— Неужели? — в устремленном на Хакета взгляде Кеннибола были
страх и уважение.
Хакет настойчиво подтвердил:
— Конечно. А теперь успокойтесь и идемте к этому грозному Гану
Исландцу.
Кеннибол стал испуганно упираться.
— Говорю вам, успокойтесь, — повторил Хакет. — Смотрите на него
как на своего предводителя и товарища. Остерегайтесь только
напоминать о том, что случилось утром. Вы меня поняли?
Пришлось уступить, но охотник согласился предстать перед демоном
с превеликим отвращением. Они направились к группе, где были Орде-
нер, Йонас и Норбит.
— Мой добрый Ионас, дорогой Норбит, — поздоровался Кеннибол, —
да хранит вас Господь!
— Нам очень нужна Его помощь, — отозвались те.
В этот момент охотник заметил внимательно глядевшего на него Ор-
денера.
— А-а, вот и вы, молодой человек. — Охотник быстро подошел к
юноше, протягивая ему морщинистую огрубевшую руку. — Значит, добились-
таки своего?
Орденер не понимал того, что горец, казалось, понимал очень
хорошо, и собирался с ним заговорить, когда Норбит воскликнул:
— Вы знакомы с чужеземцем, Кеннибол?
— Клянусь ангелом-хранителем, не только знаю его, но люблю и
уважаю! Он предан славному делу, которому мы все служим.
Кеннибол бросил на Орденера многозначительный взгляд, тот опять
сделал попытку завязать разговор, но к ним четверым подошел Хакет
вместе с гигантом, от которого все отшатнулись.
— Храбрый охотник Кеннибол, вот ваш вождь, знаменитый Ган из
Клипстадура!

254 Виктор Гюго. Ган Исландец
Кеннибол бросил на разбойника-великана взгляд, выражавший более
недоумение, нежели страх, и тихо сказал Хакету:
— Господин Хакет, Ган Исландец, которого я видел утром в Вальдер-
хоге, маленького роста.
— Вы забываете, Кеннибол, что это оборотень! — шепнул в ответ
Хакет.
— Да, верно, — согласился доверчивый горец, — он, конечно, изменил
свою внешность.
И, отвернувшись, украдкой перекрестился.

XXXIV
Маска спускается. Это сам Анже-
ло. Отчаянная голова! Он знает
здесь все ходы... Должно быть,
уверен в успехе своего дела.
Лессинг1.
В старом дубовом лесу, куда с трудом проникает свет,
низкорослый толстяк вполголоса заговорил с ожидавшим его в
одиночестве человеком:
— Прошу прощения у вашей милости, что заставил себя ждать,
но меня задержали непредвиденные обстоятельства.
— Какие?
— Предводителя горцев Кеннибола пришлось ждать почти до
полуночи, зато несколько раньше к нам пожаловал незваный свидетель.
— Кто такой?
— Он, словно сумасшедший, свалился в штольню в самый разгар
сбора. Я подумал, что это шпион, и хотел его прикончить, но у него оказался
пропуск за подписью какого-то очень уважаемого рудокопами
висельника, и они взяли молодца под защиту. Поразмыслив, я решил, что это,
должно быть, любопытный путешественник или ничего не
соображающий ученый. Во всяком случае, насчет него я принял меры.
— В остальном всё в порядке?
— В полнейшем. Рудокопы Гульдбрансхаля и Фарер под
предводительством молодого Норбита и старого Ионаса, горцы Кьёлена с Кенни-
болом во главе к этому времени, скорее всего, уже выступили. В четырех
милях от Голубой Звезды к ним присоединятся люди из Хубфалло и Сунн-
мёре. А несколькими милями дальше ожидают жители Консберга и
отряд кузнецов Смиасена, которые, как известно благородному графу, уже

256
Виктор Гюго. Ган Исландец
потеснили гарнизон Вальстрёма2. И наконец, мой дражайший и
глубокочтимый господин, все они, собравшись, сделают остановку в двух милях
от Сконгена, в ущелье Черного Столба.
— А как встретили вашего Гана Исландца?
— С полным доверием.
— Ах, как жаль, что я не могу сейчас же отомстить этому чудовищу
за смерть моего сына! Какое несчастье, что разбойник ускользнул!
— Мой благородный господин, воспользуйтесь прежде именем Гана
Исландца, чтобы отомстить Шумахеру, а потом отыщется способ
рассчитаться и с самим Ганом. Мятежники будут идти весь день и остановятся
только вечером, чтобы провести ночь в ущелье Черного Столба, в двух
милях от Сконгена.
— Но, Мусдемон, как вы решились направить такое скопище людей
к самому Сконгену?
— Я всё продумал, благородный граф. Пусть ваша светлость
немедленно отправит гонца к полковнику Вётхауну, его полк должен сейчас
находиться в Сконгене. Сообщите ему, что все мятежники этой ночью, ни
о чем не подозревая, сделают привал в ущелье, словно самим Богом
предназначенном для засады.
— Понимаю, но всё же зачем собирать такую тьму народа?
— Чем серьезнее мятеж, господин, тем серьезнее и преступление
Шумахера и тем значительнее ваша заслуга. К тому же с восставшими надо
покончить одним ударом.
— Хорошо, но для чего устраивать мятежникам передышку так
близко от Сконгена?
— Это единственное место в горах, где оборона невозможна.
Спасутся только те, кому надлежит предстать перед трибуналом.
— Прекрасно! Мусдемон, что-то подсказывает мне, что дело надо
кончать как можно быстрее. И если с этой стороны всё в порядке, то с
другой много тревожного. Вам известно, что мы провели в Копенгагене
секретное дознание, чтобы выяснить, какие именно бумаги могли быть в
руках у этого Дисполсена?
— И что, мой господин?
— Так вот, я узнал, что этот интриган имел тайные сношения с
проклятым астрологом Кумбисульсумом.
— Который недавно умер?
— С тем самым. Умирая, старый колдун передал агенту Шумахера
какие-то бумаги.
— Проклятье! У него были мои письма, набросок нашего плана!
— Вашего плана, Мусдемон!

Глава XXXIV
257
— Тысяча извинений, благородный граф! Но зачем ваша светлость
доверились шарлатану Кумбисульсуму? Этому старому предателю!
— Послушайте, Мусдемон, я не вы, я не могу совсем никому не
доверять. У меня были основания полагаться на магическую силу старого
Кумбисульсума.
— Ах, если бы ваша светлость столь же сомневались в его верности,
сколь доверяли его науке! Впрочем, не будем впадать в панику. Диспол-
сен мертв, бумаги утеряны, через несколько часов те, кому документы
могли сослужить службу, уже никогда не смогут воспользоваться ими.
— Всё же в чем меня могли бы обвинить?
— Или меня, преданного слугу вашей милости?
— Ну конечно же, дорогой, вы можете на меня рассчитывать. Но
прошу вас поторопить развязку дела. Сейчас же отправлю гонца к
полковнику. Мои люди ожидают в зарослях. Пора возвращаться в Дронтхейм —
мекленбуржец уже, наверное, покинул его. Продолжайте так же хорошо
служить мне, и вам не страшны все Кумбисульсумы и Дисполсены на
свете, полагайтесь на меня в жизни и смерти.
— Прошу вашу милость верить... Ах, черт!
Собеседники углубились в лес, голоса затихли, и вскоре можно было
различить лишь удалявшийся стук лошадиных копыт.

XXXV
— ...Бейте, барабаны! Они идут!
...Они все поклялись единой клятвой не
возвращаться в Кастилию без узника-графа, их
господина.
Они возят в повозке его каменную статую и
поклялись не поворачивать вспять, до тех пор
пока не повернет сама статуя.
И в знак того, что тот, кто повернет назад,
будет объявлен предателем, они подняли
руку и произнесли клятву.
Они идут к Арлансону так быстро, как могут
двигаться везущие повозку быки. Как и
солнце, они не замедляют шага.
Бург опустел, остались лишь женщины и
дети. И вся округа пуста.
Они беседуют о лошадях и соколах и
спрашивают себя, не следует ли освободить
Кастилию от налога, который она платит Леону.
Готовясь войти в Наварру, они встречают на
границе...
Из испанских романсеро1
Вто время как в лесу недалеко от Смиасена происходил
приведенный выше разговор, мятежники, построившись в три
колонны, шли от оловянного рудника Апсиль-Кор через главный ход,
расширявшийся в глубокую лощину. Орденеру хотелось быть
поближе к Кенниболу, но его зачислили в отряд Норбита. Впереди двига-

260
Виктор Гюго. Ган Исландец
лась длинная процессия факелов, и свет их, соперничая с первыми
проблесками дня, отражался на топорах, вилах, лопатах, дубинах с
железными наконечниками, огромных молотах, кирках, коромыслах и прочем
грубом вооружении, которое мятежники могли позаимствовать лишь
у людей труда, а наличие воинского оружия — мушкетов, пик, сабель,
карабинов и аркебуз — было явным свидетельством того, что мятеж
определенно кем-то инспирирован. Когда взошло солнце и пламя факелов
превратилось в дым, Орденер смог лучше рассмотреть эту странную
армию, беспорядочно продвигавшуюся вперед с хриплыми песнями и
криками, подобную стае волков, отправляющихся на поиски добычи. Вся
масса людей делилась на три дивизиона, а лучше сказать, на три толпы.
Впереди шли кьёленские горцы под предводительством Кеннибола. Все
они походили друг на друга одеждой из звериных шкур и одинаково
воинственным и диким выражением лиц. Затем двигались молодые
рудокопы Норбита и старики Ионаса — в широких штанах, больших фетровых
шляпах, с голыми руками и черными лицами, смотревшими на солнце
ничего не выражавшим взглядом. Над шумной толпой беспорядочно
колыхались знамена огненно-красного цвета с написанными на них
девизами: «Да здравствует Шумахер!», «Свободу нашему защитнику!»,
«Свободу рудокопам!», «Свободу графу Гриффенфельду!», «Смерть Гульденле-
ву!», «Смерть душителям!», «Смерть Альфельду!». Мятежники видели
в этих знаменах только лишний груз и передавали их из рук в руки,
когда те, кто их нес, уставали или хотели присоединить к выкрикам и песням
товарищей резкий звук своих рожков и труб.
Арьергард этой немыслимой армии состоял из десяти повозок с
припасами, их тянули олени и тягловые ослы. В авангарде одиноко шел
вооруженный дубиной и топором приведенный Хакетом великан. На
почтительном расстоянии от него, с трепетом, двигались первые ряды горцев
Кеннибола. Этот последний не сводил с гиганта глаз, словно не хотел
упустить ни одного превращения, если их пожелает явить этот
дьявольский вождь.
Поток мятежников катился с глухим шумом, наполняя хвойные леса
звуками охотничьих рогов горцев Северного Дронтхейма. Вскоре к ним
присоединились группы из Суннмёра, Хубфалло, Консберга и группа
кузнецов из Смиасена, представлявших собой странный контраст с
остальными мятежниками. Это были высокие сильные люди, вооруженные
щипцами и молотами, широкие кожаные фартуки защищали их, как
кольчуги. Они ничего не несли, кроме большого деревянного креста,
шагали важно и размеренно, и эта размеренность носила скорее
религиозный, нежели боевой характер, они пели не военные песни, но псалмы и

Глава XXXV
261
библейские гимны и не имели предводителя, если не считать того, кто
нес крест во главе отряда и был безоружен.
По дороге мятежникам не встретился ни один человек. При их
приближении пастух загонял свои стада в пещеру, а крестьянин стремглав
мчался домой, ведь обитатели и долин и городов одинаково боятся и
трубы разбойников, и рога лучников.
Так они перевалили через холмы, пробрались сквозь леса, где по
пути изредка встречались селения, прошли вдоль заливов и по извилистым
дорогам, на которых звериный след попадался чаще, чем человеческий,
преодолели потоки, лощины и болота. Орденер не знал этих мест.
Только однажды его взгляд ухватил далеко на горизонте голубоватый
изогнутый силуэт большой скалы. Он наклонился к одному из спутников:
— Друг, что это за скала там, на юге, справа?
— Это Шея Грифа, скала Эльмё, — ответил тот.
Орденер глубоко вздохнул.

XXXVI
— Да хранит и благословит вас
Господь, дочь моя!
Репье1
Обезьянка, попугаи, гребешки и ленты дожидались лейтенанта
Фредерика в апартаментах графини Альфельд. Она не
пожалела больших денег и на последний роман знаменитой Скю-
дери. По ее приказу для книги заказали роскошный переплет
с резными застежками из позолоченного серебра и поместили ее между
флаконами духов и коробочкой с мушками2 на элегантном туалетном
столике с инкрустацией из ценных пород дерева и золочеными ножками.
Графиня украсила этим столиком будущий будуар своего дорогого
Фредерика. Материнские хлопоты на время отвлекли графиню от снедавшей
ее ненависти, но, завершив их, она решила, что пора приняться за
Шумахера и Этель, которых отъезд генерала Левена оставил в полной ее
власти.
С некоторого времени в замке Мункхольма происходили странные
вещи, но графиня имела о них лишь самое смутное представление. Что
это за вассал или крестьянин, о ком с таким смущением и уклончивостью
поведал Фредерик и в кого якобы влюбилась дочь бывшего канцлера?
Какие отношения связывают Орденера с мункхольмскими узниками?
Каковы причины непонятного отсутствия Орденера в то самое время, когда
оба королевства только и заняты, что его скорой свадьбой с Ульрикой
Альфельд, которой сын вице-короля, похоже, совсем не интересуется? И
наконец, что произошло между Левеном Кнудом и Шумахером?
Графиня терялась в догадках. Чтобы рассеять весь этот туман, движимая
одновременно женским любопытством и своекорыстными интересами,
графиня решилась на поездку в Мункхольм.

Глава XXXVI
263
Однажды вечером, в одиночестве гуляя по тюремному саду, Этель
уже в шестой раз нацарапала своим бриллиантовым перстнем какие-то
цифры на косяке потайной боковой двери, за которой скрылся ее Орде-
нер. Вдруг эта дверь распахнулась, заставив молодую девушку вздрогнуть,
так как это произошло впервые с тех пор, как она на этом самом месте
попрощалась со своим возлюбленным.
Перед Этель появилась высокая бледная женщина в белом. Она
улыбалась девушке улыбкой, источавшей отравленный мед, а в глубине ее
взгляда за спокойствием и приветливостью затаилась смешанная с
досадой и невольным восхищением ненависть.
Этель смотрела на гостью с удивлением и страхом. После смерти
старой кормилицы это была первая женщина, которую она видела внутри
мрачной ограды замка.
— Дитя мое, — ласково проговорила незнакомка, — вы дочь узника
Мункхольма?
Этель отвернулась. Что-то в этой высокородной даме не внушало
доверия, а приветливое обращение гостьи, казалось, было приправлено
ядом. Девушка ответила:
— Меня зовут Этель Шумахер. Отец говорит, что, когда я была еще
в колыбели, меня называли графиней Тонсберг и герцогиней Воллин.
— Ваш отец говорит такие вещи! — Величественная дама произнесла
это с весьма странной интонацией, затем добавила: — Вам многое
пришлось пережить!
— Горе заключило меня в свои жестокие объятия, как только я
родилась, — ответила юная пленница. — А мой благородный отец говорит, что
покинет меня только после своей смерти.
По лицу незнакомки скользнула усмешка, но она участливо
продолжала:
— И вы не сетуете на тех, кто заточил вас в тюремную камеру? Не
проклинаете виновников ваших несчастий?
— Нет, ведь проклятия могут навлечь на них беду, подобную нашей.
— А вам известны, — невозмутимо продолжала женщина, — имена
тех, кто толкнул вас сюда?
Этель с минуту размышляла, потом ответила:
— На всё воля Божия.
— Ваш отец никогда не говорит о короле?
— Король? Я не знаю его, но молюсь за него утром и вечером.
Этель не поняла, почему ее ответ заставил женщину вздрогнуть.
— Ваш несчастный отец когда-нибудь, в гневе, называл имена своих
смертельных врагов — генерала Аренсдорфа, епископа Споллисона,
канцлера Альфельда?

264
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Я не знаю, о ком вы говорите.
— Может быть, вам известно имя Левена Кнуда?
Это имя она конечно же знала, ибо еще не стерлась из памяти
вчерашняя сцена между ее отцом и губернатором Дронтхейма.
— Левен Кнуд? — переспросила Этель. — Мне кажется, что отец очень
уважает и даже любит этого человека.
— Как подобное возможно? — изумилась незнакомка.
— Да-да, — кивнула девушка, — мой господин и отец вчера очень
энергично защищал господина Левена во время визита губернатора
Дронтхейма.
— Губернатора Дронтхейма?! — Тут изумление дамы перешло все
границы. — Вы смеетесь надо мной, дочь моя. А ведь меня привели сюда
ваши интересы. Так ваш отец принял сторону генерала Кнуда, защищая его
перед губернатором Дронтхейма?
— Генерала? — в свою очередь удивилась Этель. — Мне казалось, что
речь шла о капитане... Ах нет, вы правы. Кажется, мой отец сохранил
к генералу Левену Кнуду столько же привязанности, сколько ненависти
он обрушил на губернатора Дронтхейма.
— Еще одна загадка! — отметила про себя графиня, любопытство
которой разгорелось не на шутку. — Милое дитя, — снова обратилась она к
Этель, — что же всё-таки произошло между вашим отцом и
губернатором Дронтхейма?
Бедную девушку тяготил этот разговор, она открыто посмотрела на
незнакомку.
— Разве я преступница, что вы так меня допрашиваете? —
простодушно спросила она.
Гостья несколько растерялась от этого прямого вопроса, словно из ее
рук ускользало оружие хитрости и ловкости, которым она так виртуозно
владела. Однако, быстро взяв себя в руки, дама слегка взволнованным
голосом сказала:
— Вы не разговаривали бы со мной таким тоном, если бы знали, кто
меня прислал...
— Как! — воскликнула Этель. — Вы пришли от него? Может быть,
принесли записку?..
Прекрасное лицо девушки залилось краской, сердце забилось,
нетерпение и тревога поднялись в груди.
— От кого? — вкрадчиво спросила незнакомка.
Девушка уже готова была произнести любимое имя, но в глазах
незнакомки сверкнул какой-то демонический огонь торжества, и Этель
грустно сказала:
— Вы не знаете того, о ком я говорю.

Глава XXXVI
265
На внешне приветливом лице дамы опять мелькнуло выражение
обманутого ожидания.
— Бедное дитя! — воскликнула она. — Что же я могу для вас сделать?
Этель ее не слышала. Мысли девушки унеслись далеко на север,
вслед за дорогим ее сердцу искателем приключений. Голова склонилась
на грудь, пальцы молитвенно сомкнулись.
— Ваш отец надеется когда-нибудь покинуть тюрьму? — Незнакомке
пришлось дважды повторить вопрос, прежде чем его смысл дошел до
Этель.
— Да, — ответила она, и слезы покатились из ее глаз. Глаза женщины,
напротив, загорелись.
— Скажите, пожалуйста, он надеется! Каким же образом? Когда?
— Он думает, что покинет тюрьму, потому что надеется уйти из
жизни, — прозвучало в ответ.
В наивной простоте юной души бывает иногда заключена сила, перед
которой отступает коварство состарившегося в злобе сердца. Казалось,
именно эта мысль возникла в голове дамы, ибо выражение ее лица резко
изменилось. Она положила свою холодную руку на нежную ручку
Этель.
— Послушайте, — тон незнакомки стал почти искренним, — вам
известно, что над вашим отцом нависла угроза нового судебного
расследования? Что он подозревается в организации мятежа рудокопов Севера?
Слова «мятеж» и «расследование» были не очень понятны девушке.
Она подняла на незнакомку большие черные глаза:
— О чем вы говорите?
— О том, что ваш отец вступил в заговор против государства, что
его вина почти доказана, что подобное преступление грозит смертной
казнью.
— Смерть?.. Преступление?.. — испуганно пролепетала бедная
девушка.
— Смерть, преступление, — уверенно подтвердила незнакомая дама.
— Мой отец! Мой благородный отец! — воскликнула Этель. — Как он
может затеять заговор, если дни напролет слушает только «Эдду» и
Евангелие, которые я ему читаю? Что он вам сделал?
— Не смотрите так, повторяю, я не враг. Вашего отца подозревают
в ужасном преступлении, я предупреждаю вас об этом. Так, может быть,
вместо недоверия ко мне вам лучше выразить признательность?
Этот упрек дамы взволновал Этель.
— Ах, простите, благородная дама! Простите! До сих пор каждый
человек, который появлялся здесь, был нам врагом. Поэтому я не доверяла
и вам. Простите ли вы меня?

266
Виктор Гюго. Ган Исландец
Незнакомка улыбнулась:
— Ах, дитя мое, разве до меня к вам не приходил друг?
Щеки Этель залились жарким румянцем. Она колебалась.
— Да... Бог знает правду. Мы нашли друга, благородная дама,
единственного...
— Единственного! — Дама как-то засуетилась. — Пожалуйста, назовите
его, это очень важно... Важно для спасения вашего отца. Кто этот друг?
— Не знаю, — ответила девушка.
Незнакомка побледнела.
— Вы смеетесь надо мной, а ведь я хочу вам помочь! Подумайте, речь
идет о жизни вашего отца! Скажите же, о каком друге вы упомянули?
— Видит Бог, благородная дама, я знаю только имя — Орденер.
Этель эти слова дались с трудом, ведь так тяжко произносить перед
посторонними священное имя, связанное для нас с образом любимого
человека!
— Орденер! Орденер! — со странным волнением повторила
незнакомка, а руки ее мяли и теребили край белой вуали. — А как зовут его отца?
— Я не знаю, — ответила девушка. — Какое мне дело до его семьи!
Орденер, благородная дама, — самый великодушный из всех людей!
Тон, каким она произнесла эти слова, выдал незнакомке тайну
сердца бедной узницы.
Женщина приняла прежний невозмутимый вид и спросила, не
спуская с девушки глаз:
— Вы слышали о предстоящей свадьбе сына вице-короля и дочери
великого канцлера?
Вопрос опять пришлось повторить, ибо мысли Этель снова улетели
далеко от этого странного разговора.
— Кажется, да, — таким был весь ее ответ.
Ее спокойствие и явное равнодушие заинтриговали собеседницу.
— Вот как! И что же вы думаете по этому поводу?
В больших глазах Этель не отразилось никакого сердечного
волнения, когда она ответила:
— Право же, ничего. Пусть их союз окажется счастливым!
— Граф Гульденлев и граф Альфельд — отцы жениха и невесты,
заклятые враги вашего отца.
— Так пусть хотя бы союз их детей будет счастливым, — мягко
повторила Этель.
— Мне пришла в голову мысль, — настойчиво продолжала хитрая
незнакомка, — если существует угроза жизни вашего отца, то по случаю
знатной свадьбы вы могли бы добиться его помилования через сына
вице-короля.

— Святые воздадут вам за доброту, благородная дама, но как сделать,
чтобы мое прошение дошло до сына вице-короля?
Искренность тона, которым были произнесены эти слова, поразила
незнакомку.
— Как, разве вы его не знаете?!
— Такого могущественного господина! — воскликнула Этель. — Не
забывайте, что я никогда не переступала порога этой крепости.
— Право, странно... — пробормотала дама сквозь зубы, — что же
наговорил мне этот старый болван Левен? Она его не знает... Но это
совершенно невозможно! — громко сказала она. — Вы должны были видеть
сына вице-короля, он приходил сюда.
— Может быть, благородная дама, но из всех приходивших сюда
мужчин я видела только моего Орденера.
— Вашего Орденера! — перебила ее незнакомка, не обращая
внимания на смущение Этель. — Вы знаете молодого человека благородного
вида, то с мягким, то с суровым взглядом, каштановыми волосами и
лицом свежим, как у девушки?
— Ох! — воскликнула бедная Этель. — Это он, мой жених, мой
любимый Орденер! Скажите, благороднейшая дама, вы принесли от него
весточку? Вы видели его? Где он сейчас? Это он вам поведал о любви ко мне,

268
Виктор Гюго. Ган Исландец
правда? Сказал, что я тоже люблю его? Увы! У бедной узницы в этом
мире есть только эта любовь. Мой благородный друг! Еще неделю назад
он стоял на этом месте в своем зеленом плаще и с черным пером на
шляпе, так грациозно склонявшимся к его прекрасному лицу...
Девушка не смогла закончить, потому что дама задрожала,
побледнела, покраснела и громко закричала прямо ей в ухо:
— Несчастная! Ты любишь Орденера Гульденлева, жениха Ульрики
Альфельд, сына смертельного врага твоего отца, вице-короля Норвегии!
Этель потеряла сознание.

XXXVII
Кауполикан
Идите осторожно, чтобы сама
земля не почувствовала ваших
шагов... удвойте усилия, друзья мои...
Если нас никто не услышит, я
гарантирую вам победу.
Тукапель
Ночь всё окутала своим покровом,
тьма объяла землю. Не слышно
часовых, не видно дозорных.
Ринго
Вперед!
Тукапель
Что я слышу? Нас выследили?
Лопе де Вега.
Укрощенный Арауко1
Гульдон Стайпер, старый товарищ, посмотри-ка, вечерний ветер
уже треплет мех моей шапки, щекочет мне лицо!
Так Кеннибол, оторвав на время взгляд от шагавшего во главе
мятежников гиганта, обратился к случайно оказавшемуся
рядом горцу. Приятель кивнул, устало переложив с одного плеча на другое
изрядно надоевшее ему знамя.
— Мнится мне, наш командир, — сказал он, — что в проклятом
ущелье Черного Столба, где ветер набрасывается, как зверь, этой ночкой нам
придется не теплее, чем остывшим углям костра.

270
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Да мы разожжем такой костер, что проснутся в своих развалинах,
на вершине, старые совы. Не люблю сов. В ту страшную ночь, когда я
видел фею Убфем2, она приняла обличье совы.
— Святой Сильвестр! — Гульдон Стайпер повернул лицо навстречу
ветру. — Ветер неплохо нас подгоняет! Вот уж точно, командир Кенни-
бол, от нашего костра запылают верхушки всех елок на горе. Неплохая
получится картинка — целая армия греется у целого леса!
— Упаси нас от этого Господь, дорогой Гульдон! А косули, а кречеты,
а фазаны?! Дичь хорошо поджаривать, но не жечь заживо!
— Командир, — засмеялся старый Гульдон, — ведь ты сущий дьявол.
Кеннибол, ты волк среди косуль, медведь среди волков и буйвол среди
медведей!
— Далеко еще до Черного Столба? — спросил чей-то голос из толпы.
— Друг, — ответил Кеннибол, — мы войдем в ущелье ближе к ночи.
Но сначала, совсем скоро, будут Четыре Креста.
В наступившем молчании слышались только завывание ветра,
шарканье сотен подошв да песня в дальних рядах кузнецов Смиасена.
Кеннибол насвистывал мотив охотника Роллона3.
— Друг Гульдон Стайпер, — обратился он к товарищу, — ты только
что из Дронтхейма?
— Да, командир, наш брат рыбак Георг Стайпер болел, и мне
пришлось на несколько дней заменить беднягу на барке, чтобы его
несчастная семья не умерла с голоду, пока он чуть не отдал Богу душу.
— Вот как! Но раз ты был в Дронтхейме, может, тебе случилось
увидеть этого графа... Шумахера... Глеффенфем... Господи, да как же его
зовут? Ну, человека, от имени которого мы восстали против королевской
опеки, ведь это его герб вышит на флаге у тебя в руках?
— И, надо сказать, этот флаг очень тяжелый! — ответил Гульдон. —
Ты спрашиваешь о мункхольмском узнике, графе? Ну как же я мог его
видеть, командир? Мне понадобились бы глаза дьявола, возглавляющего
нас, хотя от него почему-то не исходит запах серы. Это Ган Исландец
видит сквозь стены, но не я. Не думаешь же ты, что у меня есть кольцо феи
Маб, ведь с кольцом она может пролезать в замочную скважину?.. Из
всех нас только один человек видел узника-графа.
— Один человек? А-а, ты говоришь о господине Хакете! Но его нет
в наших рядах, он ушел еще ночью, чтобы...
— Не о господине Хакете, командир.
— О ком же тогда?
— О молодом человеке в зеленом плаще и с черным пером... Ну,
о том, что свалился нам на голову сегодня ночью.
— Ну и что?

Глава XXXVII
271
— А то, — Гульдон подвинулся к Кенниболу, — что он-то знает
графа... Этого... Ну ты понимаешь... Как я знаю тебя, командир Кеннибол.
Кеннибол прищурился, подмигнул, прищелкнул языком и хлопнул
приятеля по плечу, торжествующе добавив, как мы все это обычно
делаем, когда довольны своей проницательностью:
— Так я и знал!
— Вот-вот, командир, — Гульдон переложил тяжелое знамя на другое
плечо, — будь уверен, этот юноша в зеленом плаще видел графа... Не
помню, как ты его называешь... Ну тот, за кого мы деремся... Так вот, он
видел графа в самой мункхольмской тюрьме, и, сдается мне, проникнуть
ему туда много легче, чем нам в королевский парк.
— Откуда ты это знаешь, брат Гульдон?
Старый горец схватил Кеннибола за руку и, осторожно отвернув
полу своего мехового плаща, шепнул:
— Смотри!
— Клянусь ангелом-хранителем, эта штука блестит, как бриллиант! —
воскликнул пораженный Кеннибол.
К поясу Гульдона Стайпера была приколота великолепная
бриллиантовая пряжка.
— Это и есть настоящий бриллиант, — Гульдон опустил полу, — это
так же верно, как то, что луна находится в двух днях пути от земли и что
мой пояс сделан из буйволиной кожи.
Но Кеннибол нахмурился, удивление сменилось на его лице суровым
выражением.
— Гульдон Стайпер из деревни Коль-Сё в Кьёленских горах, — строго
начал он, — твой отец Медпрат Стайпер умер в возрасте ста двух лет, и
ему не в чем было себя упрекнуть, подстрелить же лань или лося в
королевских владениях за грех не считается. Так вот, Гульдон Стайпер, твоей
седой голове пятьдесят семь лет, и это мало только для совы. Гульдон
Стайпер, друг, я предпочел бы, чтобы бриллианты этой пряжки
превратились в просяные зерна, если она попала к тебе незаконным путем, если
ты не заработал ее так же честно, как королевский фазан зарабатывает
себе в грудь свинцовую пулю из мушкета.
Предводитель горцев говорил эти слова строго, но в то же время его
голос звучал миролюбиво.
— Командир Кеннибол, ты самый храбрый охотник Кьёленских
гор, — ничуть не смущаясь, отозвался Гульдон, — но бриллианты есть
бриллианты, и я владею ими на законных основаниях.
— Вот как? — с недоверием, но и с явным облегчением спросил
Кеннибол.

272
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Господь и мой ангел-хранитель знают правду, — начал
рассказывать Гульдон. — Дело было так: однажды вечером, тому уже дней семь, я
указывал добрым людям нашей матушки-Норвегии дорогу к Спладгесту,
куда они несли найденное на песках Урхталя тело офицера. В этот
момент к моей барке подошел молодой человек и приказал доставить его
в Мункхольм. Ну, а мое-то какое дело? Птичка по своей воле в клетку не
летит. У молодого господина был гордый и решительный вид, за ним
следовал слуга с двумя лошадьми в поводу. Юноша без разговоров
прыгнул в барку, а я взялся за весла. Лодка-то принадлежала брату, да, видно,
мой добрый ангел всё так устроил. Приплыли. Мой пассажир
переговорил с господином сержантом, который, как видно, командовал фортом, и
бросил мне в качестве платы — Бог свидетель, командир, — эту самую
брошку. Она должна бы достаться не мне, а брату, ведь я заменял его
в тот день, когда молодому господину, да поможет ему Бог, понадобилась
его лодка. Вот и вся правда, командир Кеннибол.
— Интересно...
Жесткие черты лица старого охотника понемногу разгладились и
приняли безмятежное выражение. Он опять почти ласково спросил Гуль-
дона:
— Ты уверен, старый товарищ, что это тот самый молодой человек
идет с Норбитом позади нас?
— Уверен. Я и среди тысячи лиц узнаю того, кто подарил мне целое
состояние. Да и потом, тот же зеленый плащ, то же черное перо.
— Я верю тебе, Гульдон.
— Он, понятное дело, ездил повидаться со знаменитым узником. Если
бы тут не было чего-то очень важного, разве вознаградил бы он так
лодочника? А теперь он с нами, так что...
— Ты прав.
— Сдается мне, командир, молодой незнакомец имеет больше
доверия у графа, которого нам предстоит освободить, чем господин Хакет.
Тот, клянусь жизнью, умеет лишь мяукать, как дикий кот, а больше ни
на что не годен.
Кеннибол выразительно покивал головой в знак согласия.
— Друг, ты сказал как раз то, что собирался сказать и я. В этом деле
я бы с большей охотой повиновался этому молодому господину, чем Ха-
кету. Если нами командует исландский демон, то да хранят нас всех
святой Сильвестр и святой Улаф! Думаю, друг Гульдон, выбор такого
предводителя — дело рук не незнакомца, а этого болтливого ворона Хакета.
— Неужели, командир?
Кеннибол открыл рот, чтобы ответить, но кто-то хлопнул его по
плечу. Это подошел Норбит.

Глава XXXVII
273
— Кеннибол, нас предали! — заговорил он.— С юга пришел Гормон
Вёстрём, говорит, весь полк аркебузиров движется по направлению
к нам. В Спарбо уланы Шлезвига. В деревне Левиг ждут лошадей три
батальона датских драгун. По всей дороге зеленых мундиров не меньше,
чем кустов. Надо скорей добраться до Сконгена — не стоит делать здесь
привал. Там, по крайней мере, мы сможем защищаться. А еще Гормону
показалось, что и в чаще у Черного Столба поблескивают мушкетоны.
Молодой предводитель был бледен, но его взгляд и голос оставались,
как всегда, решительными.
— Не может быть! — не поверил Кеннибол.
— Точно, точно! — ответил Норбит.
— Но господин Хакет...
— Предатель или трус. Поверь мне, друг Кеннибол, это так. И где он
теперь, твой Хакет?
Подошел старый Йонас. По его растерянному виду было ясно, что он
уже знает роковые новости.
Взгляды стариков встретились.
— Ну что, Ионас? Как быть, Кеннибол? — спросил Норбит.
Старый предводитель фарерских рудокопов потер морщинистый лоб
и еще раз подтвердил, обращаясь к командиру кьёленских горцев:
— Всё верно, всё точно. Гормон Вёстрём видел сам.
— Если дела обстоят таким образом, то как нам поступить? —
задумчиво произнес Кеннибол.
— Что теперь делать? — отозвался Ионас.
— Полагаю, друг Ионас, разумнее всего остановиться.
— Еще разумнее, брат Кеннибол, отступить.
— Остановиться! Отступить! — вскричал Норбит. — Надо идти вперед!
Старики удивленно и неодобрительно посмотрели на молодого.
— Идти вперед? — усмехнулся Кеннибол. — А аркебузиры Мункхоль-
ма?
— А уланы Шлезвига? — вставил Ионас.
— А датские драгуны? — добавил Кеннибол.
Норбит топнул ногой:
— А королевская опека, а моя умирающая от холода и голода мать?
— Демон! Королевская опека! — Рудокоп Ионас зябко передернул
плечами.
— Да, это так, — сказал горец Кеннибол.
Ионас взял Кеннибола за руку.
— Наш друг — охотник, он не имеет чести состоять под опекой нашего
славного суверена Кристиана Пятого. Если бы святой король Улаф,
который теперь на Небесах, мог освободить нас от нее!

274
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Лучше попроси об этом твою саблю! — пылко воскликнул Норбит.
— Смелые слова ничего не стоят, мой молодой друг Норбит, —
заметил Кеннибол. — Подумайте, если мы пойдем вперед, все эти зеленые
мундиры...
— Думаю, нам всё равно не спрятаться в горах, как лисицам от
волков. Имена мятежников известны всем. Умирать так умирать. Лучше
пуля аркебузы, чем веревка виселицы.
Ионас кивнул головой в знак согласия:
— Черт побери! Опека для наших братьев — виселица для нас!
Наверное, Норбит прав.
— Вашу руку, мой храбрый Норбит! — воскликнул Кеннибол. —
Опасность грозит со всех сторон. Уж лучше идти вперед к пропасти, чем
упасть в нее, пятясь задом.
— Вперед! Вперед! — закричал старый Ионас и звякнул рукоятью
своей сабли.
Норбит с жаром пожал руки старшим товарищам.
— Послушайте, братья! Возьмите у меня немного храбрости, я же
позаимствую вашу осторожность. Сегодня следуем до Сконгена без
остановок, гарнизон там слабый, мы раздавим его без труда. Перейти через
ущелье Черного Столба необходимо, без этого не обойтись, даже если
там засел враг, главное, сделать это в полной тишине. Скорее всего, арке-
бузиры еще не добрались до моста через Ордаль перед Сконгеном, но
всё равно тишину соблюдать надо.
— Будем идти без шума, — кивнул Кеннибол.
— А сейчас, — продолжал Норбит, — вернемся каждый на свое место.
Возможно, завтра мы будем в Дронтхейме, несмотря на аркебузиров,
уланов, драгун и на все зеленые мундиры.
Командиры разошлись. Вскоре по рядам передали приказ:
«Тишина!» — и шумная толпа мятежников в опускавшихся сумерках стала
похожа на толпу призраков, беззвучно скользящих по аллеям кладбища.
Дорога, по которой шли бунтовщики, сужалась, постепенно
превращаясь в тропинку между двумя отвесными скалами. Красноватая луна
выплыла из окружавших ее густых облаков. Кеннибол наклонился к Гуль-
дону Стайперу:
— Входим в ущелье Черного Столба. Тихо!..
Действительно, уже слышался шум потока, параллельно дороге
огибавшего все повороты каменных стен, а на юге на сером небе и белом
снегу горных вершин стала видна громада вытянутой гранитной
пирамиды, прозванной Черным Столбом. На западе горизонт скрывался за
туманом и был ограничен краем леса Спарбо и длинным амфитеатром
поднимавшихся вверх гигантскими ступенями скал. Зажатая между двумя го-

рами извилистая тропа заставила мятежников растянуть колонну. Они
спускались в узкое глубокое ущелье без факелов и без единого звука.
Шум шагов заглушался грохотом скачущего по камням потока и воем
ветра, гнувшего вершины вековых деревьев и рвавшего облака. Луна то
выплывала из облаков, но свет ее не достигал глубин ущелья, то снова
скрывалась в тучах, и пролетавшие над головами мятежников орлы даже
не подозревали, что в их владения вторглось такое множество людей.
Старый Гульдон Стайпер тронул плечо Кеннибола прикладом
карабина:
— Командир, командир, что-то блестит вон за теми зарослями дрока
и остролиста.
— Вижу, — отозвался предводитель горцев, — это облака отражаются
в воде потока.
И они пошли дальше.
Но Гульдон снова схватил товарища за руку:
— Погляди-ка, не мушкеты ли сверкают на верху той скалы?
Всмотревшись, Кеннибол отрицательно покачал головой:
— Успокойся, брат Гульдон, это лунный луч играет на леднике.

276
Виктор Гюго. Ган Исландец
Вокруг не было видно ничего тревожащего, и многие, усыпленные
монотонным кружением тропы вокруг скал, понемногу позабыли, как
опасно это место.
После двух часов трудной ходьбы по заваленной кусками гранита и
древесными стволами дороге авангард колонны, миновав ущелье
Черного Столба, вступил в небольшую холмистую сосновую рощу, над которой
нависали поросшие мхом черные громады.
К Кенниболу подошел Гульдон Стайпер, поздравляя его и себя с тем,
что благополучно выбрались из мышеловки, и воздавая хвалу святому
Сильвестру за помощь в преодолении смертельно опасного места.
Кеннибол засмеялся, уверяя, что никогда не разделял старушечьих
страхов. Надо заметить, кстати, что для некоторых мужчин уже
миновавшая опасность как бы перестает существовать. Иногда они таким
образом неосознанно пытаются приписать себе храбрость, которой на
самом-то деле не обладают. Правда, к старому горцу это не относилось.
Неожиданно внимание собеседников привлекли два похожих на
угольки огонька, движущихся в чаще.
— Клянусь спасением моей души,— Кеннибол схватил товарища за
руку, — вон там действительно два горящих глаза самого опасного дикого
кота, который когда-либо мяукал в этих зарослях.
— Ты прав, — согласился старый Гульдон, — и, если бы он не шагал
впереди нас, я готов был бы поклясться, что это глаза проклятого демона Ис...
— Замолчи! — прервал Кеннибол.
Охотник взял в руки карабин.
— Право же, — прошептал он, — пусть никто не скажет, что Кеннибол
пропустил такую превосходную мишень.
Выстрел раздался, прежде чем Стайпер успел броситься к своему
неосторожному товарищу, чтобы остановить его. В ответ раздалось не
жалобное мяуканье раненой кошки, но страшный рев тигра,
сопровождавшийся еще более страшным смехом.
Мятежники не успели услышать эхо выстрела — едва огонек
карабина прорезал темноту, а грохот выстрела — тишину, как над горами, лесом
и ущельем загремел исторгнутый тысячами глоток крик: «Да здравствует
король!» Словно грохочущий поток, обрушился он на головы
мятежников, окружая их со всех сторон. Толпу осветил шквальный огонь
мушкетов, на людей полился смертоносный дождь пуль, и они с ужасом
различили в пороховом дыму за каждой скалой — батальон, за каждым
кустом — солдата.

XXXVIII
— К оружию! К оружию! Капитаны!
Пленник Охали1
Приглашаю читателя вернуться к началу того дня, когда
мятежники покинули оловянный рудник Апсиль-Корт. В тот же
самый час в Сконген входил полк аркебузиров, и мы
оставили его на марше в тридцатой главе нашего правдивого
повествования.
Полковник барон Вётхаун распорядился разместить солдат и
направлялся в отведенную ему для постоя гостиницу у городских ворот, как
вдруг на его плечо фамильярно опустилась чья-то рука. Полковник
обернулся.
Он увидел низкорослого человека в большой плетеной шляпе,
скрывавшей лицо и оставлявшей взгляду лишь густую рыжую бороду. На
человеке был плащ из грубой шерстяной ткани, из-за откинутого
капюшона напоминавший одеяние пустынника. Плащ окутывал хозяина до пят,
оставляя свободными лишь прятавшиеся в больших перчатках руки.
— Приятель, — вздрогнул от неожиданности полковник, — какого
черта вам от меня надо?
— Полковник аркебузиров Мункхольма! — странным голосом ответил
человек. — Идите за мной, для вас есть важные сведения.
От странного приглашения барон на мгновение лишился дара речи.
— Очень важные, — подчеркнул коротышка в больших перчатках.
Настойчивость таинственного собеседника разрешила сомнения
полковника. Провинцию охватило восстание, и для миссии, с которой он
сюда прибыл, любые сведения представляли ценность.
— Хорошо, пойдем, — сказал офицер.

278
Виктор Гюго. Ган Исландец
Человечек пошел вперед и, когда они миновали крепостную стену,
остановился.
— Полковник, хочешь уничтожить всех мятежников разом? Одним
махом?
— Неплохо было бы провести операцию именно таким образом! —
рассмеялся полковник.
— Прекрасно! Тогда посади всех твоих солдат в засаду в ущелье
Черного Столба. Мятежники проведут там ночь. При первом же
сверкнувшем огоньке бросайтесь на них — победа будет легкой.
— Добрый человек, совет очень хорош, и я благодарен вам за него.
Но откуда вам всё это известно?
— Если бы ты знал, кто я, полковник, то очень бы удивился, если бы
вдруг мне это не стало известно.
— Так кто же вы?
Человек топнул ногой.
— Я тебя сюда привел не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.
— Не бойтесь, кем бы вы ни были, ваша услуга — самая надежная
для вас защита. Наверное, вы из мятежников?
— Я отказался войти в их ряды.
— Если вы верный подданный короля, зачем же скрывать свое имя?
— А какое тебе дело?
Барону всё же хотелось вытянуть из нечаянного доброжелателя еще
какие-нибудь сведения.
— Тогда скажите, верно ли, что во главе мятежников Ган Исландец?
— Ган Исландец! — скривился незнакомец.
Барон повторил вопрос. Единственным ответом ему стал похожий
на рычание хохот. Попытки уточнить число мятежников и имена их
вождей также были решительно пресечены.
— Полковник аркебузиров Мункхольма, — высокомерно заявил
осведомитель, — я сказал всё, что хотел. Устрой засаду у Черного Столба, и
человечье стадо в твоих руках.
— Если не откроете свое имя, то будете лишены признательности
короля. Однако барон Вётхаун благодарит вас за услугу.
И полковник бросил к ногам человечка кошель.
— Оставь это себе, — отмахнулся тот, — мне не нужно. Взгляни, —
незнакомец указал на плотный мешочек у себя на поясе, — если бы за их
кровь нужно было заплатить тебе, ты получил бы от меня много
золота...
И он исчез, прежде чем полковник смог опомниться, пораженный
бесцеремонностью и непонятными словами странного осведомителя.

Глава XXXVIII
279
Барон Вётхаун медленно направился в гостиницу, на ходу
спрашивая себя, можно ли полагаться на совет незнакомца. А на пороге ему
вручили письмо с печатью великого канцлера. В послании графа
Альфельда полковник с понятным изумлением обнаружил те же сведения и
указания, которые только что получил от весьма странной личности
в плетеной шляпе и больших перчатках.

XXXIX
Сотни знамен развевались над головами
храбрецов. Кровь лилась рекой, а смерть казалась
всем краше бегства. Саксонский бард прозвал
этот день праздником мечей, слетом орлов на
на добычу; удары секир и мечей по шлемам и
щитам врагов, шум битвы и боевые клики
казались певцу веселее свадебных песен.
Вальтер Скотт. Айвенго1
Невозможно описать смятение в разрозненных колоннах
мятежников, когда смертоносное ущелье ощетинилось поверху
ружьями и мушкетами, а в каждой щели обнаружился
противник. Трудно даже сказать, был ли разнесшийся над
рядами атакованных вопль тысяч глоток воплем страха и отчаяния или,
напротив, ярости. Извергаемый королевской армией беспощадный
оружейный огонь всё усиливался, и, прежде чем со стороны восставших раздался
хотя бы один ответный выстрел — если не считать рокового выстрела Кен-
нибола, — мятежников стал душить раскаленный дым. Он приносил с
собой смерть вслепую, потому что каждый чувствовал себя отделенным от
других, брошенным на растерзание аркебузирам, драгунам и уланам,
которых с трудом можно было разглядеть на скалах и на опушке чащи,
словно дьяволов вокруг адской печи.
Отряды восставших вытянулись на узкой извилистой тропе почти на
милю. С одной стороны от них в ущелье грохотал глубокий поток, с
другой — высилась отвесная скала, и не было возможности повернуть назад.
Цепочка людей напоминала развернувшую свои кольца разрубленную
змею, когда ее части, стремясь соединиться, шевелятся в крови.

Глава XXXIX
281
Едва прошло оцепенение, вызванное внезапностью нападения, как
всех этих от природы смелых и отважных людей охватил единый порыв
отчаяния. Их застали врасплох. От гнева толпа закричала, как одно
существо, и этот крик на мгновение перекрыл треск выстрелов. Без
приказа командиров, почти без оружия, люди бросались под сплошным огнем
на отвесные скалы, карабкались, цепляясь руками и зубами за нависшие
над бездной кусты, размахивали молотами и вилами... Зрелище казалось
столь устрашающим, что даже хорошо вооруженные и обученные,
занимавшие выгодную позицию солдаты, среди которых пока никто еще не
погиб, содрогнулись.
Силы, однако, были неравны. Снова и снова мятежники пытались
добраться до врага либо по хрупким мосткам, либо по плечам
прилепившихся к каменной стене и составивших живую лестницу товарищей. Но
как только черные от копоти, искаженные яростью лица показывались
над краем каменной стены, храбрецов сбрасывали в пропасть, и они
падали, увлекая за собой остальных, цеплявшихся за корни растений и
выступы скал.
Усилия отразить удар или спастись бегством оказались тщетны.
Солдаты перекрыли все выходы, заняли все впадины и возвышенности.
Большинство несчастных мятежников, сломав свои тесаки и ножи о гранит,
корчились в агонии, грызя песок на тропе. Другие, скрестив руки и
уставив взгляд в землю, усаживались на придорожные камни и молча ждали
пули, которая сбросит их в воды потока. Те, кого Хакет снабдил
негодными аркебузами, стреляли наудачу по пещерам и скалам, откуда на них
всё так же беспрерывно обрушивался смертельный град пуль.
Неистовые выкрики предводителей мятежников, четкие команды
офицеров, непрерывный треск выстрелов сливались в сплошной гул, а
над местом побоища поднимался отбрасывавший красные блики на
сверкавшие белизной горы кровавый пар. Разделявший два вражеских стана
белый от пены поток уносил свою добычу — тела убитых людей.
В первые минуты этой бойни больше других пострадали кьёленские
горцы под предводительством храброго, но неосторожного Кеннибола,
поскольку они были в авангарде колонны и первыми вошли в сосновую
рощу в конце ущелья. Едва несчастный Кеннибол разрядил ружье, как
отряд горцев, словно под действием злых чар, оказался в смертоносном
кольце — по ним открыли огонь засевшие в роще неприятельские
стрелки, а сверху, с вершин наклонившихся над ущельем скал, горцев поливал
залпами из мушкетов целый батальон мункхольмского полка.
Растерявшийся от нежданного нападения Кеннибол устремил взгляд на
таинственного гиганта, ибо спасение могло прийти только от такого демона, каким

282
Виктор Гюго. Ган Исландец
был Ган Исландец. Но, к отчаянию старого горца, тот не выказывал
никакого намерения расправить невесть откуда взявшиеся крылья и взмыть
в небо, с высоты поливая нападавших огнем из разверстой пасти.
Неустрашимый Ган Исландец точно так же, как и Кеннибол, отпрянул назад при
первой же серии выстрелов, а затем с растерянным видом бросился к
предводителю горцев и потребовал дать ему карабин, потому что, пояснил он
обыкновенным голосом, в такой ситуации его топор так же бесполезен,
как старухино веретено.
Удивленный, но по-прежнему доверчивый Кеннибол вручил великану
свой мушкетон, при этом ужас перед таинственным демоном почти
вытеснил даже его страх перед градом пуль. Кеннибол всё еще надеялся на
чудо, ожидая, что оружие в руках Гана вырастет до размеров пушки или
сам он обернется драконом, изрыгающим огонь из ноздрей, глотки и глаз.
Ничего этого не случилось. Старый охотник потрясенно наблюдал, как
демон, словно обычный человек, заряжает карабин порохом и свинцом,
прикладывает к щеке и стреляет, даже хорошенько не прицелившись.
Кеннибол, отказываясь верить своим глазам, смотрел, как тот несколько
раз повторяет эти действия. Охотник даже отметил про себя, что у него
это вышло бы лучше. И он понял, что спасения можно ждать лишь от
самих себя. Но его старый товарищ Гульдон Стайпер уже лежал рядом,
изрешеченный пулями, а оставшиеся в живых горцы, не имея
возможности бежать, сбились в кучу и были так растерянны, что даже и не думали
защищаться. Кеннибол прекрасно понимал, какой превосходной
мишенью является толпа — при каждом залпе человек двадцать валились
замертво. Поэтому он приказал своим бойцам рассыпаться, спрятаться в
зарослях по обочинам дороги, которая в этом месте была немного шире,
чем в самом ущелье, залечь в кустах и по возможности отвечать огнем на
огонь. Все горцы были охотниками и в большинстве хорошо
вооруженными, они выполнили приказ своего предводителя с таким послушанием,
какого в другое время он вряд ли бы от них добился. Обычно перед
лицом опасности люди теряют голову и потому охотно повинуются тому, кто
сохраняет хладнокровие и присутствие духа.
Однако разумное поведение командира еще не означало ни победы,
ни спасения. Среди охотников было уже немало убитых, а многие из
живых, несмотря на подбадривание и пример Кеннибола, обреченно
улеглись рядом с мертвыми и ранеными товарищами, предпочитая скорее
принять смерть, нежели пытаться сеять ее среди врагов. Можно только
удивляться, что люди, не боявшиеся смерти в ледниках во время опасных
погонь за дикими зверями, сейчас так растерялись и поддались панике.
Но не надо забывать, что у этих простодушных людей храбрость, если
можно так сказать, особенного свойства. Такой человек может смеяться

284
Виктор Гюго. Ган Исландец
в лицо стреляющим солдатам, но дрожать от страха в темноте или у края
бездны или, наоборот, может ежедневно преследовать хищников, одним
прыжком перемахивать через пропасти и в то же время бежать от
выстрелов. Смелость нередко выступает в обличий привычки, и, не боясь
смерти в одном ее виде, человек пугается ее под другой личиной.
Окруженный мертвыми телами своих собратьев, Кеннибол стал
приходить в отчаяние, хотя ему самому пока лишь слегка задело левую руку.
Он увидел, что дьявол-великан невозмутимо продолжает свои
манипуляции с мушкетом, и это его почему-то успокоило. К тому же старик
заметил, что в расположившемся над ними и поливавшем их смертоносным
огнем батальоне возникла паника, и она никак не могла быть вызвана
слабыми ответными атаками наполовину уничтоженных, наполовину
деморализованных горцев. С вершины скалы слышались крики о помощи,
проклятия умирающих, вопли ужаса. Шквальный огонь затих, дым
понемногу рассеялся, и стали видны огромные глыбы гранита, валившиеся
на победителей-аркебузиров с вершины нависавшего над побоищем пика.
Куски гранита падали с головокружительной быстротой, с грохотом
сталкивались, дробились и обрушивались на солдат, а те, ломая ряды,
разбегались в разные стороны, стараясь поскорее спуститься вниз.
При виде нежданной помощи Кеннибол повернулся в сторону
великана, но тот оставался на месте! Горец уже не знал, что и думать, потому
что был уверен, что это Ган Исландец поднялся в воздух и, забравшись на
вершину, принялся наконец крушить врага. Охотник снова взглянул на
пик, откуда сыпались обломки скал, но ничего там не увидел.
Предположить же, что часть мятежников сумела забраться так высоко, было
невозможно, потому что там не сверкали выстрелы и не слышались победные
крики.
Тем временем огонь с позиции аркебузиров совсем прекратился.
Деревья скрывали потери батальона, остатки которого, скорее всего,
собирались внизу. Даже рассыпанные цепью стрелки стали реже посылать
в мятежников пули.
Воспользовавшись нечаянной передышкой, Кеннибол растормошил
товарищей, чтобы они увидели при освещавшем картину побоища
слабом красноватом свете груду вражеских тел среди продолжавших падать
сверху камней. Горцы огласили окрестности громкими победными
криками, быстро построились в колонну и, хотя прятавшиеся в кустах стрелки
продолжали время от времени посылать в них пули, решили, снова
воспрянув духом, как можно скорее покинуть ущелье, едва не ставшее им
могилой.
Отряд уже готовился выступить в путь, Кеннибол протрубил сигнал
к отступлению и в ответ раздались радостные крики «Свобода! Свобода!

Глава XXXIX
285
Нет больше опеки!», как вдруг впереди раздался барабанный бой, сигнал
к атаке, и ощетинившиеся пиками и штыками остатки разгромленного
батальона, подкрепленные свежими силами, показались из-за поворота
дороги на расстоянии выстрела из карабина. Внезапно возникнув перед
колонной горцев, батальон остановился, и к мятежникам в
сопровождении сигнальщика направился командир с маленьким белым флагом.
Появление вражеского отряда не сбило Кеннибола с толку. Если
опасность длится долго, то неизбежно наступает момент, когда чувства
безысходности и страха притупляются. При первых же звуках барабана и рога
старый охотник остановил свою колонну. Когда же из-за поворота
показался авангард батальона, он приказал зарядить карабины и построиться
парами, а сам встал во главе, рядом с великаном, перед которым после
боя уже не чувствовал робости. К тому же Кеннибол успел заметить, что
глаза «демона» совсем не напоминают раскаленные угли, а ногти на его
руках не так уж отличаются от обычных, как у всех людей, что бы там о
нем ни говорили.
Увидев подходившего с белым флагом, будто для капитуляции,
командира королевских аркебузиров и заметив, что стрелки совсем
прекратили огонь, хотя перекличкой и напоминали о своем присутствии,
Кеннибол стал ждать, готовый к обороне.
Тем временем офицер с белым флагом дошел до середины
разделявшего оба отряда пространства. Он остановился, и сопровождавший его
сигнальщик трижды протрубил сигнал «Внимание!». Офицер закричал
так громко, что, несмотря на усиленный эхом грохот сражения в ущелье,
горцы отчетливо расслышали каждое слово:
— Именем короля! Тем мятежникам, кто сложит оружие и назовет
имена зачинщиков, дабы передать их в руки правосудия, даруется
королевская милость!
Едва офицер произнес эти слова, как из соседнего кустарника
раздался выстрел. Пытаясь удержать флаг, офицер сделал несколько шагов
и упал с криком: «Измена!»
Никто не знал, чья рука послала роковую пулю.
— Измена! Предательство! — в ярости закричали аркебузиры, и на
горцев обрушился шквал огня.
— Измена! — видя падающих товарищей, в свою очередь завопили
и разъяренные горцы и залпами ответили на огонь противника.
— Вперед! Смерть предателям! Смерть! — кричали командиры
аркебузиров.
— Смерть! Смерть! — вторили им охотники.
Обнажив сабли, противники бросились вперед и сошлись у тела
убитого офицера. Крики, звон оружия — всё смешалось...

286
Виктор Гюго. Ган Исландец
Смешались и ряды. Королевские офицеры и вожди мятежников,
солдаты, горцы кинулись друг на друга, словно встретившиеся в пустьше стаи
голодных львов. Пики, штыки и копья стали здесь бесполезны — над
головами сверкали сабли и топоры, а нередко двое схватившихся бойцов не
могли пустить в ход никакого другого оружия, кроме кулаков и зубов.
И горцы, и аркебузиры в едином порыве гнева и ярости выкрикивали
одни и те же проклятия: «Измена! Месть!»
Всё перепуталось до той степени, когда противников обуревает одно
чувство, когда каждый стремится не сохранить свою жизнь, но погубить
чужую, когда топчут раненых и убитых, среди которых некоторые на
мгновение возвращаются к жизни, лишь затем, чтобы укусить за ногу
того, кто их попирает.
В разгар схватки в самую гущу бойцов с ужасным смехом и
радостным рычанием бросился одетый в шкуры коротышка. Из-за дыма и
кровавого пара сражавшиеся сначала приняли его за дикого зверя. Никто не
знал, откуда он появился и чью сторону держит, потому что его
каменный топор крушил, без разбора, рассекая и череп солдата, и живот
мятежника. Однако солдат мункхольмского гарнизона он, казалось, громил
с особым удовольствием. Все шарахались от этого чудовища, но он, как
злой дух, носился по полю боя, и его окровавленный топор вращался без
передышки, отрубая у тех и других борющихся куски плоти, круша
кости. Как и другие, он кричал: «Месть!» — и произносил при этом странные
слова, среди которых часто звучало «Жил». Было видно, что резня
доставляет незнакомцу несказанную радость.
Один горец, на котором остановился убийственный взгляд этого
мясника, упал к ногам не оправдавшего надежд Кеннибола великана и
закричал:
— Ган Исландец, спаси!
— Ган Исландец?! — Коротышка остановился и подошел к гиганту.
— Разве ты Ган Исландец? — спросил он.
Вместо ответа великан поднял свой железный топор. Человечек
отпрыгнул, и острие топора вошло прямо в череп несчастного горца,
просившего о защите.
— Хо-хо-хо! Клянусь Ингольфом, я думал, Ган Исландец
поворотливее! — зловеще рассмеялся незнакомец.
— Так Ган Исландец расправляется с теми, кто просит его о
помощи! — гордо ответил гигант.
— Ты прав, — ухмыльнулся незнакомец.
Через минуту два страшных соперника яростно набросились друг на
друга. Встретились топоры — один из железа, другой из камня. Они
столкнулись с такой силой, что оба с тысячей искр разлетелись на осколки.

288
Виктор Гюго. Ган Исландец
Обезоруженный коротышка с неуловимой быстротой подхватил
оставленную умирающим горцем тяжелую дубину, и когда великан
нагнулся, чтобы схватить своего низкорослого соперника, тот нанес
дубиной два сокрушительных удара по его широкому лбу.
Гигант охнул и осел на землю. Безумствуя и ликуя, человечек стал
пинать поверженного ногами.
— Это имя тебе не по плечу, — приговаривал он.
И, размахивая над головой своим грозным оружием, устремился на
поиски следующей жертвы.
Однако мощные удары не убили великана, а лишь оглушили его и
свалили почти бездыханным. Скоро он открыл глаза и шевельнулся.
Заметивший это аркебузир бросился к нему с радостным криком:
— Мы схватили Гана Исландца! Победа!
— Схватили Гана Исландца! — повторили многие голоса, кто
торжествующе, кто разочарованно.
Коротышка меж тем исчез.
Горцы уже изнемогали под напором численно превосходившего их
противника, поскольку к мункхольмским аркебузирам присоединились
спешившиеся уланы и драгуны, постоянно прибывавшие из глубин
ущелья, где сражение остановилось из-за капитуляции вождей мятежников.
Раненный в начале битвы, храбрый Кеннибол оказался в плену, а
пленение Гана Исландца совсем лишило надежды горцев, и они сложили
оружие.
Когда над белевшими среди тьмы ледниками появились первые
проблески наступавшего утра, в ущелье Черного Столба царила мертвая
тишина, нарушаемая иногда слабыми стонами, которые быстро уносил
утренний ветерок. Небо стало черным от слетавшихся воронов. Несколько
местных пастухов вышли затемно к скалам, но, устрашенные жутким
зрелищем, вернулись в свои хижины, уверяя, что видели в ущелье
Черного Столба зверя с человеческим лицом. Он сидел на груде мертвецов и
пил их кровь.

XL
— Пусть тот, кто хочет, спалит
себя этим тайным огнем!
Брантом1
Дочь моя, откройте окно, из-за витражей слишком темно,
хочется побольше света.
— Света, отец? Но наступает ночь!
— Солнечные лучи еще играют на холмах вокруг залива. Мне
необходимо вдохнуть ветер свободы, веющий за решетками тюрьмы, а
небо такое чистое!
— Отец мой, приближается гроза.
— Гроза, Этель? Почему ты так думаешь?
— Небо слишком чистое, поэтому мне кажется, что будет гроза.
Старик бросил на девушку удивленный взгляд.
— Если бы в молодости я умел так мыслить, то сейчас не был бы
здесь, — заметил он. Минуту подумав, опальный граф добавил: — То, что
вы говорите, верно, но не пристало вашему возрасту. Юность не должна
рассуждать так, как подобает только старости.
Этель опустила глаза. Справедливое замечание отца ее смутило,
руки нервно сплелись, глубокие вздохи вздымали грудь.
— Дочь моя, — продолжал между тем старый узник, — вот уже
несколько дней ваше лицо бледно, будто его никогда не согревала жаркая
кровь жизни. По утрам у вас красные глаза, веки опухли, словно всю
ночь источали слезы. Дни теперь проходят в тишине, ваш голос не
старается вырвать меня из тяжких размышлений о прошлом. Этель, вы стали
грустнее, чем я, но ведь над вами не тяготеет груз целой жизни в пустоте
и забвении, который влачит моя душа. Конечно, ваша юность окутана
печалью, но печаль не должна проникать глубоко в сердце. Утренние

290
Виктор Гюго. Ган Исландец
облака рассеиваются быстро. Вы в том возрасте, когда мечты о будущем
прогоняют дурное расположение духа. Что с вами, дочь моя?
Монотонность тюремной жизни ограждает от житейских бед. Так в чем же дело?
Не могу поверить, что столь глубокая грусть связана со мною, вы
должны были уже давно смириться с непоправимостью моего положения. Да,
конечно, в моих речах нет надежды, но это не причина для того, чтобы
в вашем взоре затаилось такое отчаяние.
Обычная строгость и суровость графа уступили место отцовской
нежности. Этель стояла перед ним молча. Внезапно она отвернулась и упала
на колени, закрыв лицо руками, словно стараясь удержать рыдания.
Сердце несчастной девушки разрывала боль. Чем провинилась она
перед роковой незнакомкой? Почему та раскрыла тайну, разрушившую
всю ее жизнь? Увы! С той поры, как не стало больше загадки имени Ор-
денера, бедняжка не сомкнула глаз и душа ее не знала покоя. Ночь
приносила лишь то облегчение, что позволяла дать свободу слезам. Значит,
это правда и Орденер никогда не будет с нею? А ведь он принадлежал ей
по праву воспоминаний, страданий, молитв! В мечтах она считала себя
его супругой... Вечер, когда Орденер держал ее в своих объятиях,
представлялся ей теперь лишь сном. Прежде каждая ночь возрождала этот
сон, дарила бедняжке радость. Так было до визита недоброй незнакомки.
И всё же душа девушки продолжала хранить нежность этого свидания.
Неужели ее чувство может быть преступным? Да, ведь ее Орденер
обручен с другой!
Можно ли понять, что испытало неискушенное сердце, когда в него
вползла змея ревности? Когда в долгие бессонные ночи девушка металась
на постели, думая о том, что ее Орденер в эту самую минуту, возможно,
обнимает другую, более красивую, богатую и знатную?
«Безумная, как я могла предположить, что он пойдет из-за меня на
смерть! — думала Этель. — Орденер — сын вице-короля, могущественного
господина, а я всего лишь бедная узница, дочь преступника. Он ушел
навсегда, ведь он свободен! Конечно, ушел, чтобы жениться на своей
прекрасной невесте, дочери великого канцлера, министра, благородного
графа! Но, значит, он меня обманул?! О Боже! Возможно ли, чтобы эти уста
способны были лгать!»
И Этель горько плакала, размышляя об Орденере, о том, что
сотворила из него первого и единственного в своей жизни кумира, о
прекрасном Орденере, во всем блеске его высокого положения и богатства
идущем к алтарю рука об руку с другой и улыбающемся ей той же самой
улыбкой, какая составляла раньше радость и счастье бедной узницы.
Но, несмотря на свое отчаяние, девушка не забывала об отце. Нежное
слабое дитя делало поистине героические усилия, чтобы скрыть страда-

Глава XL
291
ния от обездоленного старика. Согласитесь, что самая сильная боль — это
та, что не дает себя обнаружить, а самые горькие слезы — те, что не могут
пролиться. И прошло немало дней, прежде чем отец наконец заметил,
как Этель изменилась. От его непривычных для дочери душевных
расспросов слезы, столь долго скрываемые, так и хлынули из глаз бедняжки.
Отец с огорченным видом некоторое время смотрел на плачущую
дочь.
— Этель, — покачал головой старый узник, — ты ведь не живешь среди
людей, почему же ты плачешь?
Он еще не закончил фразу, а девушка уже поднялась с колен и,
усилием воли остановив слезы, вытерла глаза шарфом.
— Отец мой, — нежный голос стал тверже, — мой господин и отец,
простите мне эту минуту слабости.
Этель подняла взор и постаралась улыбнуться, потом принесла из
комнаты «Эдду», села возле старого графа и раскрыла книгу наугад.
Стараясь успокоиться, она начала читать, но такое чтение было
бессмысленным, потому что ни он, ни она не слушали.
Наконец старик махнул рукой:
— Довольно, довольно, дочь моя.
Девушка закрыла книгу.
— Этель, — спросил Шумахер, — вы еще думаете иногда об Орденере?
От неожиданности девушка вздрогнула.
— Да-да, — продолжал отец, — я говорю об Орденере, который уехал...
— Мой отец и господин, — поспешно ответила Этель, — зачем нам о нем
думать? Как и вы, я полагаю, он уехал, чтобы никогда не возвращаться.
— Чтобы не возвращаться, дочь моя? Мне так не кажется, у меня
предчувствие, что он вернется.
— Но вы так не думали, мой благородный отец, когда в разговоре со
мной высказывались об этом молодом человеке с недоверием.
— А я высказывал недоверие?
— Да, отец мой, и я с вами согласна. Скорее всего нас обманули.
— Обманули? Полагать так — значит судить, как все люди, без
доказательств. Я видел от этого Орденера только знаки преданности.
— Откуда вам может быть известно, глубокочтимый отец, что его
сердечные слова не скрывали черных мыслей?
— Обычно люди сторонятся тех, кто в несчастье и немилости. Если
бы Орденер не был мне предан, он не явился бы ко мне в тюрьму без
всякой цели.
— А вы уверены, — голос девушки совсем ослабел, — что он не имел
другой цели?

292
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Какой же? — живо поинтересовался старый узник.
Этель промолчала.
Обвинять того, кого еще недавно так страстно защищала, было
выше ее сил.
— Я больше не граф Гриффенфельд, — продолжал узник, — не
великий канцлер Дании и Норвегии, не всемогущий министр, раздающий
королевские милости. Я презираемый государственный преступник,
политический прокаженный. Говорить обо мне без проклятий в мой адрес с
людьми, которые были осыпаны мною почестями и богатством, — уже немалое
мужество. А то, что он переступил порог моей тюрьмы, не будучи
тюремщиком или палачом, — можно рассматривать только как проявление
неслыханной преданности. И наконец, переступить этот порог, назвавшись
другом, — настоящий героизм, дочь моя. Нет, я не буду неблагодарным.
Молодой человек заслужил признательность хотя бы уже потому, что
лицо его было приветливым, а голос — утешающим.
Этель с болью слушала речи, от которых еще несколько дней назад,
когда «этот» Орденер был «ее» Орденером, она почувствовала бы себя
счастливой.
Помолчав секунду, старик настойчиво продолжил:
— Послушайте меня, дочь моя. То, что я скажу, очень важно. Я
постепенно слабею, жизнь из меня уходит, да-да, конец мой близок...
Жалобный протест девушки прервал его речь:
— О отец мой, не говорите так! Умоляю, пощадите вашу бедную дочь!
Неужели вы хотите меня покинуть? Что со мной станется без вашей
защиты, я совсем одна в этом мире!
— Но это защита преступника! — покачал головой старик. — И
подобная мысль не дает мне покоя. Ваше будущее счастье заботит меня сейчас
больше, нежели все несчастья прошлого. Слушайте же и не перебивайте.
Вы не должны судить об этом Орденере так сурово, дочь моя, к тому же
вы, кажется, вовсе не питаете к нему неприязни. Лицо у него открытое и
благородное... Впрочем, это ни о чем не говорит. Но должен сказать, я
определенно вижу в нем некоторые добродетели, хотя достаточно быть
всего лишь человеком, чтобы нести в себе зерна многих пороков и
преступных наклонностей. Огня без дыма не бывает.
Старик снова замолчал, внимательно глядя на дочь. Потом заключил:
— Чувствуя приближение конца, я размышляю о нем и о вас, Этель.
Если он вернется, на что я надеюсь, то станет вам защитником и мужем.
Побледнев как полотно, Этель задрожала. Как могло случиться, что
отец решил подарить ей счастье именно в тот момент, когда оно навсегда
упорхнуло, словно птица?

Глава XL
293
Горькая мысль, что она могла быть счастлива, сделала ее страдание
и вовсе невыносимым. Но девушка молчала из страха, что не сможет
удержать подступившие к глазам слезы.
Граф ждал ответа.
— Отец и господин мой, — произнесла она наконец чуть слышно, — вы
собираетесь дать мне в мужья человека, не зная даже, кто он по
рождению, не зная его имени.
— Не собираюсь дать, а даю, — почти повелительно заявил старик.
Этель вздохнула.
— Даю вам этого юношу в мужья, слышите? Что мне за дело до его
рождения! Незачем знать, из какой он семьи, довольно, что мы знаем его
самого. Поразмыслите, Этель, это единственное для вас спасение. Полагаю,
что он, к счастью, не питает к вам такого же отвращения, как вы к нему.
Девушка молитвенно подняла глаза к небу.
— Слышите, Этель? Повторяю, мне нет дела до его рода. Он конечно
же из низов, ибо тех, кто рожден во дворцах, не учат посещать тюрьмы.
Но оставьте вашу гордость, дочь моя! Не забывайте, что Этель Шумахер
более не герцогиня Воллин и не графиня Тонсберг! Вы сейчас находитесь
ниже того положения, с которого начинал ваш отец. Так что молите Бога,
чтобы этот юноша, кто бы он ни был, согласился предложить вам руку.
Если он низкого происхождения, тем лучше, дочь моя, — ваша жизнь, по
крайней мере, будет ограждена от бурь, поломавших судьбу вашего отца.
Будете вести незаметное существование, под никому не известным
именем, вдали от людской ненависти и зависти, и жизнь ваша завершится
счастливее, чем началась, в отличие от моей.
Этель упала перед отцом на колени.
— О, пощадите, отец!
Тот удивленно развел руками:
— Что вы хотите сказать, дочь моя?
— Во имя Неба, не сулите мне такого счастья, оно не для меня!
— Этель! — сурово сдвинул брови отец. — Не шутите с судьбой! Я
отверг руку особы королевской крови, герцогини Голыптейн-Аугустенбург-
ской, слышите ли вы это? И моя гордость жестоко наказана. Вы
отказываетесь от человека, возможно, незнатного, но честного. Берегитесь, как
бы судьба не наказала вас так же!
— О, если бы он был не знатным по рождению, но честным! —
прошептала Этель.
Старик поднялся с кресла и взволнованно прошелся по комнате.
— Дочь моя, — голос его дрогнул, — несчастный отец и приказывает, и
просит. Не заставляйте меня на пороге смерти тревожиться о вашем
будущем, обещайте же принять этого незнакомца в мужья.

294
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Повинуюсь во всем, мой господин, но не надейтесь на его
возвращение...
— Я размышлял над этим и полагаю, что, если судить по тому, каким
тоном этот Орденер произносил ваше имя...
— ...он меня любит?! — с горечью перебила Этель. — Ах, не верьте!
Отец холодно возразил:
— Не знаю, как вы только что выразились, любит ли он вас, но
убежден, что он вернется.
— Оставьте эти мысли, мой благородный отец. Впрочем, возможно,
вы и не пожелали бы видеть его своим зятем, если бы знали, кто он на
самом деле.
— Я буду считать его моим зятем, Этель, откуда бы он ни происходил
и какое бы имя ни носил.
— А если бы, мой господин и отец, — не выдержала девушка, — этот
молодой человек, в котором вы видите утешение для себя и поддержку
для меня, оказался сыном одного из ваших смертельных врагов, вице-
короля Норвегии, графа Гульденлева?
Шумахер отшатнулся.
— Великий Боже, что вы говорите! Орденер? Этот Орденер?!
Невозможно!..
Вспыхнувшая в потухших глазах старика лютая ненависть ледяной
рукой сжала затрепетавшее сердце Этель. Девушка горько сожалела
о своих неосторожных словах, но было поздно, удар уже был нанесен.
Какое-то время Шумахер, скрестив руки, оставался неподвижен, всё
тело его вздрагивало, будто он стоял на раскаленной решетке, глаза
метали молнии, но взгляд был опущен в землю, словно граф видел, как она
разверзается под его ногами. Наконец с посиневших губ сорвалось едва
слышно:
— Орденер! Да, конечно, он Орденер Гульденлев! Конечно! Ах,
Шумахер, старый болван, открой же ему объятия, ибо этот юноша пришел,
чтобы всадить тебе в сердце нож!
Внезапно он топнул ногой, и голос его загремел:
— Так, значит, все эти низкие люди преследуют меня даже в
заточении! Значит, сначала я видел сына Альфельда, а потом мне улыбался
сын Гульденлева! Изверги! И кто бы мог подумать, что этот Орденер
скрывает такую подлую душу и такое имя! Горе мне! Горе!
Старый узник без сил упал в кресло. Он задыхался, а у ног его
плакала испуганная Этель.
— Не плачь, дочь моя, — мрачно молвил отец, — приблизься же к
моему сердцу.

И он пожал ее руки.
Этель даже растерялась от этой ласки в момент столь сильного
гнева. Старик же продолжал:
— Дитя, ты оказалась прозорливее твоего старого отца, тебя не
обманул сладкий взгляд ядовитой змеи. Подойди поближе, хочу
поблагодарить тебя за твою неприязнь к этому подлому Орденеру.
Этель смешалась от похвалы — увы! — ею не заслуженной.
— Мой господин и отец, прошу вас, успокойтесь!
— Обещай, — продолжал Шумахер, — поклянись всегда питать
ненависть к сыну Гульденлева.
— Господь запрещает клясться, отец.
— И всё-таки поклянись, — настаивал старик, — что сердце твое
никогда не изменится в отношении к Орденеру Гульденлеву, ведь будет так?
Этель молча кивнула. Тут она не лгала.
Шумахер обнял свою дочь.
— Теперь я спокоен! По крайней мере, если уж я не в силах дать тебе
богатство и почести, которые эти люди у меня отобрали, я могу завещать

296
Виктор Гюго. Ган Исландец
тебе ненависть к ним. Они отняли у твоего отца славу и могущество,
заковали в цепи и втащили на эшафот, чтобы он испытал поистине адские
муки, они запятнали его имя самым низким образом. Негодяи! Ведь они
обязаны и положением, и властью мне и против меня же ее обернули.
О Небо, пусть мои слова услышит ад! Будьте вы прокляты, и будь
проклято ваше потомство!
Шумахер умолк. Потом поцеловал свою несчастную дочь и ласково
спросил:
— Но, моя Этель, единственное мое сокровище, объясни, как
случилось, что твоя прозорливость оказалась сильнее моей? Каким образом ты
догадалась, что предатель носит имя, гневом начертанное в глубине
моего сердца? Как ты проникла в тайну?
Девушка собиралась с силами, чтобы ответить, но тут распахнулась
дверь, и в комнату вошел незнакомый человек в черном. В руке он
держал трость черного дерева, на шее висела стальная черненая цепь.
Человека сопровождали люди с алебардами, тоже в черных одеждах.
— Чего ты хочешь? — резко и удивленно спросил узник.
Не отвечая и ни на кого не глядя, человек развернул длинный
пергамент, на котором на шелковой нити висела печать из зеленого воска, и
начал читать:
— «Именем его величества, нашего добрейшего суверена и господина,
Кристиана, короля, предписывается Шумахеру, государственному
преступнику из королевской крепости Мункхольм, и его дочери следовать
за предъявителем сего приказа».
— Что вам от меня надо? — повторил вопрос Шумахер.
Всё так же невозмутимо черный человек приготовился огласить
документ вторично.
— Нет-нет, довольно, — остановил его старик.
Он поднялся, сделал растерянной Этель знак следовать за ним и
вышел в сопровождении зловещего эскорта.

XLI
Раздался заунывный звук, в дверь
постучал служитель правосудия и
возвестил, что его ждут.
Жозеф де Местр.
Санкт-петербургские вечера1
Спустилась ночь. Над Проклятой Башней свистел ледяной
ветер, и двери полуразрушенного строения дрожали и скрипели
петлями, как будто их сотрясала чья-то мощная рука.
Нелюдимые обитатели башни, палач и его семья, собрались
внизу вокруг разожженного посреди зала очага, бросавшего пляшущие
красноватые блики на их суровые лица и алые одежды. В облике детей
проглядывало что-то такое же свирепое, как в смехе их отца, и
растерянное, как во взгляде матери. Взоры детей и Бекли были обращены к
сидевшему на деревянной скамье Оругиксу.
Он тяжело дышал, а пыль на башмаках свидетельствовала о том, что
палач только что вернулся из дальнего похода.
— Слушай, жена, слушайте, дети. Меня не было целых два дня, но
это не значит, что новости плохие. Чтоб мне разучиться держать топор и
вязать скользящую петлю, если через месяц я не стану королевским
палачом! Радуйтесь, волчата, не исключено, что отец оставит вам в
наследство эшафот самого Копенгагена.
— Что произошло, Никол? — спросила Бекли.
— Ты тоже порадуйся, моя старая цыганочка! — рассмеялся Никол
хриплым смехом. — Можешь купить голубые стеклянные бусы и
украсить шею, она ведь у тебя как у удавленного лебедя. Срок моей службы
в Дронтхейме скоро истекает, но, погоди, через месяц увидишь меня пер-

298
Виктор Гюго. Ган Исландец
вым палачом обоих королевств, тогда уж не откажешься выпить со мной
кружечку.
— Что случилось? Что случилось, отец? — спрашивали дети, старший
из которых играл с окровавленной дыбой, а младший выдергивал перья
у живого птенца, взятого прямо из гнезда.
— Что случилось, дети мои? Ну убей же птицу, Гаспар, ее крики как
скрежет ржавой пилы. Не следует быть жестоким, убей ее. Так что
случилось? Да ничего, так, ерунда, если не считать, госпожа Бекли, что
через неделю бывший канцлер Шумахер, мункхольмский узник, который
однажды уже видел мое лицо весьма близко тогда, в Копенгагене, и
знаменитый разбойник Ган Исландец — оба пройдут, возможно, через мои
руки.
Взгляд женщины в красном выразил удивление и крайнее
любопытство.
— Шумахер! Ган Исландец! Возможно ли, Никол?
— Вот как было дело. Вчера утром я встретил недалеко от Сконгена
на мосту Ордаль отряд мункхольмских аркебузиров, победоносно
возвращавшихся в Дронтхейм. Я стал расспрашивать одного солдата, а он,
не зная, вероятно, почему моя одежда и тележка красного цвета,
рассказал, что полк вышел из ущелья Черного Столба, где они почти начисто
истребили этих восставших рудокопов. Знай, цыганка Бекли, мятежники
поднялись в защиту Шумахера, а командовал ими Ган Исландец. Знай
также, что для Гана Исландца то, что он возглавил мятеж этого стада
баранов, является восстанием против королевской власти, а для
Шумахера всё происшедшее — государственной изменой. И то и другое ведет
прямехонько на виселицу или на плаху. Каждая из этих двух
превосходных казней принесет мне не меньше пятнадцати золотых дукатов и
самую высокую честь в обоих королевствах, а прибавь к ним еще
несколько казней не столь важных преступников...
— Неужели, — перебила Бекли, — Гана Исландца поймали?
— Как вы смеете перебивать вашего господина и хозяина, ничтожная
женщина? — вскричал палач. — Конечно же, безусловно, этот неуловимый
Ган Исландец схвачен вместе с несколькими подчиненными ему вождями
мятежников, и каждая их голова принесет мне еще по двенадцати экю, не
считая продажи трупов. Ган схвачен, и, чтобы утолить ваше любопытство,
скажу, что видел его в сопровождении солдат.
Женщина и дети заинтересованно придвинулись поближе.
— Как, ты его видел, отец?
— Помолчите, дети. А то вы шумите, как пойманные воры,
доказывающие свою невиновность. Я его видел. Он огромного роста, шел со ско-

Глава XLI
299
ванными за спиной руками и перевязанной головой. Видно, его ранили
в голову. Но он может не беспокоиться, я вылечу его от этой раны.
Палач присовокупил к ужасным словам еще более ужасный жест и
продолжал:
— Вообще-то страшный великан Ган показался мне совсем
растерянным. Позади шли четверо его сообщников, тоже раненных и связанных.
Всех вели в Дронтхейм, где их намереваются судить вместе с бывшим
канцлером Шумахером. В трибунале будут заседать все высшие чины
королевства во главе с самим великим канцлером.
— Отец, а другие пленники? Как они выглядели?
— Первые два — старики, у одного на голове шляпа рудокопа, на
втором меховая шапка горца. Оба казались совершенно отчаявшимися. Двое
других молодые. Один, рудокоп, шел с поднятой головой и насвистывал,
второй... Помнишь, моя окаянная Бекли, путников, что недели две назад,
в ночь сильной грозы, зашли в нашу башню?
— Помню, как Сатана день своего падения, — ответила женщина.
— А приметила ты среди них юношу в компании со старым
сумасшедшим ученым в огромном парике? Юноша, говорю, в большом зеленом
плаще и с черным пером на шляпе?
— Право же, я будто вижу его и слышу, как он говорит: «Женщина,
у нас есть золото».
— Так вот, старуха, пусть я не буду больше никого душить, кроме
фазанов, если этот юноша не был четвертым. Лицо, правда, совершенно
скрывали перо, шляпа, волосы и плащ, да и голову он держал
опущенной, но одежда, сапоги и весь вид те же. Готов проглотить кусок
виселицы Сконгена, что это именно тот самый юноша. Что скажешь, Бекли? Не
забавно ли — накормив когда-то, я поддержал его жизнь, а теперь вот
укорочу ее. Тогда он узнал мое гостеприимство, а теперь узнает мою
ловкость.
И палач надолго зашелся зловещим смехом.
— Порадуемся вместе и выпьем. Бекли, подай-ка того пива, что дерет
глотку, словно напильник, хлебну за мое будущее повышение. Честь и
здоровье господина Никола Оругикса, в скором будущем королевского
палача! Признаюсь, старая греховодница, было нелегко добраться до
местечка Нёс, чтобы повесить там жалкого воришку, укравшего капусту и
цикорий. Поразмыслив, я решил, что не следует пренебрегать тридцатью
двумя аскалинами и что работа с ворами и всякой швалью не помешает
моим рукам обезглавить благородного графа, бывшего канцлера, и
самого знаменитого демона Исландии. Я смирился и в ожидании звания
первоклассного королевского мастера повесил пока этого мелкого пре-

300
Виктор Гюго. Ган Исландец
ступника в Нёсе. Вот, — Никол вытащил из мешка кожаный кошель, —
даю тебе, старуха, тридцать два аскалина.
В этот момент снаружи трижды протрубили в рог.
— Женщина, — закричал, поднимаясь, Оругикс, — это лучники
верховного синдика!
И он быстро вышел.
Через минуту палач вернулся с пергаментом, печать на котором уже
успел сломать.
— Смотри, это прислал мне верховный синдик, — сказал он жене. —
Прочти-ка, ведь ты способна разобрать и сатанинскую тарабарщину.
Может, тут бумаги о моем повышении. Раз уж и председателем трибунала,
и обвиняемым будут великие канцлеры, так и исполнять приговор
пристало королевскому палачу.
Женщина взяла в руки пергамент, сначала пробежала написанное
глазами, потом начала громко читать, а дети ошеломленно и тупо уставились
на нее.
— «Именем верховного синдика Дронтхейма! Предписывается
Николу Оругиксу, палачу провинции, немедленно явиться в Дронтхейм, имея
при себе почетный топор, плаху и черные полотнища».
— Это всё? — недовольно спросил палач.
— Это всё, — подтвердила Бекли.
— Палач провинции! — процедил сквозь зубы Оругикс.
Некоторое время он размышлял, бросая на бумагу хмурые взгляды.
— Ну вот что, — сказал он наконец, — надо повиноваться и ехать.
Однако там упоминаются почетный топор и черные полотнища. Бекли,
займись-ка делом, отчисти ржавчину с моего топора да посмотри, не
слишком ли запятнаны полотнища. Не будем отчаиваться, может, мне
преподнесут повышение как плату за прекрасную казнь. В таком случае жаль
приговоренных, они будут лишены чести принять смерть от рук
королевского палача.

XLII
Эльвира
Что приключилось с бедным
Санчо? Он так и не показался
в городе.
Нуно
Санчо наверняка сумел
хорошо укрыться.
Лопе де Вега.
Лучший алькальд — король1
Граф Альфельд с озабоченным видом прохаживался по
апартаментам графини в полном облачении великого канцлера Дании
и Норвегии. Его окутывала отороченная горностаем широкая
мантия из черного атласа, голову и плечи покрывал высокий
судейский парик, на груди сияло множество звезд и прочих наград, среди
которых особо выделялись цепи королевских орденов Слона и Даннебро-
га. Граф и графиня были одни.
— Пора, — сказал граф, — члены трибунала вот-вот появятся в зале
суда, нельзя заставлять их ждать. Приговор следует огласить нынче же
ночью, чтобы привести его в исполнение не позднее завтрашнего утра.
Верховный синдик заверил, что палач прибудет еще до рассвета. Эль-
феж, вы распорядились о барке, что отвезет меня в Мункхольм?
— Мой господин, она ждет уже по меньшей мере полчаса. — Графиня
поднялась с кресла.
— Носилки у дверей?
— Да, мой господин.

302
Виктор Гюго. Ган Исландец
— В дорогу!.. Да! — Граф хлопнул себя по лбу. — Значит, вы
утверждаете, Эльфеж, что между Орденером и дочерью Шумахера любовная
интрижка?
— И весьма серьезная, клянусь! — Лицо графини скривила
раздраженная и презрительная усмешка.
— Кто бы мог предположить? Впрочем, подобная мысль, признаюсь,
приходила мне в голову.
— Мне тоже. Проклятый Левен обвел нас вокруг пальца.
— Старый мекленбургский негодяй! — прошипел канцлер. — Ничего,
ты свое получишь! Ах, если бы удалось убедительно очернить его в
глазах короля! Однако, Эльфеж, кое-какая идейка у меня всё-таки есть, вот
послушайте.
— Что вы задумали?
— Вам известно, что в мункхольмском замке ожидают суда шестеро
преступников. Среди них Шумахер, которого я, надеюсь, теперь уж не
выпущу из рук, и великан горец, наш подставной Ган Исландец,
согласившийся до конца играть эту роль. Мусдемон уже вручил ему немалую
сумму и обещал устроить побег. Мусдемона, надо сказать, посещают
поистине дьявольские идеи! Остальные — трое главарей мятежников, а
четвертый — никому не известный малый, непонятно как очутившийся на
месте сбора в Апсиль-Коре. Благодаря стараниям Мусдемона он оказался
у нас в руках. Мусдемон полагает, что человек этот — шпион Левена Кну-
да. Действительно, он немедленно потребовал встречи с генералом, а
узнав об отсутствии мекленбуржца, очень огорчился. Этот малый не
ответил ни на один вопрос Мусдемона.
— Мой дорогой господин, — перебила графиня, — почему же вы не
допросили его сами?
— Право, Эльфеж, мог ли я выбрать время среди всех забот,
свалившихся на меня по приезде? Пришлось положиться на Мусдемона, для
него это дело не меньшей важности, чем для нас. К тому же, дорогая,
этот пленник сам по себе не представляет для нас никакого интереса, он
обыкновенный бродяга и полезен лишь тем, что его можно представить
как шпиона Левена Кнуда. А то, что он захвачен вместе с мятежниками,
послужит доказательством преступной связи между Шумахером и мек-
ленбуржцем. Этого достаточно, чтобы навлечь на проклятого Левена
если не обвинение, то хотя бы немилость.
Графиня некоторое время размышляла.
— Вы правы, мой господин, — согласилась она. — Но что нам делать
со страстью барона Торвика к Этель Шумахер?
Канцлер задумчиво потер лоб, пожал плечами:

Глава XLII
303
— Послушайте, Эльфеж, мы немало пожили и знаем людей. На
Шумахера вторично падет обвинение в государственной измене, ему вынесут
позорный приговор — смерть на эшафоте, дочь его окажется на самом
дне общества, до конца жизни запятнанная отцовским бесчестием.
Неужели вы допускаете, что Орденер Гульденлев хоть на минуту вспомнит
о мимолетном увлечении, которое вы, наслушавшись вздорных речей
экзальтированной девицы, громко называете страстью?! Неужели он станет
колебаться между обесчещенной дочерью государственного преступника
и знатной дочерью славного канцлера? Судите о других по себе, дорогая.
Где вы видели, чтобы люди так поступали?
— Как бы я хотела, чтобы вы снова оказались правы! — вздохнула
графиня. — Надеюсь, вы поддержите мою просьбу к синдику о том, чтобы
посадить девицу Шумахер на одну трибуну со мной во время процесса
над ее отцом? Любопытно понаблюдать за этим созданием.
— Я поддерживаю всё, что касается нашего дела и может раскрыть
что-то новое, — не задумываясь, ответил граф. — Но скажите, графиня,
вам известно, где находится сейчас этот несносный Орденер?
— Никто не знает. Поистине он достойный воспитанник старого Леве-
на, такой же странствующий рыцарь! Думаю, он теперь в Вардёхусе.
— Ну, ладно, наша Ульрика приберет его к рукам. Пора, трибунал
ждет.
— Еще одно слово, мой господин,— остановила его графиня. — Я
вчера пыталась поговорить с вами об этом, но ваша голова была занята чем-
то другим и ответа я не добилась. Так где сейчас мой Фредерик?
— Фредерик? — переспросил граф упавшим голосом и невольно
закрыл лицо рукой.
— Да, отвечайте же, где Фредерик? Полк вернулся в Дронтхейм без
него. Поклянитесь, что его не было в той страшной бойне у Черного
Столба! Почему вы так изменились в лице, когда я заговорила о
Фредерике? Я почему-то страшно беспокоюсь.
К канцлеру тем временем вернулось утраченное на миг самообладание.
— Вы напрасно беспокоитесь, Эльфеж, — спокойно сказал он. —
Клянусь, в ущелье Черного Столба его не было. Впрочем, имена убитых и
раненых офицеров уже известны.
— Благодарю, вы меня успокоили. Я уже знаю, в схватке убили всего
двоих офицеров — капитана Лори и молодого барона Рандмера. Барон
с Фредериком так резвились на копенгагенских балах! О, уверяю, я не
раз перечитывала список убитых. Но в таком случае, мой господин, мой
сын остался в Вальстрёме?
— Он остался там, — ответил граф

304
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Прекрасно, дорогой. — Графиня попыталась нежно улыбнуться. —
Я прошу вас всего лишь об одной милости: позвольте Фредерику поскорее
покинуть это ужасное место.
Канцлер высвободился из цепких рук графини.
— Госпожа, — решительно сказал он, — меня ждет трибунал.
Прощайте. То, о чем вы просите, от меня не зависит.
И граф вышел не оглядываясь.
— От него не зависит! — рассердилась графиня. — Достаточно одного
его слова, и мой мальчик будет со мной. Впрочем, я всегда знала, что
граф бездушный человек.

XLIII
— Так к правосудью потеряли
Здесь уваженье? Так со мною
Обходятся?
Калъдерон.
Луис Перес Галисиец1
У выхода из замка Шлезвигского Льва Этель разлучили с
отцом, провели не известными ей доселе темными коридорами
в похожую на тюремную камеру едва освещенную комнату и
заперли дверь.
Напротив двери в стене она увидела большой зарешеченный проем,
через него в комнату проникал свет факелов. Перед этим окном с
тюремной решеткой сидела дама в черных одеждах с вуалью, она молча
сделала девушке знак сесть рядом. Растерянная узница повиновалась. Перед
ее глазами за решеткой предстала мрачная и торжественная картина.
В конце зала, обтянутого по стенам черной тканью и слабо
освещенного медными лампами, свисавшими с потолка, располагался помост, и
на нем стол в форме лошадиной подковы. За этим столом сидели семеро
одетых в черное судей. Мантия одного из судей, сидевшего в центре, на
слегка возвышавшемся над остальными кресле, была украшена
сверкавшими на груди алмазными цепями с золотыми пластинами. Одежды
судьи справа от него отличались от остальных белым поясом и
горностаевой мантией — знаками верховного синдика провинции. Справа от
трибунала находился помост с балдахином, под ним восседал старик в
епископских одеждах, слева — заваленный бумагами стол, а позади него стоял
невысокий толстяк в огромном парике и длинном черном плаще.
Прямо перед судьями располагалась деревянная скамья, окруженная
стражниками с алебардами. Свет факелов в их руках, отраженный це-

лым лесом пик, мушкетов и копий с плоскими наконечниками,
расплывался над головами отделенных от трибунала железной решеткой
галдящих зрителей.
Этель взирала на это действо, как во сне, но всё же она отнюдь не
была равнодушна к событиям, которые вот-вот должны были развернуться
у нее на глазах. Внутренний голос подсказывал ей, что нужно
внимательно следить за происходящим, ибо настает поворотный момент в ее
жизни. Сердце девушки разрывали два противоположных чувства. Ей
хотелось или немедленно узнать всё, что непосредственно ее здесь касалось,
или не знать этого никогда. Вот уже несколько дней мучимая мыслью,
что навсегда потеряла Орденера, бедняжка лелеяла мечту одним
взглядом объять уготованную ей участь и разом закончить свое горькое
существование на этой земле. Она чувствовала, что настал решающий час, и
потому наблюдала за происходившим в зале суда не столько со страхом
или отвращением, сколько с ожиданием, полным какой-то мрачной
радости.

Глава XLIII
307
Этель видела, как поднялся председательствующий и объявил
заседание суда открытым. Слышала, как маленький толстяк в черном слева от
трибунала негромко и быстро зачитал бумагу, часто упоминая имя ее
отца вперемежку со словами «заговор», «мятеж рудокопов» и
«государственная измена». Бедняжка сразу вспомнила, как роковая незнакомка
в тюремном саду говорила о грозивших отцу обвинениях, и вздрогнула,
когда толстяк обвинитель закончил свою речь отчетливо произнесенным
словом «смерть».
Девушка в испуге повернулась к закрывавшей лицо вуалью
женщине, перед которой тоже испытывала безотчетный страх.
— Где мы? Что всё это значит? — робко спросила она.
Та жестом призвала ее к молчанию. Этель снова стала наблюдать
за тем, что происходило в зале трибунала.
Только что поднялся со своего места внушительного вида старец
в епископском платье. Он говорил:
— От имени всемогущего и всемилостивейшего Бога я, Памфель-Эле-
фтэр, епископ королевского города Дронтхейма и королевской
провинции Дронтхейм, приветствую уважаемый трибунал, который вершит суд
именем короля, нашего властителя после Бога.
Обращаю внимание высокого суда на то, что представшие пред
лицом трибунала люди являются христианами, но лишены защитников, и
заявляю высокочтимым судьям, что по мере моих слабых сил беру на
себя защиту этих несчастных, попавших в жестокое положение
попущением Господним.
Молю Господа даровать силу нашей слабости и свет нашей слепоте.
Так я, епископ королевской епархии, приветствую высокочтимый и
справедливый трибунал.
Произнеся речь, епископ спустился с помоста и уселся на
предназначенную для подсудимых скамью. В толпе одобрительно зашумели.
Председательствующий встал и недовольно сказал:
— Стража, установите тишину! Господин епископ, трибунал от имени
обвиняемых благодарит вас за милосердие. Жители Дронтхейма,
отнеситесь с уважением к высочайшему правосудию короля. Решение
трибунала обжалованию не подлежит. Пусть лучники введут обвиняемых!
В зале установилась полная ожидания и страха тишина, только
головы двигались в полутьме, словно волны бушующего моря, на которые
приготовился обрушить свои раскаты гром.
Этель услышала, что шум усилился, и почувствовала под собой,
внизу, какое-то движение. Присутствующие вытягивали шеи от любопытства
и нетерпения. Раздались шаги, блеснули мушкеты и алебарды, шестеро

308
Виктор Гюго. Ган Исландец
закованных, окруженных стражей заключенных с непокрытыми
головами предстали перед трибуналом. Девушка сразу увидела первого из
шестерых — одетого в черный плащ седобородого старца. Это был ее отец.
Чтобы не потерять сознание, девушка оперлась о каменную
балюстраду перед скамьей. Всё поплыло перед глазами, словно объятое туманом,
сердце колотилось будто где-то в ушах. Она, слабея, прошептала:
— О Боже, помоги мне!
Дама в вуали наклонилась и дала ей понюхать соли, которые привели
девушку в чувство.
— Благородная дама, — взмолилась она, — скажите же что-нибудь,
убедите меня, что я не игрушка в руках Сатаны.
Но, будто не слыша просьбы, незнакомка напряженно следила за
трибуналом. Несколько оправившись, бедняжка Этель последовала ее
примеру. Председательствующий встал.
— Подсудимые, — медленно и торжественно заговорил он, — вы
предстали перед трибуналом, чтобы он мог вынести решение, виновны ли вы
в государственной измене, в заговоре, в вооруженном мятеже против
власти короля, нашего господина и суверена. Спросите же об этом вашу
совесть, ибо в первую очередь над вами тяготеет обвинение в
оскорблении его величества.
Внезапно свет упал на лицо одного из шести обвиняемых, юношу,
который стоял с опущенной головой, будто хотел скрыть свое лицо под
длинными вьющимися волосами. Этель вздрогнула и покрылась холодным
потом — ей показалось, что она узнала...
Но нет, это жестокий обман зрения, ведь зал так слабо освещен,
люди там всё время движутся, словно тени, и с трудом можно различить
даже большое распятие из полированного черного дерева над креслом
председателя.
И всё же... Молодой человек укутан плащом, издали кажущимся
зеленым, растрепанные волосы отливают каштановым цветом, а тут еще
луч неожиданно высветил лицо... Но нет, невозможно, этого никак не
может быть, тут какая-то страшная ошибка...
Обвиняемых усадили на скамью подсудимых, где уже сидел епископ.
Шумахер оказался на краю этой скамьи, от юноши с каштановыми
волосами его отделяли четыре одетых в грубую одежду товарища по
несчастью, один из них выглядел настоящим великаном.
Этель увидела, как председатель повернулся к ее отцу.
— Старик, — строго сказал он, — объявите ваше имя и кто вы такой.
Старец поднял красивую голову.
— Когда-то, — заговорил он, пристально глядя на председателя, —
меня называли графом Гриффенфельдом и Тонсбергом, князем Воллином,

Глава XLIII
309
герцогом Священной империи2, кавалером королевского Ордена Слона,
кавалером королевского ордена Даннеброга, кавалером немецкого
ордена Золотого Руна3 и английского Ордена Подвязки4, первым министром,
главным инспектором университетов, великим канцлером Дании и...
— Обвиняемый, — прервал председатель, — трибуналу неинтересно,
как вас называли и кем вы были когда-то. Трибунал требует ответить, как
вас зовут и кто вы сейчас.
— Что ж, — живо отозвался старик, — теперь меня зовут Иоанн
Шумахер, мне шестьдесят девять лет, и я никто, я всего лишь ваш бывший
благодетель, канцлер Альфельд.
Председатель слегка растерялся.
— Я узнал вас, господин граф, — добавил бывший канцлер, — а так
как вы, по всей видимости, меня не узнаете, я и взял на себя смелость
напомнить вашей милости, что мы старые знакомые.
— Шумахер, — в голосе председателя звучал едва сдерживаемый
гнев, — не тратьте время трибунала напрасно.
Старый узник ответил на это:
— Мы поменялись ролями, благородный канцлер, прежде я называл
вас просто «Альфельд», вы же говорили мне «господин граф».
— Обвиняемый, — процедил сквозь зубы председатель, — не отягчайте
вашу вину напоминанием об уже вынесенном вам однажды позорном
приговоре!
— Если этот приговор кого-то и позорит, граф Альфельд, то отнюдь
не меня.
Произнося эти слова убежденно и с достоинством, старик даже
привстал со своего места. Председатель остановил его движением
вытянутой руки.
— Сядьте и не оскорбляйте перед лицом трибунала судей, вынесших
вам приговор, и короля, давшего вам этих судей. Вспомните, что его
величество даровал вам жизнь, и соблаговолите ограничиться словами в свою
защиту.
Шумахер пожал плечами и ничего на это не ответил.
— Не хотите ли вы, — настаивал председательствующий, — сделать
суду признания, касающиеся серьезного преступления, в котором вас
обвиняют?
Шумахер молчал. Председательствующий повторил свой вопрос.
— Вы обращаетесь ко мне? — удивился бывший великий канцлер. — Я
думал, благородный граф Альфельд разговаривает сам с собой. Какое
преступление вы мне приписываете? Разве я когда-нибудь одарил друга
поцелуем Иуды Искариота? Разве я обесчестил, приговорил и заключил
в тюрьму своего благодетеля? Разорил того, кому обязан всем, что имею?

310
Виктор Гюго. Ган Исландец
Не понимаю, господин нынешний канцлер, зачем меня сюда привели.
Видно, для того, чтобы я мог сказать, как ловко вы сносите неповинные
головы. Право же, я нисколько не огорчаюсь, видя, что вы сумели
погубить меня с той же легкостью, с какой губите всё королевство. Интересно,
достаточно ли вам будет запятой, чтобы меня умертвить, как вам стало
достаточно одной буквы алфавита, чтобы развязать войну со Швецией*.
Едва опальный граф сделал паузу, как поднялся человек, стоявший
у стола слева от трибунала.
— Господин председатель, — низко поклонившись, сказал он, —
господа судьи, прошу лишить Иоанна Шумахера слова, если он и далее будет
оскорблять его светлость, председателя почетного трибунала.
Но раздался спокойный голос епископа:
— Господин тайный секретарь, обвиняемому запрещено отказывать
в слове.
— Вы правы, достопочтимый епископ, — поспешно согласился
председатель. — Мы намерены дать как можно больше прав защите
обвиняемых. Я лишь призываю господина Шумахера соблюдать вежливость, это
в его интересах.
Шумахер покачал головой и язвительно произнес:
— Похоже, граф Альфельд сейчас более уверен в успехе, нежели
двадцать два года тому назад.
— Замолчите, — оборвал его председатель и сразу же обратился к
соседу Шумахера, потребовав, чтобы тот назвал свое имя.
Поднялся огромного роста горец с перевязанной головой.
— Я Ган из Клипстадура, что в Исландии.
По толпе пробежал ропот ужаса, а Шумахер вскинул голову и
бросил на великана пронзительный взгляд, хотя на остальных своих соседей
по скамье подсудимых не обращал никакого внимания.
— Ган Исландец, — переждав шум, спросил председатель, — у вас есть
что сказать трибуналу?
Вместе с остальными Этель, потрясенная присутствием знаменитого
разбойника, снившегося ей в кошмарах, с пугливым любопытством устре-
* Между Данией и Швецией в самом деле существовали серьезные трения из-
за того, что граф Альфельд однажды на переговорах потребовал, чтобы
соглашением между двумя государствами королю Дании был присвоен титул «rex
Yotborum», что давало датскому монарху власть над шведской провинцией Готией
(шведы же соглашались присвоить ему титул «rex Yotorum», что соответствовало
старинному титулу датских суверенов, «rov des Yots», что значит «король готов»).
Шумахер намекает на букву «Ь», ставшую причиной если не войны, то долгих и
воинственных пререканий.

мила взгляд на чудовище, которое должен был или победить, или пасть
его жертвой ее Орденер. Мысль эта принимала в ее сознании столь
разнообразные и причудливые формы, что поглощенная ею девушка едва
уловила ответ великана. Она уже видела в нем убийцу своего Орденер а.
Она поняла только одно, а именно то, что разбойник косноязычно и
путано признавал себя главой мятежников.
— По своей воле или по чьему-либо наущению вы приняли на себя
руководство восставшими? — спросил председатель.
— Не по своей воле, — ответил гигант.
— Кто подтолкнул вас к совершению этого преступления?
— Человек по имени Хакет.
— Кто такой этот Хакет?
— Подручный Шумахера, которого он называл также графом Гриф-
фенфельдом.
Председатель обратился к Шумахеру:
— Шумахер, вы знаете Хакета?
— Вы опередили меня, граф Альфельд, я только что хотел задать этот
вопрос вам.
— Иоанн Шумахер, — повысил голос председатель, — ненависть плохой
помощник. Трибунал, безусловно, даст оценку вашему способу защиты.

312
Виктор Гюго. Ган Исландец
Слово взял епископ.
— Господин тайный секретарь, — обратился он к низенькому тучному
человеку, который, как видно, исполнял обязанности и обвинителя, и
секретаря суда, — человек по имени Хакет присутствует среди моих
подзащитных?
— Нет, ваше преподобие, — ответил секретарь.
— Известно ли, где он сейчас находится?
— Схватить его не удалось, он исчез.
Было заметно, что, отвечая епископу, господин тайный секретарь
старался изменить голос.
— Можно подумать, что он испарился, — иронически заметил
Шумахер.
Епископ продолжал:
— И всё же, господин секретарь, Хакета разыскивают? Имеется ли его
описание?
Прежде чем секретарь успел что-либо ответить, поднялся молодой
рудокоп с гордой независимой осанкой.
— Очень хотелось бы увидеть его здесь, — голос звучал громко и
уверенно, — этот мерзавец Хакет, сообщник Шумахера, — полнотелый
человек маленького роста, с открытым лицом, но открытость эта напоминает
зияющую щель ада. И вот что, господин епископ, голос Хакета очень
похож на голос господина за этим столом, которого ваше преподобие
называет тайным секретарем. Если бы в зале было посветлее и если бы парик
господина секретаря не закрывал так лицо, я мог бы поклясться, что в нем
много сходства с предателем Хакетом.
— Наш брат говорит правду! — воскликнули двое обвиняемых рядом
с молодым рудокопом.
— Вот это да! — торжествующе пробормотал Шумахер.
В это время секретарь, то ли от страха, то ли выражая протест
против того, что его сравнивают с негодяем Хакетом, сделал резкий жест, и
казавшийся растерянным председатель поторопился вступиться:
— Обвиняемые, не забывайте, что имеете право говорить только в том
случае, если вас спрашивает судья, и не оскорбляйте слуг юстиции
непотребными сравнениями!
— Но, господин председатель, — заявил несогласие епископ, — речь
идет лишь о приметах, и, если преступник имеет что-то общее с
секретарем, это может оказаться правосудию полезным...
— Ган Исландец, — перебив епископа, продолжил вести допрос
председатель, — вы не раз встречались с Хакетом, скажите же его
преподобию, похож ли этот человек на нашего уважаемого господина секретаря.
— Нисколько, господин судья, — заявил великан не колеблясь.

Глава XLIII
313
— Вот видите, господин епископ, — воскликнул председатель.
Тот кивком головы дал понять, что удовлетворен, а председатель
адресовал свой обычный вопрос следующему обвиняемому:
— Ваше имя?
— Вильфрид Кеннибол, с Кьёленских гор.
— Вы были среди восставших?
— Да, господин. Сказать правду важнее, чем сохранить жизнь. Меня
схватили в проклятом ущелье Черного Столба. Я предводитель горцев.
— Что толкнуло вас на участие в мятеже?
— Наши братья рудокопы жаловались на королевскую опеку, и их
можно понять, правда же? Да имей вы только глиняную хижину и пару
жалких лисьих шкур, вам всё равно приятно чувствовать себя хозяином
всего этого. Правители не пожелали слушать жалобы рудокопов, тогда
они надумали восстать и попросили нас о помощи. Братьям, поющим те
же псалмы и молящимся тем же святым, не отказывают в такой малости.
Вот и всё.
— Никто не подстрекал вас и не направлял ваше движение? —
спросил председатель.
— Господин Хакет беспрестанно настаивал на освобождении графа,
узника Мункхольма, называл себя его посланцем. Мы пообещали
освободить этого человека, чего бы нам это ни стоило...
— А не звали ли этого графа Шумахером или Гриффенфельдом?
— Точно, ваша светлость.
— Вы его видели?
— Никогда, господин судья. Но если он и есть тот старик, что назвал
сейчас столько своих имен, то я не могу удержаться...
— От чего? — перебил председатель.
— Не могу удержаться, чтобы не сказать, что у него превосходная
белая борода, господин. Она почти так же хороша, как борода отца мужа
моей сестры из местечка Сурб, а он прожил до ста двадцати лет.
Царивший в зале полумрак не позволил увидеть, раздосадовал или
насмешил председателя наивный ответ горца. Он приказал лучникам
развернуть несколько лежавших перед трибуналом красных флагов.
— Вильфрид Кеннибол, узнаете эти флаги?
— Узнаю, ваша светлость. Нам их дал Хакет от имени графа
Шумахера. Граф также снабдил рудокопов оружием. Нам-то оно не нужно,
мы, горцы, — охотники, карабин — наш кормилец. А что до меня,
господин, то я в наших долинах, бывало, подстреливал старых орлов, когда
они поднимались так высоко, что казались не больше жаворонка. А
теперь вот меня связали, будто дрянную курицу, чтобы отправить ее в
котел.

— Обратите внимание, господа судьи, — заметил тайный секретарь, —
обвиняемый Шумахер раздавал мятежникам через Хакета оружие и
флаги.
— Кеннибол, — спросил председатель, — вам больше нечего сказать?
— Нечего, ваша светлость. Разве только скажу, что не заслуживаю
смерти. Я лишь помог братьям рудокопам и осмелюсь утверждать, что
хоть я и охотник уже старый, но пуля моего карабина всё же ни разу не
поразила королевскую лань.
Не обратив внимания на слова старого горца, председатель допросил
и товарищей Кеннибола. Оба были предводителями рудокопов. Тот, что
постарше, по имени Йонас, в основном повторил уже сказанное Кеннибо-
лом, правда, в других выражениях. Молодой рудокоп, наблюдательно
подметивший сходство между секретарем трибунала и преступником Ха-
кетом, назвался Норбитом, с достоинством признал свою роль в мятеже,
но отказался что-либо говорить о Хакете и Шумахере. Он заявил, что
поклялся молчать, и ничего, кроме этой своей клятвы, не помнит. На
попытки председателя сломить его упорство посулами и угрозами юноша
не поддался. К тому же он утверждал, что выступал совсем не за Шума-

Глава XLIII
315
хера, а просто потому, что его старая мать умирает от холода и голода.
Он не отрицал, что, может быть, заслуживает смерти, но заявил при
этом, что вместе с ним судьи убьют и его бедную мать, которая ни в чем
не виновата.
Когда Норбит закончил, тайный секретарь кратко сформулировал
предъявляемые подсудимым, в особенности Шумахеру, обвинения. Он
зачитал бунтарские надписи на флагах, подчеркнул единодушие в
ответах сообщников, заострил внимание на молчании молодого Норбита и
его фанатичной приверженности клятве. «Остается заслушать еще
одного обвиняемого, — заключил он, — у нас есть веские основания считать
его секретным агентом власти, так плохо следящей за порядком в
провинции Дронтхейм. Именно власть помогла если не преступным
заговором, то преступной небрежностью разгореться мятежу, он и погубил этих
несчастных и привел на эшафот Шумахера, однажды уже спасенного от
казни милостью короля».
Сердечко Этель в этот момент от страха за Орденера метнулось
к страху за отца, она вздрогнула, услышав роковые слова, и залилась
слезами, когда увидела, как отец встал и спокойно произнес:
— Канцлер Альфельд, я восхищен! Уж не простерлась ли ваша
предусмотрительность так далеко, что вы не забыли вызвать палача?
Бедная девушка думала до сих пор, что исчерпала все отпущенные
ей силы переносить страдания, но она ошибалась.
Поднялся шестой обвиняемый. Он был благороден и горделив.
Откинув закрывавшие лицо волосы, пленник ответил на обращенный к нему
вопрос отчетливо и громко:
— Меня зовут Орденер Гульденлев, барон Торвик, кавалер ордена
Даннеброга.
Секретарь опешил:
— Сын вице-короля?!
— Сын вице-короля! — повторили десятки голосов, наполнив зал
множащимся эхом.
Председатель непроизвольно откинулся назад на спинку кресла.
Сидевшие до того неподвижно судьи наклонились друг к другу, словно
деревья под напором встречных ветров. Но особое волнение происходило
в публике. Зрители взбирались на каменные карнизы и железные
решетки. Все одновременно что-то говорили, даже стражи, забыв о своих
обязанностях, добавляли к общему гвалту изумленные восклицания.
Чье умудренное превратностями жизни сердце могло бы понять, что
в этот момент происходило в душе Этель? Кто был бы в силах
разобраться во всплеске неслыханной радости и безмерного отчаяния, понять
тревожное ожидание, в котором слились страх и надежда? Он был здесь,

316
Виктор Гюго. Ган Исландец
рядом с ней, но они не могли быть вместе! Она видела его, но он ее не
видел! Там стоял Орденер, любимый Орденер, ее Орденер, которого она
считала погибшим, который — она знала — был для нее потерян,
друг-обманщик, но она всё равно любила его. Он был здесь, в двух шагах от нее.
Да, он здесь, совсем близко... И это не сон, о нет! Ее Орденер, о котором
она мечтала больше времени, чем видела его наяву...
Но с чем пришел он сюда, в этот торжественный зал? Кем явился —
ангелом-спасителем или злым гением? И что делать ей — надеяться на
него или трепетать за его жизнь? В голове теснились догадки, девушка
изнемогала под их грузом, как чахнет огонь от излишка дров. Все эти
мысли и чувства вихрем пронеслись в голове и в душе несчастной в тот
миг, когда сын вице-короля Норвегии назвал свое имя. Она узнала его
прежде всех, и не успели еще все другие понять, кто стоит перед ними,
как Этель уже лежала без чувств.
Таинственная соседка вновь привела ее в сознание. Девушка была
очень бледна, но слезы высохли, как по мановению волшебной палочки.
Юноша по-прежнему был спокоен среди общего гомона. Этель устремила
на него жадный, обожающий взгляд.
Растерянность присутствующих понемногу прошла, трибунал и
публика успокоились, а в ушах Этель всё еще звучало дорогое имя. У нее
сжалось сердце, когда она увидела, что одна рука юноши перевязана,
а запястья скованы цепью. Девушка заметила, что его плащ во многих
местах разорван, а на боку нет верной шпаги. Ничто не укрылось от
проницательного взора, ведь глаза любящей девы — всё равно что глаза
матери. Вся душа девушки устремилась к тому, кто не мог ей
принадлежать. К стыду и к гордости за любовь, надо сказать, что в этом зале, где
сидел ее любимый отец и его ненавистные гонители, Этель видела сейчас
только одного человека — Орденера.
Мало-помалу тишина восстановилась. Председатель почел своим
долгом допросить сына вице-короля.
— Господин барон... — начал он неуверенным голосом.
— Я не называю себя здесь «господином» и «бароном», — жестко
ответил Орденер. — Здесь я называю себя Орденером Гульденлевом,
поскольку того, кто был графом Гриффенфельдом, вы называете Иоанном
Шумахером.
Председатель опять на мгновение растерялся.
— Пусть будет так, — согласился он, — Орденер Гульденлев, вы, без
сомнения, оказались перед нами случайно? Вас захватили мятежники,
когда вы путешествовали, и вы следовали за ними по принуждению?
Именно так вы, вероятно, очутились в их рядах?
Встал секретарь.

Глава XLIII
317
— Благородные судьи, само имя сына вице-короля является для
юноши лучшей защитой. Барон Орденер Гульденлев не может быть
мятежником. Наш славный председатель исчерпывающе объяснил, почему
барона арестовали вместе с восставшими. Единственная вина благородного
узника в том, что он не открыл нам своего имени раньше. Мы просим его
немедленного освобождения, снятия с него всех обвинений и выражаем
сожаление, что барон оказался на скамье подсудимых в компании
преступника Шумахера и его подручных.
— Что это значит? — возмутился Орденер.
— Это значит, что господин тайный секретарь, — объяснил
председатель, — отказывается от всех судебных притязаний в ваш адрес.
— Он ошибается, — громко заявил юноша. — Здесь единственный
виновный — это я, меня одного должны судить и приговорить. — Он сделал
паузу, потом повторил чуть менее уверенно: — Виновен я один!
— Вы признаете себя единственным виновным?! — изумился
председатель.
— Один? Виновник?! — эхом отозвался секретарь.
Публику всколыхнула новая волна недоумения и взволнованного
интереса. Несчастную Этель знобило, она не думала о том, что заявление
любимого может спасти отца. Она лишь чувствовала, что Орденеру
угрожает смертельная опасность.
— Стража, восстановите тишину! — властно распорядился
председатель, воспользовавшийся минутами общего ошеломления, чтобы
привести в порядок свои мысли. — Орденер Гульденлев, — обратился он к
юноше,— объяснитесь понятнее!
Орденер ответил не сразу, он тяжело вздохнул и, как будто
собравшись с силами, спокойно и смиренно заговорил:
— Знаю, что меня ожидает позорная смерть, знаю, что моя жизнь
могла бы быть славной и прекрасной. Но Господь всё равно видит правду
и то, что происходит в моем сердце, может понять один лишь Бог!
Исполняю первый мой долг — отдаю в руки Всевышнего мою жизнь и,
возможно, честь. Но я умру без угрызений совести и без раскаяния. Не
удивляйтесь моим словам, господа судьи. В душе и судьбе человека
сокрыты тайны, которых вам не дано понять, — об этом судить будет Небесный
Суд. А вы судите меня по вашей совести, когда освободите этих
несчастных и, в особенности, ни в чем не повинного Шумахера, искупившего
своим заключением более преступлений, чем способен совершить один
человек. Да, я виновен, господа судьи, и виновен лишь я один. Шумахер чист.
Остальные сбиты с толку. Зачинщиком мятежа рудокопов являюсь я.
— Вы?! — в один голос и с одинаково странной интонацией
воскликнули председатель и тайный секретарь.

318
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Да, я! И не перебивайте меня, господа. Я тороплюсь закончить,
ибо, обвиняя себя, я освобождаю этих несчастных. Я поднял рудокопов
от имени Шумахера, я раздал мятежникам знамена, отправил им от
имени мункхольмского узника золото и оружие. Это моим сообщником был
Хакет.
При имени «Хакет» тайный секретарь совсем растерялся. Орденер
продолжал:
— Не буду отнимать у вас много времени, господа. Меня схватили
среди рудокопов, которых я подбил на мятеж. Я всё организовал один.
Теперь судите. Подчеркиваю: признаваясь в своем преступлении, я
доказал невиновность Шумахера и тех, кого вы считаете его сообщниками.
Юноша говорил, обращаясь не к судьям, а к Небу. Этель едва
дышала. Ей показалось, что, защищая ее отца, Орденер произносил его имя
с какой-то горечью. Его слова удивляли и пугали ее, она их не понимала.
Во всем, что происходило, ей виделись одни лишь несчастья.
Казалось, те же чувства обуревают и председателя. Можно было
подумать, что он не верит своим ушам. Канцлер снова обратился к сыну
вице-короля:
— Если вы действительно единственный виновник мятежа, то с какой
целью вы его подняли?
— Я не стану отвечать на этот вопрос.
Этель задрожала, когда услышала заданный резким тоном вопрос
председателя:
— У вас была любовная связь с дочерью Шумахера?
Закованный в цепи Орденер шагнул к трибуналу, гневно восклицая:
— Канцлер Альфельд, удовлетворитесь моей жизнью, я дарю ее вам,
но уважайте благородную невинную девушку и не пытайтесь обесчестить
ее вторично!
Бедная Этель почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, но не
поняла, что означает слово «вторично», которое так подчеркнуто
выделил ее защитник. Однако, судя по тому, как гнев исказил черты
председателя, тот его понял.
— Орденер Гульденлев, не забывайте прежде всего сами о должном
уважении к королевскому суду и его высшим слугам. От имени
трибунала делаю вам замечание. А теперь я снова требую объяснения, с какой
целью вами совершено преступление, в котором вы сами себя обвиняете.
— Повторяю еще раз, что не стану отвечать.
— Вы хотели освободить Шумахера? — предположил секретарь.
Орденер промолчал.
— Не молчите, обвиняемый Орденер, — сказал председатель, — то,
что вы поддерживали отношения с Шумахером, доказано, так что при-

Глава XLIII
319
знание вами вины не оправдывает мункхольмского заключенного,
напротив, отягчает его вину. Вы неоднократно посещали Мункхольм, и
причиной визитов было нечто большее, чем простое любопытство.
Свидетельство тому эта пряжка.
Председатель показал Орденеру лежавшую на столе бриллиантовую
пряжку.
— Признаете, что она принадлежала вам?
— Признаю. Но как она сюда попала?
— Очень просто. Один из мятежников, умирая, вручил пряжку
нашему тайному секретарю, сказав, что получил ее от вас в качестве платы за
перевоз из Дронтхейма в крепость Мункхольма. Я спрашиваю вас,
господа судьи, разве столь щедрая плата простому лодочнику не
свидетельствует о том, сколь важно было для обвиняемого Орденера Гульденлева
проникнуть в тюрьму, где содержался Шумахер?
— Ах! — воскликнул обвиняемый Кеннибол. — Его светлость говорит
правду, я узнаю пряжку, эта история случилась с нашим бедным братом
Гульдоном Стайпером!
— Тихо! — прикрикнул председатель. — Отвечает Орденер Гульденлев.
— Не скрою, — не стал отрицать Орденер, — мне хотелось увидеть
Шумахера. Но пряжка тут ни при чем. В форт ведь не положено входить
с бриллиантами на голове. Перевозивший меня лодочник жаловался по
дороге на бедность, вот я и бросил ему эту пряжку, всё равно ее нельзя было
оставлять у себя.
— Простите, ваша светлость, — прервал секретарь, — из этого правила
для сына вице-короля делают исключение. Значит, вы...
— Я не хотел называть своего имени.
— Почему? — живо поинтересовался председатель.
— На этот вопрос я тоже не стану отвечать.
— Встречи с Шумахером и его дочерью свидетельствуют, что вы
затеяли заговор с целью их освобождения!
До сих пор Шумахер реагировал на происходящее лишь
презрительным пожиманием плеч. При последних же словах он в гневе вскочил:
— Освободить?! Целью этой адской интриги было и остается
стремление скомпрометировать меня и погубить! Неужели вы думаете, что
Орденер Гульденлев признал бы свое участие в мятеже, если бы не был
схвачен на месте преступления? О! Вижу, что сын унаследовал ненависть ко
мне своего отца. А что касается отношений, которые у него якобы были
со мной и моей дочерью, то пусть этот негодяй Гульденлев знает, что моя
дочь также унаследовала мою к нему ненависть, и не только к нему, но
ко всему роду Гульденлевов и Альфельдов!

320
Виктор Гюго. Ган Исландец
Орденер тяжело вздохнул. Этель шепотом возразила отцу, а тот упал
на скамью, дрожа от гнева...
— Трибунал всё рассудит по закону, — бесстрастно заметил
председатель.
Молчавший во время гневного выступления Шумахера Орденер
поднял голову:
— О, благородные судьи, послушайте еще раз! Вы будете сейчас
спрашивать свою совесть. Так не забудьте: Орденер
Гульденлев—единственный во всем виновник. Шумахер перед вами чист. Остальные бедняги
обмануты Хакетом, моим агентом. Во всём происшедшем виноват я один.
Юношу перебил Кеннибол:
— Я могу подтвердить слова его светлости, господа судьи. Это его
светлость позаботился привести к нам знаменитого Гана Исландца, пусть
упоминание этого имени не принесет мне беды. Я знаю, что молодой
господин осмелился отправиться в грот Вальдерхог, чтобы предложить
этому дьяволу быть нашим вождем. Он поделился со мной своим планом
в местечке Сурб у моего брата Брааля. А что до остального, то и тут
молодой господин правду говорит — нас обманул проклятый Хакет. Вот и
выходит, что мы не заслуживаем смерти.
— Господин тайный секретарь, — обратился председатель к человеку
в черном, — обсуждение закончено. Каково ваше заключение?
Секретарь встал, несколько раз поклонился судьям, погладил рукой
кружевные складки воротника, не отрывая взгляда от глаз председателя,
и начал глухим мрачным голосом:
— Господин председатель, высокочтимые судьи! Сторона обвинения
выиграла дело. Орденер Гульденлев, запятнавший свое славное имя,
сумел доказать только свою вину, отнюдь не невиновность бывшего
канцлера Шумахера и его сообщников Гана Исландца, Кеннибола, Ионаса и
Норбита. Прошу справедливый трибунал признать всех шестерых
виновными в государственной измене и прежде всего в оскорблении его
величества короля.
Толпа глухо зашумела. Председатель встал, чтобы объявить
слушание дела законченным, но епископ попросил слова:
— Ученые судьи, так принято, что защита выступает последней.
Хотелось бы, чтобы ее представляло лицо более компетентное, я же стар и
слаб, и нет во мне другой силы, кроме той, что дает мне Бог. Я удивлен
суровостью суждений господина тайного секретаря. Ничто из сказанного
здесь не доказывает вины моего подзащитного Шумахера. Нет оснований
утверждать, что он принимал непосредственное участие в мятеже
рудокопов. И поскольку другой обвиняемый, Орденер Гульденлев, заявил,

Глава XLIII
321
что воспользовался именем Шумахера в своих целях и к тому же назвал
себя единственным организатором преступного дела, все изначальные
обвинения в адрес Шумахера рассыпаются, как песок. Следовательно, он
должен быть оправдан. Обращаюсь к вашему христианскому
милосердию и в отношении остальных обвиняемых — они всего лишь
заблудились, как овечки доброго пастыря. Воздадим же должное и юному Орде-
неру, который возымел великую добродетель пред Господом исповедать
свой грех. Подумайте, господа судьи, он еще в том возрасте, когда
человек может оступиться и даже упасть, но Господь никогда не
отворачивается от таких, как он. Орденер Гульденлев несет едва ли четверть того
груза лет, что тяготеют над моей головой. Положите на весы вашего
правосудия его молодость и неопытность и не отнимайте так рано жизнь,
данную ему Господом.
Епископ умолк и занял место рядом с улыбавшимся Орденером.
Между тем, по знаку председателя, члены трибунала покинули зал и
удалились в совещательную комнату.
Пока несколько судей в своем страшном святилище решали судьбу
шестерых обвиняемых, те неподвижно сидели на скамье в окружении
стражников. Свесив голову на грудь, Шумахер глубоко задумался.
Великан обводил зал взглядом, в котором сквозила тупая уверенность в
благоприятном для него исходе дела. Йонас и Кеннибол тихо молились, а их
товарищ Норбит то ритмично притопывал ногой, то судорожными
движениями заставлял греметь свои цепи. Между ним и читавшим псалмы
епископом сидел Орденер, скрестив руки и обратив глаза к Небу.
Толпа позади начала волноваться, уход судей развязал и чувства и
языки. Мысли, речи и взгляды сосредоточились на знаменитом узнике
Мункхольма, страшном исландском демоне и в особенности на сыне
вице-короля. Над толпой, будто колеблющееся под порывами ветра пламя
свечи, то вспыхивали, то затухали смех, крики и жалостливые
восклицания.
Так прошел не один час ожидания. Оно показалось всем таким
долгим, что многие удивлялись тому, что ночь еще не кончилась. Время от
времени люди посматривали в сторону совещательной комнаты, но по-
прежнему видели лишь двух солдат, которые, словно немые тени,
расхаживали со своими блестящими копьями перед роковым порогом.
Наконец, когда свет факелов и ламп стал бледнеть, а узкие оконные
стекла окрасились лучами зари, высокая дверь распахнулась. Словно по
волшебству, шум толпы сменился мертвой тишиной, слышались лишь
тяжелое дыхание и шорох от непроизвольных движений находившихся
в состоянии крайнего напряжения людей.

322
Виктор Гюго. Ган Исландец
Неспешно выходя из совещательной комнаты, члены трибунала во
главе с председателем занимали свои места за судейским столом.
Погруженный в размышления во всё время отсутствия судей тайный
секретарь встал и поклонился:
— Господин председатель, какое не подлежащее обжалованию
решение вынес трибунал именем короля? Мы готовы выслушать его с
благоговением!
Поднялся сидевший справа от председателя судья со свитком в руках.
— Утомленный долгим обсуждением, — начал он, — его светлость, наш
славный председатель, доверил нам, верховному синдику провинции
Дронтхейм, зачитать вместо него приговор, вынесенный нами именем
короля.
Голос верховного синдика обрел такую торжественность, что все
присутствующие затрепетали.
— «Именем нашего высокочтимого господина и законного правителя
Кристиана, короля, — продолжал синдик, — мы, судьи верховного
трибунала Дронтхейма, опираясь на нашу совесть, вынесли приговор Иоанну
Шумахеру, государственному преступнику; Вильфриду Кенниболу,
жителю Кьёленских гор; Йонасу, королевскому рудокопу; Норбиту,
королевскому рудокопу; Гану, из Клипстадура, в Исландии; и Орденеру Гульден-
леву, барону Торвику, кавалеру ордена Даннеброга. Всем предъявлено
обвинение в преступлении — государственной измене и в первую очередь
в оскорблении короля. Гану Исландцу вменяются также совершенные
ранее преступления — убийства, поджоги и разбои.
Первое. Иоанн Шумахер признается по данному делу полностью
невиновным.
Второе. Вильфрид Кеннибол, Ионас и Норбит виновны, но
трибунал оказывает им снисхождение, поскольку они были обманом втянуты
в преступление.
Третье. Ган Исландец виновен во всех предъявляемых ему
обвинениях.
Четвертое. Орденер Гульденлев виновен в государственной измене
и в оскорблении его величества в первую очередь.
Судья остановился, чтобы перевести дыхание. Орденер облегченно
вздохнул.
— Иоанн Шумахер, — продолжал судья, — трибунал вас оправдывает
и возвращает обратно в тюрьму.
Кеннибол, Ионас и Норбит, трибунал заменяет смертную казнь,
которую вы заслужили, пожизненным заключением и штрафом в тысячу
королевских экю с каждого.

Глава XLIII
323
Ган из Клипстадура, убийца и поджигатель, вас сегодня же вечером
выведут на мункхольмский плац и повесят за шею с целью умерщвления.
Орденер Гульденлев, изменник, с вас перед трибуналом сорвут все
знаки отличия, отведут вечером на плац, отрубят голову, тело сожгут,
прах развеют, а голову посадят на железный прут».
Пусть все расходятся. Таков приговор, вынесенный королевским
правосудием.
Едва верховный синдик закончил свое заупокойное чтение, как в зале
раздался крик. Присутствующих этот крик заставил испытать леденящее
чувство, едва ли не более сильное, чем сам грозный приговор.
Крик ужаса на миг омрачил выражение светлой безмятежности на
челе приговоренного к страшной казни Орденера.

XLIV
Несчастье их уравняло.
Шарль Нодъе1
Полный успех. Всё будет так, как он хотел, вернее, всё уже
так. Он спас отца любимой и ее саму, обеспечил ей
отцовскую защиту. Благородный замысел по спасению жизни
Шумахера удался, остальное не важно, и теперь можно
спокойно умереть.
Пусть те, кто считает Орденера виновным или безумным, судят его
теперь, но сам он в глубине души доволен собой. Ведь он сознательно
решил присоединиться к мятежникам, чтобы отвлечь гнев властей на
себя и тем самым спасти Шумахера от наказания, раз уж не в силах
оказался уберечь опального графа от преступления, в котором тот, по
убеждению Орденера, был виновен.
«Увы! — говорил себе юноша. — Шумахер, конечно, виноват, но
поведение его объяснимо и заслуживает прощения — старик доведен до
крайности своими бедами и злоключениями и стремится обрести свободу,
пусть даже путем мятежа. К тому же что станет с моей Этель, если на
эшафоте ее лишат отца, если новое бесчестье ляжет пятном на ее имя?
Что станет с несчастной, такой одинокой в своем заточении или даже на
свободе, но в стане врагов, без помощи и поддержки?»
Эти мысли и подвигли молодого человека на жертву, которую он
готов был принести с радостью. Ибо величайшее счастье для любящего —
пожертвовать жизнью — нет, не за жизнь — за улыбку, за одну-един-
ственную слезу любимого существа. Так и вышло, что Орденера
захватили вместе с мятежниками и привели в трибунал, который собирался
судить Шумахера. Там он произнес свою великодушную ложь, был приго-

ворен и теперь ожидал ужасной и позорной смерти. Память о нем будет
запятнана, но что ему до того? Главное, он спас отца своей Этель.
Орденер сидел закованный в цепи в сырой камере, куда воздух и
свет с трудом проникали через грязные стекла. На полу стояла пища
последних часов его жизни — черный хлеб и кружка воды. Шею
сдавливал железный ошейник, руки и ноги сжимали железные браслеты.
Каждый истекавший час уносил сил больше, чем можно потерять за целый
год обычной жизни.
Орденер погрузился в блаженные мечты. «Может быть,
воспоминание обо мне никогда не сотрется, по крайней мере, в одном сердце!
Может быть, она наградит меня хоть одной слезой за пролитую за нее кровь!
Пожалеет того, кто отдал за нее жизнь! И в своих девических мечтах
стыдливо будет вызывать образ ушедшего друга! Кто знает, что там, за
чертой смерти? Не могут ли освободившиеся от телесной оболочки души
прилетать к тем, кого они любят, охранять их, тайно соединяться с
душами, еще не покинувшими темницу своей плоти, дарить им ангельские
добродетели и небесные радости?»
К утешительным размышлениям примешивались, однако, и горькие
мысли. Его больно задела ненависть Шумахера, так яростно высказанная

326
Виктор Гюго. Ган Исландец
в тот самый момент, когда он принес себя в жертву. Его также потряс
услышанный одновременно со смертным приговором душераздирающий
крик — он единственный из присутствующих узнал этот голос и понял
эту боль. Неужели он так и не увидит свою Этель?! И, проводя последние
мгновения в той же тюрьме, что и она, не коснется в последний раз
нежной руки, не услышит нежного голоса той, ради которой умирает?
Орденер предавался этим смутным и грустным мыслям, которые
проносились в его сознании будто во сне, когда резкий скрип старых
заржавевших засовов поразил его слух, уже улавливавший звуки иных
миров, куда юноша готовился отойти. Взвизгнув, заскрипели изъеденные
ржавчиной петли тяжелой железной двери. Смертник, думая, что
пришел палач, поднялся спокойно и почти радостно, ибо уже готов был
сбросить с себя одеяние жизни, словно свой плащ, валявшийся у его ног.
Однако Орденер ошибся. На пороге камеры, как небесное видение,
возникла стройная белая фигура. Орденер не верил глазам, спрашивая
себя, не оказался ли он уже в раю, ибо в дверях стояла она, его Этель.
Девушка припала к его закованным рукам. Она орошала слезами его
ладони, тут же отирая их выбившимися из прически длинными черными
прядями, целовала оковы, раня нежные губы грубым железом. Она
молчала, ибо сердце ее готово было вырваться из груди с первым же
произнесенным словом.
Орденер никогда в жизни не испытывал большей радости. Он нежно
прижимал к груди свое сокровище, и никакая земная или дьявольская
сила не могла бы развести руки, обвившие стройный стан.
Он не спрашивал Этель, как ей удалось к нему пробраться. Она
с ним, и разве можно сейчас думать о чем-то другом? Впрочем, юноша и
не задумывался о том, как смогла слабая одинокая узница преодолеть
три железные двери, тройную охрану, выбраться из своей камеры и
проникнуть к нему. Орденеру всё казалось возможным, потому что его
сердце знало, на что способна любовь.
Зачем говорить устам, когда разговаривают сердца? Почему не
прислушаться в тишине к тайному языку душ? Влюбленные
безмолвствовали, ибо переполнявшие их чувства можно было выразить только
молчанием.
Наконец девушка оторвалась от груди любимого и подняла к нему
лицо.
— Орденер, — начала она, — я пришла спасти тебя.
В ее словах была надежда, но в голосе — тоска и боль.
— Спасти меня? О нет, Этель, — улыбаясь, покачал головой узник, —
ты заблуждаешься, бежать отсюда невозможно.

Глава XLIV
327
— Увы! Я слишком хорошо это знаю. Замок заполнен солдатами,
двери, через которые нужно пройти, охраняются бдительными лучниками и
тюремщиками. Нет, — Этель сделала над собой усилие, — я пришла
предложить тебе другой путь спасения.
— Пустое, не строй иллюзий, Этель, удар топора жестоко их
разрушит через несколько часов.
— О! Не говори так, Орденер! Ты не умрешь. Отведи от меня эту
страшную мысль или, напротив, повторяй ее, чтобы мне набраться сил
спасти тебя, принеся в жертву...
В ее интонации было что-то непередаваемо печальное. Орденер с
нежностью взглянул на Этель:
— Принести в жертву? О чем ты?
Этель закрыла лицо руками и разрыдалась, призывая на помощь
Всевышнего.
Впрочем, всплеск ее отчаяния продолжался недолго. Девушка
подняла голову — глаза ее блестели, губы улыбались. Она была божественно
прекрасна — то была красота ангела, восходящего из ада в рай.
— Послушайте, мой Орденер, палач не воздвигнет для вас эшафот.
Вы останетесь жить. Обещайте только жениться на Ульрике Альфельд.
— На Ульрике Альфельд?! Я слышу это из уст моей Этель?
— Не перебивайте. — Теперь бедняжка совсем успокоилась, как
мученица перед последней пыткой. — Меня прислала графиня Альфельд. Они
обещают добиться для вас прощения короля в обмен на согласие принять
руку дочери великого канцлера. Я здесь, чтобы получить вашу клятву
жениться на Ульрике и жить для нее. Они выбрали меня, потому что
думают, будто я имею над вами какую-то власть.
— Этель, — голос осужденного стал холоднее льда, — прощайте.
Выходя из этой камеры, скажите, чтобы скорее прислали палача.
Побледневшая девушка несколько мгновений оставалась
неподвижной, потом ноги ее подкосились, и она, сжав руки, упала на колени,
прямо на голый камень.
— Что я ему сделала? — прошептали помертвевшие губы.
Орденер молча смотрел в каменный пол.
— Господин, — Этель на коленях подползла к юноше, — вы не
отвечаете? Не хотите со мной говорить? Тогда мне лучше всего умереть.
На глазах молодого человека показались слезы.
— Этель, вы больше не любите меня!
— О боже! — Несчастная обхватила ноги узника. — Я не люблю его!
Ты говоришь, я больше не люблю тебя, мой Орденер? Ты действительно
так сказал?
— Вы больше меня не любите, потому что презираете.

328
Виктор Гюго. Ган Исландец
Орденер тотчас раскаялся в жестоких словах, ибо Этель, заливаясь
слезами, с разрывающим душу юноши криком обвила руками его шею.
— Прости мне, любимый, как я прощаю тебе. Великий Боже, как
можно тебя презирать! Ты мое единственное сокровище, моя гордость,
мое божество! Разве в моих словах было что-то другое, кроме
бесконечной любви и восторженного преклонения? Твои суровые слова
причиняют мне боль, ведь я пришла спасти тебя, мой обожаемый Орденер,
спасти и этим утолить мое горе.
— Ну конечно, я верю. — Молодой человек смягчился и стал
поцелуями осушать слезы Этель. — Но разве не унижает меня предложение
выкупить жизнь, предав мою Этель, трусливо забыв клятвы и жертвы,
принесенные ради моей любви? Любви, во имя которой я пролью кровь? — не
сводя глаз с лица девушки, произнес он.
Несчастная в отчаянье застонала:
— Послушай меня, мой Орденер, не обвиняй меня так поспешно. У
меня, возможно, больше сил, чем у обычной женщины. Из наших окон в
башне видно, как на плацу строят эшафот. Для тебя. Ах, Орденер, тебе не
дано испытать страшную боль, наблюдая приготовления к казни того,
в ком заключена вся твоя жизнь. Когда объявляли твой смертный
приговор, рядом со мной была графиня Альфельд. Потом она пришла в
тюрьму, куда нас с отцом опять поместили, и спросила, хочу ли я тебя спасти,
и предложила этот гнусный план. У меня был выбор: или разбить мою
жизнь, отказаться от тебя, навеки потерять, уступить другой моего Орде-
нера, единственное счастье бедной Этель, или отдать тебя в руки палача.
Мне предложили выбирать между моим горем и твоей смертью, и я не
колебалась.
Юноша благоговейно поцеловал руку своего кроткого ангела.
— Я тоже ни минуты не колеблюсь, моя Этель. Ведь ты не
предлагала бы мне руку Ульрики Альфельд в качестве выкупа за жизнь, если бы
знала, каким путем пришла ко мне смерть.
— О чем ты говоришь? Что это за тайна?
— Позволь мне сохранить эту тайну, любимая Этель. Я хочу
умереть, ты же не должна знать, надо ли благословлять или проклинать
мою гибель.
— Ты хочешь умереть? Хочешь умереть! О Боже! Значит, всё правда,
эшафот строится, и никто не в силах спасти моего Орденера, его убьют!
Взгляни на твою подругу, на твою рабу и выслушай без гнева, мой
любимый. Ответь своей Этель, как ответил бы Всевышнему, — ты уверен, что
не смог бы прожить счастливую жизнь рядом с этой женщиной, Ульри-
кой Альфельд? Уверен ли, Орденер? Наверное, даже скорее всего, она

Глава XLIV
329
хороша собой, нежна, добродетельна... Может быть, она лучше той, кого
ты теряешь. Не отворачивайся, дорогой друг! Ты слишком молод и
благороден, чтобы взойти на эшафот. Нет! Ты уедешь с ней в какой-нибудь
большой блистательный город, где перестанешь думать об этой ужасной
тюрьме и будешь спокойно жить, ничего обо мне не зная, выбросишь
меня из своего сердца, из самой памяти, я согласна! Оставь меня здесь одну,
пусть я умру, только ты живи! И не беспокойся, думая, что мне тяжело
представлять тебя в объятиях другой, я не буду долго страдать, я просто
долго на этом свете не задержусь.
Девушке трудно было говорить, она слишком страдала. В то же
время во всем ее облике проглядывала отчаянная решимость уговорить Ор-
денера, одержать победу, которая принесет ей гибель.
Орденер нежно, но твердо сказал:
— Не будем больше об этом, Этель. Пусть наши губы произносят
лишь наши имена, твое и мое.
— Значит, ты решил выбрать смерть?
— Так нужно. Ради тебя я спокойно взойду на эшафот. Идя же с
другой женщиной к алтарю, я бы испытывал ужас. Не говори больше об
этом, этим ты огорчаешь и оскорбляешь меня.
Этель, не владея собой, повторяла в слезах:
— О боже, он умрет! Умрет позорной смертью!
— Поверь, Этель, — ласково убеждал ее обреченный, — в моей смерти
бесчестья меньше, чем в той жизни, которую ты мне предлагаешь.
Оторвавшийся от лица плачущей девушки взгляд Орденера
остановился на старике в одеждах священника. Тот держался в тени возле
двери.
— Что вам угодно? — резко спросил юноша.
— Господин, я пришел вместе с посланницей графини Альфельд и
ждал в стороне, пока вы заметите меня.
Действительно, узник видел до сих пор только свою Этель, а та
конечно же забыла о своем спутнике.
— Я священник, — продолжал старик, — мне предстоит...
— Понимаю, — перебил Орденер. — Я готов.
Священник приблизился.
— Господь готов принять вас, сын мой.
— Святой отец, мне знакомо ваше лицо, — произнес Орденер. — Где-
то я вас видел.
Священник поклонился.
— Я тоже узнал вас, сын мой. Мы встречались в башне Виглы. Тот
день ясно показал, насколько ненадежны и бессильны человеческие ело-

330
Виктор Гюго. Ган Исландец
ва. Вы обещали помилование несчастным осужденным, я не поверил, не
догадываясь, что вы сын вице-короля. Давая уверения в помощи, вы
рассчитывали на ваше положение и влияние...
— А теперь я не в силах добиться ничьего помилования, даже своего
собственного, — закончил Орденер, помогая не осмелившемуся
произнести эти слова Атанасу Мундеру. — Вы правы, святой отец. Я слишком
мало уважал будущее, теперь оно наказывает меня, являя свое
могущество.
Священник поник головой.
— Господь всемилостив, — сказал он.
Затем поднял благожелательный взгляд на юношу и добавил:
— Господь добр и милостив.
Орденер задумался.
— Послушайте, святой отец, — вдруг воскликнул он, — я все-таки хочу
сдержать обещание, данное в башне Виглы. После того, как со мной
будет кончено, отправляйтесь в Берген и добейтесь приема у моего отца,
вице-короля Норвегии, скажите ему, что последней просьбой его сына
была просьба о помиловании этих двенадцати осужденных. Уверен, он
не откажет.
Глаза преподобного Атанаса увлажнились слезами умиления.
— Сын мой, только благородная душа способна в такой час искать не
своего спасения, но заботиться о спасении других. Я слышал ваш
разговор и, хотя с осторожностью отношусь к крайностям человеческих
страстей, не могу не сказать, что глубоко взволнован. Я спрашиваю себя: Unde
scelus?* Как могло случиться, что столь близкий к духовному
совершенству человек оказался запятнан преступлением, за которое его так строго
осудили?
— Святой отец, я ничего не сказал этому ангелу, моей возлюбленной,
ничего не скажу и вам. Только верьте, что причина приговора совсем не
мое преступление.
— Что это значит?.. Объясните же, сын мой!
— Не настаивайте, святой отец. Позвольте унести мою тайну в могилу.
— Этот юноша не может быть виновен, — прошептал священник.
Он снял с себя черное распятие, поместил его на прислоненном к
сырой стене грубо вытесанном гранитном алтаре, возле распятия поставил
принесенную с собой небольшую зажженную лампу и положил
раскрытую Библию.
* Откуда преступление? (лат.)

Глава XLIV
331
— Сын мой, молитесь и размышляйте. Я вернусь через несколько
часов. Идемте, — повернулся священник к Этель, хранившей во время
беседы Орденера и каноника сосредоточенное молчание.
Девушка выглядела вполне спокойной и умиротворенной, взгляд ее
был полон какого-то неземного света.
— Господин каноник, прежде чем уйти отсюда, вы должны соединить
вечными узами Этель Шумахер с ее супругом Орденером Гульденлевом.
Этель посмотрела на Орденера.
— Если бы ты был свободен, славен и могуществен, мой Орденер, я
была бы далека от тебя с моими слезами и роковой судьбой. Но теперь,
когда тебе уже не опасно заразиться моим несчастьем, когда ты так же,
как и я, унижен, обесчещен и лишен свободы, когда тебя призывает
смерть, я припадаю к тебе, Орденер, господин мой, в надежде, что ты
снизойдешь до меня и позволишь стать не подругой в жизни, но подругой
в смерти. Ведь ты достаточно меня любишь, чтобы не сомневаться, что я
умру в тот же миг, что и ты?
Смертник упал на колени и поцеловал край платья девушки.
— А вы, святой отец, — обратилась Этель к священнику, — вы замените
нам и семьи, и отцов. Камера станет храмом. Камень — алтарем. Вот мое
кольцо, мы на коленях перед Богом и перед вами. Благословите нас и
произнесите святые слова, которые навечно свяжут Этель Шумахер и
Орденера Гульденлева, ее господина.
Молодые люди опустились на колени перед взиравшим на них с
волнением и жалостью священником.
— Дети мои, что вы делаете?
— Святой отец, — заторопила девушка, — время не ждет. Бог и смерть
у нас на пороге.
В жизни иногда встречаются такая несгибаемая воля и такая
непреклонная уверенность в своей правоте, которым невозможно
противостоять, ибо по своей сути они представляют собой нечто более высокое,
нежели воля и уверенность обыкновенного человека.
Вздохнув, каноник поднял глаза к Небу.
— Да простит мне Создатель, если моя уступчивость преступна! Вы
любите друг друга, и вам осталось так мало времени любить на этой
земле! И я не думаю, что погрешу против моих священных обязанностей,
если узаконю вашу любовь.
Прекрасная и трагическая церемония совершилась. После последнего
благословения каноника влюбленные поднялись с колен уже мужем и
женой.
На лице приговоренного была радость пополам с болью. Вот теперь-
то, вкусив счастье жизни, он почувствовал наконец горечь смерти. Облик

332
Виктор Гюго. Ган Исландец
его подруги поражал величественной простотой, излучающей
застенчивость юной девы и гордость молодой супруги.
— Ведь правда, мой дорогой Орденер, если уж жизнь не хочет нас
соединять, то хотя бы умрем счастливыми? Друг мой, знаешь, что я
сделаю? Устроюсь у окна моей тюрьмы так, чтобы видеть, как ты
поднимешься на эшафот, и наши души вознесутся на Небо вместе. Если я умру
чуть раньше, чем упадет топор, я подожду тебя. Мы супруги, обожаемый
Орденер, и сегодня вечером гроб станет нам брачным ложем.
Орденер прижал любимую к сердцу и от наплыва чувств едва смог
произнести слова, в которых заключался смысл всей его жизни:
— Этель, наконец ты принадлежишь мне!
— Дети мои, — ласково напомнил священник, — прощайтесь, пора...
— Уже! — вскрикнула Этель.
Она упала к ногам осужденного.
— Прощай! Мой любимый Орденер, мой господин, дайте мне ваше
благословение!
Узник выполнил эту трогательную просьбу и повернулся, чтобы
попрощаться с высокочтимым Атанасом Мундером. Старый священник
тоже стоял перед ним на коленях.
— Почему вы на коленях, святой отец? — удивился пленник.
Старик смотрел на него кротко и с любовью.
— Жду вашего благословения, сын мой.
— Да благословит вас Святое Небо и ниспошлет ту милость, которую
ваши молитвы призывают на души людей, братьев ваших, —
торжественно и взволнованно сказал Орденер.
Под мрачными сводами прозвучали последние прощальные слова,
последние поцелуи. Засовы с грохотом задвинулись, и железная дверь
разлучила молодых супругов, назначивших свидание в вечности.

XLV
— Живым иль мертвым кто доставит
Луис Переса, — честь моя!
Две тысячи эскудо я
Ему в награду дам.
Кальдерой. Луис Перес Галисиец1
Барон Вётхаун, полковник мункхольмских аркебузиров, кто из
сражавшихся под вашим командованием у Черного Столба
солдат взял в плен Гана Исландца? Назовите трибуналу имя
этого человека, ему следует получить положенную за поимку
разбойника награду в тысячу королевских экю.
Так обратился к полковнику аркебузиров председатель трибунала.
Трибунал продолжал заседать, ибо, по старинному закону Норвегии,
судьи, вынесшие не подлежащий обжалованию приговор, должны
оставаться на своих местах до тех пор, пока он не приведен в исполнение. Перед
трибуналом возвышался гигант с веревкой на шее — через несколько
часов эта веревка должна была лишить его жизни.

334
Виктор Гюго. Ган Исландец
Сидевший поблизости от стола тайного секретаря полковник встал,
поклонился судьям и занявшему свое место епископу.
— Господа судьи, солдат, пленивший Гана Исландца, находится здесь,
в зале. Это Торик Бельфаст, второй аркебузир моего полка, —
отрапортовал он.
— Пусть подойдет за обещанным вознаграждением.
Перед трибуналом предстал молодой солдат в форме мункхольм-
ских аркебузиров.
— Вы Торик Бельфаст? — спросил председатель.
— Да, ваша светлость.
— Это вы пленили Гана Исландца?
— Я, благодарение святому Вельзевулу, с позволения вашей светлости.
Принесли увесистый мешочек.
— Узнаете в этом человеке знаменитого Гана Исландца? —
Председатель указал на закованного в цепи великана.
— Конечно, мне больше знакома славная мордашка моей подружки
Катти, чем физиономия Гана Исландца, но берусь утверждать, что если
Ган Исландец вообще существует, то именно под личиной этого
огромного дьявола.
— Подойдите, Торик Бельфаст, возьмите обещанную верховным
синдиком тысячу экю.
Солдат поспешил к столу трибунала, но в этот момент раздался голос:
— Аркебузир Мункхольма, в плен Гана Исландца взял не ты!
— Тысяча чертей! — Солдат повернулся в сторону говорившего. —
Мне принадлежат только моя трубка и то, что я сейчас сказал, но
обещаю — если тот, кто хочет опровергнуть мои слова, докажет свою
правоту, я отдам ему две тысячи золотых экю.
Он скрестил руки на груди и обвел присутствовавших
самоуверенным взглядом.
— Давай выходи, кто тут заявил о своем праве?
— Я. — Низкорослый крепыш пробрался сквозь толпу и вошел за
ограждение.
Неожиданно объявившийся новый персонаж был в одежде
гренландцев — рогоже из шерсти тюленя и камышовых волокон, конусом
торчавшей вокруг него наподобие шалаша. Черная борода и такие же густые,
ниспадавшие до рыжих бровей волосы совсем скрывали лицо, но то, что
можно было разглядеть, производило отталкивающее впечатление. Руки
незнакомца скрывались под одеждой.
— Так это ты оспариваешь мое право на награду? — рассмеялся
солдат. — И кто же, по-твоему, господин сомневающийся, одолел
дьявола-великана?

Глава XLV
335
Коротышка кивнул и произнес с язвительной улыбкой:
— Я и одолел.
Барону Вётхауну показалось, что он узнал в странном маленьком
человеке таинственного незнакомца, который в Сконгене предупредил его
о появлении мятежников, канцлеру Альфельду померещился хозяин
руин Арбара, а тайному секретарю — крестьянин из Эльмё в такой же
циновке из рогожи, точно указавший, где искать убежище Гана Исландца.
Но все трое сидели на расстоянии друг от друга и не могли в тот момент
обменяться своими сомнениями, вскоре, впрочем, утратившими для них
всякое значение.
— Вот как! Значит, победитель ты! — начал иронизировать солдат. —
Если бы не твой костюм гренландской крысы, то по взгляду, которым ты
меня наградил, я, вероятнее всего, признал бы в тебе того гадкого
карлика, который нарывался на ссору в Спладгесте недели две назад, когда
принесли труп рудокопа Жила Стадта.
— Жила Стадта! — почему-то вздрогнул коротышка.
— Да, Жила Стадта, — подтвердил солдат, — отвергнутого
воздыхателя девицы, между прочим, любовницы одного малого из нашего полка.
Так вот, этот Жил погиб из-за нее, как последний дурак.
— А не видел ли ты в Спладгесте еще и тела одного офицера твоего
полка? — глухо спросил низкорослый человек.
— Точно. На всю жизнь запомню тот день — в Спладгесте я совсем
забыл, что должен вовремя прибыть в форт, и меня чуть не упекли под
арест. Убитым офицером был капитан Дисполсен.
Услышав имя капитана, тайный секретарь немедленно встал.
— Эти двое злоупотребляют временем трибунала, — заявил он. —
Просим господина председателя прекратить неуместный разговор.
— Клянусь моей Катти, я только этого и хочу, — воскликнул Торик
Бельфаст, — но ваши милости собирались отдать мне обещанные деньги
за поимку Гана Исландца...
— Врешь! — закричал коротышка.
Солдат потянулся за саблей.
— Твое счастье, пройдоха, что мы находимся перед судьями, в
присутствии которых никакой солдат, даже мункхольмский аркебузир, не
имеет права прибегать к оружию.
— Вознаграждение принадлежит мне, — решительно настаивал
коротышка, — без меня у вас ничего бы не получилось с поимкой Гана
Исландца.
Разъяренный солдат поклялся, что это именно он захватил Гана
Исландца, когда тот, упав на поле сражения, еще не успел прийти в себя.

336
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Пусть так, — согласился соперник, — возможно, великана захватил
ты, но оглушил его я, и без меня ты бы с ним не справился! Значит,
денежки мои.
— Чушь! — горячился солдат. — Его оглушил вовсе не ты, это сделал
дьявол в звериных шкурах!
— Это сделал я!
— Вранье!
Председатель приказал обоим замолчать, затем опять спросил у
полковника Вётхауна, действительно ли пленного Гана Исландца привел
к нему Торик Бельфаст. Тот ответил утвердительно, и председатель
объявил, что награда принадлежит солдату.
Коротышка заскрежетал зубами, а аркебузир жадно протянул руки
к кошелю с деньгами.
— Подождите! — опять закричал маленький человек. — Господин
председатель, по эдикту верховного синдика, деньги ведь принадлежат тому,
кто схватит и приведет Гана Исландца?
— Именно так, — подтвердили судьи.
Коротышка посмотрел на великана:
— Ну так вот — этот человек не Ган Исландец!
Зал удивленно зашумел. Председатель и тайный секретарь
заметались в своих креслах.
— Это не Ган Исландец! — упорствовал коротышка. — Поэтому
деньги не могут принадлежать проклятому аркебузиру.
— Стража, — воззвал председатель, — уведите этого сумасшедшего,
он бредит и несет чушь.
Но вмешался епископ:
— Да позволит мне уважаемый председатель заметить, что,
отказываясь выслушать этого человека, мы можем лишить присутствующего здесь
осужденного последней надежды на спасение. Прошу продолжить
разбирательство.
— Преподобный епископ, трибунал удовлетворяет вашу просьбу, —
ответил председатель и обратился к великану: — Вы заявили, что
являетесь Ганом Исландцем. Подтверждаете ли сказанное вами перед лицом
смерти?
— Утверждаю, что я Ган Исландец! — ответил обвиняемый.
— Вы слышали, господин епископ?
Низкорослый человек в это время старался всех перекричать:
— Врешь, кьёленский горец! Врешь! Не упорствуй, это имя тебе не
по силам, оно уже принесло тебе беду, оно тебя раздавит!
— Я Ган из Клипстадура, что в Исландии, — уставившись на
секретаря, твердил великан.

Коротышка подошел к мункхольмскому солдату, вместе со всеми
с любопытством наблюдавшему за происходящим.
— Кьёленский горец, все знают, что Ган Исландец пьет человеческую
кровь. Если ты Ган, то пей, вот тебе кровь...
С этими словами он раздвинул полы своей рогожи, в ту же секунду
вонзил кинжал в сердце аркебузира и бросил труп к ногам великана.
Все завопили от ужаса. Сторожившие великана солдаты
шарахнулись в стороны. Быстрый, как молния, коротышка бросился к
оказавшемуся без охраны горцу и еще одним ударом кинжала бросил его тело на
поверженного аркебузира. Затем он скинул циновку, фальшивые волосы
и бороду, и публика увидела завернутое в звериные шкуры узловатое
тело и отвратительную физиономию, внушавшую еще больший ужас,
нежели окровавленный кинжал, который он сжимал в руке, стоя около двух
трупов.
— Эй, судьи, так кто тут Ган Исландец? — Рот его насмешливо
оскалился.
— Стража, схватить этого монстра! — в ужасе воскликнул председатель.

338
Виктор Гюго. Ган Исландец
Ган бросил свой кинжал в публику:
— Раз здесь больше нет солдат из Мункхольма, он мне не нужен.
Стражи с алебардами и луками окружили Исландца, словно
готовились к осаде, но Ган не сопротивлялся. Чудовище заковали в цепи прямо
на скамье подсудимых, а обе жертвы, одна из которых еще дышала,
унесли на носилках.
Невозможно описать изумление, страх и гнев, охватившие публику,
председателя и судей. Когда разбойника, спокойного и невозмутимого,
усадили на скамью, все, замерев от любопытства, умолкли, и наступила
тишина. Встал преподобный епископ.
— Господа судьи... — начал он, но разбойник его перебил:
— Епископ Дронтхейма, я Ган Исландец, не трудись меня защищать.
Поднялся тайный секретарь:
— Благородный председатель...
Монстр и ему не дал говорить:
— Тайный секретарь, я Ган Исландец, не трудись меня обвинять.
Упираясь ногами в кровавую лужу, он обводил свирепым и
вызывающим взглядом трибунал, стражей, толпу, и присутствующие трепетали
под взглядом безоружного, закованного, одинокого человека на скамье
подсудимых.
— Слушайте, судьи. Не ждите длинных речей. Я демон из Клипстаду-
ра. Моя родина — старушка Исландия, вулканический остров. Когда-то
она была просто горой, на которую, падая с неба, оперся великан. Не
вижу нужды много говорить о себе. Я потомок Ингольфа-Потрошителя,
носитель его духа. Я совершил убийств и поджогов больше, чем все вы
вместе взятые вынесли за вашу жизнь неправедных приговоров. У меня
есть общие секреты с канцлером Альфельдом. Я бы с наслаждением
выпил кровь, текущую в ваших жилах. Я рожден, чтобы ненавидеть
людей и вредить им. Полковник аркебузиров Мункхольма, это я дал тебе
сведения о приходе в ущелье Черного Столба рудокопов, потому что был
уверен, ты уничтожишь их в этом ущелье. Но я же и раздавил в
лепешку гранитными валунами батальон твоего полка. Я мстил за моего
сына. Мой сын умер, судьи, и я пришел найти смерть. Дух Ингольфа не
дает мне покоя, потому что я несу его один и мне некому теперь его
завещать. Я устал от жизни, потому что она больше не служит
примером и уроком для моего единственного потомка. Я выпил довольно
крови, жажда меня больше не мучает. Поэтому я здесь — теперь вы пейте
мою кровь.
Ган замолчал. Его слова глухо повторялись в зале на разные голоса.
К Гану Исландцу обратился епископ:
— Сын мой, с какой целью совершали вы все эти преступления?

Глава XLV
339
— Черт меня побери, преподобный епископ, клянусь, — засмеялся
Ган, — не из-за денег, как твой собрат епископ из Борглума*. Что-то
помимо моей воли всё время толкало меня на это.
— Бог не всегда пребывает во всех Своих слугах, — кротко ответил
святой старец. — Вы хотите оскорбить меня, а я хочу вас защитить.
— Твое преподобие напрасно теряет время. Поговори лучше со
своим собратом епископом из Скальхольта, в Исландии. Клянусь Инголь-
фом, это очень странно — два епископа приняли на себя заботу обо мне,
один у колыбели, другой у могилы. Епископ, ты старый безумец.
— Сын мой, верите ли вы в Бога?
— Почему бы и нет? Пусть Бог существует... Это позволяет
богохульствовать.
— Остановитесь, несчастный! Вы перед лицом смерти, но не
припадаете к стопам Христа!
Ган Исландец пожал плечами.
— Если бы я вдруг стал это делать, вышло бы как у жандарма из
Ролла, — он опрокинул на пол короля, целуя ему ногу.
Епископ, глубоко потрясенный, сел на свое место.
— Чего же вы ждете, судьи? — удивленно спросил Ган. — Будь я на
вашем месте, а вы — на моем, не стал бы тянуть со смертным приговором.
Трибунал удалился на совещание. Судьи вернулись очень скоро, и
председатель громко зачитал решение, которое, согласно принятой
формулировке, приговаривало Гана Исландца, из Клипстадура, «к
повешению за шею с целью наступления смерти».
— Вот и хорошо, — сказал разбойник. — Канцлер Альфельд, я знаю,
на твоем счету немало преступлений, за которые следовало бы
наградить тебя таким же подарком. Я доволен, теперь я уверен, что не попаду
в Ниффельхейм**'2.
Тайный секретарь приказал страже поместить пленника в Шлезвиг-
ский замок, к казармам аркебузиров, пока ему не приготовят камеру,
где он и будет дожидаться исполнения приговора.
— К казармам аркебузиров Мункхольма?! — возликовал монстр.
* В некоторых хрониках утверждается, что в 1525 году некий епископ из
Борглума прославился разбоем. Говорится, что он платил пиратам, совершавшим
набеги на берега Норвегии. Однако сведения эти весьма сомнительны.
** По народным преданиям, Ниффельхейм был адом для тех, кто умирал от
болезни или от старости.

XLVI
Оставшимся у фонтана трупом Понса
де Леона завладели мавры из Альпу-
харры, они его и унесли в Гранаду.
Э. Г. Пленник Охали1
На рассвете того же дня, когда произошли описанные выше
события, в тот самый час, когда Орденер выслушивал в Мунк-
хольме свой смертный приговор, новый смотритель дронт-
хеймского Спладгеста Оглипиглап, бывший помощник, а
теперь преемник Бенигнуса Спьягудри, был внезапно разбужен сильными
ударами в дверь. С неохотой поднявшись со своего жалкого ложа,
маленький лапландец захватил медную лампу, слабый свет которой всё же
слепил глаза, и, проклиная сырость зала мертвецкой, поплелся
открывать тем, кто разбудил его в такую рань.
Оказалось, рыбаки с озера Спарбо на носилках, покрытых камышом
и водорослями, принесли найденный в озере труп.
Рыбаки положили ношу на пол помещения морга, и Оглипиглап
выдал им справку о доставке мертвеца, чтобы они могли получить
причитавшуюся за это плату.
Оставшись один, смотритель принялся раздевать покойника,
отличавшегося исключительно высоким ростом и необычайной худобой.
Приподняв прикрывавшую его рогожу, Оглипиглап прежде всего увидел
огромный парик.
— Сдается мне, — пробормотал он, — этот парик заморского фасона я
уже видел, он принадлежал тому щеголю-французу... А вот ботфорты
бедняги ямщика Граммера, — бормотал он, продолжая раздевать тело, —

Глава XLVI
341
а вот... Что за черт! — костюм профессора Синграмтакса, который
недавно утопился. Интересно, что же это за гость явился в одеждах моих
старых знакомых?
Смотритель осветил лицо мертвеца, но черты его уже потеряли цвет
и форму, начав разлагаться. Он порылся в карманах камзола и вытащил
несколько старых, мокрых и покрытых тиной листков пергамента.
Тщательно вытерев их клеенчатым фартуком, он с трудом разобрал
полустертые бессвязные слова:
— «Рудбек2, Саксон Грамматик, Арнгрим, холумский епископ. В
Норвегии лишь два графства, Ларвин и Иарльсберг, и один баронат...
Серебряные рудники имеются только в Консберге, выработка магнитных руд,
асбеста — в Суннмёре, аметиста — в Гульдбрансхале, халцедонов, агатов
и яшмы — на Фарерских островах... В Нукахиве во время голода
мужчины едят своих жен и детей... Тормодус Торфеус... Ислейф, епископ из
Скальхольта, первый исландский историк... Меркурий играл в шахматы
с Луной и выиграл семьдесят вторую партию дня... Мальстрём, бездна...
Hirundo, hirudo...* Цицерон, турецкий горох... Слава... Ученый Фрод...
Один советовался с головой мудреца Мимира3... Магомет и его голубь4,
Серторий и его лань5... Чем почва более... тем меньше в ней содержится
гипса...»
— Глазам не верю! — уронив бумаги, воскликнул лапландец. — Это же
почерк моего бывшего хозяина, Бенигнуса Спьягудри!
Рассмотрев хорошенько труп, он узнал длинные руки, редкие волосы
и остальные характерные черты несчастного.
Лапландец покачал головой.
«Не зря, — подумал он, — не зря его обвиняли в осквернении и
некромантии6. Его похитил дьявол, чтобы утопить в озере Спарбо. Храни нас
Господь! Кто бы мог подумать, что доктор Спьягудри, так долго
принимавший в этой гостинице других мертвецов, однажды сам займет в ней
место, прибыв издалека!»
Маленький лапландский философ приподнял тело, собираясь
отнести его на одну из гранитных лежанок, но заметил, что к шее бедного
Спьягудри кожаной лентой прикреплено что-то тяжелое.
«Наверное, камень, с которым демон бросил его в воду», — подумал
Оглипиглап.
Он ошибся — это был небольшой ларчик. Вытерев его и внимательно
разглядев, Оглипиглап заметил замочек в форме гербового щита.
Ласточка, пиявка (лат.).

342
Виктор Гюго. Ган Исландец
«Как пить дать, в ларце какая-нибудь чертовщина, — сказал себе
лапландец. — Человек этот был осквернитель и колдун. Отнесу-ка я ларчик
к епископу, вдруг там что-нибудь дьявольское».
Уложив покойника в смотровом зале и сняв с его шеи таинственный
ларец, смотритель заторопился в епископский дворец. По дороге он
шептал молитвы, чтобы оградить себя от страшных чар зловещей ноши.

XLVII
— Человек или дьявольский дух
говорит в тебе? Какой демон мучает
тебя? Какой безжалостный враг
живет в твоем сердце???
Метъюрин. Бертрам}
Ган Исландец и Шумахер находились в одном зале Шлезвигского
замка. Оправданный бывший канцлер медленно шагал из угла
в угол с глазами, полными слез, закованный же в цепи
приговоренный к смерти разбойник смеялся в окружении стражников.
Оба молча обменялись долгими взглядами. Можно было подумать,
они чувствуют в этот момент одно и то же — одинаковую вражду к
людям.
— Кто ты? — спросил наконец у разбойника бывший канцлер.
— Если я назову свое имя, ты бросишься бежать! Я Ган Исландец!
Шумахер подошел ближе.
— Вот моя рука, — сказал он.
— Хочешь, чтобы я ее откусил?
— Ган Исландец, я люблю тебя, ибо ты ненавидишь людей.
— И тебя тоже, ибо ты — человек.
— Послушай, я ненавижу людей, как и ты, я им делал добро, а они
отплатили за это злом.
— Моя ненависть совсем иная — они делали мне добро, а я платил
им злом.
Шумахер вздрогнул под взглядом монстра. Тщетно было
противиться собственной натуре, он не мог испытывать симпатию к подобному
чудовищу.

344
Виктор Гюго. Ган Исландец
— О! — воскликнул он. — Я ненавижу людей за то, что они коварны,
неблагодарны, жестоки. Они исковеркали мою жизнь!
— Тем лучше! Что же касается меня, то меня они осчастливили!
— Осчастливили?
— Разве это не счастье чувствовать, как вздрагивает человеческая
плоть под моими зубами, как глотку согревает горячая дымящаяся кровь,
разве не наслаждение разбивать живое тело о выступ скалы и слышать,
как крик жертвы сливается с хрустом его костей! Люди подарили мне
эти удовольствия...
Шумахер только что приблизился к монстру, гордясь их сходством,
теперь же он в ужасе отшатнулся от него и закрыл лицо руками. Глаза
его снова наполнились слезами гнева, но не на человеческий род, а на
самого себя. Ган Исландец стал сейчас для него зеркалом, в котором
отразилась ненависть, которую Шумахер столь долго в себе носил. Узрев
это, благородная душа страдальца содрогнулась.
— Ну что, враг человечества, — засмеялся монстр, — ты всё еще
будешь настаивать на сходстве со мною?
Старик вздрогнул.
— О боже! Чем ненавидеть так, как ты, я предпочту любить...
Пришла стража, чтобы увести монстра и поместить его в более
надежное место. Погруженный в свои мысли Шумахер остался в замке один.
Он больше не был врагом человечества.

XLVIII
— ...Злодей готов и душу унести.
Ужели дашь упасть, о Боже, в его сети?
Заставил он сойти с Господнего пути.
О, не щади меня, и я, как он, в ответе.
Граф А. де Виньи. Тюрьма1
Роковой час наступил, над горизонтом виднелась лишь половина
солнечного диска. В замке Мункхольма усилили сторожевые
посты, перед каждой дверью в молчании прохаживались
суровые часовые. В башнях всё явственнее слышался гул голосов,
там царило необычайное оживление. Во дворах форта мрачно били
затянутые траурным крепом барабаны, через равные промежутки времени
стреляла пушка массивной башни, тяжелый крепостной колокол издавал
протяжные басистые звуки, а со стороны порта множество набитых
людьми лодок устремлялось к скале, где стоял грозный замок.
На плацу, окруженный солдатами, построенными в каре, возвышался
обтянутый черным эшафот, вокруг шумела нетерпеливая толпа. По
эшафоту расхаживал человек в красном, то опираясь на топор в руке, то
передвигая стоявшие на помосте плаху и большую корзину. Недалеко от
помоста был сложен костер, рядом — несколько горящих смоляных
факелов, а между эшафотом и костром — вбитый в землю кол с табличкой:
«Орденер Гульденлев, изменник». С плаца был хорошо виден
трепетавший над Шлезвигским замком большой черный флаг.
Перед продолжавшим заседание в зале суда трибуналом предстал
осужденный Орденер. Епископ отсутствовал — его миссия защитника
закончилась.
Сын вице-короля был во всем черном, с цепью Даннеброга на шее.
Его лицо было бледно, но исполнено гордости. Он вошел один — его уве-

346
Виктор Гюго. Ган Исландец
ли из камеры прежде, чем преподобный Атанас Мундер успел туда
вернуться.
Орденер смирился со своей участью и не жалел о принесенной
жертве. Но всё же супруг Этель теперь расставался с жизнью не без горечи и
наверняка не могилу предпочел бы он для первой брачной ночи. В
камере Орденер молился, но еще больше мечтал. Теперь же пришел конец и
молитвам и мечтам. Юноша чувствовал себя сильным — такую силу дают
только Бог и любовь.
Толпа волновалась больше, чем сам осужденный, и рассматривала
его с жадным любопытством. Блеск его титулов и жестокость его судьбы
вызывали у одних неприязнь, у других жалость. Все хотели видеть
наказание, но никто не думал о преступлении. Таковы странности
человеческой натуры — люди стремятся получить удовольствие от созерцания
чужих страданий. Им иногда хочется увидеть и запечатлеть в памяти
искаженное страхом лицо смертника, полагая, что в этот торжественный миг
глаза несчастного являют живущим откровение Неба или ада. Люди как
будто хотят разглядеть тень от крыла смерти, пролетающей над его
головой, понять, что же происходит с человеком, когда его покидает
надежда. Их волнует и возбуждает мысль, что это полное здоровья и сил
существо, которое сейчас двигается, дышит, живет, через мгновение
перестанет двигаться, дышать и жить в окружении себе подобных, которым
оно ничего не сделало, которые жалеют его, но никогда не протянут руку
помощи. Несчастный умрет, не будучи ни ранен, ни смертельно болен,
склонив голову перед могуществом незримой власти. С помощью
хитроумных механизмов общество отнимает жизнь, которую не оно даровало,
церемония освященного правосудием убийства обставляется
торжественно и пышно и волнует воображение зрителей. Каждый из нас приговорен
к смерти с той или иной отсрочкой, но тот несчастный, кто точно знает,
в какой момент придет его срок, вызывает в нас странное и болезненное
любопытство.
Напомним, что, прежде чем подняться на эшафот, Орденер должен
был предстать перед трибуналом, чтобы лишиться всех титулов и
регалий. Едва затих вызванный появлением осужденного шум толпы и в зале
воцарилась тишина, председатель приказал принести геральдическую
книгу обоих королевств и устав ордена Даннеброга.
Он потребовал от присутствующих тишины, приказал Орденеру
преклонить колена, затем открыл книгу рыцарей Даннеброга и принялся
читать громким строгим голосом:
— «Мы, Кристиан, милостью и милосердием всемогущего Бога король
Дании и Норвегии, вандалов и готов, герцог Шлезвига, Гольштейна, Стор-

Глава XLVIII
347
мари и Дитмара, граф Ольденбургский и Дельменхурстский, объявляем,
что, по предложению нашего великого канцлера, графа Гриффенфельда
(председатель так быстро произнес это имя, что его почти никто не
расслышал), восстанавливаем королевский орден Даннеброга, основанный
нашим славным предком, святым Вальдемаром.
Рассудив, что этот высокочтимый орден учрежден в память
штандарта Даннеброга, ниспосланного Небом нашему благословенному
королевству, и считая оскорбительным для божественного происхождения
ордена, если какой-нибудь его кавалер безнаказанно нанесет урон чести и
святым законам Церкви и государства, повелеваем, преклоняя колена
перед Всевышним, что, если какой-нибудь из рыцарей ордена продаст
душу дьяволу посредством вероломства или измены, он должен, после
публичного осуждения, навсегда быть исключен из списка рыцарей
нашего королевского ордена Даннеброга».
Председатель захлопнул книгу.
— Орденер Гульденлев, барон Торвик, кавалер ордена Даннеброга,
вы запятнали себя государственной изменой — преступлением, за которое
вас лишат жизни, тело ваше будет сожжено и пепел развеян по ветру.
Орденер Гульденлев, изменник, вы недостойны находиться среди
рыцарей ордена Даннеброга. Призываю вас к смирению, ибо сейчас от имени
короля лишу вас этого ордена.
Председатель простер руку над книгой и приготовился произнести
роковую формулу, как неожиданно для всех справа от трибунала
распахнулась боковая дверь, и охранник объявил о прибытии его преподобия
епископа Дронтхеймского.
Сопровождаемый поддерживавшим его церковным служкой,
преподобный торопливо вошел в зал.
— Остановитесь! Господин председатель! — воскликнул он с
несвойственной его возрасту и сану энергией. — Остановитесь! Благодарение
Всевышнему, я успел!..
Все замерли в ожидании чего-то невероятного. Председатель
недовольно повернулся к епископу:
— С позволения вашего преподобия, замечу, что теперь ваше
присутствие здесь неуместно. Сейчас трибунал лишит осужденного регалий, ибо
настал час исполнения приговора.
— Остерегайтесь прикасаться к тому, кто чист пред Создателем. Этот
осужденный невиновен!
Крик изумления, потрясший зал, мог сравниться только с воплем
ужаса, невольно вырвавшимся одновременно у председателя и тайного
секретаря.

Глава XLVIII
349
— Трепещите же, судьи, — провозгласил епископ, прежде чем
председатель успел собраться с мыслями, — трепещите! Вы едва не пролили
невинную кровь!
Председатель постарался взять себя в руки, Орденер в полной
растерянности поднялся с колен. Благородный юноша испугался, что его
великодушный обман раскрылся и нашли доказательства вины
Шумахера.
— Господин епископ, — заговорил наконец председатель, — право,
в этом деле преступление просто выскальзывает из рук, переходя с одной
головы на другую. Не доверяйтесь каким-то не имеющим отношения к
делу свидетельствам. Если Орденер Гульденлев не виноват, кто же, в таком
случае, преступник?
— Ваша милость сейчас это узнает, — ответил епископ и указал судьям
на железный ящичек, который нес за ним служка. — Благородные судьи,
вы бродили во мраке. В этом ларце заключен чудный свет, он разгонит
тьму.
Вид загадочного железного ящичка одинаково потряс председателя,
тайного секретаря и осужденного. Епископ продолжал:
— Прошу вашего внимания, благородные судьи. Сегодня, когда мы
вернулись в епископский дворец, чтобы отдохнуть от всех событий
прошедшей ночи и помолиться за осужденных, нам вручили этот
запечатанный ларец, который утром принес во дворец смотритель Спладгеста. Он
нашел его на шее осквернителя Бенигнуса Спьягудри, чей труп выловили
в озере Спарбо. Смотритель был убежден, что ларец скрывает некую
дьявольскую тайну, и хотел, чтобы он попал в руки служителей Бога.
Орденер удвоил внимание. Публика затаила дыхание. Председатель
и секретарь, словно приговоренные, опустили головы. Их будто покинули
дерзкое высокомерие и изощренное коварство. В жизни даже самых
подлых людей бывают моменты, когда они оказываются бессильными перед
обстоятельствами.
— Осенив ларец крестом, — говорил между тем епископ, — мы
сломали печать, на которой изображен — это видно и на разбитой печати —
герб Гриффенфельдов. Этот ящичек действительно заключает
сатанинский секрет, и я выношу его на ваш суд, благородные господа судьи.
Будьте внимательны, ибо речь идет о пролитии человеческой крови, а
Создатель считает каждую ее каплю.
Открыв ларец, преподобный вытащил оттуда пергамент, на
оборотной стороне которого было написано следующее:
Я, Блакстам Кумбисульсум, доктор, на смертном одре заявляю, что
передал капитану Дисполсену, доверенному лицу в Копенгагене бывшего

350
Виктор Гюго. Ган Исландец
графа Гриффенфельда, данный документ, полностью написанный
рукою Туриафа Мусдемона, слуги канцлера графа Альфельда, дабы
означенный капитан поступил с ним по своему усмотрению. Молю Бога
простить мои грехи.
Копенгаген, одиннадцатый день
месяца января одна тысяча шестьсот
девяносто девятого года.
Кумбисульсум
Тайного секретаря сотрясала неудержимая дрожь, он хотел
заговорить и не мог. Епископ тем временем передал пергамент бледному
взволнованному председателю.
— Что я вижу? — воскликнул тот, разворачивая пергамент. —
«Записка к благородному графу Альфельду о том, как в законном порядке
избавиться от Шумахера»! Клянусь, ваше преподобие...
Пергамент выпал из рук председателя.
— Читайте, господин граф, читайте, — настаивал епископ. — Не
сомневаюсь, ваш недостойный слуга навредил вашему имени так же, как он
навредил имени Шумахера. Полюбуйтесь на то, что натворила ваша
нехристианская ненависть к падшему предшественнику. Один из ваших
приближенных от вашего имени сплел против него подлую интригу, без
сомнения, надеясь заслужить похвалу вашей милости...
Поняв из сказанного, что знакомый с содержанием шкатулки
епископ обвиняет не его лично, председатель несколько успокоился. Орденер
тоже свободно вздохнул, начав понимать, что вместе с его собственной
невиновностью становится очевидна невиновность отца Этель. Юноша
испытывал чувство глубокого потрясения от того, что странная,
непредсказуемая судьба толкнула его на поиски страшного разбойника, дабы
завладеть ларцом, в то время как его старый проводник Бенигнус Спья-
гудри носил его с собой. Орденер думал о том, что Всевышний преподал
ему серьезный жизненный урок, сначала едва не погубив его из-за
рокового ящичка, а потом устроив ему через него же спасение.
Призвав на помощь всё свое хладнокровие и будто бы разделяя
с присутствующими их крайнее негодование, председатель громко
зачитал длинное послание, в котором Мусдемон детально излагал низкий
план, об осуществлении которого мы уже знаем из только что
рассказанной истории. Тайный секретарь неоднократно пытался встать и как-то
защитить себя, но каждый раз возмущение публики отбрасывало его
обратно в кресло. Наконец чтение закончилось под яростные восклицания
гнева и протеста.

— Стража, взять этого человека! — указывая на тайного секретаря,
невозмутимо приказал председатель.
Новый обвиняемый, не смея произнести ни слова, встал со своего
места и под гневные выкрики зрителей перешел на скамью позора.
— Господа судьи, — обратился епископ к трибуналу, — трепещите и
радуйтесь. Правду, что воссияла в вашем сознании, подтверждает и
тюремный священник нашего королевского города, присутствующий здесь
Атанас Мундер.
Оказалось, что это Атанас Мундер сопровождал епископа. Он
поклонился преподобному, трибуналу и заговорил:
— Скажу только истинную правду, и пусть покарает меня Небо, если
произнесу хоть одно слово в недобрых целях. То, чему я был свидетелем
сегодня утром в камере сына вице-короля, убедило меня в том, что
молодой человек невиновен, хотя ваши светлости и осудили его на основании
его собственных признаний. Через несколько часов после этого
посещения меня призвали к смертному одру несчастного, варварски зарезанного

352
Виктор Гюго. Ган Исландец
на глазах у всех, кого вы, уважаемые господа, осудили как Гана
Исландца. В своей последней исповеди умирающий сказал следующее: «Я не Ган
Исландец, и судьба жестоко наказала меня за то, что я взял это имя.
Заплатил мне за то, чтобы я сыграл эту роль, тот, кто является тайным
секретарем великой канцелярии, его зовут Мусдемон. Под именем Хакет
он и организовал мятеж. Думаю, за всё в ответе именно он». Бедняга
попросил благословения и поторопил меня отправиться в трибунал и
передать его последние слова. Господь свидетель, всё это правда. Ах, если бы
возможно было, спасая жизнь невиновного, не проливать крови
виновного!
Священник умолк и снова поклонился епископу и судьям.
— Ваша светлость видит, — обратился епископ к председателю, — что
один из моих подзащитных не зря указал на сходство между Хакетом и
тайным секретарем.
— Туриаф Мусдемон, — повернулся председатель к новому
обвиняемому, — что можете сказать в свою защиту?
Мусдемон поднял на хозяина взгляд, заставивший того вздрогнуть.
Он вновь обрел свою наглую уверенность. Немного помолчав, бывший
слуга надменно ответил, что ему нечего сказать.
Председатель повторил дрогнувшим голосом:
— Значит, вы признаете себя виновным в упомянутом преступлении?
Признаете себя виновным в организации заговора, одновременно
направленного и против государства, и против лица, именуемого Шумахером?
— Признаю, — ответил Мусдемон.
Поднялся епископ.
— Господин председатель, чтобы в деле не осталось неясностей,
спросим же у обвиняемого, не было ли у него сообщников.
— Сообщников!.. — усмехнулся Мусдемон.
Он задумался. На лице председателя появилось паническое
выражение.
— Нет, господин епископ, — произнес наконец Мусдемон.
Председатель бросил на преступника одобрительный взгляд. Глаза
слуги и хозяина встретились.
— Нет, сообщников у меня не было, — твердо повторил Мусдемон. —
Я устроил заговор из-за привязанности к моему хозяину, чтобы погубить
его врага Шумахера. Он же ничего об этом не знал.
Вновь встретились взгляды председателя и секретаря.
— Вашей светлости должно быть ясно, — заключил епископ, — что
если у Мусдемона не было сообщников, то барон Орденер Гульденлев не
может быть виноват.

Глава XLVIII
353
— Но если он не виноват, преподобный епископ, зачем было брать
преступление на себя?
— Господин председатель, — ответил епископ, — ведь и горец тоже
упорствовал в том, что он Ган Исландец. Один Бог может знать, что
происходит в сердцах людей.
Слово взял Орденер:
— Господа судьи, теперь, когда настоящий виновник найден, я могу
ответить на ваш вопрос. Да, я сделал ложное признание, чтобы спасти
бывшего канцлера Шумахера, смерть которого осиротила бы его дочь.
Председатель закусил губу.
— Просим трибунал провозгласить невиновность нашего
подзащитного Орденера Гульденлева, — сказал епископ.
Председатель в знак согласия кивнул. Затем по просьбе верховного
синдика огласили остальное содержимое ларца. Там находились лишь
диплом и реестр титулов Шумахера вперемежку с несколькими
письмами к капитану Дисполсену — горькие, но невинные письма, способные
напугать одного лишь канцлера Альфельда.
Трибунал удалился на совещание. В это самое время на площади
любопытные с возраставшим нетерпением ждали появления осужденного
сына вице-короля, а палач важно прохаживался по эшафоту. После
короткого совещания судьи вернулись в зал, и председатель упавшим
голосом зачитал решение, приговаривавшее к смерти Туриафа Мусдемона и
оправдывавшее Орденера Гульденлева, при этом восстанавливались его
честь, титулы и привилегии.

XLIX
— Что за ужасная мысль наполняет его радостью?
Сколько хочешь, пройдоха, за свой ты скелет?
За него и полушки не дам я в обед.
Святой Михаил и Сатана. Мистерия1
Остатки полка мункхольмских аркебузиров располагались в
старой казарме, здание которой одиноко стояло посреди
большого квадратного двора внутри форта. С наступлением ночи,
по установленному обычаю, двери казармы тщательно
заперли, а солдаты собрались внутри, за исключением тех, кто стоял на часах
в башне замка или нес охранную службу перед примыкавшей к казарме
военной тюрьмой. Из всех мункхольмских тюрем эта считалась самой
надежной и самой охраняемой. В тот день в ней находились двое
приговоренных, которых должны были повесить на следующее утро, — Ган
Исландец и Мусдемон.
Ган Исландец содержался в своей камере один. Его заковали в цепи,
и он лежал на полу, положив голову на камень. Через квадратное
зарешеченное отверстие в толстой дубовой двери пробивался слабый свет. Из-за
двери до Гана доносились смех и голоса стражников, звон опустошаемых
бутылок и стук игральных костей. Монстр был неспокоен, то сжимал, то
разжимал руки, то сгибал, то выпрямлял колени, то кусал железо оков.
Внезапно он громко закричал. В окошечке появилось лицо
стражника.
— Чего тебе? — спросил он узника.
Ган Исландец поднялся с каменного ложа.
— Мне холодно, приятель, каменная постель сыра и жестка, дай мне
пучок соломы для ложа и немного огня, чтобы согреться.

Глава XLIX
355
— Право же, не грех услужить бедняге, которого завтра повесят, —
ухмыльнулся стражник. — Деньги у тебя есть?
-Нет.
— Как это так? Самый знаменитый разбойник Норвегии не имеет
в своем кармане хотя бы нескольких паршивых золотых дукатов?
— Не имею, — повторил разбойник.
— Даже маленьких королевских экю?
— Нет и этого.
— И даже каких-нибудь несчастных нескольких аскалинов?
— Ничего! Совсем не на что купить ни крысиную шкуру, ни
человеческую душу.
Стражник покачал головой.
— В таком случае тебе не стоит жаловаться, эта камера не так уж
холодна, в сравнении с той, где ты будешь спать завтра, а уж будет ли
твоя постель жестка — и вовсе не заметишь.
С этими словами страж удалился. Проклиная его несговорчивость,
чудовище продолжало извиваться в цепях, временами издававших такой
звук, словно железо не выдерживало метаний узника и рвалось.
Но вот дубовая дверь отворилась. В сопровождении того же
стражника в темницу вошел одетый в красную саржу высокий человек с лампой
в руке. Узник перестал метаться.
— Ган Исландец, — обратился к нему человек в красном, — я Никол
Оругикс, дронтхеймский палач. На рассвете буду иметь честь повесить
твое превосходительство за шею на превосходной новой виселице на
славной площади Дронтхейма.
— Ты так уверен, что повесишь меня?
Палач рассмеялся:
— Хотелось бы, чтобы ты был так же уверен в том, что по лестнице
святого Иакова2 вознесешься прямо на небо, как я уверен, что на
рассвете ты поднимешься на виселицу по лестнице Никола Оругикса.
— Неужто? — с лукавым блеском в глазах спросил осужденный.
— Повторяю, господин разбойник, я палач провинции. — Оругикс
с гордым и довольным видом потер руки. — И право же, друг, нет на
свете королевства лучше нашего. Ах! Уж мои-то руки знают, сколько
весит человек, повешенный за шею.
— Тебе приходилось когда-нибудь пить кровь?
— Не приходилось, но я иногда подумываю об этом.
— Приходилось ли пожирать внутренности еще живого ребенка?
— Тоже нет, но я заставлял кости живых хрустеть между досками
дыбы, ломал руки и ноги в пыточном колесе, тупил пилы о черепа, сни-

мая скальпы, терзал трепещущую плоть раскаленными щипцами, сжигал
кровь в отворенных жилах, заливая туда расплавленное олово и кипящее
масло.
— Вижу, — задумчиво сказал разбойник, — ты тоже умеешь получать
от жизни свои маленькие радости.
— Уверен, если посчитать, — продолжал палач, — то из моих рук на
небо отправилось больше душ, чем из твоих, хоть ты и Ган Исландец.
Я уж не говорю о твоей собственной, которую ты отдашь мне завтра.
— Если только у меня есть душа, — заметил монстр. — Уж не
думаешь ли ты, дронтхеймский палач, что и впрямь сможешь выпустить из
тела Гана Исландца дух Ингольфа, а он не утащит с собой и твою душу?
Палач откровенно расхохотался:
— Ха, ну и хвастун! Вот завтра посмотрим...
— Посмотрим, — усмехнулся разбойник.
— Ну вот что, — посерьезнел палач, — я пришел говорить не о твоей
душе, а о твоем теле. Послушай-ка! Твой труп после смерти принадлежит

Глава XLIX
357
мне по праву. Но закон разрешает тебе продать его мне. Скажи, сколько
ты хочешь за свое тело?
— Сколько я хочу за мой труп?
— Именно, только цена должна быть разумной.
Ган Исландец обратился к стражнику:
— Ну-ка, приятель, за сколько продашь мне пучок соломы и немного
огня?
Стражник задумался.
— За два золотых дуката, — произнес он наконец.
— Пусть будет так. — Ган обратился к палачу: — За мой труп ты дашь
мне два золотых дуката.
— Два золотых дуката! — вознегодовал палач. — Так дорого? Два
золотых дуката за какой-то паршивый труп! Нет, не стану я платить такие
деньги!
— Ну что ж! — спокойно сказал разбойник, — Значит, мой труп ты не
получишь!
— Ты мог бы украшать Королевский музей в Копенгагене3 или
кунсткамеру в Бергене4, а без выкупа тебя выбросят на свалку.
— А мне-то что за дело?
— После твоей смерти люди еще долго могли бы приходить
любоваться на твой скелет и говорить: «Это останки знаменитого Гана
Исландца!» Служители любовно отполировали бы твои кости, связали бы их
медной проволочкой, поместили бы под стеклянный колпак и каждый
день стирали бы с него пыль. А если не продашь мне труп — не будет
никаких почестей! Подумай, что тебя ждет: выбросят на свалку, и
станешь добычей червей и грифов.
— Что ж! Буду, по крайней мере, походить на живых — их тоже сосут
малые и жрут большие хищники.
— Два золотых дуката! — шипел сквозь зубы палач. — Что за
немыслимые претензии! Умерь же цену, Ган Исландец, не то мы не договоримся.
— Это первая и, возможно, последняя сделка в моей жизни. Хочу,
чтобы она была солидной.
— Подумай о том, что в моих силах заставить тебя раскаяться в
глупом упорстве, ведь утром ты будешь целиком в моей власти.
— Ты и впрямь так думаешь?
Палач не уловил в этих словах иронии.
— Да, знаешь ли, — стал объяснять он, — есть один такой способ
затянуть петлю... А если будешь вести себя разумно, повешу как следует.
— Да плевал я на то, как ты обойдешься с моей шеей! — резко
оборвал его разбойник.
— Тебе мало двух королевских экю? Да на что они тебе?

358
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Об этом спроси у своего приятеля, — Ган указал на стражника, — он
требует два золотых дуката за пучок соломы и горящий фитилек.
— Что за наглость! — обратился палач к стражнику. — Клянусь пилой
святого Жозефа, просто возмутительно продавать огонь и клок соломы
по цене золота. Два дуката!
— Скажите спасибо, что не потребовал четыре! — с вызовом
отозвался стражник. — А уж вы-то, мэтр Никол, действительно скаредничаете.
Ну можно ли отказывать в двух дукатах за труп, который вы продадите
по меньшей мере за двадцать какому-нибудь ученому или доктору.
— Никогда не платил за труп больше пятнадцати аскалинов, —
упорствовал палач.
— Так то труп жалкого воришки или бедного еврея. А уж за тело
Гана Исландца вы заломите такую цену, какую захотите, никто не
сомневается.
Ган Исландец покачал головой.
— Ну что вы лезете не в свое дело! — возмутился палач. — Разве я
вмешиваюсь в ваше мародерство, считаю отнятые драгоценности, разве
говорю о грязной воде, которой вы разбавляете их и без того жидкую
похлебку, о том, как вы издеваетесь над заключенными, чтобы выжать
из них деньги? Нет, двух золотых дукатов я не дам!
— Без двух дукатов не будет ни соломы, ни огня, — стоял на своем
стражник.
— Без двух дукатов не будет трупа, — вставил неподвижно сидевший
на полу разбойник.
Палач после минутного раздумья топнул ногой.
— Ладно, у меня больше нет времени, ждут дела...
Он вытащил из кармана кожаный мешочек и нехотя развязал.
— Держи, проклятый исландский демон, вот твои два дуката. Уж
точно, Сатана не даст столько за твою душу, сколько я даю за тело.
Разбойник взял золотые монеты, а стражник тут же подставил
ладонь.
— Ну нет, приятель, сначала принеси то, что я просил.
Стражник немедленно принес охапку свежей соломы и поставил
возле узника железный противень, полный красных раскаленных углей.
— Как раз то, что нужно, — удовлетворенно заметил разбойник,
отдавая деньги. — Уж я погреюсь сегодня ночью... И вот что еще, — зловеще
добавил он, — эта камера примыкает к казарме мункхольмских аркебу-
зиров, ведь верно?
— Верно, — ответил стражник.
— Откуда ветер?
— Как будто с востока.

Глава XLIX
359
— Отлично!
— Зачем тебе это знать?
— Не твое дело.
— Ну, до встречи, приятель, рано утром разбужу.
— Ну конечно, до встречи! — повторил за ним разбойник
Грохот тяжелой двери помешал палачу и стражнику услышать
сопровождавший эти слова дьявольский смех.

L
— Ты надеялся умереть иначе?
Алекс. Суме. Саул1
Заглянем теперь в другую камеру военной тюрьмы, примыкающей
к казарме аркебузиров. В ней содержится наш старый знакомец
Туриаф Мусдемон.
Читатель наверняка удивлен, что такой пройдоха и ловкач, как
Мусдемон, сознался в преступлении и великодушно скрыл участие в нем
своего неблагодарного хозяина, канцлера Альфельда. Не думайте,
однако, что Мусдемон поступил так из благородства. Его великодушие и
добровольное признание свидетельствовали лишь о редкостной
изворотливости, которой он и воспользовался. Увидев, что сплетенная им адская
интрига полностью раскрыта, он на мгновение страшно испугался и
растерялся. Но когда первое потрясение прошло, Мусдемон со
свойственным его уму здравомыслием рассудил, что, не имея теперь возможности
погубить свои жертвы, он должен думать лишь о своем спасении. Перед
ним открывались теперь два пути — свалить всё на трусливо бросившего
его графа Альфельда или полностью взять на себя их общее
преступление. Всякий менее изворотливый человек схватился бы за первую
возможность, Мусдемон же выбрал вторую. Канцлер есть канцлер, к тому
же в найденных бумагах прямых обвинений против него не было и вся
вина таким образом ложилась на тайного секретаря. Однако граф успел
обменяться со слугой многозначительными взглядами. Всё вместе взятое
подтолкнуло последнего к решению не мешать судьям вынести ему
приговор. Он был уверен, что граф Альфельд поможет ему бежать если не
из благодарности за прошлую службу, то из заинтересованности в его
будущих услугах.
Мусдемон спокойно мерил шагами едва освещенную камеру, нимало
не сомневаясь, что ночью дверь тюрьмы для него откроется. Он с любо-

Глава L
361
пытством изучал старинный каменный мешок, построенный в древности
королями, имена которых история не сохранила, и отметил про себя, что
дощатый пол камеры гулко отзывается на его шаги, словно внизу под
ним пустота. Пленник заметил вделанное в стрельчатый свод толстое
железное кольцо с привязанным к нему обрывком старой веревки. Время
шло, и он с нетерпением слушал, как медленно бьют башенные часы, как
эти мрачные звуки разносятся в тишине ночи.
Наконец в коридоре послышались шаги, и сердце Мусдемона
забилось в надежде. Заскрежетали замки, упали цепи, дверь отворилась, и
лицо узника засветилось радостью.
Вошел человек в красных одеждах, тот, кого мы уже встречали в
камере Гана Исландца. Он нес под мышкой моток пеньковой веревки, его
сопровождали четыре стражника в черном, со шпагами и копьями.
Мусдемон был еще в платье и парике служащего судебного
ведомства, и его костюм произвел впечатление на человека в красном. Тот
поклонился, как привык обычно приветствовать подобных господ.
— Господин, — неуверенно обратился он к узнику, — это с вашей
милостью нам предстоит иметь дело?
— Да-да, — поспешно сказал Мусдемон, предвкушая близость побега
и не обращая внимания на вызывающе красные одежды вежливого
посетителя.
— Вас зовут... — человек всмотрелся в бумагу, которую держал перед
глазами, — Туриаф Мусдемон?
— Именно так. Друзья, вы пришли от имени великого канцлера?
— Да, ваша милость.
— Когда закончите вашу миссию, не забудьте передать его светлости
мою признательность.
Человек в красном поднял на него недоумевающий взгляд.
— Вашу признательность!..
— Да, без сомнения, друзья мои. Возможно, мне не удастся сделать
это самому.
— Возможно, — с иронией ответил ему красный человек.
— И передайте ему, — продолжал Мусдемон, — что я не останусь
в долгу и еще сослужу ему службу.
— Постараемся, — с иронией ответил человек в красных одеждах.
— Вы понимаете, — продолжал Мусдемон, — я не останусь в долгу
за подобную услугу.
— Клянусь крестом мошенника, — воскликнул незнакомец с грубым
смехом, — вас послушать, так его светлость готовит вам что-то совсем
особенное.

362
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Естественно, ведь в настоящий момент он лишь воздает мне по
моим заслугам!
— Именно по заслугам! И вы признаете, что это справедливо! За
двадцать два года, что я здесь служу, впервые слышу подобное признание.
Ну ладно, господин. Мы тут болтаем, а время идет. Вы готовы?
— Готов, — весело ответил Мусдемон, направляясь к двери.
— Постойте, постойте! — закричал красный человек, кладя на землю
моток веревки.
Мусдемон остановился.
— Зачем столько веревки? — спросил он.
— Ваша милость справедливо заметили, веревки действительно
больше, чем нужно. Дело в том, что в начале процесса я предполагал, что
осужденных будет гораздо больше.
Не переставая говорить, человек в красном принялся разматывать
веревку.
— Ну же, нам следует поторопиться, — нетерпеливо подгонял его
Мусдемон.
— Ваша милость что-то слишком спешит. Но, может быть, у вас есть
какое-нибудь желание?
— Только одно, и я вам уже сказал, — поблагодарите от меня его
светлость. Да скорее же, ради бога, — мне не терпится покинуть это место.
Долгая ли предстоит дорога?
— Дорога! — усмехнулся человек в красном, он уже выпрямился и
наматывал веревку на локоть. — Она не утомит вашу милость, мы всё
закончим, не выходя отсюда.
Мусдемон вздрогнул:
— О чем вы говорите?
— А вы о чем?
— О Господи! — Мусдемон побледнел, словно в лицо ему дохнуло
могильным холодом. — Кто вы?
— Палач.
Несчастный задрожал как осиновый лист.
— Разве вы пришли не для того, чтобы помочь мне бежать? —
спросил он упавшим голосом.
Палач громко расхохотался:
— Можно сказать и так! Пришел, чтобы отправить вас в страну
духов, где вас уже ждут.
Мусдемон бросился на землю к ногам палача:
— Пощадите! Смилуйтесь, пощадите!
— Право же, — недовольно сказал палач, — в первый раз ко мне
обращаются с такой просьбой. Вы что, за короля меня принимаете?

Глава L
363
Бедняга ползал по пыльному полу, пачкая платье. Совсем недавно
такой уверенный и спокойный, сейчас он бился лбом о доски, с глухими
сдавленными рыданиями целовал ноги палача.
— Тихо, тихо! — прикрикнул палач. — Никогда не видел, чтобы
черная мантия так унижалась перед моей красной курткой.
И он с презрением оттолкнул умолявшего его узника носком сапога.
— Приятель, молись лучше Богу и всем святым, они скорее тебя
услышат.
Мусдемон, на коленях, закрыв лицо руками, горько плакал. Тем
временем палач, приподнявшись на носках, продел свисавшую до пола
веревку в потолочное кольцо, закрепил ее двойным узлом и на свободном
конце сделал скользящую петлю.
— Готово, — повернулся он к осужденному, — ну как, покончим счеты
с жизнью?
— Нет! — в ужасе отшатнулся тот. — Нет-нет, это невозможно, здесь
какая-то страшная ошибка! Канцлер Альфельд не настолько подл... Я ему
слишком нужен. Вас наверняка прислали не ко мне. Дайте мне
возможность бежать, не гневите канцлера.
— Разве не ты сам сказал, что твое имя Туриаф Мусдемон? —
уточнил палач.
Узник ответил не сразу, что-то прикидывая про себя.
— Нет, — встрепенулся он, — нет, меня зовут вовсе не Мусдемон, я
Туриаф Оругикс.
— Оругикс? — поразился палач. — Оругикс!
Он торопливо сорвал с заключенного парик и изумленно воскликнул:
— Мой брат!
— Твой брат? — Голос осужденного выдавал его удивление, смущение
и радость. — Так ты?..
— Никол Оругикс, палач Дронтхейма, к твоим услугам, брат Туриаф.
Узник бросился на шею палача, называя его своим дорогим братом.
Сцена неожиданной встречи родственников растрогала бы сердце
случайного свидетеля. Туриаф с умоляющим выражением лица обнимал
Никола, а тот смотрел на него, пребьвзая в явном замешательстве.
Братьев можно было бы сравнить со слоном и тигром в тот момент, когда
огромное животное поставило многопудовую ногу на ничем не
защищенный живот хищника, и тот ластится к гиганту в надежде освободиться.
— Какое счастье, брат Никол! Я так рад снова тебя видеть!
— А я сердит на тебя, брат Туриаф.
Узник сделал вид, что не слышит, и продолжал с надеждой:
— У тебя, конечно, есть теперь и жена и дети? Ты познакомишь
меня с моей новой сестрой и дорогими племянниками?

364
Виктор Гюго. Ган Исландец
— Да хранит меня дьявольский крест! — пробормотал палач.
— Хочу быть им вторым отцом! Послушай, брат, я могуществен, у
меня возможности...
— Я знаю, что у тебя всё это было! — зловещим тоном произнес
брат. — А сейчас ты должен думать только о своем ангеле-хранителе.
Надежда в глазах осужденного померкла.
— О боже, что это значит, дорогой Никол? Разве я теперь не спасен,
ведь я вновь обрел родного брата! Подумай, ведь нас носило одно чрево,
вскормила одна грудь, мы играли в одни детские игры... Пойми же,
Никол, что ты мне брат!
— До этого часа ты почему-то ни разу об этом не вспомнил! — с
негодованием произнес Никол.
— О нет, невозможно умереть от руки собственного брата!
— Ты сам во всём виноват, Туриаф. Ты испортил мою карьеру,
помешал мне стать королевским палачом в Копенгагене, повелел назначить
меня провинциальным палачом в это захудалое место... Если бы ты не
показал себя таким плохим братом, тебе не пришлось бы сейчас
жаловаться. И если бы меня не было в Дронтхейме, то твоим делом занялся
бы кто-нибудь другой. Ну хватит болтать, брат, настало время тебе
умереть.
Для злодея смерть всегда страшна тем же, чем она желанна для
праведника, — оба покидают свою земную оболочку, но праведный
человек освобождается от тела, как от тюрьмы, злого же смерть забирает из
тела, как из крепости. В роковой момент перед порочной душой
разверзается ад. Она с тревогой стучит в мрачные врата, и не пустота отвечает
ей, но нечто ужасное.
Осужденный с душераздирающими стонами катался по полу.
— Смилуйся, Господи! Святые небесные ангелы, если вы есть,
сжальтесь надо мной! Никол, мой Никол, во имя нашей матери, молю, не
отнимай мою жизнь!
Палач показал пергамент:
— Не могу... Приказ...
— Приказ не обо мне, — в отчаянии убеждал его узник, — там речь
о Мусдемоне, а я Туриаф Оругикс.
— Такие шутки сейчас неуместны! — пожал плечами Никол. — Я
прекрасно знаю, что речь идет о тебе. К тому же, — жестко добавил он, —
раз вчера ты не был для своего брата Туриафом Оругиксом, так и
сегодня для него ты остаешься Туриафом Мусдемоном.
— Брат, мой брат! — причитал несчастный. — Подожди хоть до
завтра! Не могу поверить, что великий канцлер распорядился умертвить
меня. Это какое-то недоразумение! Граф Альфельд меня очень любит, кля-

Глава L
365
нусь жизнью, дорогой Никол! Я скоро снова войду в милость и сослужу
тебе хорошую службу...
— Ты можешь оказать мне только одну услугу, Туриаф, — прервал
палач. — Я уже потерял две казни, на которые больше всего
рассчитывал, — Шумахера и сына вице-короля. Мне всегда не везет. Остаются
двое — Ган Исландец и ты. Будучи ночной и тайной, твоя казнь принесет
мне двенадцать золотых дукатов. Не мешай же спокойно работать, это
единственное, что мне от тебя надо.
— О милосердный Боже! — простонал Мусдемон.
— Поверь, это произойдет в первый и последний раз. Обещаю, что
мучиться не будешь, повешу по-братски. Да успокойся же...
Мусдемон поднялся с пола. Его позеленевшие губы дрожали, на них
выступила пена, зубы стучали, ноздри раздувались от ярости.
— Дьявол! — закричал он. — Я спас Альфельда! Обнимал брата! А они
меня убивают! И убивают ночью, в камере, когда никто не слышит моих
проклятий! Мой обвиняющий голос не разносится из конца в конец
королевства, я лишен возможности сорвать покровы с их преступлений!
Презренный, — обратился он к палачу, — так ты собираешься стать
братоубийцей?!
— Я палач, — бесстрастно ответил Никол.
С воплем «Нет!» узник бросился на брата, глаза его метали молнии и
проливали слезы, как у затравленного быка.
— Нет, я не хочу так умирать! — кричал он. — Я жил как скользкая
змея не для того, чтобы умереть, словно раздавленный ногой жалкий
червь! Я расстанусь с жизнью, сделав последний укус, но для кого-то он
будет смертельным!
С этими словами узник как на самого заклятого врага бросился на
того, кого только что по-братски обнимал. Доселе ласковый и льстивый,
Мусдемон наконец показал свое истинное лицо. Отчаяние всколыхнулось
в его душе, как винный осадок, и если раньше он уподоблялся
ползающему тигру, то теперь, тоже словно тигр, прыгнул. Трудно было бы сказать,
какой из братьев выглядел сейчас страшнее. Они боролись. Один — с
настойчивой жестокостью дикого зверя, другой — со злобным коварством
дьявола.
Но невозмутимые до сих пор стражники теперь не могли больше
оставаться в стороне. Они пришли на помощь палачу, и Мусдемону, силы
которого подпитывались бешенством отчаяния, пришлось ослабить
хватку. Он прижался животом к стене и, ломая о камень ногти, стал издавать
невнятные, походившие на вой вопли:
— Умереть! Тысяча чертей! Умереть, не пронзив криками эти своды,
не разнеся эти стены!

366
Виктор Гюго. Ган Исландец
Его усадили, и он уже не сопротивлялся, обессилев от
бессмысленного порыва. Когда его раздевали для казни, из кармана выпал
запечатанный пакет.
— Что это? — спросил палач.
В потухшем взгляде осужденного сверкнул адский огонек.
— Как я мог об этом забыть? — прошептали дрожащие губы. —
Послушай, брат Никол, — голос окреп и стал почти дружеским, — эти
бумаги принадлежат великому канцлеру. Обещай передать их ему и делай
потом со мной что хочешь.
— Раз ты успокоился, обещаю выполнить твою последнюю волю, хотя
ты и был плохим братом. Бумаги попадут к канцлеру, слово Оругикса.
— Попроси, чтобы тебе разрешили лично их передать, — узник
даже улыбнулся палачу, но тот мало смыслил в улыбках, — бумаги
доставят его светлости большое удовольствие, и, возможно, он тебя
отблагодарит.
— Правда, брат? Ну спасибо. — Никол был доволен. — Может, даже
даст диплом королевского палача, а? Ладно, давай расстанемся
по-доброму. Прощаю тебе царапины, которыми ты меня разукрасил, а ты прости
мне это веревочное ожерелье...
— Канцлер обещал мне другое ожерелье, — грустно заметил Мусде-
мон.
Стражники поставили осужденного в центр камеры, а палач надел
ему на шею роковую петлю.
— Туриаф, ты готов?
— Минуту! Одну минуту! — Смертник почувствовал прежний ужас. —
Смилуйся, брат, не затягивай петлю, пока я сам не скажу.
— Мне нет нужды ее затягивать, — ответил палач. Минуту спустя он
повторил вопрос: — Ты готов?
— Еще немного! Ах, неужели я умираю?!
— Туриаф, мне некогда ждать.
Говоря эти слова, Никол сделал стражникам знак отойти от
смертника.
— Еще раз дай слово, брат, что не забудешь вручить пакет графу
Альфельду.
— Будь спокоен, — заверил его брат и спросил в третий раз: — Ты
готов?
Несчастный открыл было рот, чтобы выпросить еще одну минуту
жизни, но в этот момент палач, потеряв терпение, наклонился и
повернул торчавшую из пола медную рукоятку.
Под ногами смертника открылся квадратный люк, и повешенный
исчез в нем, мгновенно натянув веревку, сильно задрожавшую от кон-

Глава L
367
вульсий умирающего. Ничего не было видно, лишь веревка дергалась
в черной дыре, откуда в камеру врывался свежий ветер и гул бегущей
внизу воды.
Охваченные ужасом стражники попятились. Палач подошел к
открытому люку, схватился за дрожавшую веревку и, встав ногами на
плечи повешенного, замер над бездной. Веревка натянулась и перестала
дергаться. Снизу донесся последний вздох.
— Всё в порядке, — удовлетворенно сказал палач, вылезая из люка. —
Прощай, брат.
Он вытащил из кармана складной нож.
— Будешь кормить рыбу в заливе. Твое тело станет добычей волн, а
душа — добычей адского огня.
И он перерезал веревку. Обрывок ее рванулся к потолку, под ногами
послышался сильный всплеск от падения тела, сменившийся обычным
шумом воды, продолжавшей свой подземный бег к заливу.
Палач закрыл люк. Распрямившись, он увидел, что камера полна
дыма.
— В чем дело? Откуда дым? — обратился он к стражникам.
Те, как и он, ничего не понимали. Открыв дверь, они увидели, что
коридоры также заполнены густым смрадным дымом. Встревоженные и
удивленные, все пятеро через потайную дверь выбежали во двор, где их
ожидало ужасное зрелище. Военная тюрьма и казарма аркебузиров были
объяты огнем, и его всё сильнее раздувал восточный ветер. Клубящееся
пламя лизало каменные стены, словно короной увенчивало раскаленные
крыши, вырывалось из отверстых окон. Черные мункхольмские башни
то краснели от зловещего света, то скрывались в густых облаках дыма.
Пробегавший мимо тюремщик на ходу прокричал, что пожар
начался в камере Гана Исландца, которому имели неосторожность дать огня и
соломы, а стражники Гана в это время спали.
— Не везет так не везет! — огорчился Оругикс. — Вот и Ган Исландец
от меня ускользнул! Сгорел, конечно, образина! И тело его пропало зря,
а ведь я заплатил за него два золотых дуката!
В это время разбуженные внезапным призраком смерти аркебузиры
столпились в проеме большой двери, зажатые со всех сторон
пылающими обломками. Слышались их полные отчаяния и ужаса вопли, в
объятых пламенем окнах мелькали мечущиеся фигуры. Некоторые
выбрасывались из окон во двор, предпочитая смерти в огне смерть на каменных
плитах. Торжествующее пламя охватило здание, прежде чем сбежались
остатки гарнизона, но спасти уже никого было невозможно. Хорошо еще,
что казарма стояла в стороне от других построек. Когда ударами топоров

Глава L
369
удалось наконец выбить главную дверь, было уже поздно, ибо в этот
самый момент пылающая крыша со страшным грохотом обрушилась на
несчастных солдат, увлекая за собой горящие балки перекрытий. Здание
исчезло в вихре светящихся искр и густого раскаленного дыма. Скоро
внутри стихли и слабеющие крики.
На следующее утро посреди квадратного двора чернели лишь четыре
еще теплые стены, окружавшие раскаленные дымящиеся обломки,
которые продолжали пожирать друг друга, словно дикие звери. Когда руины
немного остыли, их начали разгребать. Под слоем камней, балок и
расплавленного железа нашли лишь кости и изуродованные трупы.
Тридцать почти полностью изувеченных солдатских трупов — вот всё, что
осталось от великолепного мункхольмского полка.
Разбирая обломки тюрьмы, добрались и до роковой камеры, где
содержался Ган Исландец и откуда распространился пожар. Здесь, рядом
с железной жаровней, нашли обгоревшие останки закованного в цепи
человеческого тела. Удивительно было, что среди пепла лежали два черепа
и лишь один обгоревший скелет.

LI
Саладин
Ну, Ибрагим, ты мне — желанный вестник!
Вот наконец! Ну, так! Благодарю
За доброе известье!
Первый мамелюк
[оживая)
А дальше?
Саладин
Что ж ты стоишь? Ступай.
Первый мамелюк
Желанный вестник
С тем и уйдет?
Саладин
Чего ж тебе еще?
Лессинг. Натан Мудрый1
Граф Альфельд, бледный и возбужденный, мерил шагами свои
апартаменты. Он судорожно сжимал в руках только что
полученный пакет с письмами и в бессильной ярости топтал ногами
блестящий мрамор пола и ковры с золотой бахромой.
В другом конце зала в почтительной позе стоял Никол Оругикс в
своей неизменной красной одежде, со шляпой в руке.
— Ну, услужил, Мусдемон! — в гневе сжав зубы так, что вздулись
желваки, бормотал канцлер.

Глава LI
371
Палач робко следил за ним непонимающим взглядом:
— Его светлость довольны?
— Чего тебе надо? — резко повернулся к нему канцлер.
Палач, обрадованный, что сумел привлечь внимание канцлера, с
надеждой заулыбался:
— Чего я хочу, ваша светлость? Место королевского палача в
Копенгагене, если ваша светлость соблаговолит вознаградить этой высокой
милостью хорошие новости, что я принес.
Канцлер приказал двум стоявшим на часах у дверей его
апартаментов солдатам с алебардами:
— Схватить его! Этот пройдоха имеет наглость смеяться надо мной.
Стражники окружили растерянного и ничего не понимающего
Никола. Он решился на последнюю попытку:
— Господин...
— Ты больше не палач Дронтхейма! Я аннулирую твой диплом! —
Канцлер с гневом захлопнул за ним дверь.
Граф снова схватил письма и стал их перечитывать, словно упиваясь
своим бесчестьем, ибо в пакете была старая переписка графини с Мусде-
моном. Канцлер хорошо знал почерк Эльфеж. Из писем было ясно, что
Ульрика не его дочь и оплакиваемый им Фредерик, возможно, тоже не
его сын. Бедный Альфельд оказался жестоко наказан за гордыню и
совершенные преступления. Мало того, что из его рук выскользнуло орудие
мести, — все его далекоидущие замыслы рухнули, прошлое опозорено,
будущего нет. Он хотел погубить своих врагов, но погубил лишь своего
советчика и доверие к себе. Погибло всё, вплоть до прав мужа и отца.
Канцлер решает в последний раз увидеть предавшую его жену.
Быстрым шагом идет он через огромные залы, словно карающий меч,
сжимая в руках письма. В ярости распахивает двери покоев Эльфеж,
входит...
Грешная супруга только что узнала от полковника Вётхауна о
страшной смерти своего сына Фредерика.
Бедная мать лишилась рассудка.

Заключение
— Я сказал в шутку, а вы приняли всерьез.
Из испанских романсеро
Король Альфонс — Бернардо1
Вот уже две недели в Дронтхейме — и в городе, и в провинции —
обсуждали описанные нами события, судача о них на разные
лады. Горожане, столь жадно, но тщетно ожидавшие зрелища
семи казней, уже перестали на это надеяться, а полуслепые
старухи рассказывали, что видели в ночь пожара, как Ган Исландец взвился
в небо в языке пламени, на лету обрушив ногой горящую крышу на мунк-
хольмских аркебузиров.
После отсутствия, показавшегося Этель бесконечным, Орденер
наконец появился в главной башне Шлезвигского Льва в сопровождении
генерала Левена Кнуда и священника Атанаса Мундера.
Шумахер, как обычно, прогуливался по саду, опираясь на руку
дочери. Молодым супругам в эти минуты было нелегко удержаться от
объятий, но пришлось пока довольствоваться лишь взглядами. Шумахер
с жаром пожал молодому человеку руку и весьма любезно
поприветствовал пришедших с ним гостей.
— Молодой человек, — сказал старый узник, — да благословит Небо
ваш приход!
— Господин, — поклонился Орденер, — я только что приехал. Ездил
в Берген повидаться с отцом, теперь вернулся в Дронтхейм, чтобы
обнять моего второго отца.
— Что вы хотите сказать? — не понял старик.
— Прошу отдать за меня вашу дочь, благородный господин.

Заключение
373
— Мою дочь! — Узник оторопело повернулся к покрасневшей,
взволнованной Этель.
— Да, господин. Я люблю вашу дочь и хочу посвятить ей свою жизнь.
Этель принадлежит мне.
Шумахер потемнел лицом:
— Вы благородный и достойный юноша, сын мой, и хотя ваш отец
сделал мне много зла, я ради вас прощаю его. Я очень желал бы этого
союза, но есть препятствие.
— Какое, господин? — заволновался Орденер.
— Вы сказали, что любите мою дочь, но уверены ли в том, что она
любит вас?
Влюбленные с облегчением переглянулись.
— Увы, — продолжал отец, — я огорчен, вы мне нравитесь, и я бы
охотно назвал вас своим сыном, но дочь вряд ли согласится. Совсем
недавно она мне заявила о своем отвращении к вам. После вашего отъезда
Этель молчала, когда я заговаривал о вас, и пресекала всякую мою
попытку поговорить о молодом Гульденлеве, словно это ей неприятно.
Откажитесь же от нее, Орденер, ведь от любви, как и от ненависти, можно
излечиться.
— Господин... — Орденер просто остолбенел.
— Отец мой!.. — умоляюще воскликнула Этель.
— Не волнуйся, дочь, — перебил старик, — не скрою, я хочу этой
свадьбы, но, раз ты противишься, не буду тебя неволить. За эти две
недели я сильно изменился. Принуждать не стану, ты свободна.
Атанас Мундер улыбнулся.
— Вовсе нет, — сказал он.
— Вы ошибаетесь, благородный отец, — осмелела Этель, — я вовсе не
ненавижу Орденера.
— Разве?! — удивился отец.
— Я... — начала Этель и остановилась.
Орденер опустился перед стариком на колени.
— Она моя жена, отец. Простите нас, как простил другой мой отец, и
благословите ваших детей.
Потрясенный до глубины души Шумахер благословил склонившуюся
перед ним пару.
— Я столько проклинал в моей жизни, что теперь рал любой
возможности кого-нибудь благословить, — сказал он. — Но объясните...
Когда всё разъяснилось, от нежности, любви и признательности
старик расплакался.
— Я стар и считал себя мудрецом, но не сумел понять сердце
молодой девушки, — сокрушался благородный старец.

Заключение
375
— Меня зовут теперь Орденер Гульденлев! — по-детски радовалась
Этель.
— Орденер Гульденлев, — успокоившись, подхватил Шумахер, — вы
благороднее меня. В годы процветания я вряд ли снизошел бы до того,
чтобы связать себя узами брака с дочерью какого-то опозоренного
преступника.
Генерал Кнуд взял руку пленника и вложил в нее свиток
пергаментной бумаги.
— Не говорите так, господин граф. Здесь все ваши титулы — король
отправил Дисполсена, чтобы вернуть их вам. Его величество
присоединил к этому указ о помиловании и свободе. Таково приданое графини
Даннескьольд, вашей дочери.
— Помилование! Свобода! — Этель пришла в восторг.
— Графиня Даннескьольд! — вторил отец.
— Именно так, граф, — подтвердил генерал. — Вас восстанавливают
во всех правах, возвращают отнятые привилегии и состояние.
— Кому я всем этим обязан? — спросил счастливый Шумахер.
— Генералу Левену Кнуду, — ответил Орденер.
— Левену Кнуду! — всплеснул руками узник. — Не говорил ли я,
господин губернатор, что Левен Кнуд лучший из людей? Но почему он сам
не пришел объявить о моем счастье?
Орденер с удивлением указал на улыбавшегося и одновременно
утиравшего слезы генерала:
— Да вот же он!
Встреча двух товарищей по ушедшей молодости и былому
могуществу была весьма трогательной. Сердце Шумахера совсем растаяло. Узнав
Гана Исландца, старик перестал ненавидеть людей, узнав Орденера и
Левена, он стал их любить.
Вскоре союз, заключенный в мрачной темнице, отметили
торжественными празднествами. Юным супругам, в лицо которым совсем
недавно ухмылялась смерть, теперь щедро улыбнулась жизнь. Граф Альфельд
стал свидетелем их счастья, и это было для него самым тяжелым
наказанием.
Радость не миновала и Атанаса Мундера — он добился помилования
для своих двенадцати осужденных. К тому же Орденеру удалось
освободить своих товарищей по несчастью — Кеннибола, Ионаса и Норбита.
Они вернулись домой и объявили успокоившимся рудокопам об отмене
королевской опеки.
Шумахеру недолго пришлось радоваться союзу Этель и Орденера.
Счастье и свобода слишком потрясли его душу, и она отлетела к иной

376
Виктор Гюго. Ган Исландец
свободе, иному счастью. Старый граф умер в том же, 1699 году. Это
горе, поразив его детей, словно напомнило им, что на земле безоблачное
счастье невозможно. Благородного старца похоронили в церкви Вира,
владении его зятя в Ютландии. Могила сохранила за ним все титулы,
которые отняла тюрьма.
От союза Орденера и Этель пошел графский род Даннескьольдов.
Конец

Ган Исландец. Ил. 1
Титульный лист парижского издания 1866 года романа «Ган
Исландец» с иллюстрациями Эдуара Риу (1833—1900).

Ган Исландец. Ил. 2
Толпа увеличивалась с каждой минутой. В это время
проезжавший в сторону порта молодой человек, увидев столько
народу, соскочил с лошади и вошел в Спладгест.

Ган Исландец. Ил. 3
Лодка, в которой сидел молодой человек с черным
плюмажем на шляпе, медленно приближалась к печальным скалам
Мункхольма. Солнце быстро садилось позади одинокого
замка.

Ган Исландец. Ил. 4
Орденер, претворяя в жизнь принцип независимости по
Шумахеру, бросился в холодную воду залива.

Ган Исландец.//л. 5
Перед юношей возникла длинная, худая и бледная
физиономия Спьягудри. Одежда служителя была в беспорядке,
волосы стояли дыбом, в окровавленных руках дрожал фонарь.

Ган Исландец. Ил. 6
Страшный ночной гость был вооружен длинной саблей,
кинжалом без ножен и опирался на длинную рукоять
двустороннего каменного топора.

Ган Исландец.//л. 7
Гордая графиня растерянно опустила голову.

Ган Исландец. Ил. 8
«С бандитом, — перебил его Орденер, — у вас существует
тайная связь. Если вы не сообщник, то без колебаний
отправитесь со мной на его поиски». Спьягудри не сумел скрыть
ужаса.

Ган Исландец. Ил. 9
«Повелитель и отец мой, — смущенно сказала она, — я взяла
с собой книгу "Эдды"». — «Хорошо, почитайте мне, дочь
моя», — ответил Шумахер и снова впал в задумчивость.

Ган Исландец. Ял. 10
Они встали. Орденер вложил ладонь Этель в свою. Они
молча пошли по извилистым аллеям темного сада.

Ган Исландец.//л. 77
Орденер бросился под темные своды винтовой лестницы.

Ган Исландец. Ил. 12
Мгновенно, с такой неистовостью, словно только и ждала
этого сигнала, началась буря.

Ган Исландец. Ил. 13
«Я, великий канцлер ордена Виселицы!»

Ган Исландец. Ил. 14
Восклицание еще висело в воздухе, а в дверь башни уже
стучали.

Ган Исландец. Ил. 15
Хозяин харчевни вошел в комнату богатого постояльца и,
склонившись в глубоком поклоне, объявил о прибытии гонца.

Ган Исландец. Ил. 16
Мысли Орденера улетали к Дронтхеймскому заливу, в
мрачную тюрьму, где в холодной башне в заточении томилось
существо, с которым были связаны его надежды на счастье.

Ган Исландец. 1Í4. 77
«Дети мои, я вернулся из-за вас. Господь, конечно, не
допустит, чтобы эта имеющая благие цели задержка повредила
тем, кому необходимо сейчас мое присутствие».

Ган Исландец. Ил. 18
Двое из гревшихся у огня были в фетровых шляпах и
широких брюках королевских рудокопов. Третий был горец из
северных районов Норвегии.

Ган Исландец. Ил. 19
Орденер хранил молчание.

Ган Исландец. Ил. 20
Двое закутанных в черные плащи всадников ранним утром
ехали по одной из тысяч узких и извилистых дорог, во всех
направлениях пересекающих лес между озерами Смиасен и
Спарбо.

Ган Исландец. Ил. 21
«Это и есть потерна Малёр. Нам встретится еще много
любопытных строений, характерных для древних норвежских
замков».

Ган Исландец. Ил. 22
Проникнуть внутрь было непросто: землю устилали камни
и крупные обломки скал, а между ними укоренились
колючие кусты, делая развалины почти непроходимыми.

Ган Исландец,-Ил. 23.
Ухватив несчастного своими железными руками, разбойник
оттащил жертву от башни. Развалины огласил страшный
крик, за которым последовали громкие раскаты смеха.

Ган Исландец. Ил. 24
В наши дни путешественник не найдет в горах неподалеку
от озера Смиасен того, что норвежцы, жившие в
семнадцатом столетии, назьшали руинами Арбара.

Ган Исландец. Ил. 25
Битва продолжалась, а побитый медведь вернулся к месту
своего сна.

Ган Исландец. Ил. 26
В это время заскучавший от бездействия медведь, крадучись,
приблизился к лежавшему в тени еще живому человеку.

Ган Исландец. Ил. 27
Разбойник хохотал. Смех сливался со стонами отца над
телом его убитого ребенка, и слышать это было невыносимо.

Ган Исландец. Ил. 28
Орденер шел, то спотыкаясь о камни в русле высохшего
ручья, то перебираясь по ненадежным мосткам над дорогой,
которую прошедшей ночью затопил ливень.

Ган Исландец. Ил. 29
Орденер вступил под своды пещеры, на тысячи ладов
отражавшие звуки его шагов, не таясь.

Ган Исландец. Ил. 30
Орденер обхватил противника обеими руками, взялся за
середину лезвия шпаги и вогнал ее под прямым углом прямо
в спину разбойника.

Ган Исландец. Ил. 31
Орденер решительно ухватился за железные прутья и стал
спускаться, не думая о том, как глубок колодец, и не зная,
суждено ли ему снова увидеть солнце.

Ган Исландец. Ил. 32
На вой загнанного медведя прибежал низенький человек,
монстр с каменным топором, и бросился на них, защищая
зверя. Шестеро несчастных пали жертвой обоих чудовищ.

Ган Исландец. Ил. 33
Поток мятежников катился с глухим шумом, наполняя
хвойные леса звуками охотничьих рогов горцев Северного Дронт-
хейма.

Ган Исландец. Ил. 34
Перед Этель появилась высокая бледная женщина в белом.

Ган Исландец. Ил. 35
«Входим в ущелье Черного Столба. Тихо!..»

Ган Исландец. Ил. 36
Через минуту два страшных соперника яростно набросились
друг на друга. Встретились топоры: один — из железа,
другой — из камня.

Ган Исландец. Ил. 37
Небо стало черным от слетавшихся воронов. В ущелье
Черного Столба зверь с человеческим лицом сидел на груде
мертвецов и пил их кровь.

Ган Исландец. Ил. 38
«Слушай, жена, слушайте, дети! Чтоб мне разучиться держать
топор и вязать скользящую петлю, если через месяц я не
стану королевским палачом!»

Ган Исландец. Ил. 39
Перед этим окном с тюремной решеткой сидела дама в
черных одеждах с вуалью, она молча сделала девушке знак
сесть рядом. Растерянная узница повиновалась.

Ган Исландец. Ил. 40
«Старик, — строго сказал судья, — объявите ваше имя и кто
вы такой». Старец поднял красивую голову.

Ган Исландец. Ил. 41
Обвиняемый был благороден и горделив. Он ответил на
обращенный к нему вопрос отчетливо и громко: «Меня зовут Ор-
денер Гульденлев, барон Торвик, кавалер ордена Даннеб-
рога».

Ган Исландец. Ил. 42
«Орденер, — начала она, — я пришла спасти тебя».

Ган Исландец. Ил. 43
Перед трибуналом возвышался гигант с веревкой на шее —
через несколько часов эта веревка должна была лишить его
жизни.

Ган Исландец. Ил. 44
«Эй, судьи, так кто тут Ган Исландец?»

Ган Исландец. Ил. 45
На плацу, окруженный солдатами, построенными в каре,
возвышался обтянутый черным эшафот. По нему расхаживал,
опираясь на топор, человек в красном.

Атанас Мундер.

Ган Исландец. Ил. 47
«Обещаю, что мучиться не будешь, повешу по-братски».

Ган Исландец. Ил. 48
Военная тюрьма и казарма аркебузиров были объяты огнем.

Ган Исландец. Ил. 1
Титульный лист парижского издания 1948 года романа «Ган
Исландец» с иллюстрациями Луи Бертомме Сент-Андре
(1905-1977).

Ган Исландец. Ил. 2
Орденер Гульденлев, барон Торвик, кавалер ордена
Даннеброга.

Ган Исландец. Ил. 3
Тут распахнулась дверь, в комнату вошел человек в
черном и начал читать приказ, предписывающий Шумахеру
и его дочери следовать за ним.

Ган Исландец. Ил. 4
Глаза разбойника горели яростнее, а лицо казалось
более грозным, чем у всех нападавших вместе взятых.

Ган Исландец. Ил. 5
Коротышка, бормоча что-то на неведомом языке и с
невероятной ловкостью орудуя кинжалом и саблей,
принялся обнажать череп покойника.

Ган Исландец. Ил. 6
Вошедший привратник объявил, что посланник его
светлости великого канцлера желает говорить с благородной
дамой.

Ган Исландец. Ил. 7
Отшельник вытащил из-под своей хламиды полную
чистой воды большую фляжку и налил жидкость в стакан.

Ган Исландец. Ил. 8
Это был человеческий череп. Женщина в ужасе
вскрикнула. Не в силах вымолвить хоть слово, она лишь
отшатнулась.

Ган Исландец. Лл. 9
Ухватив несчастного своими железными руками, он
легко, словно тигр малую добычу, оттащил жертву от
башни.

Ган Исландец. Ил. 10
Когда граф и его помощники уже праздновали победу,
у края лестницы показалась огромная голова белого
медведя. Нападавшие в панике отступили.

Ган Исландец. Ил. П
С другой стороны друидического жертвенника
показалась рыжеволосая ухмыляющаяся голова.

Ган Исландец. Ил. 12
Через минуту два страшных соперника яростно
набросились друг на друга. Встретились топоры: один — из
железа, другой — из камня.

Ган Исландец. Ил. 13
Орденер никогда в жизни не испытывал большей
радости. Он нежно прижимал к груди свое сокровище, и
никакая сила не могла бы развести руки, обвившие стройный
стан.

Ган Исландец. Ил. 14
Молодые люди опустились на колени перед взиравшим на
них с волнением и жалостью священником.

Ган Исландец. Ил. 15
Чудовище продолжало извиваться в цепях. Но вот
дубовая дверь отворилась. В сопровождении стражника в
темницу вошел одетый в красную саржу высокий
человек с лампой в руке.

БЮГ-ЖАРГАЛЬ
1791

Титульный лист парижского издания 1890 года романа «Бюг-Жар-
галь» с иллюстрациями Жоржа Ру (ок. 1850—1929)

Предисловие к изданию 1832 года
В 1818 году, когда автору настоящей книги было шестнадцать лет, он
держал пари, что за две недели сумеет сочинить роман. Так появился
«Бюг-Жаргаль». В шестнадцать лет держат пари по любому поводу и
пишут на любую тему.
Таким образом, эта книга была написана за два года до «Гана
Исландца». И хотя по прошествии семи лет, в 1825 году, автор переработал ее и
многое написал заново, тем не менее она и по существу, и во многих
деталях остается первым его творением.
Автор просит читателей простить его за то, что привлекает их
внимание к подобным мелочам, но думает, что редкие любители располагать
произведения всякого, даже малоизвестного, поэта по старшинству, в
порядке их появления на свет, не станут пенять ему на то, что он сообщил
им дату рождения «Бюг-Жаргаля». Сам же автор, подобно страннику,
который, идя своей дорогой, оборачивается назад, стараясь в туманной дали
разглядеть начало пути, хотел поделиться воспоминаниями о том
времени, полном чистоты, смелости и доверчивости, когда он взял приступом
этот грандиозный сюжет — восстание негров на Сан-Доминго в 1791 году1,
борьбу титанов, в которой участвовали три мира: Европа и Африка как
противники и Америка как поле боя.
24 марта 1832 г.

Предисловие к изданию 1826 года1
Сюжет настоящего романа основан на одном из эпизодов восстания
невольников на Сан-Доминго в 1791 году и может показаться навеянным
известными событиями2, что на первый взгляд должно было помешать
автору издать его. Однако первоначальный вариант этого небольшого
сочинения был отпечатан и распространен, хотя и ограниченным
тиражом, еще в 1820 году, в эпоху, когда политики нисколько не
интересовались Гаити, и совершенно ясно, что если его содержание вызывает теперь
особый интерес, то не потому, что к этому стремился автор. События
сложились так, что нашли отклик в книге, а не книга откликнулась на
события.
Как бы то ни было, автор не думал извлекать эту работу из мрака
забвения, где она была погребена, но его известили, что один столичный
книгопродавец собирается переиздать сей анонимный набросок, и автор
счел своим долгом предотвратить это, самостоятельно опубликовав свое
произведение, пересмотрев его и несколько переделав. Данная
предосторожность избавляет его от уколов авторского самолюбия, а
предприимчивого книгопродавца — от соблазна низкой спекуляции.
Многие видные люди, жители колоний или должностные лица,
которых так или иначе коснулись волнения на Сан-Доминго, узнав о
готовящемся издании этой работы, пожелали по собственному почину прислать
автору некоторые материалы, тем более ценные, что почти все они не
были опубликованы. Автор выражает им самую искреннюю
благодарность, ибо эти документы помогли ему дополнить рассказ капитана
д'Оверне подробностями местной жизни и уточнить многое, что
вызывало сомнение в исторической достоверности.
Наконец, автор должен сообщить читателю, что история Бюг-Жарга-
ля задумывалась лишь как одна из частей более крупного произведения,
которое должно было называться «Рассказы в походной палатке». Оно
должно было состоять из историй нескольких французских офицеров —

Предисловие к изданию 1826 года
381
участников войн эпохи Революции, которые договорились коротать
длинные ночи на биваках, обмениваясь байками из своей жизни.
Предлагаемый читателю сюжет был одним из таких рассказов, его можно легко
отделить от остальных. К тому же произведение, частью которого он
должен был стать, не закончено, никогда не будет закончено и не стоит
того, чтобы увидеть свет.

I
Когда пришел черед капитана Леопольда д'Оверне1, он с
недоумением поднял глаза и признался присутствующим, что не
знает в своей жизни решительно ни одного события,
достойного их внимания.
— Что вы, капитан, — отозвался лейтенант Анри. — Ведь вы, говорят,
много путешествовали и повидали свет. Вы бывали, кажется, на
Антильских островах2, в Африке, в Италии, в Испании? О! Капитан, посмотрите,
ваш хромой пес!
Д'Оверне вздрогнул, выронил сигару, быстро обернулся ко входу
в палатку, и в ту же минуту к нему подбежал, прихрамывая, огромный
пес.
На бегу собака раздавила сигару капитана, но он не обратил на это
никакого внимания. Пес лизал ему сапоги, вилял хвостом, лаял, радостно
прыгал вокруг и, наконец, улегся у его ног. Взволнованный и
растроганный капитан рассеянно гладил его левой рукой, отстегивая правой ремень
своей каски, и повторял: «Это ты, Раек! Это ты!» Вдруг он воскликнул:
— Но кто же тебя привел?

384
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
— С вашего позволения, господин капитан...
У входа, откинув полог палатки, уже несколько минут стоял
сержант Тадэ, скрывая правую руку под мундиром, и со слезами на глазах
молча наблюдал развязку этой одиссеи. Наконец он осмелился
произнести: «С вашего позволения, господин капитан...», и д'Оверне взглянул
на него.
— Это ты, Тад? Черт возьми, как ты умудрился? Бедный пес! Я
думал, он в лагере англичан. Где ты его нашел?
— Слава богу, вы видите, господин капитан, что теперь я так же
весел, как ваш племянник, когда вы учили его склонять по-латыни «cornu —
рог», «cornus — рога»...
— Да ты расскажи толком, как нашелся Раек?
— Он не нашелся, господин капитан, мне пришлось самому его
искать.
Капитан встал и протянул сержанту руку, не заметив, что Тадэ по-
прежнему прятал свою под мундиром.
— Дело в том... Видите ли, господин капитан, с тех пор как бедный
Раек пропал, я заметил, с вашего позволения, конечно, что вам чего-то
недостает. Сказать по правде, в тот вечер, когда он не прибежал, как
всегда, разделить со мной мой паёк, старый Тад чуть не расплакался, как
малое дитя. Но нет, слава богу, я плакал всего два раза в жизни: первый
раз, когда... В тот день, что... — Сержант с тревогой взглянул на своего
командира. — А второй, когда этот проходимец Бальтазар, капрал
седьмого полка, заставил меня очистить целую связку лука.
— Однако, Тадэ, — воскликнул, смеясь, Анри, — вы ведь так и не
сказали нам, по какому случаю плакали в первый раз.
— Вероятно, это было тогда, старина, когда тебя обнял Латур д'Овернь3,
первый гренадер Франции? — ласково спросил капитан, продолжая
гладить собаку.
— Нет, господин капитан, уж если сержант Тадэ заплакал, то,
согласитесь, это могло случиться только в тот день, когда он крикнул «Пли!»
при расстреле Бюг-Жаргаля, по прозвищу Пьеро.
По лицу капитана д'Оверне скользнула тень. Он быстро подошел
к сержанту и снова хотел пожать ему руку, но, несмотря на то, что это
была высокая честь для него, старый Тадэ всё так же прятал ее под
мундиром.
— Да, господин капитан, — продолжал Тадэ, отступая на несколько
шагов от д'Оверне, устремившего на него скорбный взгляд, — в тот раз я
заплакал. И даю слово, он того стоил! Он был черен, это правда, но ведь
и порох черен, а... а... всё же... всё же...

Глава I
385
Славному сержанту очень хотелось с честью завершить свою
странную фразу. В этом сравнении, видимо, было что-то привлекавшее его,
но он тщетно пытался выразить свою мысль. После нескольких
попыток, так сказать, атаковать ее с разных сторон он, подобно полководцу,
которому не удается взять крепость приступом, внезапно снял осаду и
продолжал, не обращая внимания на улыбки слушавших его молодых
офицеров:
— Помните, господин капитан, как этот несчастный негр прибежал
запыхавшись в ту самую минуту, когда его десять товарищей уже
были там? Сказать по правде, их пришлось связать. Командовал я. Так
вот он сам освободил их, чтобы встать на их место, хотя они и
протестовали. Он был непоколебим. Ах, что за человек! Настоящий
Гибралтар!4 А потом, помните, господин капитан, как он стоял спокойно и
прямо, точно перед началом танца, и как пес, вот этот самый Раек,
вдруг понял, что хотят сделать с его хозяином, и разом прыгнул мне на
грудь?
— Обычно, Тад, — перебил его капитан, — в этом месте ты
останавливался и прерывал свой рассказ, чтобы погладить Раска. Взгляни, как
он смотрит на тебя.
— Это правда, — смущенно ответил Тадэ, — бедняга Раек смотрит на
меня, но... Старуха Малагрида сказала, что гладить левой рукой нельзя, —
это приносит несчастье.
— А почему же не правой? — с удивлением спросил д'Оверне и тут
только заметил, что рука Тадэ спрятана под мундиром, а лицо его очень
бледно.
Сержант смутился еще сильней.
— С вашего позволения, господин капитан, дело в том, что... У вас
уже есть хромой пес, боюсь, как бы к нему не прибавился еще и
однорукий сержант.
Капитан вскочил со стула.
— Как? Почему? Что ты говоришь, старина? Не может быть! Покажи
свою руку. Великий Боже, однорукий!
Д'Оверне весь дрожал, а сержант медленно распахнул мундир, и
капитан увидел его руку, обмотанную окровавленной тряпкой.
— Ах, Боже мой! — пробормотал капитан, осторожно приподнимая
повязку. — Но скажи мне, дружище...
— Да всё было очень просто. Я уж говорил, что заметил, как вы
горюете, с тех пор как проклятые англичане украли вашего
замечательного пса, беднягу Раска, собаку Бюга... Ну да хватит об этом. Вот я и
решил сегодня привести его обратно, чего бы это мне ни стоило, чтобы

386
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
вечером наконец поужинать с удовольствием. Я поручил вашему
ординарцу Матле хорошенько вычистить ваш парадный мундир — ведь завтра
ждут сражения, а сам, захватив с собой только саблю, незаметно вышел
из лагеря и стал пробираться прямо через изгороди, чтобы поскорее
подобраться к расположению англичан. Не успел я дойти до первых
укреплений, как, с вашего позволения, господин капитан, увидел в лесочке
слева целую толпу красных мундиров5. Я подполз поближе, чтобы
разнюхать, что там такое. Никто меня не заметил, и я вскоре разглядел Раска,
привязанного к дереву. Тут же рядом два милорда, голые вот по сих пор,
как дикари, отчаянно лупили друг друга кулаками, и треск стоял такой,
будто били в полковой турецкий барабан6. Представьте себе, эти два
английских джентльмена устроили дуэль из-за вашей собаки! Но тут Раек
увидел меня и рванулся с такой силой, что веревка лопнула, и в тот же
миг этот пройдоха уже мчался за мной по пятам. Вы понимаете, вся
английская банда тоже не осталась на месте. Я бросился в лес. Раек за мной.
Несколько пуль просвистело у меня над ухом. Раек лаял, но, к счастью,
они его не слышали, так как сами вопили: «French dog! French dog!»*, хотя
на самом деле ваша собака — красивый добрый пес из Сан-Доминго. Но
это не важно. Я пробрался сквозь чащу и только вышел на опушку, как
вдруг два красных мундира выросли прямо передо мной. Моя сабля
помогла мне отделаться от одного и наверное избавила бы и от второго,
если б его пистолет не был заряжен. Вы сами видите мою правую руку.
Ну да не беда! «French dog» бросился ему на шею, как старому другу.
Ручаюсь головой, англичанин рухнул бездыханный — это были крепкие
объятия7. Что ж, сам виноват! Зачем этот чертов солдат увязался за мной,
как нищий за семинаристом!8 Ну, а теперь Тад вернулся в лагерь, и Раек
тоже. Я жалею только о том, что Господу Богу было угодно послать мне
эту рану не в завтрашнем бою. Вот и всё!
Лицо старого сержанта омрачилось при мысли, что он был ранен
не в сражении.
— Тадэ! — гневно вскричал капитан, затем закончил более мягко: —
Ты что, с ума сошел, — рисковать жизнью ради собаки?
— Не ради собаки, господин капитан, а ради Раска.
Взгляд капитана д'Оверне совсем смягчился. Сержант продолжал:
— Ради Раска, собаки Бюга...
— Будет, будет, дружище Тад! — воскликнул капитан, прикрывая
глаза рукой. — Ну, — сказал он после короткого молчания, — обопрись на
меня, и пойдем в лазарет.
* «Французская собака» (англ.).

Глава II
387
После почтительного сопротивления Тадэ повиновался. Раек,
который за это время от радости наполовину изгрыз прекрасную медвежью
шкуру, принадлежавшую его хозяину, встал и пошел за ними.
II
Эта сцена привлекла к себе внимание и возбудила живейшее
любопытство веселых собеседников.
Капитан Леопольд д'Оверне был одним из тех людей, которые
всегда, на какую бы ступень их ни поставили прихоти судьбы или
общественные потрясения, внушают окружающим невольное уважение,
смешанное с интересом1. А между тем на первый взгляд в нем не было
ничего примечательного. Манеры его были сдержанны, взгляд равнодушен.
Тропическое солнце хотя и покрыло загаром его лицо, но не сообщило
той живости движениям и разговору, какая у креолов нередко
сочетается с изящной томностью. Д'Оверне мало говорил сам, без интереса
слушал других и всегда был готов действовать. Он первым вскакивал на
коня и последним возвращался в палатку, так что казалось, будто в
физической усталости он ищет отвлечения от своих мыслей. Они,
печальные и суровые, избороздившие преждевременными морщинами его лоб,
были не из тех, от которых можно избавиться, поделившись ими с
собеседником, и не из тех, которые легко растворяются в потоке чужой
болтовни. Леопольд д'Оверне, не знавший усталости в ратных трудах,
казалось, испытывал бесконечное утомление от того, что мы называем
состязанием умов. Он избегал споров с таким же упорством, с каким искал
сражений. Если он иногда позволял втянуть себя в словесный поединок,
то произносил несколько скупых слов, полных глубокого смысла и ума,
а затем, в ту минуту, когда его противник уже готов был сдаться,
внезапно обрывал свою речь фразой «К чему всё это?» и выходил, чтобы
спросить у командира, не найдется ли какого-нибудь дела, пока не пришло
время идти в атаку.
Товарищи прощали ему суровость, скрытность и молчаливость,
потому что капитан неизменно оставался храбрым, добрым и
благожелательным. Многих из них он спас от смерти, рискуя собственной жизнью,
и все знали, что хотя он редко раскрывает рот, зато кошелек его всегда
открыт для всех. В полку его любили и прощали даже то, что он
держался особняком.
А между тем он был молод. На вид ему давали лет тридцать, на
самом же деле он был значительно моложе. Несмотря на то, что капи-

388
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
тан уже довольно давно сражался в рядах республиканцев, никто не
знал его прошлого. Единственным существом, не считая Раска, к
которому он проявлял живую привязанность, был старый сержант, добряк
Тадэ, вместе с ним поступивший в полк и ставший его верным
спутником. Только сержант изредка туманно намекал на некоторые события
из жизни своего командира. Было известно, что д'Оверне жил в
Америке, на Сан-Доминго, где претерпел немало бед, что он там женился и
потерял жену и всю свою семью во время резни, с которой началось
восстание рабов в этой богатейшей колонии2. В ту эпоху подобные
несчастья были столь обычны, что к ним относились как к своего рода
общей копилке страданий, куда каждый вносил и откуда каждый
черпал свою долю. Капитану д'Оверне, конечно, сочувствовали, но не
столько из-за понесенных им утрат, сколько вследствие мужества, с которым
он переносил свои лишения. И правда, под его ледяным равнодушием
порой угадывалась боль глубокой незаживающей раны.
Лишь только начиналось сражение, лицо его светлело. Он дрался
с такой отвагой, как будто стремился стать генералом, а одержав победу,
вел себя с такой скромностью, как будто хотел остаться простым
солдатом. Его товарищи, видя это презрение к чинам и славе, не понимали,
почему перед битвой он словно чего-то ждет, и не догадывались, что из всех
шансов, предоставляемых войной, д'Оверне искал один-единственный —
смерть.
Народные представители, присланные в армию3, однажды, во время
боя, хотели назначить его командующим бригадой, но он отказался, так
как, покидая свою роту, он расстался бы с сержантом Тадэ. Через
несколько дней он вызвался провести опасную операцию и остался
невредим, вопреки опасениям товарищей и собственной надежде. Тогда он
пожалел, что отказался от высокого чина. «Потому что, — говорил он, —
если вражеские пули всегда щадят мою жизнь, быть может, гильотина,
разящая всех, кто возвышается над другими, не обошла бы и меня».
III
Таков был человек, о котором, лишь только он вышел из палатки,
завязался следующий разговор.
— Держу пари, — воскликнул лейтенант Анри, вытирая свой красный
сапог, на котором Раек, пробегая мимо, оставил большое грязное пятно, —
держу пари, перебитая лапа его собаки капитану дороже десяти корзин
мадеры1, что мы видели на днях в большом генеральском фургоне.

Глава III
389
— Да будет вам! — весело сказал адъютант Пашаль. — От такого
пари всё равно никакой выгоды: корзины давно пусты, поверьте, уж я-то
знаю. А тридцать опустошенных бутылок, — прибавил он с серьезным
видом, — согласитесь, лейтенант, не стоят лапы бедного пса. Из нее
могла бы выйти хотя бы ручка для дверного звонка.
Адъютант произнес последние слова таким серьезным тоном, что
рассмешил всех. Не засмеялся только молодой офицер из баскских гусар2
Альфред. Лицо его выражало неодобрение.
— Не понимаю, господа, что вы тут находите смешного. И собака, и
сержант, которых я всегда вижу рядом с д'Оверне, с тех пор как его
знаю, по-моему, могут скорее вызвать любопытство, чем смех. Наконец,
эта сцена...
Пашаль, уязвленный и недовольством Альфреда, и веселостью
остальных, прервал его:
— Эта сцена уж очень сентиментальна! Скажите, какая важность —
найденная собака и простреленная рука!
— Вы не правы, капитан Пашаль, — возразил Анри, выкидывая из
палатки только что опорожненную им бутылку, — про этого Бюга, по
прозвищу Пьеро, послушать действительно любопытно.
Пашаль, готовый было рассердиться, тут же остыл, заметив, что его
только что опустевший стакан уже снова наполнен. Вернулся д'Оверне и
молча сел на прежнее место. Он был задумчив, но лицо его стало
спокойнее. Казалось, он так погружен в свои мысли, что не слышит ничего из
того, что говорится вокруг. Раек, вбежавший вслед за ним, улегся у его
ног и беспокойно поглядывал на него.
— Дайте ваш стакан, капитан д'Оверне. Попробуйте вот этого вина!
— О, слава богу, рана не опасна, рука цела, — сказал капитан, думая,
что отвечает на вопрос Пашаля.
Только невольное уважение, внушаемое капитаном своим товарищам
по оружию, удержало смех, готовый сорваться с губ Анри.
— Раз вы больше не тревожитесь о Тадэ, — сказал он, — а мы
условились, что каждый расскажет о каком-нибудь приключении, дабы
скоротать эту походную ночь, я надеюсь, дорогой друг, вы сдержите слово и
расскажете нам историю вашего хромого пса и Бюга... не знаю дальше его
имени... по прозвищу Пьеро, этого «настоящего Гибралтара», как говорит
Тадэ?
На подобный вопрос, да еще заданный
полусерьезным-полушутливым тоном, д'Оверне, вероятно, ничего бы не ответил, если бы к просьбе
лейтенанта не присоединились все присутствующие.
В конце концов он уступил уговорам.

390
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
— Что ж, я исполню ваше желание, господа. Но я расскажу вам
совсем простую историю, в которой к тому же играю далеко не главную
роль. Если, видя дружбу, связывающую Тадэ, Раска и меня, вы ожидаете
услышать что-то необыкновенное, то ошибаетесь, предупреждаю вас.
Итак, я начинаю.
Наступила полная тишина. Пашаль допил залпом свою порцию
водки, Анри закутался, спасаясь от ночной свежести, в полуизгрызенную
медвежью шкуру, а Альфред перестал напевать галисийскую песенку
«Mataperros»*'3.
Д'Оверне на минуту задумался, словно для того, чтоб освежить в
памяти события, давно вытесненные другими. Наконец он заговорил,
медленно, тихим голосом и часто останавливаясь.
IV
Родился я во Франции, но еще в юности меня отправили на Сан-Доминго
к моему дяде, очень богатому плантатору, на дочери которого я должен
был жениться.
Поместье моего дяди находилось по соседству с фортом Галифе, а
его плантации занимали большую часть Акюльской равнины1.
Это несчастное место, подробное описание которого вам наверняка
покажется малоинтересным, и было одной из главных причин бедствий
и гибели всей моей семьи.
Восемьсот негров обрабатывали огромные плантации дяди. Должен
признаться, что и без того жалкое положение этих невольников еще
усугублялось из-за бездушия их хозяина. Мой дядя был из числа тех, по
счастью немногочисленных, плантаторов, сердце которых очерствело от
многолетней привычки к неограниченной власти. Он требовал
беспрекословного повиновения, жестоко наказывал раба за малейшее
промедление, а заступничество его детей большей частью только разжигало дядин
гнев. Поэтому чаще всего мы были вынуждены лишь тайно облегчать
страдания невольников, которые не могли предотвратить.
— Ну, теперь пойдут красивые слова, — негромко буркнул Анри,
наклоняясь к своему соседу. — Капитан, конечно, не упустит случая,
рассказывая о несчастной судьбе так называемых «чернокожих», прочитать нам
* Сорванец, уличный мальчишка [исп).

Глава IV
391
небольшую лекцию о нашем долге, гуманности и прочем, и прочем. По
крайней мере, в клубе «Массиак»*'2 без этого бы не обошлось.
— Благодарю вас, Анри. Вы не дали мне попасть в смешное
положение, — сказал холодно д'Оверне, услыхавший его слова.
Затем он продолжал:
— Из всех рабов дяди только один пользовался его расположением.
Это был карлик, полуиспанец-полунегр, так называемый замбо**, подарок
лорда Эфингема, губернатора Ямайки. Дядя, долгое время живший
в Бразилии, приобрел там привычку к португальской роскоши3 и любил
окружать себя пышностью, соответствующей его богатству. Толпа рабов,
вышколенных на манер европейской прислуги, придавала его дому
своего рода вельможный блеск. Для полноты картины он сделал раба лорда
* Наши читатели, вероятно, забыли, что клуб «Массиак», о котором говорит
лейтенант Анри, был создан обществом негрофилов. Этот клуб, основанный в
Париже в начале Революции, был главным виновником восстаний, вспыхнувших в то
время в колониях.
Остается лишь удивляться тому несколько дерзкому легкомыслию, с каким
молодой лейтенант осмеивает «филантропов», бывших тогда еще у власти. Но
следует вспомнить, что и во времена террора, и позже в войсках еще сохранялась
свобода мысли и слова. За эту благородную привилегию время от времени какой-
нибудь генерал платился своей головой, но это не может запятнать славу тех
солдат, которых доносчики Конвента называли «господами из Рейнской армии».
** Быть может, значение этого слова требует более точного пояснения. Господин
Моро де Сен-Мери4, развивая систему Франклина, составил классификацию людей
с различными оттенками кожи, получавшимися в результате смешанных браков
цветного населения.
Он считает, что человек состоит из ста двадцати восьми частей — черных у
чернокожих и белых у белокожих. Исходя из этого принципа, он устанавливает,
что человек удаляется или приближается к одному из этих цветов, в зависимости
от того, насколько он близок или далек от числа шестьдесят четыре, которое
является для него средним пропорциональным. По этой системе, человек, имеющий
меньше восьми белых частей, считается черным.
Приближаясь от черного к белому цвету, можно различить девять основных
видов, между которыми располагается еще множество разновидностей, в
зависимости от количества частей того или другого цвета. Эти девять видов таковы: са-
катра, замбо, марабу, мулат, квартерон, метис, мамелюк, полуквартерон и человек
смешанной крови.
Человек смешанной крови, продолжая соединяться с белыми, под конец,
можно сказать, возвращается к этому цвету. Однако утверждают, что на какой-нибудь
части своего тела он всё же непременно сохраняет неизгладимый след своего
происхождения.
Замбо — это результат пяти комбинаций. Он может иметь от двадцати
четырех до тридцати двух белых частей и от девяноста шести до ста четырех черных.

Эфингема своим «дураком», в подражание средневековым феодалам,
державшим у себя при дворе шутов. Надо признать, что выбор был сделан
необыкновенно удачно. Замбо Хабибра (так его звали) был одним из тех
странных созданий, телосложение которых столь необычно, что они
казались бы чудовищами, если бы не вызывали смех.
Этот отвратительный карлик, коротконогий, толстый, пузатый,
двигался с необыкновенной быстротой на тоненьких хилых ножках,
складывавшихся под ним, когда он садился, как паучьи лапки. На его огромной,
тяжелой голове, будто вдавленной в плечи и поросшей курчавой рыжей
шерстью, торчали такие громадные уши, что его товарищи часто
уверяли, будто Хабибра утирает ими слезы, когда плачет. Лицо карлика было
сплошной гримасой, которая постоянно менялась, и эта необыкновенная
подвижность черт придавала удивительное разнообразие его уродству.
Дядя обожал это страшилище за неизменную веселость. Хабибра был
его любимцем. В то время как другие рабы изнемогали от непосильного
труда, Хабибра не знал иного дела, как только носить за своим хозяином
широкое опахало из перьев райской птицы, чтоб отгонять от него
москитов и мух. Ел он у дядиных ног на камышовой циновке, и тот всегда
давал ему остатки какого-нибудь лакомого кушанья с собственной тарелки.
Хабибра, казалось, был очень благодарен за все эти милости. Он
пользовался своими привилегиями шута, правом делать и говорить всё, что ему
вздумается, и развлекал своего господина всевозможными прибаутками
и ужимками. Проворный, как обезьяна, и преданный, как пес, он бежал
к дяде по первому знаку.

Глава IV
393
Я не любил этого раба. В его подобострастии было что-то от
пресмыкающегося. Рабство не позорно, но раболепие унижает. Я искренне
сочувствовал несчастным неграм, которых видел целыми днями за работой
полуобнаженными — одежда даже не прикрывала их цепей. Но этот
безобразный фигляр, этот бездельник в дурацких пестрых тряпках,
обшитых галунами и увешанных бубенчиками, вызывал во мне только
презрение. К тому же карлик никогда не пользовался приобретенным ценою
всевозможных низостей влиянием на хозяина, чтобы облегчить участь
своих собратьев, никогда не заступался за них перед господином, так
часто наказывавшим их. Однажды кто-то даже слышал, как он, думая, что
поблизости никого нет, убеждал моего дядю быть построже с его
несчастными рабами. Однако остальные невольники, которые должны были бы
смотреть на него с завистью и недоверием, казалось, не испытывали
ненависти к нему. Он лишь внушал им какой-то почтительный страх,
нисколько не походивший на враждебность. Когда они видели, как он
проходит мимо их хижин в высоком остроконечном колпаке с бубенчиками
и нарисованными красными чернилами непонятными знаками, они
говорили друг другу шепотом: «Вон идет obi*».
Эти подробности, на которых я сейчас задерживаю ваше внимание,
господа, в то время очень мало занимали меня. Всецело отдавшись
волнениям чистой любви, казалось, такой безмятежной, — любви,
разделяемой девушкой, с детства мне предназначенной, я не обращал внимания
на то, что не касалось Мари. Еще в самом нежном возрасте я привык
смотреть на ту, что была мне почти сестрой, как на будущую жену, и
между нами возникла особая привязанность, характер которой трудно
определить, даже если знать, что она сложилась из братской
преданности, страстного увлечения и супружеского доверия. Мало кто был так
счастлив, как я, в первые годы юности, мало кто пережил расцвет чувств
под более прекрасным небом, наслаждаясь дивной гармонией счастья
в настоящем и надежд на будущее. Почти с колыбели я был окружен
всеми благами богатства, пользовался всеми преимуществами
общественного положения, которое дает в этой стране цвет кожи. Я проводил дни
подле создания, которому отдал всю мою любовь, видел, что наши
родные, единственные, кто мог бы помешать ей, покровительствуют нам, — и
всё это в стране вечного лета, среди восхитительной природы, в возрасте,
когда кровь кипит! Это ли не давало мне тогда права слепо верить в мою
счастливую звезду? Это ли не дает мне права сказать теперь, что мало
кто был так счастлив, как я, в первые годы юности?
колдун.

394
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Капитан замолк, как будто голос изменил ему при воспоминании о
былом счастье. Затем с глубокой грустью заметил:
— Правда, теперь у меня есть еще и право добавить, что никто не
проводит свои последние дни в большей печали.
И, будто почерпнув новые силы в сознании своего несчастья, он
продолжал уже более твердо.
V
— Так жил я, полный иллюзий и радужных надежд, пока в августе
тысяча семьсот девяносто первого года не достиг двадцати лет. На самый
день моего рождения дядя назначил нашу с Мари свадьбу. Вы, конечно,
понимаете, что ожидание столь близкого счастья поглощало меня
целиком, и поэтому все политические споры, которые в течение последних
двух лет волновали нашу колонию, лишь смутно припоминаются мне
теперь. Итак, я не буду говорить вам ни о графе Пенье1, ни о господине де
Бланшланде2, ни о несчастном, столь трагически погибшем полковнике
Модюи3. Не стану описывать соперничество между провинциальным
собранием Севера и тем колониальным собранием, которое нарекло себя
«генеральным», считая, что слово «колониальное» пахнет рабством. Эти
пустые споры, в те времена будоражившие все умы, теперь могут нас
интересовать только из-за вызванных ими бедствий. Что до меня, то, если
бы я даже имел в ту пору свое мнение о борьбе за первенство между
Капом и Порт-о-Пренсом4, я должен был бы всё равно стоять за Кап, на
территории которого мы жили, и за провинциальное собрание, членом
которого был мой дядя.
Всего один раз довелось мне принять более или менее живое участие
в споре на политическую тему. Речь шла о злосчастном декрете от
пятнадцатого мая тысяча семьсот девяносто первого года, в котором
французское Национальное собрание признавало за свободными цветными
такие же политические права, как и за белыми. На балу, который
губернатор давал в Капе, несколько молодых людей горячо обсуждали этот
закон, так жестоко, хотя, возможно, и не без основания, уязвивший
самолюбие белых. Не успел я вступить в разговор, как увидел, что к нашей
группе подходит богатый плантатор, которого белые неохотно
принимали в своем обществе, ибо цвет его кожи вызывал подозрения
относительно чистоты его происхождения. Я быстро подошел к этому человеку и
громко сказал: «Отойдите отсюда, сударь. Здесь говорят вещи,
неприятные для того, у кого в жилах течет "смешанная кровь"».

Глава VI
395
Обвинение привело его в такую ярость, что он вызвал меня на дуэль.
Мы стрелялись и ранили друг друга. Сознаюсь, я был неправ, оскорбив
его. Не думаю, однако, что «расовый предрассудок», как его называют,
явился единственной причиной, толкнувшей меня на такой поступок.
Человек этот с некоторых пор имел дерзость заглядываться на мою кузину
и за несколько минут до того, как я неожиданно унизил его, танцевал
с ней.
Как бы то ни было, я с упоением ждал, когда настанет час и Мари
станет моей, и оставался равнодушным ко всё возраставшему
возбуждению, охватившему умы окружавших меня людей. Устремив взор
навстречу своему счастью, я не замечал зловещей тучи, уже закрывшей почти
весь наш политический горизонт, — тучи, которой суждено было,
разразившись бурей, разбить нашу жизнь. Вряд ли даже самые пугливые из
нас в ту пору так уж серьезно опасались восстания рабов — мы слишком
презирали их, чтобы бояться. Но даже той ненависти, что накопилась
между одними только белыми и свободными мулатами, было достаточно,
дабы долго дремавший вулкан мог в любую минуту пробудиться и
уничтожить всю колонию.
В самом начале того так горячо ожидаемого мною августа странное
происшествие неожиданно потревожило мою безмятежную жизнь.
VI
На берегу красивой реки, омывавшей плантации дяди, по его приказу
построили небольшую плетеную беседку, со всех сторон окруженную
плотной стеной деревьев. Сюда Мари приходила каждый день подышать
легким морским ветерком, который в самые жаркие месяцы года дует на
острове Сан-Доминго с утра до вечера и свежесть которого усиливается и
спадает вместе с дневным зноем.
Каждое утро я сам старательно украшал этот уголок лучшими
цветами, какие мог найти.
Как-то раз Мари прибежала ко мне очень испуганная. Войдя, как
всегда, в свою зеленую беседку, она с удивлением и страхом увидела, что
все цветы, которые я принес утром, разбросаны по полу, смяты и
растоптаны, а на том месте, где она обычно сидела, лежит букет свежесорван-
ных полевых ноготков. Не успела она прийти в себя от изумления, как из
чащи, окружавшей беседку, послышались звуки гитары. Затем какой-то
незнакомый мужской голос тихонько запел песню, как ей показалось, на
испанском языке, в которой она от смятения и, быть может, девичьей

стыдливости ничего не уловила, кроме своего имени, повторявшегося
много раз. Тут она бросилась бежать, в чем ей, к счастью, никто не
помешал.
Рассказ девушки вызвал во мне бурю негодования и ревности.
Первые мои подозрения пали на «полукровку», с которым у меня недавно
произошло столкновение, однако я не был вполне уверен и не стал
решать сгоряча. Успокоив бедную Мари, я дал себе слово не спускать с нее
глаз до того недалекого дня, когда буду иметь право совсем не
разлучаться с ней.
Предвидя, что незнакомец, чья дерзкая выходка так напугала Мари,
не ограничится этой первой попыткой выказать ей свою любовь, о
которой было нетрудно догадаться, в тот же вечер, когда на плантации все
заснули, я устроил засаду около той части дома, где располагалась
спальня моей невесты. Спрятавшись в высоких зарослях сахарного тростника,
я ждал, вооруженный кинжалом. И ждал не напрасно. Около полуночи
в нескольких шагах от меня в ночной тишине зазвучала грустная и
задумчивая мелодия. Услышав ее, я вздрогнул, как от толчка, — то была
гитара, звучавшая под самым окном Мари! В бешенстве размахивая
кинжалом, я бросился туда, откуда слышались звуки, ломая на пути хрупкие
стебли сахарного тростника. Вдруг меня схватили и бросили на землю с
какой-то сверхъестественной силой и я увидел, как кинжал, вырванный
из моих рук, сверкнул у меня над головой. В тот же миг горящие глаза
вспыхнули во тьме возле моего лица, двойной ряд белых зубов, высту-

Глава VI
397
пивший из мрака, разжался, и чей-то голос с яростью произнес: «Те tengo!
Те tengo!»*
Скорее удивленный, чем напутанный, я тщетно боролся с моим
грозным противником, и острая сталь уже проткнула мою одежду, когда
Мари, разбуженная звуками гитары, голосами и шумом борьбы, внезапно
показалась у окна. Она узнала мой голос, увидела блеск клинка и
вскрикнула в ужасе и отчаянии. Ее горестный крик как будто парализовал руку
моего торжествующего соперника. Он замер как завороженный, провел
в нерешительности несколько раз кинжалом по моей груди и вдруг
отбросил его прочь.
«Нет! — сказал он, на этот раз по-французски. — Нет! Она будет
слишком горько плакать!»
Произнеся эти странные слова, он скрылся в тростниковых зарослях,
и, прежде чем я успел подняться, обессиленный этой неравной схваткой,
наступила тишина. От его недавнего присутствия не осталось ни звука, ни
следа.
Мне трудно передать, что я чувствовал, когда пришел в себя в
объятиях моей нежной Мари, которой я был так неожиданно возвращен
человеком, вознамерившимся, видимо, оспаривать ее у меня. Меня больше
чем когда-либо раздражал этот неведомый соперник, и мне было стыдно,
что я обязан ему жизнью. «В сущности, — подсказывало мне самолюбие, —
я обязан жизнью Мари, ведь только звук ее голоса заставил его бросить
кинжал». Однако я не мог не признать, что чувство, заставившее моего
соперника пощадить меня, не лишено великодушия. Но кто же тогда этот
соперник? Я терялся в догадках. Им не мог быть плантатор-полукровка,
на которого поначалу указала мне ревность. Он не обладал такой
поразительной силой, и к тому же голос принадлежал явно не ему. Мне
показалось, что тот, с кем я боролся, обнажен до пояса. В колонии полунагими
ходили только рабы. Но он не мог быть рабом. Рабу, казалось мне, не
может быть свойственно то чувство, которое побудило его отбросить
оружие. К тому же всё во мне возмущалось при оскорбительной мысли
иметь соперником раба. Кто же он? Я решил ждать и наблюдать.
* Попался! Попался! (исп.)

398
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
VII
Мари разбудила свою старую няньку, заменившую ей мать, которая
умерла, когда Мари была еще малюткой. Я не отходил от девушки весь
остаток ночи, и, как только настало утро, мы рассказали дяде о загадочном
происшествии. Его удивлению не было предела, но, как и мне, гордость
не позволяла ему допускать даже мысли о том, что неизвестный
поклонник его дочери мог оказаться рабом. Няньке велели не отходить от Мари
ни на шаг, а так как дядя был очень занят — заседания провинциального
собрания, хлопоты, доставляемые крупным плантаторам всё более
угрожающим положением дел в колонии, а также заботы о плантациях не
оставляли ему свободной минуты, — он поручил мне сопровождать дочь
во всех прогулках до самого дня нашей свадьбы, назначенной на
двадцать второе августа. Кроме того, полагая, что новоявленный поклонник
мог прийти только откуда-то со стороны, он приказал строже, чем когда-
либо, и днем и ночью охранять границы его владений.
После того как все предосторожности были приняты, я решил,
сговорившись с дядей, пойти на одну хитрость. Я отправился в беседку над
рекой и, прибрав ее, снова украсил цветами, как всегда делал это для
Мари.
Когда наступил час обычной прогулки, я вооружился заряженным
карабином и предложил кузине проводить ее в беседку. Старая няня
следовала за нами.
Мари, которой я не сказал, что уже уничтожил следы разгрома,
напугавшего ее накануне, вошла в свой зеленый домик первой.
«Смотри, Леопольд, — сказала она, — мой уголок всё в том же
беспорядке, в каком я оставила его вчера. Все твои труды пропали даром,
цветы разбросаны и завяли. Но больше всего меня удивляет, —
прибавила она, взяв в руки букет полевых ноготков, лежавший на дерновой
скамье, — что эти противные сорняки всё так же свежи. Видишь, милый
друг, их будто только что сорвали».
Я остолбенел от удивления и гнева. Действительно, весь мой
утренний труд был погублен, а жалкие цветы, свежесть которых удивила
бедную мою Мари, нагло заняли место разложенных мною роз.
«Успокойся, — сказала Мари, заметив мое волнение, — успокойся.
Теперь это дело прошлое, дерзкий незнакомец наверняка больше сюда не
вернется. Выбросим эти мысли вон вместе с его гадким букетом».
Я не стал разубеждать ее из боязни встревожить и, не сказав, что
тот, кто, по ее словам, «больше сюда не вернется», уже возвращался, не
мешал ей топтать ноготки в порыве детского гнева. Затем, надеясь, что

Глава VII
399
пришло наконец время узнать, кто же мой таинственный соперник, я
молча усадил ее между собой и ее няней.
Не успели мы устроиться на скамье, как Мари приложила палец к
моим губам: ее слуха коснулись звуки, приглушенные ветром и плеском
воды. Я прислушался. Это была та же грустная и протяжная мелодия,
что привела меня в ярость прошлой ночью. Я хотел вскочить с места, но
Мари удержала меня.
«Леопольд, — шепнула она мне, — постой, он, вероятно, запоет, и из
его слов мы, может быть, узнаем, кто он».
И правда, через минуту из лесной чащи послышался голос, в котором
звучала сдержанная сила и странная скорбь. Сливаясь с низкими
звуками гитары, он запел испанский романс, так глубоко врезавшийся мне
в память, что и сегодня я могу повторить его почти слово в слово.
«Почему ты бежишь от меня, Мария?* Почему ты бежишь от меня?
Почему, заслышав мой голос, дрожишь ты от страха? И правда, очень
страшен я — умею лишь любить, страдать и петь!
Когда меж стройными стволами пальм на берегу реки я вижу легкий
и чистый образ твой, о Мария, волнение туманит мой взор, и мне
кажется, что предо мною пролетает дух.
А когда я слышу, о Мария, дивные звуки, что льются из твоих уст,
подобно музыке, мне кажется, сердце гулко стучит в висках и жалобно
вторит твоему нежному голосу.
Увы, голос твой для меня слаще пения птиц, порхающих в небе и
прилетевших оттуда, где лежит моя родина.
Моя родина, где я был королем, моя родина, где я был свободным!
Свободным и королем, Мария! И я готов забыть всё ради тебя. Я готов
забыть королевство, семью, и долг, и месть — даже месть! Хоть близок
час, когда сорву я сей горький и упоительный плод, что так долго зреет!»
Предыдущие строфы голос пропел печально, с частыми
остановками, но последние слова прозвучали страшно и грозно.
«О Мария! Ты подобна прекрасной пальме, тихо склоняющей свой
стройный стан. Ты ищешь свое отражение в глазах твоего милого, точно
пальма в прозрачной воде родника.
Но знай, что в глубине пустыни порой таится ураган, который
завидует счастью того родника. Он налетает, и под взмахами его тяжелых
крыльев воздух мешается с песком, он кружит вокруг дерева и ключа
* Мы сочли излишним приводить здесь целиком испанский романс «Porque me
huyes, Maria?».

400
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
огненным вихрем, и родник иссыхает, а пальма чувствует, как под
дыханием смерти никнет зеленый шатер ее листьев, величественный, словно
корона, и пышный, словно кудри.
Трепещи, о белая дочь Испаньолы!* Трепещи, как бы вскоре всё
вокруг тебя не стало ураганом и пустыней. Тогда ты пожалеешь о любви,
которая могла привести тебя ко мне, подобно веселой ката, птице
спасения, что ведет путника через пески Африки к светлому источнику.
Почему отвергаешь ты любовь мою, Мария? Я король, и голова моя
возвышается над головами всех людей. Ты белая, а я черный, но день
сливается с ночью, чтобы породить зарю и закат, более прекрасные, чем
он сам».
VIII
Последние слова романса закончились протяжным вздохом и долгим
трепетным стоном гитары. Я был вне себя. «Король! Черный! Раб!»
Тысячи бессвязных мыслей, вызванных этой непонятной песней, кружились
в моей голове. Меня охватило яростное желание покончить с
неизвестным, который осмеливается вплетать имя Мари в свои напевы, полные
любви и угроз. Я быстро схватил свой карабин и бросился вон из
беседки. Испуганная Мари протянула руки, чтоб удержать меня, но я уже
скрылся в чаще, пробираясь туда, откуда слышался голос. Я обыскал лес
вдоль и поперек, тыкал дулом карабина во все кусты и заросли, обошел
вокруг каждое толстое дерево, обшарил высокую траву. Ничего,
ничего — нигде ничего! Бесплодные поиски вместе с бесплодными
размышлениями о непонятных словах только что слышанной мною песни добавили
к моему гневу еще и смятение: неужели я никогда не настигну дерзкого
соперника, никогда не открою его имени! Неужели я так и не узнаю, кто
он, так и не найду его!
Но тут звон бубенчиков прервал ход моих мыслей. Я обернулся.
Возле меня стоял карлик Хабибра.
«Здравствуйте, хозяин», — сказал он, отвешивая почтительный поклон,
однако его хитрые глазки искоса следили за мной с непостижимым
выражением злобного торжества при виде тревоги, написанной на моем лице.
«Скажи, — сердито крикнул я ему, — видел ты кого-нибудь в этом
лесу?»
* Наши читатели, вероятно, знают, что Испаньола — первое название, данное
Христофором Колумбом острову Сан-Доминго в год его открытия, в декабре 1492 г.

«Никого, кроме вас, señor mió», — ответил он спокойно.
«И ничего не слышал?»
Раб с минуту помолчал, как бы обдумывая ответ. Я весь кипел.
«Отвечай же, отвечай, несчастный, слышал ты здесь голос?»
Он дерзко уставился на меня своими круглыми, как у рыси, глазами.
«Que quiere decir usted*, хозяин? Голоса есть всюду и у всех. Есть
голоса птиц, голос воды, голос ветра в листве...»
Я прервал его, грубо встряхнув:
«Жалкий шут! Не вздумай играть со мной, не то сразу услышишь
голос моего карабина. Отвечай без уверток. Слышал ли ты в этом лесу
человека, певшего испанскую песню?»
«Да, señor, — сказал он, ничуть не испугавшись, — и слова этой песни...
Ладно, хозяин, я расскажу вам, как было дело. Я гулял на опушке леса,
слушая, что бормочут мне на ухо серебряные бубенчики моей gorra**.
Вдруг порыв ветра, вмешавшись в их разговор, донес до меня несколько
слов на том языке, который вы называете испанским и на котором я
начал лепетать, когда мой возраст определялся еще месяцами, а не годами
и когда моя мать носила меня за спиной, привязав тесемками из желтой
и красной шерсти. Я люблю этот язык. Он напоминает мне то время, ко-
* Что вы имеете в виду? (исп.)
** Этим испанским словом называл свой колпак маленький замбо.

402
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
гда я был просто малышом, но еще не карликом, глупым ребенком, но
не шутом. Я пошел на голос и услышал конец песни».
«И что дальше?» — спросил я в нетерпении.
«Всё, господин hermoso*, но, если хотите, могу сказать вам, что за
человек тот, кто пел».
Я чуть не бросился обнимать жалкого шута.
«О, говори же, — закричал я, — говори, Хабибра! Вот тебе мой
кошелек, и ты получишь еще десять кошельков, набитых потуже этого, если
назовешь мне его!»
Он взял кошелек, открыл его и улыбнулся.
«Diez bolsas**, набитых туже этого! Demonio!*** Они наполнили бы
целую fanega4* славными кругляшками с портретом del rey Luis Quince5*, и
их хватило бы, чтоб засеять всё поле гренадского волшебника Алторни-
но1, который умел выращивать на нем buenos doblones6*. Но не сердитесь,
молодой хозяин, я перехожу к делу. Вспомните, сеньор, последние слова
песни: "Ты белая, а я черный, но день сливается с ночью, чтоб породить
зарю и закат, более прекрасные, чем он сам". Если эта песня говорит
правду, значит, замбо Хабибра, ваш смиренный раб, рожденный от
негритянки и белого, прекраснее вас, secorito de amoro7*. Я произошел от союза дня
и ночи, я заря или закат, о которых говорится в испанской песне, а вы —
только день. Значит, я прекраснее вас, si usted quiere8*, прекраснее белого
человека!»
Карлик прерывал свои нелепые разглагольствования взрывами
смеха. Я снова оборвал его:
«К чему ты несешь весь этот вздор? Разве он поможет мне узнать, кто
пел в лесу?»
«Конечно, хозяин, — продолжал шут, бросив на меня насмешливый
взгляд. — Ясно, что hombre9*, который пел здесь весь этот "вздор", как вы
говорите, мог быть только таким же шутом, как я! Вот я и заработал las
diez bolsas!»2
Я уже поднял руку, чтобы наказать обнаглевшего раба за его
дерзкую шутку, как вдруг из леса, со стороны беседки над рекой, раздался
* красавчик (исп.).
* Десять кошельков (исп.).
* Черт возьми! (исп.).
[* Карлик замбо называет этим словом свой колпак.
'* короля Людовика XV (исп.).
}* полновесные дублоны (золотые монеты) (исп.).
7* возлюбленный господин (исп.).
** с вашего позволения (исп.).
}* человек (исп.).

Глава IX
403
крик ужаса. Это был голос Мари. Я побежал, помчался, полетел на крик,
с ужасом спрашивая себя, какое новое несчастье могло нам угрожать.
Задыхаясь, вбежал я в беседку. Там меня ждало страшное зрелище.
Чудовищный крокодил, туловище которого было наполовину скрыто в
речных камышах и мангровых зарослях3, просунул огромную голову в одну
из увитых зеленью арок, поддерживавших крышу беседки. Разинув свою
отвратительную пасть, он угрожал молодому негру гигантского роста,
который одной рукой поддерживал смертельно испуганную Мари, а
другой отважно сдерживал нападение чудовища, воткнув кирку в его
огромную челюсть. Крокодил яростно боролся с этой смелой и могучей рукой,
которая не давала ему двинуться с места. Когда я появился у входа в
беседку, Мари вскрикнула от радости, вырвалась из рук негра и упала в мои
объятия с криком: «Я спасена!»
При этом движении и возгласе Мари негр стремительно обернулся,
скрестил руки на высоко вздымавшейся груди и, устремив на мою невесту
скорбный взгляд, застыл, словно не замечая, что крокодил уже
освободился от кирки и вот-вот бросится на него. Не теряя ни минуты, я
опустил Мари на колени к няне, которая всё это время сидела на скамье ни
жива ни мертва, подбежал к чудовищу и всадил ему весь заряд карабина
прямо в пасть. Это спасло храброго негра. Смертельно раненное
животное еще два-три раза разомкнуло и сомкнуло свои окровавленные
челюсти и глаза, но то были уже лишь предсмертные судороги. Крокодил с
тяжелым стуком опрокинулся на спину, широкие чешуйчатые лапы
обмякли. Он был мертв.
Негр, которого мне, к счастью, удалось спасти, повернул голову и
увидел последние содрогания чудовища. Он опустил глаза в землю, потом,
подняв их на Мари, которая снова подошла ко мне, ища успокоения у
меня на груди, сказал с глубоким отчаянием:
«Porque le has matado?»*
И, не дожидаясь моего ответа, он размашисто зашагал к лесу и
скрылся в чаще.
IX
Эта ужасная сцена, ее странная развязка, жестокое волнение, пережитое
мною во время и после тщетных поисков в лесу, окончательно лишили
меня возможности рассуждать здраво. Мари еще не оправилась от пере-
* Зачем ты убил его? (исп.)

404
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
житого потрясения, и далеко не сразу мы смогли поделиться своими
бессвязными мыслями при помощи не одних только взглядов и
рукопожатий. Я первым нарушил молчание.
«Уйдем отсюда, Мари, — сказал я. — Покинем это место, в нем есть
что-то зловещее».
Она поспешно встала, как будто только и ждала этих слов, оперлась
на мою руку, и мы вышли.
Тут только я спросил ее, откуда взялся этот черный, который в
минуту смертельной опасности оказался ее чудесным спасителем, и не знает
ли она, кто сей невольник, — грубые штаны, едва прикрывавшие его
наготу, доказывали, что он принадлежит к самому низкому слою обитателей
острова.
«Этот человек, — сказала Мари, — наверняка один из негров отца.
Он, должно быть, работал неподалеку от реки в тот момент, когда я
вдруг увидела крокодила и закричала. Наверное, он услышал мой крик и,
как и ты, понял, что мне угрожает опасность. Я видела только, что в ту
же минуту он выбежал из леса и бросился мне на помощь».
«С какой стороны он прибежал?»
«С противоположной той, откуда слышался голос певца и куда ты
бросился на поиски».
Последнее замечание заставило меня отказаться от невольного
предположения о некоторой связи между испанскими словами, сказанными
мне негром, и песней, которую на том же языке пел мой неизвестный
соперник. Однако я заметил и кое-какие совпадения. Этот негр могучего
телосложения и исключительной силы вполне мог оказаться тем
опасным противником, с которым я боролся прошлой ночью. И то
обстоятельство, что он был полуобнажен, могло также служить веским
доказательством. Лесной певец сказал: «Я черный». Еще одно совпадение.
Правда, он назвал себя королем, а этот был только рабом, но я не без
удивления вспоминал его суровое чело, полное величия, несмотря на
характерные черты африканской расы, блеск глаз, белизну зубов,
сверкавших на черном лице, высоту лба, удивительную для негра, высокомерные
складки, прорезавшие лицо и придававшие его полным губам и ноздрям
выражение необычайной гордости и силы, благородство движений,
красоту тела, которое, при всей худобе и изнуренности, вызванных тяжелым
трудом, сохранило, если можно так сказать, геркулесовы формы.
Словом, я представил себе весь величественный образ раба и должен был
признать, что у него осанка, достойная короля. Тогда, сопоставив
множество прочих подробностей, я, пылая гневом, остановил свои подозрения
на этом дерзком негре, решив тотчас же разыскать его и наказать. Но тут

Глава X
405
на меня снова нахлынули прежние сомнения. На чем, в конце концов,
основывались мои догадки? Большая часть острова Сан-Доминго
находилась под властью Испании, поэтому многие негры, издавна
принадлежавшие местным плантаторам либо родившиеся в этих краях,
примешивали испанские фразы к своему наречию. И разве несколько слов,
сказанных по-испански, были достаточным основанием, чтобы считать раба
автором песни, свидетельствующей о таком уровне духовного развития,
который, по моему мнению, был недоступен для негра? Что касается его
странного упрека в убийстве крокодила, то он указывал лишь на
отвращение невольника к жизни, что легко объяснялось его положением и не
давало никаких оснований предполагать столь невероятную любовь раба
к дочери господина. Его присутствие в лесу возле беседки могло
оказаться чистой случайностью, а сила и рост отнюдь не доказывали, что он и
есть мой ночной противник. Имел ли я право, опираясь на такие шаткие
доводы, бросить перед дядей ужасное обвинение несчастному рабу, с
таким мужеством спасшему Мари, и обречь его на жестокую месть
надменного хозяина?
Все эти мысли пересилили мой гнев, а Мари окончательно рассеяла
его, сказав своим кротким голосом:
«Милый Леопольд, мы должны быть очень благодарны храброму
негру. Если бы не он, я бы погибла! Ты пришел бы слишком поздно».
Эти несколько слов имели для меня решающее значение. Они не
повлияли на мое намерение разыскать невольника, избавившего Мари от
смерти, но изменили цель поисков. Прежде я хотел найти его, чтобы
наказать, теперь — чтобы наградить.
Узнав от меня, что жизнью дочери он обязан одному из своих рабов,
дядя обещал дать ему свободу, если я сумею отыскать его в толпе этих
несчастных.
X
До последнего времени, в силу природной мягкости характера, я
старался держаться подальше от плантаций, где работали негры. Мне было
слишком мучительно смотреть на страдания несчастных, которым я
ничем не мог помочь. Но когда на другой день дядя предложил мне
сопровождать его во время обхода полей, я с радостью согласился, надеясь
встретить среди невольников спасителя моей любимой Мари.
В течение этой прогулки я мог убедиться, какую власть имеет над
рабами взгляд их господина и в то же время какой дорогой ценой эта власть

дается. Негры дрожали в присутствии дяди и, когда он приближался к
ним, удваивали свои старания, но сколько ненависти было в их страхе!
Дядя, по обыкновению раздраженный, уже готов был вспылить, не
находя, к чему придраться, когда его шут Хабибра, всюду следовавший за
ним, указал на негра, который, свалившись от усталости, заснул на
опушке финиковой рощи. Дядя подбежал к бедняге, разбудил его грубым
пинком и приказал сейчас же вернуться к работе. Когда испуганный негр
вскочил на ноги, мы увидели, что он, сам того не заметив, лежал на
молодом кустике бенгальских роз1, которые дядя любил разводить. Куст был
весь изломан. Увидев это, дядя, и без того рассерженный леностью раба,
пришел в бешенство. Вне себя, он отстегнул от пояса кожаную плеть с
металлическими наконечниками, которую всегда брал с собой во время
обхода плантаций, и уже занес ее, чтобы ударить упавшего на колени негра.
Но плеть не опустилась. Я никогда не забуду этой минуты. Могучая рука
внезапно остановила руку плантатора. Высокий негр (тот самый, которого
я и искал!) крикнул ему по-французски:
«Накажи меня за то, что я сейчас тебя оскорбил, но не трогай моего
брата, он задел только твой розовый куст!»
Неожиданное появление человека, которому я был обязан жизнью
Мари, его вмешательство, решительный взгляд, властный голос
ошеломили меня. Однако подобная самоотверженность не только не устыдила
дядю, а лишь удвоила его злобу, обратив ее с виновного на защитника.
Кипя негодованием, дядя оттолкнул высокого негра и, не переставая сы-

Глава XI
407
пать угрозами, снова замахнулся плетью, на этот раз чтобы ударить его
самого, но тот вырвал плеть у него из рук, переломил ее толстую,
окованную железом рукоятку, как соломинку, и растоптал ногами позорное
орудие мести. Я оцепенел от удивления, а дядя от ярости. Никогда еще его
высокий авторитет не подвергался такому неслыханному оскорблению.
Его выпученные глаза готовы были выскочить из орбит, посиневшие
губы тряслись. Невольник с минуту спокойно смотрел на него, затем вдруг
протянул ему топор, который держал в руке, и с достоинством сказал:
«Белый, если ты хочешь ударить меня, возьми лучше вот это».
Дядя, не помнивший себя от злости, бросился к нему и, наверное,
исполнил бы его пожелание, если бы не вмешался я. Быстро выхватив
топор, я забросил его в находившийся рядом колодец.
«Что ты делаешь?!» — гневно вскричал дядя.
«Я спасаю вас от бесчестья убить спасителя вашей дочери. Именно
ему вы обязаны жизнью Мари. Это тот самый негр, которому вы
обещали дать свободу».
Я выбрал неподходящую минуту, чтобы напомнить дяде о его
обещании. Мои слова коснулись лишь слуха взбешенного плантатора, но не
дошли до его сознания.
«Свободу? — мрачно ответил он. — Да, он заслужил, чтобы рабство
его кончилось. Свободу! Посмотрим, к какой свободе приговорит его
военный суд!»
Услышав эти зловещие слова, я похолодел. Вместе с Мари мы
умоляли дядю отменить это его решение, но тщетно: негр, чей проступок стал
причиной всей этой сцены, был наказан палками, а его защитник брошен
в тюрьму форта Галифе по обвинению в том, что он поднял руку на
белого. Раб — против хозяина. Такое преступление каралось смертью.
XI
Судите сами, господа, как сильно все описанные события должны были
возбудить мой интерес и любопытство. Я стал расспрашивать о
заключенном и услышал много странного. Мне рассказали, что товарищи
молодого негра питали к нему глубочайшее уважение. Хотя он был таким
же рабом, как и они, невольники подчинялись ему по первому знаку. Он
происходил не из наших краев. Никто ничего не знал о его родителях.
Какое-то судно работорговцев высадило его на Сан-Доминго всего
несколько лет назад. Тем удивительнее казалась та власть, которой он
пользовался среди всех своих товарищей, не исключая даже черных
«креолов», которые, как вам, вероятно, известно, господа, относились с вели-

408
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
чайшим презрением к неграм «конго» — наименование неточное и
слишком общее, но так называли в нашей колонии всех невольников,
привезенных из Африки.
Несмотря на то, что этот раб казался постоянно погруженным в
глубокую печаль, он был незаменимым работником на плантациях
благодаря своей необыкновенной силе, сочетавшейся с удивительной ловкостью.
Он мог крутить колесо norias* быстрее и дольше самой лучшей лошади.
Ему часто случалось делать за день работу десяти товарищей, чтобы
спасти их от наказания, грозившего им за нерадивость или усталость. Рабы его
боготворили, но уважение, которое они питали к нему, хотя и совсем не
походило на их суеверный страх перед шутом Хабиброй, тоже,
по-видимому, имело какую-то тайную причину. Это был своего рода культ.
Странным казалось и то, что, насколько добр и прост он был со
своими братьями по труду, считавшими за честь повиноваться ему,
настолько горд и высокомерен был с надсмотрщиками. Правда, следует сказать,
что эти находившиеся на особом положении невольники — своего рода
связующее звено в цепи, сковывающей рабство с деспотизмом, —
сочетали в себе низость социального положения с наглой безнаказанностью
власти и с особым удовольствием загружали его работой, всячески
притесняя. И всё же, казалось, даже они не могли не уважать в нем ту
природную гордость, что побудила его оскорбить моего дядю. Никто из них не
осмеливался подвергать его унизительным телесным наказаниям. Если
же они когда-либо и решались на это, тотчас не меньше двух десятков
негров вызывались заменить его, а он, неподвижный и суровый,
присутствовал при их избиении, как будто они лишь выполняли свой долг. Этот
странный человек был известен среди невольников под именем Пьеро.
XII
Все эти подробности воспламенили молодое воображение. Мари, полная
благодарности и сострадания, поддерживала мой пыл, и Пьеро так
овладел нашими мыслями, что я решил повидать его и помочь ему. Я стал
искать возможность побеседовать с ним.
Хотя я был еще очень молод, но меня как племянника одного из
самых богатых плантаторов Мыса назначили капитаном акюльского
ополчения. Охрана форта Галифе была поручена нашему ополчению вместе
с отрядом желтых драгун1, командир которых, унтер-офицер, обычно
исполнял также обязанности коменданта форта. Случилось так, что по-
* нории — ручного водяного насоса для орошения (исп.).

следний приходился братом одному бедному поселенцу, которому мне
довелось оказать серьезные услуги и который был предан мне душой и
телом...
Тут все присутствующие прервали д'Оверне и в один голос назвали
Тадэ.
— Вы угадали, господа, — ответил капитан. — Сами понимаете, мне не
составило труда добиться разрешения посетить заключенного. Как
капитан ополчения я имел право свободно входить в форт. Но всё же, чтобы
не вызвать подозрений у дяди, гнев которого еще нисколько не остыл, я
отправился туда в то время, когда он предавался послеобеденному
отдыху. Все солдаты, кроме часовых, спали. Тадэ проводил меня до камеры,
отпер дверь и удалился. Я переступил порог.
Заключенный сидел — высокий рост не позволял ему выпрямиться.
Он был не один. Огромный дог встал и рыча направился ко мне. «Раек!» —
прикрикнул на него негр. Пес умолк, снова улегся у ног хозяина и
принялся догрызать остатки какой-то скудной пищи.
На мне была военная форма. Сквозь маленькую отдушину в камеру
едва пробивался тусклый свет, так что Пьеро не мог разглядеть меня.
«Я готов», — сказал он спокойно.
Произнося эти слова, он привстал.
«Я готов», — повторил он.
«Мне казалось... — сказал я, удивленный тем, что он может свободно
двигаться, — мне казалось, вас заковали в цепи».

410
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
От волнения голос мой дрожал, и узник, по-видимому, всё еще не
узнавал меня. Он толкнул ногой какие-то железные обломки, и они
зазвенели.
«Вот мои цепи! Я их порвал».
Последние слова он произнес таким тоном, словно хотел сказать: «Я
не создан для цепей».
Я продолжал:
«Мне не сказали, что вам оставили собаку».
«Я сам ее впустил».
Мое удивление росло с каждой минутой. Дверь камеры запиралась
снаружи на три засова. Отдушина шириной не более шести дюймов была
перекрыта двумя железными прутами. Вероятно, разгадав мои мысли, он
привстал, насколько ему позволял низкий свод камеры, безо всякого
усилия выворотил из-под отдушины громадную каменную плиту и вытащил
вделанные в нее железные прутья, открыв таким образом отверстие, в
которое могли легко пройти два человека. Образовавшийся пролом
открывал вид на поросший банановыми деревьями и кокосовыми пальмами
склон холма, к которому примыкал форт.
Собака, увидев зияющую дыру, решила, что хозяин хочет ее
выпустить. Она встала и приготовилась выскочить, но по его знаку вернулась на
прежнее место.
Я онемел от изумления. Вдруг солнечный луч упал на мое лицо.
Узник разом выпрямился, точно нечаянно наступил на змею, и ударился
головой о каменный свод. Тысяча противоречивых чувств — причудливая
смесь ненависти, доброжелательства и горестного удивления —
промелькнула в его глазах. Но он быстро овладел собой. Через минуту лицо его
снова стало холодным и спокойным, и его взгляд равнодушно встретился
с моим. Теперь он смотрел на меня как на незнакомца.
«Я могу прожить еще два дня без еды», — сказал он.
Я вздрогнул от ужаса, лишь теперь заметив страшную худобу
несчастного.
Он продолжал:
«Собака ест только из моих рук. Не расширь я отдушину, бедный
Раек подох бы с голоду. Так пусть уж лучше это случится со мной, а не
с ним, мне всё равно умирать».
«Нет, — вскричал я, — нет, вы не умрете от голода!»
Он не понял меня.
«Конечно, — сказал он с горькой улыбкой, — я мог бы прожить еще
два дня без еды, но я готов, господин офицер. Сегодня даже лучше, чем
завтра. Только позаботьтесь о Раске».

Глава XII
411
Тут я понял, что значили слова «я готов». Обвиненный в
преступлении, которое карается смертью, он решил, что я здесь, чтобы вести его на
казнь. И вот этот человек, обладавший огромной силой, имевший
столько возможностей для побега, спокойно и кротко говорит пришедшему за
ним мальчишке: «Я готов!»
«Позаботьтесь о Раске!» — повторил он еще раз.
Тут я не выдержал.
«Как, — вскричал я, — вы не только принимаете меня за своего
палача, но сомневаетесь даже в моем сострадании к бедной, ни в чем не
повинной собаке!»
Он был тронут, голос его смягчился.
«Белый, — сказал он, протягивая мне руку, — прости меня, я люблю
своего пса. А твои, — прибавил он после короткого молчания, — сделали
мне так много зла».
Я обнял его, пожал руку и постарался разубедить.
«Разве вы меня не помните?» — спросил я его.
«Я знаю только, что ты белый, а для белых, даже самых добрых,
черный так мало значит! Впрочем, ты и сам виноват передо мной».
«В чем же?» — с удивлением спросил я.
«Разве ты не спас меня дважды от смерти?»
Я улыбнулся, услышав столь странное обвинение. Он заметил это и
с горечью продолжал:
«Да, я не могу не сердиться на тебя. Ты спас меня от крокодила и от
плантатора и, что еще хуже, отнял у меня право ненавидеть тебя. Как я
несчастен!»
Своеобразие его мыслей и выражений уже почти не удивляло меня.
Оно странным образом соответствовало всему его облику.
«Вы сделали для меня гораздо больше, чем я для вас, — ответил я ему. —
Вы спасли жизнь моей невесты, Мари».
Он вздрогнул, как от удара током.
«Мария!» — произнес он сдавленным голосом. Голова его склонилась
на судорожно сжатые руки, широкая грудь вздымалась от тяжких
вздохов.
Признаюсь, уснувшие было подозрения снова пробудились во мне, но
уже без гнева и ревности. Я был так близок к счастью, а он — к смерти,
что подобный соперник, если он таковым и являлся, не мог возбудить во
мне иных чувств, кроме участия и жалости.
Наконец он поднял голову.
«Иди, — сказал он, — и не благодари меня!»
Затем прибавил после короткой паузы:

412
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Но знай: я не ниже тебя по рождению!»
Эти слова, имевшие, по-видимому, какой-то скрытый смысл, еще
больше разожгли во мне любопытство. Я настойчиво расспрашивал его
о том, кто он и что ему пришлось пережить. Но он хранил угрюмое
молчание.
Однако мое участие тронуло его, мое желание помочь и мои
просьбы, казалось, победили в нем отвращение к жизни. Он вышел и принес
несколько бананов и огромный кокосовый орех, затем снова закрыл
отверстие в стене и принялся за еду. Беседуя с ним, я не мог не заметить,
что он свободно говорит по-французски и по-испански и обладает
недюжинным умственным развитием. Он знал много испанских романсов и
пел их с большим чувством. В этом человеке было столько загадочного,
что правильность его речи до сих пор не удивляла меня. Я сделал новую
попытку узнать его тайну — он замолчал. Уходя, я приказал моему
верному Тадэ заботиться о нем и оказывать ему всяческое внимание.
XIII
Я стал видеться с ним каждый день, в один и тот же час. Его дело
тревожило меня. Несмотря на мои просьбы, дядя упорствовал в своем
желании наказать невольника. Я не скрывал от Пьеро своих опасений, но он
оставался равнодушен к моим словам.
Во время наших свиданий к нему прибегал Раек с широким
пальмовым листом, обвязанным вокруг шеи. Пьеро снимал лист, читал
нацарапанные на нем непонятные для меня знаки и тотчас рвал его. Я уже
привык не задавать вопросов.
Как-то раз, когда я вошел к нему, он как будто меня не заметил. Стоя
спиной к двери своей камеры, он задумчиво напевал испанскую песню:
«Yo que soy contrabandista»*'l. Закончив петь, он быстро обернулся и
воскликнул:
«Брат, обещай, если ты когда-нибудь усомнишься во мне, то
отбросишь все подозрения, как только услышишь, что я пою эту песню».
Пьеро выглядел торжественно. Я обещал исполнить его просьбу, сам
хорошенько не понимая, что он подразумевает под словами «если ты
когда-нибудь усомнишься во мне». Он наполнил сохранившуюся у него
скорлупу большого кокосового ореха, который сорвал в день моего первого
* «Я, контрабандист...» (исп.)

Глава XIV
413
посещения, пальмовым вином, дал мне пригубить, а затем осушил ее
залпом. С этого дня он всегда называл меня братом.
Между тем забрезжили кое-какие надежды. Гнев дяди понемногу
утих. Радость по поводу скорой свадьбы дочери настроила его на более
мирный лад. Мари умоляла отца вместе со мной. Каждый день я старался
убедить его, что Пьеро не думал нанести ему оскорбление, а хотел только
предотвратить поступок, быть может чрезмерно жестокий, что этот негр,
смело вступивший в схватку с крокодилом, спас Мари от верной гибели,
что мы оба обязаны ему: он — жизнью дочери, а я — невесты, что к тому
же Пьеро — самый сильный из его рабов (я больше не мечтал добыть ему
свободу, речь шла лишь о его жизни), что он может работать за
десятерых и одной рукой приводить в движение валы сахарной мельницы.
Теперь дядя спокойно выслушивал меня и даже намекал, что, быть может,
не даст хода обвинению. Я пока ничего не говорил Пьеро о перемене в его
настроении, желая обрадовать вестью о полном освобождении, если мои
хлопоты увенчаются успехом. Меня особенно удивляло, почему
невольник, полагая, что скоро будет казнен и имея столько возможностей
бежать, не воспользовался ни одной из них. Я спросил его об этом.
«Я должен остаться, — холодно ответил он, — иначе могут подумать,
что я струсил».
XIV
Как-то утром ко мне пришла Мари. Ее нежное личико светилось
чувством еще более высоким, чем радость чистой любви. То было
предвкушение доброго дела.
«Послушай, — сказала она, — через три дня будет двадцать второе
августа. Мы скоро...»
«Мари, — прервал я ее, — не говори «скоро», когда осталось еще целых
три дня!»
Она улыбнулась и покраснела.
«Не смущай меня, Леопольд. Мне пришла в голову одна мысль, она
тебе понравится. Ты знаешь, что я вчера ездила с отцом в город
выбирать драгоценности к свадьбе. Я не могу сказать, что очень дорожу
этими уборами и бриллиантами, которые не сделают меня красивей в твоих
глазах. Я отдала бы все жемчужины мира за один цветок из тех, что
растоптал в беседке тот противный человек. Но не в этом дело. Отцу
хочется осыпать меня всяческими подарками, а я делаю вид, будто мне это
приятно, чтобы доставить ему удовольствие. Вчера нам показали баски-

414
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
ну1 из китайского шелка в крупных цветах. Она лежала в ларце из
душистого дерева, и я долго рассматривала ее. Это необыкновенный наряд и
очень дорогой. Отец заметил, что он заинтересовал меня. Вернувшись
домой, я взяла с отца обещание сделать мне свадебный дар, по примеру
древних рыцарей. Ты знаешь, он любит, когда его сравнивают с
древними рыцарями. Он поклялся мне честью исполнить мою просьбу, что бы я
у него ни попросила. Отец думает, это будет баскина из китайского
шелка, но ничуть не бывало — это будет жизнь Пьеро! Вот что будет мне
свадебным подарком».
Я не мог удержаться и сжал моего ангела в объятиях. Слово дяди
было нерушимо, и когда Мари пошла к отцу просить обещанного, я
поспешил в форт Галифе, чтобы сообщить Пьеро о его спасении, теперь
уже несомненном.
«Брат! — вскричал я, вбегая к нему. — Брат, радуйся! Ты спасен. Мари
попросила твою жизнь у своего отца вместо свадебного подарка!»
Невольник задрожал.
«Мария! Свадьба! Моя жизнь! Какая связь между всем этим?»
«Очень простая. Мари, которую ты спас от смерти, выходит замуж».
«За кого?!» — воскликнул он. Его блуждающий взгляд был страшен.
«Разве ты не знаешь? — тихо ответил я. — За меня».
Его свирепое лицо снова стало приветливым и спокойным.
«Ах, правда, за тебя! — сказал он. — И когда?»
«Двадцать второго августа».
«Двадцать второго августа! Но это безумие!» — начал было он с
выражением ужаса и отчаяния, но осекся.
Я смотрел на него в недоумении. Немного помолчав, он крепко сжал
мою руку.
«Брат, — сказал он, — ты столько сделал для меня, что я должен дать
тебе один совет. Верь мне, отправляйся в Кап и обвенчайся раньше
двадцать второго августа».
Напрасно просил я его объяснить смысл этих загадочных слов.
«Прощай, — сказал он мне торжественно. — Я и так сказал тебе
слишком много. Но неблагодарность мне столь же ненавистна, сколь и
вероломство».
Я ушел от него в смятении и тревоге, но вскоре их вытеснили мысли
о моем близком счастье.
В тот же день дядя забрал из суда свою жалобу. Я вернулся в форт,
чтобы выпустить Пьеро из тюрьмы. Тадэ, зная, что узник освобожден,
вошел со мной в камеру. Негра там не было. Раек, оставшийся один,
доверчиво подошел ко мне. К шее пса был привязан пальмовый лист, я
снял его и прочитал следующие слова: «Благодарю тебя, ты спас меня от

смерти в третий раз. Брат, помни свое обещание». Внизу, вместо подписи,
стояло: «Yo que soy contrabandista».
Тадэ был удивлен еще больше меня. Он не знал тайны отдушины и
вообразил, что негр превратился в собаку. Я предоставил ему думать что
угодно, но велел молчать.
Я хотел увести Раска с собой, но, как только мы вышли из форта, пес
бросился в чащу и исчез.
XV
Дядя был взбешен бегством невольника. Он приказал разыскать его и
написал губернатору, что отдает Пьеро в его полное распоряжение, если
того поймают.
Наступило двадцать второе августа. Мое бракосочетание с Мари
торжественно отпраздновали в акюльской церкви. Каким счастливым
казался тогда день, с которого начались все мои несчастья! Я был опьянен
радостью, понять которую может лишь тот, кто сам ее испытал, и
совершенно забыл о Пьеро и его зловещих намеках. Наконец настал и
долгожданный вечер. Моя молодая жена удалилась в брачные покои, но я не мог
последовать за ней так скоро, как бы мне того хотелось. Прежде
надлежало выполнить досадный, но неотложный долг. Как капитану
ополчения, мне предстояло сделать обход постов Акюльского форта. Подобная

416
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
предосторожность была необходима из-за волнений в колонии и
нескольких вспышек неповиновения рабов, хотя и быстро подавленных, но
повторившихся в июне, июле и даже в начале августа в поместьях Тибо и
Лагосета, а особенно из-за враждебного настроения свободных мулатов,
озлобленных недавней казнью мятежника Оже1. Дядя первым напомнил
о моем долге, и мне пришлось покориться необходимости. Я переоделся
в мундир и отправился. Проверив первые посты, я не обнаружил ничего
тревожного, но около полуночи, проходя вдоль батарей над заливом и
предаваясь мечтам, я заметил на горизонте красноватое зарево. Оно
поднималось всё выше и тянулось в сторону Лимонады и Сен-Луи дю
Морен. Мы с солдатами вначале приняли его за случайный пожар, но вскоре
пламя так заметно увеличилось, а дым, подгоняемый ветром, до того
сгустился, что я поспешил обратно в форт, чтобы поднять тревогу и выслать
людей на помощь. Проходя мимо хижин наших невольников, я был
удивлен царившим в них необычным оживлением. Большинство негров не
спали и возбужденно что-то обсуждали между собой. В их непонятных
для меня разговорах часто звучало странное имя Бюг-Жаргаль, которое
они произносили с большим уважением. Однако я всё же разобрал
несколько слов, из которых понял, что рабы северной равнины восстали
все как один и жгут усадьбы и плантации, расположенные по ту сторону
Капа. Проходя болотистым логом, я наткнулся на кучу топоров и кирок,
спрятанных в камышах и мангровых зарослях. Сильно встревоженный, я
тут же приказал акюльским ополченцам быть наготове и следить за
невольниками. На время всё успокоилось.
Между тем пожар, казалось, разгорался с каждой минутой и уже
приближался к Лимбе. Оттуда как будто доносился отдаленный гром
артиллерии и ружейные залпы. Около двух часов ночи дядя, которого я, не
в силах сдерживать свою тревогу, разбудил, приказал мне оставить в Акю-
ле часть ополчения под командой лейтенанта, и, пока моя бедная Мари
спала или ждала меня, я, повинуясь приказу дяди, который, как вы уже
знаете, был членом провинциального собрания, с остальными солдатами
направился в Кап.
Никогда не забуду, каким мы увидели город, когда подошли к нему.
Пламя, пожиравшее все окружающие плантации, заливало его
сумеречным светом, пробивавшимся сквозь густые клубы дыма, которые ветер
гнал по улицам. Снопы искр, поднимавшихся с тлеющих полей
сахарного тростника, бешено кружились в воздухе и падали, точно густой снег,
на крыши домов и снасти стоявших на рейде кораблей, каждую минуту
угрожая городу пожаром не менее губительным, чем тот, что
свирепствовал в его окрестностях. То было страшное и величественное зрелище. Жи-

Глава XVI
417
тели города, рискуя жизнью, еще боролись с бушующей стихией, стараясь
отстоять свой кров — всё, что у них осталось от нажитого богатства.
Корабли, опасаясь той же участи, спешили воспользоваться благоприятным
ветром, столь бедственным для несчастных колонистов, и уходили на
всех парусах в море, озаренное кровавым отблеском пожарища.
XVI
Оглушенный пушечной пальбой из фортов, криками бегущих людей и
отдаленным грохотом рушащихся зданий, я не знал, в какую сторону вести
своих солдат, когда встретил на плацу капитана желтых драгун, который
согласился быть нашим проводником. Не буду останавливаться, господа,
на описании картины горящих плантаций. Другие достаточно рассказали
о первых бедствиях, обрушившихся на Кап, и мне хочется пропустить эти
воспоминания, полные крови и огня. Скажу только, что, по слухам,
восставшие рабы уже хозяйничали в Дондоне, Терье-Руже, городке Уана-
мент1 и даже на злосчастных плантациях Лимбе, что особенно тревожило
меня из-за их близости к Акюлю.
Я поспешил явиться в дом губернатора де Бланшланда. Там во всем,
даже в голове самого хозяина, царила полная сумятица. Я спросил, какие
будут приказания, и молил как можно скорее позаботиться о защите
Акюля, который, как все считали, уже оказался под ударом. У
губернатора я застал генерал-майора де Рувре, одного из крупнейших
землевладельцев острова, подполковника де Тузара, командира капского полка,
нескольких членов колониального и провинциального собраний и
некоторых из наиболее видных плантаторов. В ту минуту, когда я вошел, в этом
стихийном совете происходил шумный спор.
«Господин губернатор, — говорил один из членов провинциального
собрания, — к сожалению, всё обстоит именно так: бунтуют рабы, а не
свободные мулаты. Мы давно предвидели и предсказывали подобный ход
событий».
«Да, предсказывали, а сами не верили своим словам, — едко возразил
член колониального собрания, именовавшего себя "генеральным". — Вы
говорили это, чтобы поднять свой авторитет за наш счет, но вы были так
далеки от мысли о возможности настоящего восстания рабов, что в
тысяча семьсот восемьдесят девятом году ваше собрание при помощи разных
интриг подстроило знаменитый и нелепый мятеж трех тысяч негров на
Капском холме, — мятеж, во время которого был убит всего-навсего один
волонтер, да и то своими же товарищами!»

«А я повторяю, — настаивал "провинциал", — что мы лучше вас
разбираемся в положении вещей. Оно и понятно. Мы оставались здесь, чтобы
контролировать жизнь колонии, тогда как ваше собрание в полном
составе отправилось во Францию2 в погоне за смехотворной овацией, которая
закончилась выговором от национального правительства — ridiculus mus!*»3
Член колониального собрания ответил с горьким презрением:
«Наши сограждане переизбрали нас единогласно!»
«Однако это вы, — возразил первый, — с вашими вечными
крайностями, таскали по улицам голову того несчастного, что вошел в кафе без
трехцветной кокарды, и повесили мулата Лакомба за его прошение,
начинавшееся "необычными" словами: "Во имя Отца и Сына и Святого
Духа"!»
«Неправда! — вскричал член колониального собрания. — Это борьба
принципов и привилегий, борьба "горбатых" с "кривобокими"».
«Я, сударь, всегда полагал, что вы из "независимых"!»
На этот упрек члена провинциального собрания его противник с
торжествующим видом ответил:
«Вот вы и выдали свою принадлежность к "белым помпонам"4.
Предоставляю вам нести всё бремя ответственности за это признание!»
Спор, наверное, зашел бы еще дальше, если бы не вмешался
губернатор:
* смешная мышь (лат.).

Глава XVI
419
«Оставьте, господа! Где тут связь с нависшей над нами опасностью?
Посоветуйте, что мне делать, и перестаньте ссориться. Вот донесения,
которые я получил. Восстание вспыхнуло сегодня в десять часов вечера в
поместье Тюрпен. Рабы под предводительством английского негра по имени
Букман5 увлекли за собой невольников из мастерских в поместьях Кле-
ман, Тремес, Флавиль и Ноэ. Они подожгли все плантации и с
неслыханной жестокостью перебили колонистов. Вы поймете весь ужас
происходящего по одной подробности. Знаменем им служит поднятое на копье тело
ребенка».
Слушатели содрогнулись.
«Вот что происходит в округе, — продолжал он, — в городе же царит
полная неразбериха. Многие жители Капа убили своих рабов — страх
сделал их жестокими. Самые добрые, или самые храбрые, ограничились тем,
что держат их под замком. "Мелкие белые"* обвиняют в этих бедствиях
свободных мулатов. И многие мулаты чуть не стали жертвами народного
гнева. Я приказал дать им убежище в церкви, охраняемой батальоном
солдат. Теперь, чтобы доказать свою непричастность к восстанию негров,
мулаты просят меня выдать им оружие и поручить защиту какого-нибудь
поста».
«Не делайте этого! — вскричал знакомый мне голос. Он принадлежал
плантатору, которого подозревали в том, что у него смешанная кровь.
С ним-то я и дрался на дуэли. — Не делайте этого, господин губернатор.
Не давайте оружия мулатам!»
«Вы что же, не хотите драться?» —резко спросил его другой колонист.
Тот сделал вид, что не слышит, и продолжал:
«Мулаты — наши злейшие враги. Они опаснее всех. Я согласен, что
мы могли ожидать мятежа только с их стороны, а не со стороны рабов.
Разве рабы на что-нибудь годятся?»
Жалкий глупец надеялся, что своим выступлением против мулатов
он окончательно отделит себя от них и разубедит белых, относивших его
к презренной касте. Его расчет был слишком низок и не оправдался.
Свидетельством тому стал общий ропот недовольства.
«Неправда, сударь, — возразил старый генерал де Рувре, — неправда,
рабы способны на многое. Их сорок человек против троих наших. Плохи
были бы наши дела, если бы мы могли послать против негров и мулатов
только таких белых, как вы».
Плантатор закусил губу.
* Так называли белых, не владевших землей и занимавшихся каким-нибудь
ремеслом.

420
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«А вы, господин генерал, — спросил губернатор, — что думаете вы
о просьбе мулатов?»
«Дайте им оружие, господин губернатор! — ответил Рувре. — В бурю
и рогожа — парус!»
И, повернувшись к подозрительному колонисту, закончил:
«Слышите, сударь? Ступайте вооружаться!»
Посрамленный колонист удалился, едва сдерживая бешенство.
Между тем раздававшиеся в городе вопли ужаса долетали уже и до
дома губернатора, не позволяя участникам совещания забыть о цели,
заставившей их собраться. Господин де Бланшланд передал адъютанту
наспех набросанный карандашом приказ и обратился к собравшимся,
которые в мрачном молчании прислушивались к пугающим крикам.
«Итак, мулаты будут вооружены, господа, но нам необходимо
принять еще немало других мер».
«Надо созвать провинциальное собрание», — сказал тот из его членов,
который говорил, когда я вошел.
«Провинциальное собрание? — подхватил его противник, член
колониального собрания. — А что это такое — провинциальное собрание?»
«Вы говорите так потому, что вы член колониального собрания», —
возразил «белый помпон».
«Независимый» прервал его:
«Не знаю я ни "колониального", ни "провинциального" собрания. Есть
только одно генеральное собрание, слышите, сударь?»
«Ну, если так, то я скажу вам, — продолжал "белый помпон", — что
существует только одно собрание — Национальное, в Париже».
«Подумаешь, созвать провинциальное собрание! — повторял
"независимый" со смехом. — Будто оно не было распущено, как только
генеральное собрание решило проводить здесь свои заседания».
Тут раздался громкий протест всех присутствующих, которым
надоели эти пустые пререкания.
«Господа депутаты, — закричал один плантатор, — вы тратите время
на болтовню, а что будет с моим хлопчатником и кошенилью?»6
«И с моими четырьмястами тысячами кустов индиго7 в Лимбе?» —
добавил другой.
«И с моими неграми, стоившими мне по тридцать долларов за
голову?» — воскликнул капитан невольничьего судна.
«Каждая минута, которую вы тратите впустую, — вмешался еще один
колонист, — обходится мне по нашему тарифу не меньше десяти
центнеров сахара, что составляет, если считать по семнадцать пиастров8 за
центнер, сто семьдесят пиастров, или девятьсот тридцать ливров десять су
французской монетой!»9

Глава XVI
421
«Колониальное собрание, которое вы называете генеральным,
действует как узурпатор! — продолжал первый спорщик, стараясь перекричать
другие голоса. — Пусть оно сидит себе в Порт-о-Пренсе и сочиняет
декреты для пятачка величиной в два лье и сроком действия в два дня, а нас
оставит в покое. Кап принадлежит северному провинциальному
собранию, и только ему!»
«Я считаю, — возражал "независимый", — что его превосходительство
господин губернатор не имеет права созывать никакого другого собрания,
кроме генерального собрания представителей колонии под
председательством господина де Кадюша!»
«Да где же он, ваш председатель де Кадюш? — спрашивал "белый
помпон". — Где ваше собрание? У вас еще не нашлось и четырех человек,
а наше всё в сборе. Уж не хотите ли вы своей особой представлять целое
собрание или целую колонию?»
Спор двух депутатов, в точности отражавший суть разногласий двух
соперничающих собраний, снова вынудил губернатора вмешаться:
«Чего вы, наконец, хотите, господа, с вашими бесконечными
собраниями — провинциальным, генеральным, колониальным, национальным?
Разве вы поможете нам принять решение здесь и сейчас, даже если
созовете еще три-четыре новых?»
«Черт побери! — вскричал громовым голосом генерал де Рувре, в
ярости стукнув кулаком по столу. — Проклятые болтуны! Легче перекричать
двадцатичетырехдюймовое орудие! Что нам за дело до этих собраний,
которые грызутся за власть и готовы броситься друг на друга, как две роты
гренадеров! Раз уж так, господин губернатор, созовите оба собрания, а я
сформирую из них два отряда и пошлю против черных! Вот тогда мы
увидим, наделают ли их ружья столько же треска, сколько их языки!»
После этого резкого выпада он наклонился к своему соседу (им
оказался я) и сказал вполголоса:
«Что прикажете делать губернатору, присланному на Сан-Доминго
королем Франции и оказавшемуся между двумя собраниями, каждое из
которых считает себя верховной властью? От этих краснобаев и
адвокатов один только вред — что здесь, что во Франции. Если б я имел честь
состоять наместником короля, то выбросил бы за дверь весь этот сброд.
Я сказал бы им: "Король царствует, а я правлю" — и послал бы ко всем
чертям ответственность перед так называемыми народными
представителями, пообещав от имени его величества дюжину крестов Людовика
Святого10, лишь бы вышвырнуть всех бунтовщиков на остров Черепахи11, где
раньше жили пираты, такие же разбойники, как эти. Попомните мои
слова, молодой человек: "философы" породили "филантропов", те
произвели на свет "негрофилов", а последние плодят "пожирателей белых",

422
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
называемых так, пока для них не подыскали какого-нибудь подходящего
латинского или греческого названия. Наши якобы либеральные идеи,
которыми так упиваются во Франции, для тропиков просто яд. С неграми
следовало обращаться осторожно, а не призывать к их немедленному
освобождению. Все ужасы, что вы видите сегодня на Сан-Доминго,
зародились в клубе "Массиак", и восстание рабов — не что иное, как отзвук
падения Бастилии».
В то время как старый вояка излагал мне свои политические взгляды,
хотя и узкие, но свидетельствовавшие о его твердости и прямоте, бурные
споры продолжались. Один плантатор, принадлежавший к небольшой
кучке колонистов, охваченных особенно неистовым революционным
пылом, и, с тех пор как он руководил несколькими кровавыми расправами,
требовавший, чтобы его называли гражданином генералом С***,
воскликнул:
«Казни важнее сражений! Народы ждут устрашающих примеров!
Заставим негров ужаснуться! Я усмирил июньское и июльское восстания,
выставив на кольях вместо пальм, по обеим сторонам аллеи, ведущей
к моему дому, головы пятидесяти невольников. Предлагаю всем
присоединиться к моему предложению. Давайте защищать подступы к городу
при помощи тех негров, которые у нас еще остались».
«Что вы! Какая неосторожность!» — послышалось со всех сторон.
«Вы не поняли меня, господа, — возразил "гражданин генерал". — Мы
окружим город частоколом из негритянских голов, от форта Пиколе до
мыса Караколь. Тогда их мятежные товарищи не посмеют приблизиться
к нам. В подобные минуты ради общего дела приходится идти на
жертвы. Я буду первым. У меня есть пятьсот еще не восставших рабов — я их
отдаю!»
Услышав это отвратительное предложение, собравшиеся
содрогнулись от ужаса.
«Какая гнусность! Какая подлость!» — послышалось со всех сторон.
«Подобные меры и погубили наше дело! — сказал другой колонист. —
Если бы вы не поторопились казнить всех восставших в июне, июле и
августе, то могли бы перехватить нити заговора, перерубленные топором
палача».
Гражданин С*** несколько минут хранил недовольное молчание,
потом пробормотал сквозь зубы:
«Мне кажется, однако, я вне подозрений. Я связан со многими негро-
филами. Я переписываюсь с Бриссо12 и Прюно де Пом-Гужем во Франции,
с Гансом Слоаном в Англии, Мегоу в Америке, Пецлем в Германии, Оли-
варисом в Дании, Вадстремом в Швеции, Петером Паулюсом в
Голландии, Авенданьо в Испании и аббатом Пьетро Тамбурини в Италии!»13

Глава XVI
423
По мере продвижения в этом перечне негрофилов голос оратора
усиливался, и он закончил восклицанием:
«Но здесь нет философов!»
Губернатор в третий раз попросил, чтобы каждый высказал свое
мнение.
«Господин губернатор, — произнес кто-то, — вот мой совет: давайте все
погрузимся на корабль "Леопард", стоящий на рейде».
«Назначим награду за голову Букмана», — предложил другой.
«Сообщим о происходящем губернатору Ямайки», — отозвался
третий.
«Конечно, чтобы он опять прислал нам смехотворное подкрепление
в пятьсот ружей, — подхватил депутат провинциального собрания. —
Господин губернатор, пошлите вестовое судно во Францию, и будем ждать!»
«Ждать! Ждать! — решительно перебил их господин де Рувре. — А
негры тоже будут ждать? А пламя, уже подступившее к городу, тоже
будет ждать? Господин де Тузар, велите бить тревогу, берите пушки и
выступайте с вашими гренадерами и стрелками против главных сил
мятежников. Господин губернатор, прикажите разбить лагеря в восточных
районах, расставьте посты в Тру и Вальере, на себя беру защиту равнины
у форта Дофин. Я построю там укрепления. Дед мой, полковник
нормандского полка, служил под началом маршала Вобана14, сам я изучал
Фолара15 и Безу16 и имею достаточный собственный опыт организации
обороны своих позиций. Равнина у форта Дофин с одной стороны
омывается морем, с другой — примыкает к испанской границе. Она
представляет собой подобие полуострова, что служит ей естественной защитой.
Полуостров Моль имеет то же преимущество. Воспользуемся этим и
начнем действовать!»
Энергичная и убедительная речь старого вояки разом прекратила все
споры и разногласия. Генерал был совершенно прав. Интересы
собственной безопасности заставили всех присоединиться к господину Рувре.
Губернатор с благодарностью пожал ему руку, давая понять храброму
генералу, что понимает, как ценны его советы, хотя они и были даны в
виде приказов, и как велика его помощь, а все колонисты потребовали
немедленно приступить к исполнению предложенных им мер.
Только два депутата враждующих собраний, казалось, были не
согласны с общим мнением и, сидя в углу, бормотали себе под нос: «захват
исполнительной власти», «необдуманное решение», «ответственность».
Я воспользовался случаем, чтобы получить от господина де Бланш-
ланда распоряжения, которых так нетерпеливо дожидался, затем вышел,
чтобы вместе с отрядом, и немедленно, несмотря на усталость, которую
чувствовали все, кроме меня, вернуться в Акюль.

424
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
XVII
Начинало светать. Я вышел на плац и стал будить солдат, спавших на
шинелях вперемежку с желтыми и красными драгунами и беженцами из
долины, среди мычащего и блеющего скота и многочисленных тюков,
что прихватили с собой сбежавшиеся в город окрестные колонисты.
Среди этой сумятицы я мало-помалу собирал свой небольшой отряд,
когда увидел, что ко мне во весь опор мчится желтый драгун, весь в поту
и в пыли. Я бросился ему навстречу и из немногих слов, которые он
произнес прерывающимся голосом, с ужасом понял, что мои опасения
сбылись: восстание охватило Акюльскую равнину, и мятежники начали осаду
Галифе, где заперлись ополченцы и колонисты. Надо заметить, что
укрепления форта Галифе отнюдь не делали его крепостью. На Сан-Доминго
каждый земляной вал называли «фортом».
Нельзя было терять ни минуты. Мне удалось раздобыть лошадей для
моих солдат, и, следуя за драгуном, мы к десяти часам утра доскакали до
владений дяди.
Я едва взглянул на обширные плантации. Они превратились в море
огня, катившее по долине огромные валы дыма, а целые стволы деревьев
взмывали вверх, словно искры из раздуваемого ветром костра. Ужасный
треск, скрип и гул, казалось, вторили отдаленному вою негров, который
уже доносился до нас, хотя мы еще не могли их видеть. Меня одолевала
лишь одна мысль, и потеря всех предназначавшихся мне богатств не
могла отвлечь меня: главное — спасти Мари. Спасти Мари — до остального мне
не было дела! Я знал, она в форте, и молил Бога только о том, чтобы не
опоздать. Одна эта надежда помогала справляться с тревогой и придавала
мне силу и храбрость льва.
Наконец за поворотом дороги мы увидели форт Галифе.
Трехцветное знамя еще развевалось над ним, с его стен велся плотный ружейный
огонь. Я вскрикнул от радости. «В галоп! Пришпорьте коней! Бросьте
поводья!» — крикнул я своим товарищам.
И мы с удвоенной скоростью помчались через поле к форту, рядом
с которым виднелся дом моего дяди, пока еще не разрушенный, но с
выбитыми окнами и дверями, весь в красных отблесках пожара. Пламя не
коснулось его, так как ветер дул с моря, а он стоял в стороне от
плантаций.
Сквозь оконные проемы и даже на крыше можно было видеть рабов,
захвативших здание. Пики, кирки, топоры блестели при свете факелов,
кругом трещали ружейные выстрелы, восставшие непрерывно палили по
форту, в то время как толпа их товарищей лезла на осажденные стены,

падала, отступала и снова карабкалась вверх по приставным лестницам.
Издали поток людей, всё время отбрасываемых и вновь появляющихся
на серых стенах, был похож на полчища муравьев, пытающихся
взобраться на панцирь гигантской черепахи, — казалось, это медлительное
животное то и дело встряхивается и сбрасывает их с себя.
Наконец мы доскакали до первого вала, окружавшего форт. Я не
спускал глаз с поднятого над ним флага и подбадривал своих солдат,
напоминая им об их семьях, укрывшихся, как и моя, за стенами крепости,
о тех, кого мы должны были спасти. Ответом мне был единодушный крик
одобрения, и я построил свой маленький отряд в колонну, готовясь дать
сигнал к атаке.
В это мгновение из-за ограды раздался душераздирающий крик,
крутящийся столб дыма охватил всю крепость, его густые клубы на
несколько минут заволокли стены, за которыми слышался гул, похожий на
клокотание пламени в большой печи, а когда дым рассеялся, мы увидели
над фортом Галифе красный флаг. Всё было кончено!
XVIII
Не могу вам передать, что сделалось со мной при виде этого ужасающего
зрелища. Форт был взят, его защитники перебиты, двадцать семей
вырезаны, но, к стыду своему, признаюсь, все эти бедствия в ту минуту мало

426
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
трогали меня. Я потерял Мари! Потерял всего через несколько часов
после того, как она стала моей навсегда! Потерял по собственной вине, ибо,
не покинь я ее прошлой ночью, чтобы по приказанию дяди ехать в Кап,
я мог бы, по крайней мере, попытаться защитить ее или умереть вместе
с ней, что всё-таки не стало бы для нас разлукой! Эти мучительные
мысли превращали мое отчаяние в безумие. Мою скорбь приумножали
угрызения совести.
Тут мои потрясенные товарищи яростно вскричали: «Мщение!» С
клинками в зубах и пистолетами в руках мы ринулись в гущу победивших
мятежников. Невзирая на свое численное превосходство, при нашем
приближении негры бросились бежать. Однако мы ясно видели, как справа и
слева, впереди и позади нас они добивали белых и торопливо поджигали
форт. Подобные зверства еще больше распалили наше бешенство.
У подземного выхода из форта передо мной появился Тадэ, он был
весь изранен.
«Господин капитан, — сказал он, — ваш Пьеро настоящий колдун, или
"оби", как говорят эти проклятые негры, а вернее — просто дьявол! Мы
крепко держались, вы уже подходили, и мы были бы спасены, как вдруг
он пробрался в форт, уж не знаю как, — и видите, что вышло! А ваш
дядюшка, его семья и госпожа...»
«Мари! — крикнул я, прерывая его. — Где Мари?»
В эту минуту из-за горящей изгороди выбежал высокий негр. Он нес
на руках молодую женщину, которая кричала и отбивалась. Молодая
женщина была Мари, негр — Пьеро.
«Предатель!» — крикнул я ему.
Я направил на него пистолет, но один из мятежников бросился
навстречу пуле и рухнул замертво. Пьеро повернулся ко мне и как будто
прокричал несколько слов. Затем он скрылся со своей добычей в
зарослях горящего тростника. В ту же минуту мимо промчался огромный пес,
держа в зубах колыбельку, в которой лежал младший ребенок дяди. Пса
я тоже узнал — это был Раек. Вне себя от ярости я выстрелил в него из
второго пистолета, но промахнулся.
Как безумный я бросился вслед за ними, но два ночных марша,
долгие часы, проведенные без отдыха и пищи, страх за Мари, внезапный
переход от полного счастья к глубочайшему отчаянию, душевные
потрясения надломили мои силы еще больше, чем физическая усталость. В
глазах у меня помутилось. Сделав несколько шагов, я зашатался и упал без
чувств.

428
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
XIX
Я очнулся в разоренном доме дяди, на руках у верного Тадэ. Он с
беспокойством смотрел на меня.
«Победа! — воскликнул он, как только почувствовал, что мой пульс
забился под его пальцами. — Победа! Негры бегут, а капитан ожил!»
Его радостный возглас я прервал всё тем же вопросом:
«Где Мари?»
Я еще не совсем пришел в себя. У меня осталось лишь смутное
ощущение случившегося несчастия. Тадэ опустил голову. Тогда память
вернулась ко мне. События моей ужасной брачной ночи, образ высокого
негра, сквозь море огня уносящего в объятиях Мари, встали передо мной,
точно адское видение. Зловещее пламя, вспыхнувшее над колонией и
показавшее белым вражеское лицо их невольников, заставило прозреть и
меня самого. Добрый, великодушный и преданный Пьеро, тот, кому я
трижды спасал жизнь, оказался неблагодарным чудовищем и моим
соперником. Похищение жены в первую же ночь после нашей свадьбы
подтвердило то, о чем я раньше лишь подозревал. Теперь я был твердо
уверен, что певец у беседки был не кто иной, как гнусный похититель Мари.
Сколько перемен за такое короткое время!
Тадэ рассказал мне, что тщетно пытался догнать Пьеро и его собаку,
что негры отступили, хотя их было очень много и они легко могли бы
уничтожить мой маленький отряд, что пожар в наших владениях
продолжается и нет никакой возможности его остановить.
Я спросил, известна ли ему судьба моего дяди, в чью спальню меня
перенесли. Тадэ молча взял меня за руку и, подведя к алькову, отдернул
полог.
Несчастный лежал на окровавленной постели, мертвый, с глубоко
всаженным прямо в сердце кинжалом. По спокойному выражению лица
было видно, что он убит во сне. Подстилка карлика Хабибры, который
обычно спал у его ног, была тоже запачкана кровью, такие же пятна
виднелись и на пестрой куртке бедного шута, валявшейся на полу недалеко
от кровати.
Я не сомневался, что шут пал жертвой своей всем известной
привязанности к дяде и был убит своими же собратьями, быть может, пытаясь
защитить хозяина. Я горько упрекал себя за предубеждение, мешавшее
мне правильно судить о характерах Хабибры и Пьеро. К слезам,
вызванным у меня преждевременной смертью моего дяди, добавились
сожаления о его шуте. Я приказал отыскать тело Хабибры, но его не нашли.
Решив, что негры унесли и сожгли тело карлика, я велел, чтобы во время
панихиды по моему дяде в молитвах поминали и верного Хабибру.

XX
Форт Галифе обратился в руины, от наших жилищ ничего не осталось.
Дальнейшее пребывание среди развалин было бессмысленно и
невозможно. В тот же вечер мы вернулись в Кап.
Там я свалился в жестокой горячке. Усилие, сделанное мною, чтобы
преодолеть отчаяние, оказалось слишком велико. Сверх меры растянутая
пружина лопнула. Я лежал без памяти, в бреду. Обманутые надежды,
оскверненная любовь, предательство друга, разбитое будущее и, более
всего, мучительная ревность помрачили мой рассудок. Мне казалось, что
в жилах у меня струится пламя, голова раскалывалась, в сердце
клокотало бешенство. Я представлял себе Мари во власти другого, ее нового
господина, ее раба Пьеро! Мне рассказывали потом, что я вскакивал
с постели, и шесть человек с трудом удерживали меня, чтобы не дать
мне разбить голову о стену. Зачем я тогда не умер!
Но кризис миновал. Уход врачей, заботы Тадэ и могучая жизненная
сила, присущая молодости, победили злой недуг, обещавший мне
спасительную смерть. Через десять дней я выздоровел и не жалел об этом.
Я был рад, что могу прожить еще некоторое время и сумею отомстить.
Едва оправившись после болезни, я обратился к господину де Бланш-
ланду с просьбой о назначении. Он хотел поручить мне охрану какого-
нибудь поста, но я умолил его зачислить меня добровольцем в один из

430
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
летучих отрядов, которые по его приказу время от времени высылались
против мятежников, чтобы очистить от них окрестности.
Кап был наскоро укреплен. Восстание принимало угрожающие
размеры. Среди негров Порт-о-Пренса начались волнения. Биассу1
командовал невольниками из Лимбе, Дондона и Акюля. Жан Франсуа2
провозгласил себя главнокомандующим повстанцев долины Марибару. Букман,
чья трагическая гибель вскоре прославила его, бродил со своей шайкой
по берегам реки Лимонады. Наконец, банды невольников с Красной
Горы избрали своим вождем некоего негра по имени Бюг-Жаргаль.
Характер последнего, если верить слухам, странным образом
отличался от жестокого нрава остальных. В то время как Букман и Биассу
изобретали самые изощренные казни для своих пленников, Бюг-Жаргаль
старался дать им возможность покинуть остров. Первые заключали
сделки с испанскими пиратами, чьи суда курсировали у берегов, заранее
продавая им имущество несчастных жителей, которых они вынуждали
к бегству. Бюг-Жаргаль потопил несколько пиратских кораблей.
Господин Кола де Менье3 и восемь знатных колонистов, по его приказу и
вопреки распоряжению Букмана, были сняты с пыточного колеса.
Приводили немало других случаев, свидетельствовавших о его великодушии,
перечислять их вам было бы слишком долго.
Моей надежде отомстить, казалось, не суждено было сбыться так
скоро, как мне бы того хотелось. Я больше ничего не слышал о Пьеро.
Мятежники под командой Биассу продолжали атаки на Кап. Один раз они
даже попытались занять господствовавший над городом холм, и залпы
крепостной пушки лишь с трудом отогнали их. Губернатор решил
оттеснить восставших рабов во внутреннюю часть острова. Ополченцы Акюля,
Лимбе, Уанамента и Марибару вместе с капским полком и грозными
отрядами желтых и красных драгун составляли нашу действующую
армию. Городской гарнизон был сформирован из ополченцев Дондона и
Картье-Дофена, подкрепленных ротой добровольцев под командой
негоцианта Понсиньона.
Губернатор хотел прежде всего отделаться от Бюг-Жаргаля,
наступление которого особенно тревожило его. Он выслал против него
ополченцев из Уанамента и один капский батальон. Через два дня этот отряд
вернулся, разбитый наголову. Губернатор упорствовал в желании
сломить Бюг-Жаргаля и снова отправил тот же отряд, дав ему в
подкрепление полсотни желтых драгун и четыреста ополченцев. Со второй
экспедицией Бюг-Жаргаль расправился еще решительней, чем с первой. Тадэ,
участвовавший в этом походе, был взбешен и, вернувшись, поклялся
отомстить Бюг-Жаргалю.

Глава XXI
431
Глаза д'Оверне наполнились слезами. Он скрестил руки на груди и
на несколько минут, казалось, погрузился в горестные думы. Затем снова
заговорил.
XXI
— Мы получили известие, что Бюг-Жаргаль покинул Красную Гору и
повел свое войско горными переходами на соединение с Биассу. Губернатор
даже подпрыгнул от радости. «Теперь ему от нас не уйти!» — воскликнул
он, потирая руки. На другой день колониальная армия выдвинулась из
Капа на одно лье. При нашем приближении мятежники поспешно
покинули Порт-Марго и форт Галифе, где оставили сторожевой пост,
защищенный тяжелыми орудиями, снятыми с береговых батарей. Все их
отряды отошли к горам. Губернатор торжествовал. Мы продолжали марш.
Каждый из нас, проходя по бесплодным, опустошенным равнинам, хотел
бросить последний взгляд на свои поля, свое жилище, свои богатства, но
мы даже не всегда узнавали знакомые места.
Иногда дорогу нам преграждали пожары — это с подожженных
полей пламя перекидывалось на леса и саванны. В тех краях, с их
девственной почвой и буйной растительностью, лесной пожар сопровождается
странными явлениями. Порой еще до того, как его можно увидеть,
издалека слышно, как он ревет и грохочет, подобно чудовищному водопаду.
Стволы деревьев раскалываются, ветви трещат, корни в земле лопаются,
высокая трава шипит, озера и болота, окруженные лесом, вскипают,
пламя гудит, со свистом пожирая воздух, — и весь этот гул то затихает, то
усиливается по мере распространения огня. Иногда вы видите, как зеленую
полосу еще не тронутых огнем деревьев долго окружает пылающий очаг.
Внезапно огненный язык пробивается сбоку, сквозь эту свежую ограду,
голубоватая огненная змейка быстро скользит по траве меж стволами, и
в одно мгновение лесная опушка исчезает за зыблющейся золотой
завесой. Всё вспыхивает в долю секунды, и только густая пелена дыма время
от времени опадает под порывом ветра и окутывает пламя. Его клубы
растекаются, взлетают и опускаются, рассеиваются и вновь сгущаются,
становясь вдруг совсем черными. Затем непроглядную завесу внезапно
прорывает огненная бахрома, снова слышится оглушительный рев,
бахрома бледнеет, дым поднимается и, улетая, долго осыпает землю дождем
раскаленного пепла.

432
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
XXII
На третий день вечером мы вышли к ущелью Большой Реки. Все
считали, что черные засели в горах, в двадцати лье отсюда.
Мы разбили лагерь на небольшом холме, ранее, по-видимому,
служившем мятежникам для той же цели, — он был весь истоптан. Позиция
была не из лучших, но, по правде сказать, нас это не особенно
беспокоило. Над холмом со всех сторон вздымались высокие скалистые горы,
поросшие густым лесом. Неприступность их отвесных склонов была
причиной странного названия, данного этому месту, — Укротитель Мулатов1.
Позади лагеря протекала Большая Река. Сдавленная двумя откосами,
она была здесь узка и глубока. Ее обрывистые берега щетинились густым
кустарником, непроницаемым для взгляда. Во многих местах река
исчезала под гирляндами лиан. Они цеплялись за ветви растущих среди
кустарника кленов, расцвечивая их красными цветами, перебрасывали свои
плети с одного берега на другой и причудливо сплетались, образуя над
водой широкие зеленые навесы. Тому, кто смотрел на них с вершин
соседних утесов, казалось, что он видит еще влажные от росы лужайки.
Лишь глухой плеск воды да быстрый чирок, неожиданно вспорхнувший
и прорвавший эту цветущую завесу, обнаруживали течение реки.
Вскоре солнце перестало золотить острые вершины далеких Дондон-
ских гор. Мрак постепенно окутал лагерь, и тишина нарушалась лишь
криками журавлей да мерными шагами часовых.
Вдруг у нас над головой раздались грозные звуки песен «Уа-Насе» и
«Лагерь в Большой Долине», высоко на скалах запылали пальмы, акомы
и кедры, и при зловещем свете пожара мы увидели на ближних
вершинах толпы негров и мулатов, лица которых казались медно-красными
в отблесках яркого пламени. Это были банды Биассу.
Нам грозила смертельная опасность. Офицеры, спавшие до этого
крепким сном, вскакивали и бросались поднимать своих солдат,
барабанщик бил тревогу, трубач играл сбор, солдаты торопливо строились в
ряды, а мятежники, вместо того чтобы воспользоваться нашим
замешательством, стояли на месте, смотрели на нас и пели «Уа-Насе».
На самом высоком из окружавших Большую Реку утесов появилась
одинокая фигура гиганта негра. Огненного цвета перо трепетало над его
головой, в правой руке он держал топор, в левой — красное знамя. Я узнал
Пьеро! Будь у меня в тот момент карабин, быть может, не помня себя от
бешенства, я совершил бы непоправимый поступок. Негр повторил
припев «Уа-Насе», закрепил знамя на вершине утеса, метнул топор в гущу
наших солдат и прыгнул в реку. Горькое сожаление поднялось во мне
при мысли, что теперь он умрет не от моей руки.

Глава XXIII
433
Тут мятежники начали скатывать на наши ряды огромные каменные
глыбы. Пули и стрелы градом осыпали холм. Солдаты, не имея
возможности схватиться с нападающими, в бессильной ярости погибали,
раздавленные обломками скал, изрешеченные пулями и пронзенные стрелами.
Ужасное смятение охватило наше войско. Вдруг, будто из самой глубины
Большой Реки, послышался страшный шум. Там разворачивалась
необыкновенная сцена. Желтые драгуны, жестоко пострадавшие от камней,
которые сталкивали на них сверху мятежники, решили укрыться под
упругими сводами из лиан, нависших над рекой. Тадэ первым предложил этот
выход, кстати сказать, весьма остроумный...
Здесь рассказчика внезапно прервали.
XXIII
Уже больше четверти часа назад сержант Тадэ с подвязанной правой
рукой незаметно для всех проскользнул в угол палатки, где только жестами
выражал свое горячее участие в рассказе капитана. Но в эту минуту,
считая, что уважение к д'Оверне не позволяет ему принять прямую похвалу,
не выказав благодарности, он пробормотал смущенно:
— Вы слишком добры, господин капитан...
В ответ раздался дружный взрыв смеха. Д'Оверне обернулся и
строго крикнул:
— Как! Вы здесь, Тадэ! А ваша рука?
От этого непривычно сурового окрика лицо старого сержанта
омрачилось. Он пошатнулся и откинул голову, точно стараясь сдержать
слезы, наполнившие его глаза.
— Я не думал, — произнес он наконец тихим голосом, — я никогда бы
не подумал, что господин капитан может так разгневаться на своего
старого сержанта, что станет говорить ему «вы».
Капитан стремительно вскочил.
— Прости меня, дружище, прости, сам не знаю, что на меня нашло.
Ты больше не сердишься, Тад?
Слезы брызнули из глаз Тадэ.
— Это в третий раз, — пробормотал он, — но теперь уж от радости.
Мир был восстановлен. Последовало короткое молчание.
— Но скажи, Тад, — ласково спросил капитан, — зачем ты ушел из
лазарета и пришел сюда?
— Потому что, с вашего позволения, я хотел узнать, господин
капитан, надо ли к завтрашнему дню приготовить чепрак с галунами для
вашего коня.

434
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Анри рассмеялся.
— Лучше бы вы поинтересовались у полкового лекаря, Тадэ, не надо
ли завтра положить две унции корпии на вашу больную руку.
— Или выведали бы, можно ли вам глотнуть немного вина, чтоб
освежиться, — подхватил Пашаль. — А пока выпейте водки, это будет вам
только на пользу. Вот попробуйте-ка, храбрый сержант!
Тадэ подошел, отвесил почтительный поклон, извинился, что берет
стакан левой рукой, и осушил его за здоровье всех присутствующих. Он
оживился.
— Вы остановились на том, господин капитан, на том, как... Да, верно,
это я предложил спуститься под лианы, дабы добрых христиан не
убивали камнями. Наш офицер не умел плавать и боялся утонуть, что вполне
естественно, поэтому он никак со мной не соглашался, пока не увидел,
с вашего позволения, господа, как громадный камень, который чуть не
раздавил его, полетел в реку, да застрял в лианах, а в воду не упал. «Уж
лучше принять смерть египетского фараона1, — сказал он тогда, — чем
святого Этьена2. Мы не святые, а фараон был таким же солдатом, как и
мы». Вот видите, хоть наш офицер и был ученый, а согласился с моим
советом, но при условии, что я первый ему последую. Я иду. Спускаюсь
с берега, прыгаю под навес, держась за лианы, и вдруг, представьте,
господин капитан, чувствую, что кто-то хватает меня за ногу. Я отбиваюсь,
зову на помощь, на меня сыплются сабельные удары. Тут наши драгуны,
злые как черти, сломя голову бросаются под лианы. Оказалось, там
засели негры Красной Горы. Они незаметно пробрались туда, как видно, для
того, чтобы в нужную минуту обрушиться на нас с тыла и захватить, как
в мешок. Вот уж была бы неподходящая минута для рыбалки! Все
дрались, кричали, ругались. Они были голые и потому проворнее нас, зато
наши удары были точней. Мы плыли, гребя одной рукой, а дрались
другой, как полагается в таких случаях. Те, что не умели плавать, держались
за лианы, — верно, мой капитан? — а негры тащили их за ноги. В самой
гуще свалки я увидел огромного негра, который отбивался как дьявол от
восьми или десяти моих товарищей. Я подплыл поближе и узнал Пьеро,
или Бюга... Но это откроется позже, не правда ли, господин капитан? Я
узнал Пьеро. После падения форта мы стали врагами. Я схватил его за
горло, он хотел было отделаться от меня ударом кинжала, как вдруг
взглянул мне в лицо и сдался, вместо того чтобы убить. Это обернулось
большим несчастьем, господин капитан, потому что, не сдайся он... Впрочем,
тогда мы еще ни о чем не догадывались. Увидев, что он взят в плен,
негры ринулись на нас, чтобы его отбить. Ополченцы тоже бросились в
воду, к нам на помощь. Тут Пьеро, должно быть поняв, что его товарищи

будут перебиты, сказал им несколько слов на каком-то тарабарском
языке, после чего они сразу кинулись бежать — нырнули в воду и пропали,
будто их и не бывало. Эта по-своему захватывающая подводная битва,
пожалуй, могла бы даже позабавить меня, если бы мне не отхватили
палец, если бы я не подмочил десяток патронов и если бы... Бедняга! Но,
видно, такая уж была его судьба, господин капитан!
И сержант, почтительно дотронувшись левой рукой до кокарды
своей фуражки, с торжественным видом указал на небо.
Д'Оверне, казалось, был сильно взволнован.
— Да, — сказал он, — ты прав, старина Тадэ, то была роковая ночь, —
и снова погрузился бы в присущую ему глубокую задумчивость, если бы
не настойчивые просьбы всех собравшихся. Он продолжал.
XXIV
— Пока сцена, описанная Тадэ... (Тот с гордым видом уселся позади
капитана.) Пока за холмом разворачивалась сцена, описанная Тадэ, мне
удалось с несколькими солдатами вскарабкаться, цепляясь за кусты, на
скалу, прозванную Павлиньим Пиком из-за радужной окраски, которую
придавала ей переливавшаяся на солнце слюда, вкрапленная в ее
поверхность. Этот пик был на одном уровне с позициями мятежников. Как
только мы проложили туда дорогу, вершину его быстро заняли ополчен-

436
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
цы, и мы открыли ураганный огонь. Негры, вооруженные хуже нас, не
могли отвечать нам тем же и стали терять мужество. Мы удвоили
усилия, и вскоре восставшие покинули ближайшие скалы, сбросив перед
этим тела своих убитых товарищей на поредевшие ряды нашей армии,
еще стоявшие в боевом порядке на холме. Тогда мы срубили несколько
стволов огромных диких хлопчатников (из таких первые жители острова
делали пироги на сотню гребцов) и связали их веревками и пальмовыми
листьями, а затем при помощи этого самодельного моста перебрались на
покинутые неграми вершины. Таким образом часть нашего войска
оказалась на весьма выгодной позиции. Увидев это, мятежники окончательно
пали духом. Мы продолжали стрелять. Вдруг в войске Биассу
послышались жалобные вопли, среди которых то и дело повторялось имя Бюг-
Жаргаля. Наших врагов охватила паника. Несколько негров с Красной
Горы появились на утесе, где развевалось алое знамя. Они пали перед
ним ниц, затем сняли его с древка и кинулись с ним в пучину Большой
Реки. Должно быть, это означало, что их предводитель убит или взят
в плен.
Тут мы так осмелели, что я решил разогнать остававшихся на скалах
мятежников при помощи холодного оружия. Я приказал перекинуть мост
из стволов с нашей вершины на ближайшую скалу и первым бросился
в гущу чернокожих. Мои солдаты побежали было за мной, но один из
мятежников ударом топора сбил наш мост и тот разлетелся на части. Его
обломки, с грохотом ударяясь о скалы, посыпались в пропасть.
Я обернулся. В ту же минуту меня схватили и тотчас обезоружили
шесть или семь негров. Я защищался как лев, но они связали меня
веревками из древесной коры, не обращая никакого внимания на град пуль,
которыми их осыпали мои товарищи. Лишь заслышав победные крики,
вскоре зазвучавшие вокруг меня, я воспрянул духом. Негры и мулаты
бросились врассыпную, с жалобными воплями карабкаясь по отвесным
склонам. Те, что схватили меня, последовали за ними. Самый сильный из
всех взвалил меня на спину и побежал в лес, с ловкостью серны
перескакивая с камня на камень. Отблески пожара вскоре перестали освещать
нам путь, но негру было довольно и слабого лунного сияния, он лишь
немного замедлил бег.
XXV
Мы долго пробирались сквозь чащу, пересекли множество горных
потоков и наконец вышли в расположенную высоко в горах долину,
поражавшую своей дикостью. Она была мне совершенно незнакома.

Долина находилась в самом сердце гор, в местности, прозванной на
Сан-Доминго Двойным Хребтом. То была большая зеленая саванна, вся
усеянная рощицами из сосен, бакаутов и капустных пальм, вокруг
которой стеной стояли голые скалы. Резкий холод, постоянно царящий в этой
части острова, хотя морозов здесь и не бывает, усиливала предрассветная
свежесть. Высокие белые вершины окрестных гор начали розоветь под
первыми лучами солнца, но долина, еще погруженная в глубокую тьму,
освещалась только множеством разожженных неграми костров. Тут был
их сборный пункт. Сюда беспорядочно стекались разрозненные части
мятежного войска. Каждую минуту появлялись отдельные группки
растерянных негров и мулатов, испускавших крики отчаяния и ярости. Новые
огни, то и дело вспыхивавшие в темной саванне, словно глаза тигра,
свидетельствовали о том, что лагерь разрастается.
Негр, пленником которого я стал, сбросил меня у подножия дуба,
откуда я безучастно наблюдал эту фантастическую картину. Он привязал
меня за пояс к стволу дерева, затянул покрепче двойные узлы, так что я
не мог пошевелиться, напялил мне на голову свой красный шерстяной
колпак, должно быть, заявив таким образом о своем праве
собственности, и, уверенный, что теперь я не смогу сбежать и что никто другой на
его трофей не посягнет, собрался куда-то уйти. Тут я решил заговорить
с ним и спросил его на местном креольском наречии, какого он отряда —
из Дондона или с Красной Горы. Он остановился и с гордостью ответил:
«Красная Гора!» Тогда я решил рискнуть. Мне не раз доводилось слышать

438
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
о великодушии вождя этой банды — Бюг-Жаргаля, и хотя я без сожаления
думал о смерти, которая избавила бы меня от всех моих несчастий,
мысль о предстоявших истязаниях, которые были неизбежны, окажись я
в лапах Биассу, внушала мне невольный страх. Я жаждал умереть, но без
пыток. Быть может, то была слабость, но, наверное, в подобные минуты
человеческая природа всегда восстает. И вот я подумал, что, если бы мне
удалось ускользнуть от Биассу, возможно, Бюг-Жаргаль дал бы мне
умереть без мучений, смертью солдата. Я попросил негра с Красной Горы
отвести меня к его вождю. Тот вздрогнул. «Бюг-Жаргаль! — Чернокожий
с отчаянием ударил себя по лбу, но отчаяние быстро сменилось
бешенством, и он закричал, грозя мне кулаком: — Биассу! Биассу!» Назвав это
страшное имя, он ушел.
Ярость и горе негра оживили в моей памяти ту сцену во время битвы,
когда мы поняли, что вождь банды с Красной Горы взят в плен или убит.
Теперь не оставалось никаких сомнений, и я приготовился к расправе
Биассу, которой, видимо, и угрожал мне негр.
XXVI
Долина всё еще была окутана мраком, а количество прибывающих
цветных и число огней непрерывно возрастало. Недалеко от меня группа
негритянок разожгла большой костер. По множеству браслетов из синих,
красных и фиолетовых стекляшек, блестевших на их руках и ногах, по
тяжелым кольцам, вдетым в уши, по перстням, украшавшим все пальцы
на руках и на ногах, по амулетам, висевшим у них на груди, по особым
«магическим» ожерельям на шее, по передникам из пестрых перьев —
единственной одежде, прикрывавшей их наготу, а более всего по их
ритмическим выкрикам и свирепым, блуждающим взглядам я понял, что
это «гриотки». Вам, вероятно, неизвестно, что среди черных племен,
населяющих разные области Африки, встречаются негры, обладающие
каким-то особым грубым поэтическим талантом и даром импровизации,
напоминающим безумие. Они, кочуя с места на место по своей дикой
стране, являются, по сути, тем же, чем были в древности рапсоды, а
в Средние века — менестрели в Англии, миннезингеры в Германии и
труверы во Франции. Их называют «гриотами». Их жены — гриотки, —
одержимые тем же духом безумия, сопровождают дикие песни своих мужей
разнузданными плясками, которые кажутся уродливой пародией на
танцы индостанских баядерок1 и египетских алмей2. Несколько таких
женщин, поджав под себя ноги по африканскому обычаю, усаживались
неподалеку от меня вокруг большой кучи хвороста, горевшей ярким
пламенем и бросавшей красные отблески на их отвратительные лица.

Как только круг сомкнулся, они взялись за руки, и самая старая из
них, с пером цапли в волосах, принялась выкрикивать: «Уанга!» Я понял,
что они собираются совершить один из своих колдовских обрядов,
известный под этим названием. Все повторили за ней: «Уанга!» После
сосредоточенного молчания старуха вырвала у себя клок седых волос, бросила
его в огонь и произнесла слова заклинания: «Male о guiab!», что на
наречии негров и креолов значит: «Я иду к черту». Все гриотки, подражая
движениям старухи, бросили в огонь по пряди своих волос, повторив
торжественно: «Male о guiab!»
Это нелепое восклицание и сопровождавшие его уморительные
гримасы невольно вызвали у меня тот неудержимый судорожный припадок,
который иногда овладевает против воли человеком самым серьезным и
даже погруженным в глубокую печаль и который называют бешеным
хохотом. Я тщетно пытался сдержать его, но он прорвался. Этот хохот,
вырвавшийся из моей стесненной груди, повлек за собой мрачную сцену,
ужасную и фантастическую.
Все негритянки, потревоженные в своем священнодействии, сразу
вскочили на ноги, словно их внезапно пробудили ото сна. До сих пор они
не замечали меня, а теперь бросились ко мне гурьбой с воплями: «Blanco!
Blanco!»* Никогда я не видел такого разнообразия отвратительных лиц,
* Белый! Белый! (исп.)

440
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
как эти разъяренные черные маски с белыми зубами и сверкающими
белками, покрытыми сеткой налившихся кровью сосудов.
Они хотели растерзать меня. Старуха с пером в волосах подала знак
и несколько раз прокричала: «Zoté cordé! Zoté cordé!»* Тогда эти
одержимые вдруг остановились, затем, к моему немалому удивлению, все разом
отвязали свои передники из перьев, побросали их на траву и пустились
вокруг меня в непристойную пляску, которую негры называют «чика».
Пляска, которая своими причудливыми движениями и быстрым
темпом обычно выражает лишь веселье и удовольствие, в нынешних
обстоятельствах, по понятным причинам, приняла угрожающий характер.
Злобные взгляды, которые гриотки бросали на меня во время своих игривых
прыжков, мрачный оттенок, который они придавали радостной мелодии
«чики», долгие, пронзительные стоны, которые почтенная
председательница этого черного синедриона время от времени извлекала из своего
«балафо» (инструмента, напоминающего спинет3, рокочущего, как
органчик, и состоящего из двух десятков деревянных трубочек разной длины
и толщины), а более всего омерзительный смех, с которым эти голые
ведьмы, прерывая свой танец, по очереди подбегали ко мне так близко, что
почти касались лицами моего лица, — всё это ясно предвещало то
ужасное наказание, которому должен подвергнуться белый, осквернивший их
обряд «Уанга». Я вспомнил обычай дикарей плясать вокруг пленника,
перед тем как умертвить его, и терпеливо дожидался, когда женщины
исполнят свой балетный номер, финал которого я должен буду обагрить
своей кровью. Однако я не мог не содрогнуться, увидев, как, по особому
звуку балафо, каждая из женщин положила в пылавший костер кто
клинок сабли или топор, кто длинную иглу для парусины, клещи или пилу.
Пляска подходила к концу, орудия пытки раскалились докрасна. По
знаку старухи гриотки длинной вереницей направились к костру и, к
моему ужасу, одно за другим стали вынимать их из огня. Те, кому не
хватило железа, вытаскивали горящие головни.
Тут только я понял, какая казнь меня ждет, понял, что каждая из этих
танцовщиц будет моим палачом. По новому знаку своей
предводительницы женщины, жалобно завывая, пустились в последний хоровод. Я
закрыл глаза, чтобы не видеть этих скачущих дьяволиц, которые,
задыхаясь от бешенства и усталости, равномерно взмахивали над головой
своими раскаленными орудиями и, с резким стуком ударяя их друг о друга,
рассыпали кругом мириады искр. Весь напрягшись, я ждал, как вот-вот
багровое железо вопьется в мое тело, сжигая мои кости, разрывая мои
* Приготовьтесь! Приготовьтесь! (исп.)

Глава XXVI
441
жилы, как я почувствую жгучие укусы клещей и пил, и дрожь пробегала
по мне с головы до ног. То были ужасные минуты.
К счастью, это длилось недолго. Танец гриоток уже подходил к
концу, когда издалека послышался голос негра, взявшего меня в плен. Он
спешил к нам, выкрикивая: «Que hacéis, mujeres de demonio? Que hacéis
alli? Dexaís mi prisonero!»* Я открыл глаза. Уже совсем рассвело. Негр,
угрожающе жестикулируя, подбежал к костру. Женщины остановились,
но, казалось, они не столько испугались его угроз, сколько смутились,
увидев позади него странного человечка.
Человек этот был очень толст и очень мал ростом, почти карлик,
лицо его закрывало белое покрывало с тремя дырками — для глаз и для рта,
вроде тех, что надевают кающиеся. Оно спускалось ему на шею и плечи,
оставляя открытой волосатую грудь (по цвету кожи мне показалось, что
это замбо), на которой блестело висевшее на золотой цепочке серебряное
солнце, отломанное от дароносицы. Из-за ярко-красного пояса,
поддерживавшего юбку в зеленую, желтую и черную полоску, с бахромой,
спускавшейся до уродливых, широких ступней, выглядывала крестообразная
рукоятка грубого кинжала. В руках, обнаженных, как и его грудь, он
держал белую палку. Рядом с кинжалом висели драгоценные четки, а на
голове была остроконечная шапка с бубенчиками, в которой, когда он
приблизился, я, к немалому своему удивлению, узнал шутовской колпак
Хабибры. Только теперь, среди «иероглифов», покрывавших эту
своеобразную митру, виднелись пятна крови. Вероятно, то была кровь верного
шута. Столь красноречивые следы насилия послужили мне лишним
доказательством его смерти и пробудили в моем сердце последнее сожаление
о нем.
Когда гриотки увидели наследника шутовского колпака Хабибры,
они закричали все разом: «Оби!» — и пали перед ним ниц. Я догадался,
что это колдун из армии Биассу. «Basta! Basta! — сказал он глухим и
властным голосом, подходя к ним. — Dexaïs el prisonero de Biassu»**.
Негритянки поспешно вскочили, побросали свои орудия смерти, подхватили
передники из перьев и, по знаку оби, рассыпались во все стороны, как стая
саранчи.
В эту минуту взгляд оби остановился на мне. Он вздрогнул, отступил
на шаг и протянул белую палку в сторону гриоток, как будто хотел вер-
* Что вы делаете, проклятые ведьмы? Что вы там делаете? Оставьте моего
пленника! (исп.)
** Довольно! Довольно! Оставьте пленника Биассу (исп.).

442
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
нуть их назад, однако, пробормотав сквозь зубы: «Maldicho!»*, сказал
несколько слов на ухо негру и медленно удалился, в глубокой задумчивости
скрестив руки на груди.
XXVII
Мой чернокожий охранник объявил, что меня желает видеть Биассу и
что через час я должен быть готов к встрече с ним.
Во всяком случае, у меня был еще один час жизни. В ожидании, пока
этот час пройдет, я блуждал взглядом по лагерю мятежников, и его
странный облик представал передо мной при свете дня во всех подробностях.
Не будь я в таком подавленном состоянии, наверное, от души посмеялся
бы над глупым тщеславием негров, нацепивших на себя всевозможные
военные атрибуты и предметы церковного облачения, снятые ими со
своих жертв. У большинства из них наряды уже превратились в изодранные
и окровавленные лохмотья, украшенные то офицерским значком,
блестевшим под монашеским воротником, то эполетом на ризе. Вероятно,
получив возможность отдохнуть от тяжелого труда, на который они
были обречены всю свою жизнь, рабы предавались безделью, чего никогда
не бывает с нашими солдатами, даже когда они отдыхают в палатках.
Некоторые из мятежников спали прямо на солнцепеке, да еще и
головами к пылающим кострам. Другие, уставившись в одну точку кто
тусклым, кто злобным взглядом, тянули монотонный напев, сидя на
корточках у своих «ажупа» — своеобразных шалашей, крытых банановыми или
пальмовыми листьями и напоминающих конической формой крыш наши
артиллерийские палатки. Их чернокожие или меднокожие жены
готовили пищу, а негритята помогали им. Я видел, как они размешивали
деревянными вилами ямс1, бананы, картофель, горох, кокосы, маис,
караибскую капусту, называемую здесь «тайо»2, и много других местных плодов,
которые варились вместе с большими кусками свинины, собачьего и
черепашьего мяса в огромных котлах, украденных у плантаторов. Вдалеке,
на самом краю лагеря, гриоты и гриотки водили большие хороводы
вокруг костров, и ветер доносил до меня обрывки их диких песен, звуки
гитар и балафо. Несколько дозорных с вершин соседних скал обозревали
окрестности главного штаба Биассу, единственной защитой которого в
случае нападения служили нагруженные добычей мятежников и
боеприпасами тележки, оцеплявшие со всех сторон лагерь. Эти черные часовые зани-
* Проклятый! (исп.)

Глава XXVIII
443
мали посты на пиках остроконечных гранитных пирамид, вздымавшихся
вокруг всей долины, осматривались, всё время поворачиваясь на одном
месте, как флюгера на шпилях готических башен, и выкрикивали во всю
силу своих легких: «Nada! Nada!»* — это означало, что лагерю не грозит
никакая опасность.
Время от времени вокруг меня собирались группки
любопытствующих. Негры смотрели на меня с явной враждебностью.
XXVIII
Наконец ко мне подошел небольшой отряд довольно хорошо
вооруженных цветных солдат. Негр, которому я, по-видимому, принадлежал,
отвязал меня от дуба и передал командиру, а тот вручил ему взамен
довольно увесистый мешочек, который он тотчас же раскрыл. Там были
пиастры. Пока мой бывший хозяин, опустившись на колени, жадно
пересчитывал их, солдаты увели меня. Я с любопытством рассматривал их
одежду. На них были трехцветные мундиры испанского покроя из
грубого коричневого, красного и желтого сукна. Шапки вроде кастильских
montera**, украшенные большими красными кокардами***, скрывали их
курчавые волосы. Лядунки1 им заменяло нечто вроде охотничьих сумок.
Каждый был вооружен тяжелым ружьем, саблей и кинжалом. Вскоре я
узнал, что такую форму носили телохранители Биассу.
Попетляв некоторое время между неправильными рядами шалашей,
которыми был уставлен весь лагерь, мы подошли ко входу в грот,
высеченный самой природой в отвесном склоне одной из громадных скал,
окружавших долину высокой стеной. Внутренность этой пещеры была
скрыта от глаз большим занавесом из тибетской ткани, называемой
кашемиром и отличающейся не столько яркостью красок, сколько
мягкостью складок и разнообразием рисунка. Перед ней стояло несколько
сдвоенных рядов солдат, одетых так же, как и те, что привели меня.
Обменявшись паролем с двумя часовыми, вышагивавшими перед
входом, командир отряда приподнял край кашемирового занавеса,
втолкнул меня в пещеру и снова опустил его за мной.
Медная лампа с пятью рожками, подвешенная к своду на цепях,
бросала колеблющийся свет на сырые стены, скрытые от дневного света.
* Ничего! Ничего! (исп.)
** суконных шапок (исп.).
** Известно, что это цвет испанской кокарды.

Между двумя шеренгами солдат-мулатов я увидел чернокожего,
сидевшего на толстом обрубке красного дерева, наполовину прикрытом ковром из
перьев попугая. Этот человек принадлежал к племени сакатра. Оно
отличается от негров лишь едва заметным оттенком кожи. Одет он был
самым нелепым образом. Великолепный плетеный шелковый пояс, на
котором висел крест Святого Людовика, низко перетягивал ему живот и
поддерживал синие штаны из грубого холста. Наряд дополняла белая
канифасовая2 куртка, такая короткая, что едва доходила ему до пояса. На нем
были серые сапоги, круглая шляпа с красной кокардой и эполеты — один
золотой, генеральский, с двумя серебряными звездочками, а другой
желтый, суконный. Ко второму были прикреплены две медные звездочки,
очень похожие на колесики со шпор, для того, вероятно, чтобы он был
достойной парой своему блестящему соседу. Эполеты, не прикрепленные
поперечными шнурками к своим обычным местам, свисали с обеих
сторон на грудь вождя. Подле него, на ковре из перьев, лежали сабля и
пистолеты, богато украшенные прекрасной чеканкой дамасской работы.
За его спиной безмолвно и неподвижно стояли двое детей, одетых
в грубые штаны невольников, и держали в руках широкие опахала из
павлиньих перьев. Дети-рабы были белые.
Две квадратные подушечки малинового бархата, снятые, должно
быть, в какой-нибудь церкви со скамеек ¡\ля молящихся, лежали слева и
справа у обрубка красного дерева и служили сиденьями. Правое занимал
оби, который спас меня от разъяренных гриоток. Держа прямо перед

Глава XXVIII
445
собой свой жезл, он сидел, поджав ноги, неподвижный, как фарфоровый
божок в китайской пагоде. Лишь его горящие глаза сверкали сквозь
дырки в покрывале, неотступно следя за мной.
По обе стороны от вождя располагалось множество знамен, флагов
и вымпелов, среди которых я заметил белое знамя с лилиями3,
трехцветный штандарт4 и флаг Испании. Остальные были самых причудливых
форм и цветов. Среди них виднелось большое черное знамя.
Мое внимание привлек еще один предмет, находившийся в глубине
грота, над головой вождя. Это был портрет мулата Оже, возглавившего
мятеж и колесованного в прошлом году в Капе вместе с его лейтенантом
Жан-Батистом Шаваном и двадцатью другими неграми и мулатами. На
этом портрете Оже, сын капского мясника, был изображен так, как он
обычно требовал рисовать себя: в мундире подполковника, с крестом
Святого Людовика и Орденом Льва5, купленным им в Европе у принца Лим-
бургского.
Человек, перед которым я стоял, был среднего роста. Его
отталкивающее лицо выражало редкостную смесь хитрости и жестокости.
Он приказал мне приблизиться и некоторое время молча
рассматривал меня, затем принялся подхихикивать, точно гиена.
«Я Биассу!» — провозгласил он.
Я ожидал услышать это имя, но, когда оно со свирепым смешком
слетело с его уст, внутренне содрогнулся. Лицо мое, однако, осталось
спокойным и гордым. Я ничего не ответил.
«Слышишь, — сказал он мне на плохом французском, — тебя ведь
еще не посадили на кол, значит, ты можешь согнуть свою спину перед
Жаном Биассу, главнокомандующим покоренных стран, генерал-майором
войск su magestad católica*». (Тактика верховных вождей мятежников
заключалась в попытках убедить противника, будто они выступают либо за
французскую монархию, либо за Революцию, либо за короля Испании.)
Скрестив руки на груди, я пристально смотрел на него. Он снова
начал хихикать. Видно, у него была такая привычка.
«Ого, me pareces hombre de buen corazón**. Так слушай, что я тебе
скажу. Ты креол?»
«Нет, я француз».
Видя мое самообладание, он нахмурился. Затем продолжал,
посмеиваясь:
* его католического величества (исп.).
* ты мне кажешься храбрым человеком (исп.).

446
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Тем лучше! Судя по твоему мундиру, ты офицер. Сколько тебе лет?»
«Двадцать».
«Когда тебе исполнилось двадцать лет?»
Этот вопрос пробудил во мне множество мучительных
воспоминаний, и я промолчал, на минуту погрузившись в свои мысли. Он
нетерпеливо повторил свой вопрос. Я ответил ему:
«В тот самый день, когда был повешен твой товарищ Леогри».
Лицо его исказилось от злобы, но он сдержался и продолжал с
прежним смешком:
«С тех пор как был повешен Леогри, прошло двадцать три дня.
Сегодня вечером, француз, ты передашь ему, что пережил его на двадцать
четыре дня. Я дам тебе прожить еще один день, чтобы ты мог рассказать
ему, как идет дело освобождения его братьев, что ты видел в главном
штабе генерал-майора Жана Биассу и какова власть этого
главнокомандующего над "подданными короля"».
Так Жан Биассу и его товарищ Жан Франсуа, заставлявший
титуловать себя «генерал-адмиралом Франции», называли свои орды
бунтующих негров и мулатов.
Затем он велел посадить меня в углу пещеры между двумя
часовыми и, сделав знак рукой нескольким неграм, нацепившим на себя
форму адъютантов, приказал:
«Бейте сбор. Пусть вся армия соберется около нашего главного
штаба, мы произведем ей смотр. А вы, господин капеллан, — сказал он,
повернувшись к оби, — облачитесь в одежду священника и отслужите нам
и нашим солдатам святую обедню».
Оби встал, отвесил глубокий поклон Биассу и прошептал ему на ухо
несколько слов, но тот резко прервал его, громко сказав:
«Как, señor cura*! Вы говорите, у вас нет алтаря! Что ж тут
удивительного, раз мы в горах? Подумаешь, какая беда! С каких это пор bon GiiT*
требует от своих служителей роскошного храма и алтаря, украшенного
золотом и кружевами? Гедеон6 и Иисус Навин7 поклонялись Богу среди
голых камней. Последуем же их примеру, bon per***, Богу довольно, чтобы
Ему молились от всего сердца. У вас нет алтаря! А разве вы не можете
взять себе под алтарь большой ящик из-под сахара, что подданные
короля вытащили третьего дня из дома Дюбюиссона?»8
Желание Биассу было тотчас исполнено. В один миг пещеру
приготовили к пародии на богослужение. Принесли ковчег и дарохранительницу
* господин священник (исп.).
** Господь Бог (исп.) — креольское наречие.
*** почтенный отец (исп.) — креольское наречие.

Глава XXVIII
447
со Святыми Дарами, похищенные из той самой церкви в Акюле, где наш
союз с Мари получил благословение Неба, вслед за чем так скоро
последовали все наши несчастья. Украденный ящик из-под сахара превратили
в алтарь, застелив его простыней вместо покрова, однако на боковых
стенках этого «алтаря» можно было прочесть надпись: «Дюбюиссону и
К° в Нанте».
Когда на нем были расставлены священные сосуды, оби заметил, что
там не хватает креста. Недолго думая, он вытащил из-за пояса кинжал
с крестообразной рукояткой и воткнул его в ящик прямо перед ковчегом,
между дарохранительницей и чашей. Затем, не снимая своей колдовской
шапки и покрывала кающегося, он быстро накинул на голую грудь и
спину ризу, украденную у акюльского священника, расстегнул серебряные
застежки требника, по которому читались молитвы во время моего
рокового венчания, и, повернувшись к Биассу, восседавшему в нескольких
шагах от алтаря, низким поклоном возвестил, что готов.
Тогда, по знаку вождя, кашемировый занавес был отдернут, и мы
увидели всё черное войско, выстроившееся плотным каре перед входом
в пещеру. Биассу снял шляпу и опустился на колени перед алтарем.
«На колени!» — рявкнул он громким голосом. «На колени!» —
повторили командиры каждого отряда. Послышался барабанный бой. Вся
толпа повиновалась приказу. Один я не двинулся с места, глубоко
возмущенный кощунством, совершавшимся на моих глазах, но два здоровенных
стражника-мулата выбили из-под меня сиденье, грубо толкнули в спину,
и я упал на колени, вьшужденный, как и все, оказать подобие уважения
этому подобию богослужения.
Оби священнодействовал с торжественным видом. Два белых пажа
Биассу прислуживали ему вместо дьякона и пономаря.
Толпа бунтовщиков, по-прежнему распростертая на земле, внимала
обряду с благоговением, и главнокомандующий первый подавал им
пример. Перед причастием оби, подняв обеими руками чашу с Дарами,
повернулся к войску и прокричал на креольском наречии:
«Zoté coné bon Giu, ce li mo fe zoté voer. Blan touyé li, touyé blan yo
toute!»*
При последних словах, произнесенных сильным голосом, который,
как мне показалось, я где-то раньше слышал, вся толпа зарычала. Негры
долго потрясали оружием, грохоча им над головами, и потребовалось
вмешательство самого Биассу, чтоб зловещий лязг железа не стал для меня
* «Теперь вы познали Господа, вот я показываю Его вам. Белые убили Его,
убивайте всех белых!» (исп.) Впоследствии Туссен-Лувертюр9 постоянно обращался
к неграм после причастия с такими же словами.

448
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
погребальным звоном. Я понял, каким исступлением может обернуться
отвага и жестокость этих людей, которым кинжал заменял крест и
которые с такой легкостью и самозабвением отзывались на всякое внешнее
воздействие.
XXIX
Когда церемония закончилась, оби повернулся к Биассу и отвесил ему
почтительный поклон. Тот встал и обратился ко мне по-французски:
«Нас обвиняют в том, что мы безбожники. Теперь ты видишь, что
это клевета и что все мы — добрые католики».
Не знаю, иронизировал ли Биассу или говорил серьезно. Потом он
приказал подать ему стеклянный сосуд, полный черных маисовых зерен,
бросил туда горсть белых зерен и, подняв его высоко над головой, чтобы
всё войско могло видеть, сказал:
«Братья, вы — черный маис, а белые, ваши враги, — белый маис!»
С этими словами он встряхнул сосуд, и, когда почти все белые зерна
скрылись под черными, он воскликнул с вдохновенным и
торжествующим видом:
«Guetté blan ci la la!»*
Оглушительный крик, многократно подхваченный эхом в окрестных
горах, был ответом на эту аллегорию. Биассу продолжал, пересыпая свой
ломаный французский креольскими и испанскими фразами:
«El tiempo de la mansuetud es pasado**. Мы долго терпели, как бараны,
чью шерсть белые сравнивают с нашими волосами. Будем же теперь
безжалостны, как пантеры и ягуары тех стран, откуда белые вырвали нас.
Только силой можно отвоевать свои права. Всё принадлежит тому, кто
могуч и не знает жалости. У святого Лупа два праздника в григорианском
календаре, а у пасхального агнца — только один!1 Правда, господин
капеллан?»
Оби поклонился, подтверждая его слова.
«Они пришли к нам, — продолжал Биассу, — они пришли, эти белые,
враги рода человеческого, — колонизаторы, плантаторы, торговцы, verda-
* Видите, что значат белые в сравнении с вами! (исп.)
* Время смирения миновало (исп.).

Глава XXIX
449
deros demonios*, которых изрыгнула Алекто!2 Son venidos con insolencia**.
Они были великолепны с виду, увешаны оружием, в роскошной одежде,
с султанами на шапках, и они презирали нас за нашу черную кожу и за
наготу. В своей гордыне они думали, что могут разогнать нас так же
легко, как павлиньи перья рассеивают черную стаю комаров и москитов».
В подтверждение этого сравнения Биассу выхватил опахало у одного
из белых рабов, всюду следовавших за ним, и стал неистово размахивать
им над головой. Затем он продолжал:
«Но наше войско, о братья мои, обрушилось на них, как полчища
муравьев на труп. Облаченные в свои нарядные мундиры, они падали под
ударами наших голых рук, коих силу не оценили, ибо не знали, что если
с могучего дерева содрать кору, оно станет лишь крепче. Теперь
ненавистные тираны трепещут! Yo gagné peur!»***
На крик вождя толпа ответила радостным и торжествующим ревом.
Со всех сторон неслось: «Yo gagné peur!»
«Черные креолы и негры конго! — продолжал Биассу. — Месть и
свобода! Мулаты, не давайте смягчить себя, не поддавайтесь обольщениям
de los diabolos blancos4*. Ваши отцы в их рядах, но ваши матери с нами.
К тому же, о hermanos de mi alma5*, они никогда не обращались с
вами как отцы, а только как хозяева. Вы были теми же рабами, что и
чернокожие. Жалкая повязка едва прикрывала ваши сожженные солнцем
бедра, а белые варвары щеголяли в buenos sombreros6*, носили в будни
нанковые куртки, в праздники — одежду из шерсти или бархата, a diez у
siete quartos la vara7*. Прокляните этих извергов! Но так как святые
заповеди Господа Бога запрещают убивать родного отца, не наносите ему
удара своей рукой. Если вы увидите его в рядах врагов, кто мешает вам,
друзья, сказать друг другу: «Touyé papa moé, ma touyé quena toué!»8*
Мщение, подданные короля! Свободу для всех! Этот призыв встретил отклик
* сущие дьяволы (исп.).
** Они нагло вторглись (исп.).
*** Они боятся! (исп.) — креольское наречие.
4* белых дьяволов (исп.).
5* о братья моей души (исп.).
б* в красивых шляпах (исп.).
7* по семнадцати кварто за вару (исп.) — испанская мера длины, равная
приблизительно локтю.
8* «Убей моего отца, а я убью твоего!» (исп.) Действительно, встречались
мулаты, не решавшиеся сами пойти на отцеубийство и говорившие эти ужасные слова.

450
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
на всех островах. Он впервые раздался на Кискее*, разбудил Тобаго3 и
Кубу. Вождь ста двадцати пяти беглых негров с Синей Горы, ямайский
негр Букман, первый из нас поднял знамя. Одержанная им победа была
шагом к братскому союзу с неграми Сан-Доминго. Последуем же его
славному примеру, взяв в одну руку факел, а в другую — топор! Нет
пощады белым, нет пощады плантаторам! Перебьем их семьи, опустошим
их плантации, пусть не останется в их владениях ни одного дерева, не
вывернутого с корнями из земли! Разгромим всё, и пусть земля поглотит
проклятую расу. Смело вперед, друзья и братья! Мы будем драться и
уничтожать! Победа или смерть! Если мы победим, настанет наш черед
наслаждаться всеми радостями жизни, если умрем — отправимся на небо,
в рай, где святые ждут нас и где каждый храбрец будет получать
двойную порцию d'aguardiente** и по целому пиастру в день!»
Эта своеобразная солдатская проповедь, которая вам, господа,
кажется только смешной, произвела на мятежников сильнейшее впечатление.
Правда, необыкновенно выразительные жесты и мимика Биассу,
вдохновенный голос и странный смех, иногда прерывавший его речь, придавали
ей какую-то магическую, неотразимую силу. Искусство, с каким он
вплетал в свои пышные фразы подробности, разжигавшие страсти и чаяния
мятежников, еще более усиливало его красноречие, рассчитанное на
неискушенных слушателей.
Я не берусь описать, какой зловещий восторг охватил войско
мятежников после обращения Биассу. Крики, стоны, вопли слились в
оглушительный хор. Одни били себя в грудь, другие громко стучали саблями и
дубинами. Многие, стоя на коленях или простершись на земле, застыли в
немом экстазе. Некоторые негритянки раздирали себе руки и грудь
рыбьими костями, служившими им гребенками для расчесывания волос. Звуки
гитар, барабанов, тамтамов, балафо смешивались с ружейными
выстрелами. Это был настоящий шабаш.
Биассу подал знак, шум стих, как по волшебству, каждый негр молча
встал на свое место. Дисциплина, которой Биассу сумел подчинить
людей, равных себе по положению, единственно превосходством своей
мысли и воли, поразила и, можно даже сказать, восхитила меня. Казалось,
что все солдаты мятежной армии говорят и двигаются по мановению
руки своего предводителя, точно клавиши фортепиано под пальцами
музыканта.
* Старинное название Сан-Доминго, означающее «Большая Земля».
* водки (исп.).

Глава XXX
451
XXX
Новое зрелище, новый вид шарлатанства и обмана предстал теперь
перед моим взором. Началась перевязка раненых. Оби, исполнявший
в этой армии не только роль целителя духовного, но и врача телесного,
приступил к осмотру больных. Он снял с себя церковное облачение и
велел принести большой ящик с несколькими отделениями, где у него
хранились лекарства и хирургические инструменты. Он очень редко
пользовался этими орудиями и, за исключением ланцета из рыбьей
кости, которым весьма ловко пускал кровь, казалось, не умел толком
обращаться ни с клещами, служившими ему пинцетом, ни с кинжалом,
заменявшим скальпель. В большинстве случаев он ограничивался тем, что
прописывал больным отвар из лесных апельсинов, настойки из
сассапарили1 и вьюнка, а также несколько глотков выдержанной тростниковой
водки. Его излюбленным лекарством, которое он считал панацеей, было
три стакана красного вина, куда он подмешивал растертый в порошок
мускатный орех и желток крутого яйца, испеченного в золе. Он
употреблял это снадобье для врачевания всевозможных болезней и ран. Вы,
конечно, понимаете, что его медицина была так же смехотворна, как и
религия, которую он проповедовал. Очень возможно, что небольшого числа
исцелений, случайно удававшихся ему, было бы недостаточно, чтобы
сохранить доверие негров, если бы, раздавая свои зелья, оби не прибегал
к разным фокусам и не старался тем сильнее воздействовать на
воображение больных, чем меньшее влияние он оказывал на ход их болезни.
Так, иногда он только прикасался к их ранам, делая какие-то
таинственные знаки. Иногда, ловко пользуясь сохранившимися у них остатками
прежних суеверий, смешавшихся в их сознании с недавно усвоенным
католицизмом, вкладывал в раны волшебный камешек, обернутый в
корпию, и больной приписывал камню облегчение, принесенное ему корпией.
Если оби сообщали, что один из его пациентов умер от раны, а может и
от его лечения, он торжественно говорил: «Я это предвидел, он был
предателем. Во время такого-то пожара он спас белого. Смерть стала ему
наказанием!» И ошеломленная толпа мятежников рукоплескала, еще
более проникаясь чувством ненависти и мщения. Один из методов этого
шарлатана особенно поразил меня. Он применил его к некоему черному
военачальнику, довольно серьезно раненному во время последнего
сражения. Оби долго рассматривал его рану, перевязал ее как сумел, потом,
взобравшись на алтарь, воскликнул: «Всё это пустяки!» Вслед за тем он
вырвал три-четыре страницы из требника, сжег их в пламени
светильника, украденного из акюльской церкви, и, смешав пепел священных лист-

452
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
ков с несколькими каплями вина в чаше ¡хая причастия, сказал раненому:
«Пей, вот твое исцеление»*. Глупый негр выпил, уставившись полными
доверия глазами на обманщика, который простер руки над его головой,
словно призывая на него благословение небес. Возможно, вера в
исцеление и в самом деле помогла бедняге выжить.
XXXI
За этой сценой последовала другая, где тот же оби, скрытый под
покрывалом, опять играл главную роль. Священника сменил доктор, а доктора —
колдун.
«Hombres, escúchate!** — закричал он, с необыкновенной ловкостью
вскакивая на импровизированный алтарь и усаживаясь на нем, скрестив
ноги под пестрой юбкой. — Escúchate, hombres! Пусть те, кто хочет
прочесть в книге судеб свое будущее, подходят ко мне, я сообщу вам его. Hé
estudiado la ciencia de los Gitanos»***.
Толпа негров и мулатов тотчас же бросилась к нему.
«Подходите по одному! — сказал оби, в глухом и сдавленном голосе
которого иногда прорывались визгливые нотки, будившие во мне какие-
то неясные воспоминания. — Если вы подойдете все вместе, то все вместе
отправитесь в могилу».
Они остановились. В эту минуту к Биассу подошел мулат, одетый в
белую куртку и брюки, голова его была повязана шелковым платком, какие
носят богатые плантаторы. На лице застыл ужас.
«В чем дело? — тихо спросил его главнокомандующий. — Что с вами,
Риго?»1
Это был командир отряда мулатов из Кэй, известный впоследствии
под именем «генерала Риго», прятавший хитрость под личиной простоты,
а жестокость — под напускной кротостью. Я внимательно разглядывал
его.
* Этот способ лечения до сих пор довольно распространен в Африке, в
частности среди мавров Триполи, которые часто бросают в свое питье пепел страницы
из книги Магомета. Такому зелью они приписывают чудодейственную силу. Один
английский путешественник, я уж не помню кто именно, называл этот напиток
«настойкой из Корана».
** Люди, слушайте! (исп.) — Смысл, который испанцы вкладывают в данном
случае в слово «hombres», не поддается переводу. Это больше, чем «люди», и
меньше, чем «друзья».
*** Я изучаю науку цыган (исп.).

Глава XXXI
453
«Генерал, — ответил Риго (он говорил очень тихо, но я сидел около
Биассу и всё слышал), — у входа в лагерь дожидается гонец от Жана
Франсуа. Букман только что убит в схватке с Тузаром. Говорят, белые
собираются выставить его голову как трофей у себя в городе».
«И только?» — спросил Биассу. Глаза его вспыхнули тайной радостью
при мысли, что число предводителей уменьшается, а следовательно, его
влияние увеличивается.
«Еще гонец Жана Франсуа хочет передать вам пакет».
«Хорошо, — ответил Биассу, — но не смотрите на меня точно выходец
из могилы, мой милый Риго».
«Разве вы не боитесь, генерал, что смерть Букмана плохо скажется
на настроении вашего войска?» — возразил Риго.
«Вы не так просты, как кажетесь, Риго, — ответил командующий, —
сейчас вы увидите, каков Биассу. Задержите гонца на четверть часа».
Затем он подошел к оби, который во время этого разговора,
слышанного только мною, начал пророчествовать. Он задавал вопросы
смотревшим на него как зачарованные неграм, разглядывал линии на их лбах и
руках и дарил им больше или меньше счастья в будущем, смотря по
звону, цвету и величине монеты, бросаемой каждым из них в блюдо
золоченого серебра, стоявшее у его ног. Биассу сказал ему на ухо несколько
слов. Колдун, не отрываясь, продолжал свое гадание по лицам.
«Тот, у кого на середине лба линию солнца пересекает маленький
четырехугольный или треугольный значок, без труда и забот приобретет
большое богатство. Рисунок, похожий на три буквы "S", стоящие рядом
на лбу, будь то посередине или сбоку, — знак зловещий. Кто им отмечен,
непременно утонет, если не будет всеми силами избегать воды. Четыре
линии, идущие от переносицы ко лбу и расходящиеся попарно, изгибаясь
над глазами, указывают, что их обладатель попадет в плен на войне и
будет жестоко страдать в руках врага».
Тут оби сделал небольшую паузу.
«Братья, — сказал он торжественно, — я видел этот знак на лбу у Бюг-
Жаргаля, вождя храбрых воинов Красной Горы».
Эти слова, еще раз подтвердившие, что Бюг-Жаргаль взят в плен,
вызвали горестные крики в толпе негров, чьи вожаки были в алых
штанах. То были мятежники с Красной Горы.
Между тем оби продолжал:
«Если у вас на лбу с правой стороны, на линии луны, есть значок,
похожий на вилы, бойтесь праздности и избегайте кутежей. Небольшой,
но очень важный значок, похожий на арабскую цифру "3", на линии
солнца предвещает палочные удары...»

454
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Тут колдуна прервал старый негр из испанского Доминго. Бедолага
подполз к нему, умоляя сделать перевязку. Он был ранен в лоб, один
глаз у него был вырван и висел, весь залитый кровью. Во время обхода
раненых оби забыл о нем. Теперь, увидев его, он воскликнул:
«Окружности в правой части лба, на линии луны, означают болезнь
глаз. Hombre, — обратился он к несчастному раненому, — я ясно вижу
этот знак у тебя на лбу. Покажи свою руку».
«Alas! exelentísimo señor! — воскликнул тот. — Mir'usted mi ojo!»*
«Fatras**, — ответил ему оби сердито, — очень мне нужен твой глаз!
Дай руку, тебе говорят!»
Несчастный протянул ему руку, но продолжал бормотать: «Mi ojo!»
«Прекрасно! — сказал колдун. — У кого на линии жизни виден
маленький кружок с точкой посередине, тот окривеет, потому что этот знак
предвещает потерю глаза. Вот здесь у тебя кружок и точка... Ты
окривеешь».
«Ya le soy!»*** — жалобно завыл старый негр.
Но оби, который сейчас уже не был врачом, грубо оттолкнул его и
продолжал, не обращая внимания на жалобы бедного калеки:
«Escúchate, hombres! Если семь линий на лбу тонки, извилисты и
слабо начертаны, это указывает, что человек проживет недолго. Тот, у кого
между бровями, на линии луны, виден значок, похожий на две
скрещенные стрелы, погибнет в сражении. Когда линия жизни, пересекающая
ладонь, заканчивается около кисти крестом, она предсказывает смерть
на эшафоте. Я должен сказать вам, hermanos4*, что один из храбрейших
борцов за свободу, Букман, отмечен всеми тремя роковыми знаками».
При этих словах все негры замерли и затаили дыхание. Их широко
открытые глаза, прикованные к шарлатану, выражали напряженное
внимание, похожее на столбняк.
«Мне неясно, — добавил оби, — сочетание этих двух знаков,
угрожающих Букману одновременно смертью в бою и эшафотом. Однако
искусство мое непогрешимо».
Он замолчал и переглянулся с Биассу. Вождь сказал несколько слов
на ухо одному из своих адъютантов, и тот сразу вышел из пещеры.
«Открытый, безвольный рот, — продолжал оби, обращаясь к своим
слушателям с хитрым и насмешливым выражением, — нелепая поза, бол-
* Великодушный сеньор! Посмотрите мой глаз! (исп.)
** Так называли старых негров, не способных к работе.
*** Я уже окривел! (исп.)
4* братья (исп.).

Глава XXXI
455
тающиеся руки, причем левая кисть отчего-то вывернута наружу, — всё
это свидетельствует о врожденном тупоумии, ничтожестве, пустоте и
глупом любопытстве».
Биассу хихикал. Тут вернулся его адъютант, ведя за собой негра,
покрытого пылью и грязью. По его исцарапанным колючками и разбитым
о камни ногам было видно, что он прошел немалый путь. То был гонец,
о котором говорил Риго. В одной руке он держал запечатанный пакет, а
в другой — развернутый лист пергамента с большой печатью в виде
пылающего сердца. В середине печати был изображен вензель из причудливо
сплетенных букв «М» и «Н», по-видимому означавший союз свободных
мулатов и негров-невольников. Рядом с вензелем я прочел надпись:
«Предрассудок побежден, цепи разбиты! Да здравствует король!» Этот
пергамент служил пропуском, выданным Жаном Франсуа.
Гонец подал его Биассу и, поклонившись до земли, вручил
запечатанный пакет. Главнокомандующий быстро вскрыл его, просмотрел
лежавшие в нем депеши, спрятал одну из них в карман своей куртки, а другую
скомкал в руке и воскликнул с выражением отчаяния:
«Подданные короля!»
Негры низко склонились перед ним.
«Подданные короля! Вот что сообщает Жану Биассу,
главнокомандующему покоренных стран, генерал-майору войск его католического
величества, Жан Франсуа — генерал-адмирал Франции, фельдмаршал
армии его величества вышеупомянутого короля Испании и Индии:
"Букман — вождь ста двадцати чернокожих с Синей Горы на Ямайке,
признанных генерал-губернатором Белькомбом независимыми, сегодня
погиб в славной битве за свободу и человечность, против деспотизма и
варварства. Наш доблестный вождь был убит в схватке с белыми
бандитами подлого Тузара. Эти изверги отрезали ему голову и объявили, что
они с позором выставят ее на эшафоте, на военном плацу города Капа.
Мщение!"»
Услышав это известие, толпа замерла в мрачном отчаянии. Но оби
вскочил на алтарь и закричал с торжеством, размахивая белой палкой:
«Соломон, Зоровавель, Элеазар Талеб, Кардано, Иуда Бовтарихт,
Аверроэс, Альберт Великий, Боабдил, Иоганн фон Хаген, Анна Баратро,
Даниэль Огрумов, Ракель Флинц, Альторнино!2 Благодарю вас! Наука
ясновидения не обманула меня. Hijos, amigos, hermanos, muchachos,
mozos, madres, y vosotros todos qui me escucháis aqui!* Что я предсказал? Que
* Сыновья, друзья, братья, отроки, дети, матери и все, кто здесь слушает меня!
(исп.)

456
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
habia dicho?* Знаки на лбу Букмана предвещали, что он проживет
недолго и погибнет в сражении, линии на его руке — что он будет на эшафоте.
Мое искусство никогда не обманывает, и события сами складываются
так, чтобы всё исполнилось, даже то, что нам кажется несовместимым,
например, смерть на поле сражения и на эшафоте. Братья, изумляйтесь!»
Во время этой речи отчаяние негров сменилось каким-то суеверным
ужасом. Они слушали оби с доверием и в то же время со страхом, а он,
словно опьяненный собственными словами, расхаживал взад и вперед по
ящику из-под сахара, по крышке которого мог свободно сделать
несколько коротеньких шажков. Биассу снова хихикнул.
Затем он обратился к оби:
«Господин капеллан, раз вы умеете предсказывать будущее, нам
было бы приятно, если б вы согласились сообщить, какая судьба ждет нас,
Жана Биассу, mariscal de campo**?»
Оби гордо остановился на шутовском алтаре, возводившем его в
глазах наивных негров в ранг божества, и приказал mariscal de campo:
«Venga, vuestra merced!»***
В эту минуту оби был самым значительным человеком в армии.
Власть военная склонилась перед властью жреца. Биассу подошел. В
глазах его светилась досада.
«Дайте вашу руку, генерал, — сказал оби и наклонился над ней. —
Empezó4*. Линия сустава, четкая и ровная по всей длине, сулит вам
богатство и счастье. Линия жизни, длинная и ясная, предсказывает жизнь без
болезней и бодрую старость. Линия эта тонка, что свидетельствует о
вашей мудрости, проницательном уме и великодушном сердце. И наконец,
я вижу на ней такой знак, который хироманты считают самым
счастливым: множество мелких морщинок, имеющих форму дерева с густыми
ветвями, поднимающимися вверх по ладони, — верный признак изобилия
и величия. Линия здоровья очень длинна и подтверждает то, о чем
свидетельствует линия жизни. Она же указывает на храбрость, загибаясь к
мизинцу и образуя подобие крючочка. Генерал, это признак справедливой
строгости».
Тут блестящие глаза маленького колдуна уставились на меня сквозь
дырки в его покрывале, и я снова услышал знакомые нотки, проскольз-
* Что я говорил? (исп.)
* генерал-майора (исп.).
* Подойдите, ваша милость! (исп.)
* Начинаю (исп.).

Глава XXXI
457
нувшие в его обычно торжественном голосе. Он продолжал, в его тоне и
движениях чувствовалась какая-то тайная цель.
«Маленькие кружочки на линии здоровья доказывают, что по
вашему приказанию будет совершено много необходимых казней. Эта линия
прерывается в середине и образует небольшой полукруг — знак, что вы
подвергнетесь большой опасности при нападении хищных зверей, то есть
белых, если вы их не истребите. Линия судьбы, окруженная, как и линия
жизни, маленькими веточками, подтверждает, что вам предстоит
могущество и высшая власть, к которой вы призваны. Прямая и тонкая в
верхней части, эта линия говорит о способности управлять людьми. Пятый
рисунок — треугольник, упирающийся вершиной в средний палец,
предвещает блестящий успех во всех делах. Теперь посмотрим ваши пальцы.
Большой палец, по которому тянется много мелких линий, от ногтя до
сустава, обещает вам большое наследство. Да, конечно, ведь вы
унаследуете славу Букмана! — добавил оби, повысив голос. — Маленькая
выпуклость у основания указательного пальца покрыта едва заметными
морщинками — это почести и слава! Средний палец ничего не говорит.
Безымянный весь изрезан пересекающимися линиями — вы победите всех
своих врагов и возвыситесь над всеми соперниками. Эти линии образуют
несколько Андреевских крестов3 — знак гениальности и прозорливости.
Сустав, соединяющий мизинец с ладонью, покрыт извилистыми
морщинками — судьба осыплет вас своими дарами. Кроме того, я вижу на нем
кружок — еще одно предсказание будущего могущества и почестей.
"Счастлив тот, — говорил Элеазар Талеб, — кто носит все эти знаки!
Судьба позаботится о его благоденствии, и его счастливая звезда пошлет
ему талант, ведущий к славе". Теперь, генерал, разрешите мне
посмотреть ваш лоб. "Тот, — говорила цыганка Ракель Флинц, — у кого на
середине лба линию солнца пересекает маленький четырехугольный или
треугольный значок, будет очень богат". У вас он виден очень ясно. "Если
знак этот находится справа, он обещает значительное наследство". Снова
наследие Букмана! "Очертания подковы между бровями, под линией
луны, говорят, что человек умеет мстить за оскорбления и жестокость".
У меня есть этот знак. У вас тоже».
Выражение, с каким оби произнес слова: «У меня есть этот знак»,
снова поразило меня.
«Им отмечены, — продолжал он тем же тоном, — храбрецы, умеющие
поднять смелое восстание, разбить цепи рабства в бою. Отпечаток
львиного когтя над вашей левой бровью свидетельствует о необычайной
отваге. Наконец, генерал Биассу, я вижу на вашем челе самый верный из всех
знаков, предсказывающих счастье: сочетание линий, образующее букву
"М" — первую букву имени Святой Девы. На какой стороне лба, на какой

458
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
морщине ни стоял бы этот знак, он всегда означает гений, славу и
могущество. Тот, кто им отмечен, принесет победу делу, которому служит.
Те, чьим вождем он будет, с готовностью пожертвуют ради него своей
жизнью. Он один будет стоить всех своих сторонников вместе взятых. И
этот избранник судьбы — вы!»
«Gratias*, господин капеллан», — сказал Биассу, собираясь вернуться
на свой трон красного дерева.
«Подождите, генерал, — остановил его оби, — я забыл еще один знак.
Линия солнца резко обозначена у вас на лбу и доказывает умение жить,
стремление делать людей счастливыми, великодушие и щедрость».
Биассу, по-видимому, понял, что скорее сам проявил забывчивость,
чем оби. Он вытащил из кармана довольно тяжелый кошелек и бросил
его на серебряное блюдо, чтобы линия солнца не была уличена во лжи.
Между тем блестящий гороскоп вождя произвел глубокое
впечатление на войско. Все мятежники, для которых после известия о смерти Бук-
мана каждое слово предсказателя приобрело небывалое значение,
отбросили отчаяние и преисполнились энтузиазма. Слепо доверяя своему
непогрешимому колдуну и ниспосланному судьбой полководцу, они
принялись вопить во всё горло: «Да здравствует оби! Да здравствует Биассу!»
Оби и Биассу переглянулись, и мне послышалось, что на хихиканье
главнокомандующего оби ответил сдавленным смешком.
Не знаю почему, но колдун чем-то тревожил меня. Мне всё казалось,
что я уже видел или слышал кого-то, похожего на это странное существо.
Я захотел, чтобы он поговорил со мной.
«Господин оби, señor cura, doctor medico**, господин капеллан, bon
per», — обратился я к нему.
Он резко повернулся ко мне.
«Здесь есть еще один человек, которому вы не предсказали судьбу, —
это я».
Он скрестил руки на серебряном солнце, прикрывавшем его
волосатую грудь, и ничего не ответил. Я продолжал:
«Мне хотелось бы знать, что вы скажете о моем будущем. Но ваши
честные товарищи отобрали у меня часы и кошелек, а вы не из тех
чародеев, что пророчествуют gratis***.
Он быстро подошел ко мне и шепнул на ухо:
* Благодарю (исп.).
** господин священник, доктор-целитель (исп.).
*** бесплатно (лат.).

Глава XXXI
459
«Ты ошибаешься! Покажи свою руку».
Я протянул ему руку, глядя на него в упор. Глаза его сверкали. Он
сделал вид, что рассматривает мою ладонь.
«Если линию жизни пересекают посередине две резкие поперечные
черточки, — сказал он, — это знак близкой смерти. Твоя смерть близка!
Если линия здоровья проходит не посреди ладони, а линия жизни и
линия судьбы, соединяясь внизу, образуют угол, не стоит ждать
естественной смерти. Не жди естественной смерти! Если указательный палец
пересечен снизу доверху длинной линией, — это знак насильственной смерти.
Слышишь? Готовься к насильственной смерти!»
В его замогильном голосе, возвещавшем мне смерть, звучала
затаенная радость. Я слушал его равнодушно и с презрением.
«Колдун, — сказал я ему с насмешкой, — ты ловок, ты гадаешь
наверняка».
Он придвинулся ко мне еще ближе.
«Ты сомневаешься в моем искусстве? Ну что ж! Послушай дальше.
Разрыв линии солнца у тебя на лбу говорит о том, что ты принимаешь
врага за друга, а друга за врага».
Слова эти как будто намекали на изменника Пьеро, которого я
любил и который предал меня, и на верного Хабибру, которого я презирал
и чья окровавленная одежда свидетельствовала о его преданности и
самопожертвовании.
«О чем ты говоришь?» — воскликнул я.
«Слушай дальше, — продолжал оби, — я говорил тебе о будущем,
теперь скажу о прошлом. Линия луны слегка изгибается у тебя на лбу —
это значит, что твою жену похитили».
Я вздрогнул и хотел вскочить с места, но стража удержала меня.
«Ты нетерпелив, — сказал колдун, — выслушай же до конца.
Маленький крестик на самом конце этой изогнутой линии дополняет мое
толкование. Твоя жена была похищена в первую же ночь после свадьбы».
«Негодяй! — вскричал я. — Ты знаешь, где она? Кто ты?»
Я снова попытался броситься на него и сорвать покрывало, но мне
пришлось уступить численности и силе моих противников. С бешенством
смотрел я на удалявшегося оби, бросившего мне перед уходом: «Веришь
мне теперь? Готовься к скорой смерти!»

460
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
XXXII
Как будто для того, чтобы отвлечь меня на время от тревоги, овладевшей
мной во время этой странной сцены, перед моими глазами развернулось
новое представление — драма, сменившая забавную комедию, только что
разыгранную оби и Биассу перед ошеломленной толпой.
Биассу снова уселся на обрубок красного дерева. Оби занял место по
его правую руку, Риго — по левую. Они расположились на двух
бархатных подушках, служивших украшением трона повелителя. Оби скрестил
руки на груди и, казалось, погрузился в глубокие раздумья, Биассу и Риго
жевали табак. К генерал-майору подошел адъютант с вопросом, начинать
ли смотр войск, но в это время к пещере с яростными криками подошли
три шумные ватаги негров. Каждая из них вела по пленнику, чтобы
отдать их в распоряжение Биассу, и не потому, что они думали, будто
Биассу может помиловать их, но желая узнать, какому виду смерти ему будет
угодно предать несчастных. Подтверждением тому были их зловещие
крики: «Смерть! Смерть! Muerte! Muerte!»* Некоторые из них кричали:
«Death! Death!»** Вероятно, это были английские негры из банды Букмана,
успевшие присоединиться к испанским и французским неграм Биассу.
Mariscal de campo, махнув рукой, приказал им замолчать и велел
подвести трех пленников ко входу в пещеру. Я с удивлением узнал двоих. Один
был «гражданин генерал» С*** — тот филантроп, состоявший в
переписке со всеми негрофилами мира, что на совете у губернатора предложил
жестокий план усмирения рабов. Другой — подозрительный плантатор,
который выказывал отвращение к мулатам, к числу которых причисляли
его белые. Третий, по-видимому, был из «мелких белых» — на нем был
кожаный фартук, а рукава закатаны выше локтя. Все трое были
схвачены поодиночке, когда пытались укрыться в горах.
«Мелкого белого» стали допрашивать первым.
«Ты кто такой?» — спросил его Биассу.
«Я Жан Белен, плотник госпиталя Святых Отцов в Капе».
Удивление и стыд промелькнули в глазах «главнокомандующего
покоренных стран».
«Жан Белен!» — воскликнул он и закусил губу.
«Ну да, — ответил плотник, — неужто ты меня не признал?»
«Сначала ты меня узнай и поклонись мне», — ответил mariscal de
campo.
* Смерть! Смерть! [исп.)
* Смерть! Смерть! [англ.)

«Я не кланяюсь своему рабу», — ответил плотник.
«Своему рабу? Мерзавец!» — воскликнул главнокомандующий.
«Ну да! — ответил плотник. — Конечно! Я твой первый хозяин. Ты
делаешь вид, будто не узнаешь меня. А ну-ка припомни, Жан Биассу, я
продал тебя за тринадцать пиастров торговцу из Сан-Доминго».
Бешеная злоба исказила лицо Биассу.
«Смотри-ка! — продолжал плотник. — Ты, кажется, стыдишься, что
был моим рабом? А разве для Жана Биассу не было честью
принадлежать Жану Белену? Твоя родная мать, эта старая карга, частенько
подметала мою мастерскую, но теперь я продал ее господину мажордому
госпиталя Святых Отцов. Она такая развалина, что он дал мне за нее
только тридцать два ливра, да еще шесть су в придачу. Вот и вся
история — твоя и ее. Но, похоже, вы теперь загордились, ваша братия —
негры и мулаты. Ты, наверное, уж и забыл то время, когда на коленях
служил мастеру Жану Белену — плотнику из Капа».
Биассу слушал его со свирепой усмешкой, похожий на тигра,
оскалившего зубы.
«Так!» — сказал он.
Затем повернулся к неграм, которые привели мастера Белена, и
сказал:
«Возьмите козлы, две доски и пилу и уведите этого человека. Жан
Белен, плотник из Капа, благодари меня — я жалую тебя смертью,
достойной плотника».

462
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Его ужасный смех объяснил нам, какую чудовищную казнь он
придумал, чтоб наказать своего прежнего хозяина за непомерную гордость.
Я задрожал, но Жан Белен и бровью не повел. Он презрительно
повернулся к Биассу.
«Да, — сказал он, — я действительно должен тебя поблагодарить. Я
продал тебя за тринадцать пиастров, значит, получил больше, чем ты
стоишь».
Его утащили.
XXXIII
Два других пленника присутствовали, ни живы ни мертвы, при этом
страшном прологе к их собственной трагедии. Их смиренный и
испуганный вид разительно отличался от вызывающей смелости плотника. Они
дрожали с головы до ног.
Биассу оглядел их хитрым взглядом. Затем, с наслаждением
растягивая их пытку, он затеял с Риго разговор о разных сортах табака, уверяя,
что гаванский табак хорош только для сигар, а нюхать лучше всего табак
испанский, того сорта, две бочки которого ему прислал покойный Бук-
ман, отобравший их у господина Лебатю, хозяина острова Черепахи1.
Затем он вдруг повернулся к гражданину генералу С*** и резко спросил:
«А ты как думаешь?»
При столь неожиданном обращении гражданин С*** затрепетал и,
запинаясь, ответил:
«Я полагаюсь, генерал, на мнение вашего превосходительства».
«Слова льстеца! — возразил Биассу. — Я спрашиваю, каково твое
мнение, а не мое. Знаешь ли ты лучший нюхательный табак, чем табак
Лебатю?»
«Нет, право, не знаю, монсеньор», — ответил С***, смущение
которого только потешало Биассу.
«Генерал! Превосходительство! Монсеньор! — подхватил вождь
нетерпеливо. — Ты, видно, аристократ!»
«Ах, право, нет! Уверяю вас! — воскликнул гражданин генерал. — Я
настоящий патриот девяносто первого года и истый негрофил...»
«Негрофил, — перебил Биассу, — что такое негрофил?»
«Друг чернокожих», — пролепетал гражданин С***.
«Быть другом чернокожих — этого мало, — строго возразил Биассу, —
надо быть другом всех цветных».
Я, кажется, говорил уже, что Биассу был сакатра.

Глава XXXIII
463
«Да, друг цветных, это я и хотел сказать, — ответил смиренно негро-
фил. — Я переписываюсь с самыми известными сторонниками негров и
мулатов».
Биассу, довольный тем, что может унизить белого, снова прервал его:
«"Негров, мулатов"!.. Что это значит? Ты что же, пришел сюда,
чтобы сыпать ненавистными кличками, выдуманными белыми из презрения
к нам? Здесь вас окружают только люди черные и цветные, понимаете,
господин колонист?»
«Это дурная привычка, укоренившаяся с детства, — ответил С***, —
простите меня, у меня и в мыслях не было оскорбить вас, монсеньор».
«Оставь в покое "монсеньора", я уже сказал тебе, что не люблю эти
аристократические замашки!»
С*** хотел еще раз извиниться и начал, заикаясь, бормотать новое
объяснение:
«Если бы вы меня знали, гражданин...»
«Гражданин! За кого ты меня принимаешь? — сердито закричал
Биассу. — Я ненавижу якобинский жаргон! Уж не якобинец ли ты, чего
доброго? Не забывай, что ты говоришь с главнокомандующим подданных
короля! Гражданин! Какова наглость!»
Бедный негрофил не знал теперь, как ему и говорить с этим
человеком, который равно отвергал и титул монсеньора, и звание гражданина, и
язык аристократов, и язык патриотов. Он был совершенно подавлен.
Биассу, только притворявшийся взбешенным, упивался его замешательством.
«Увы, — сказал наконец гражданин генерал, — вы очень плохого
мнения обо мне, благородный защитник священных прав половины рода
человеческого».
Не зная, как именовать этого правителя, отвергавшего все титулы, он
прибег к одной из тех звучных перифраз, которыми революционеры
часто заменяют имя или звание тех, к кому обращаются в своих речах.
Биассу пристально посмотрел на него и спросил:
«Значит, ты любишь черных и цветных людей?»
«Люблю ли? — воскликнул гражданин С***. — Да я переписываюсь
с Бриссо и...»
Биассу перебил его, посмеиваясь:
«Ха-ха! Я счастлив видеть в тебе друга нашего дела. Если так, ты
должен проклинать подлых колонистов, которые ответили на наше
справедливое восстание самыми жестокими казнями. Ты должен считать, как и
мы, что не черные, а белые — настоящие бунтовщики, раз они возмутились
против природы и человечности. Ты должен ненавидеть этих чудовищ!»
«Я их ненавижу!» — ответил С***.

464
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«В таком случае, — продолжал Биассу, — что ты скажешь о человеке,
который недавно, пытаясь подавить восстание невольников, выставил на
кольях пятьдесят отрубленных черных голов по обеим сторонам аллеи,
ведущей к его жилищу?»
Бледное лицо С*** совершенно помертвело.
«Что ты скажешь о белом, который предложил опоясать город Кап
частоколом из невольничьих голов?»
«Смилуйтесь надо мной!» — воскликнул гражданин С*** в ужасе.
«Разве я угрожаю тебе? — холодно ответил Биассу. — Дай мне
закончить. Частоколом из голов, который протянулся бы от форта Пиколе до
мыса Караколь? Ну, что ты скажешь об этом? Отвечай!»
Слова Биассу «Разве я угрожаю тебе?» дали некоторую надежду
гражданину С***. Он подумал, что, быть может, тот только слышал об
этих страшных злодеяниях, но не знает, кто совершил их, и ответил с
некоторой твердостью, дабы отвести всякое подозрение, которое могло
стать гибельным для него:
«Я считаю, что это зверское преступление».
Биассу усмехнулся.
«Так! Какому же наказанию подверг бы ты виновного?»
Тут несчастный С*** растерялся.
«В чем дело? Друг ты черным или нет?»
Из двух возможностей негрофил выбрал менее опасную. Не замечая
угрозы в глазах Биассу, он едва слышно пробормотал:
«Виновный заслуживает смерти».
«Прекрасный ответ», — сказал спокойно Биассу и выплюнул табак,
который всё это время жевал.
Его равнодушный вид придал некоторую уверенность несчастному
негрофилу, и он сделал новую попытку рассеять подозрения, которые
могли еще тяготеть над ним.
«Никто не желает успеха вашему делу так горячо, как я! —
воскликнул он. — Я переписываюсь с Бриссо и Прюно де Пом-Гужем во Франции,
Мегоу в Америке, с Петером Паулюсом в Голландии, с аббатом Тамбури-
ни в Италии...»
Он продолжал угодливо оглашать длинный список своих
филантропических связей, который всегда приводил с удовольствием, а особенно
полно представил при иных обстоятельствах и с совсем иной целью в
доме губернатора де Бланшланда, как вдруг Биассу прервал его:
«Эй, ты! Какое мне дело до твоей переписки! Лучше скажи, где твои
магазины и склады. Моя армия нуждается в боеприпасах. У тебя,
наверное, богатые плантации и твое дело поставлено на широкую ногу, раз ты
переписываешься со всеми торговцами на свете».

Глава XXXIII
465
Гражданин С*** осмелился робко возразить:
«Это не торговцы, герой человечества, а философы, филантропы и
негрофилы».
«Вот дьявол, — сказал Биассу, качая головой, — теперь он снова понес
свою ученую тарабарщину2. Слушай, если у тебя нет ни складов, ни
магазинов и у тебя нечего отобрать, тогда на что ты годишься?»
В этом вопросе гражданину С*** почудился лроблеск надежды, и он
жадно ухватился за него.
«Доблестный полководец, — воскликнул он, — есть ли у вас в армии
экономист?»
«Это еще что такое?» — спросил Биассу.
«Экономист, — ответил пленник с таким пафосом, какой только
позволял ему страх, — самый необходимый человек, единственный, кто
определяет сравнительную стоимость материальных ресурсов страны,
располагает их сообразно значимости, группирует согласно их ценности, кто
согласует источники богатств, приумножая и совершенствуя их, с
достигнутыми результатами. Тот, кто умело распределяет их, направляя
подобно живительным ручейкам в широкую реку общественной пользы,
которая в свою очередь вливает свои воды в море всеобщего процветания».
«Caramba!* — воскликнул Биассу, наклоняясь к оби. — Какого дьявола
он хочет сказать всеми этими словами, нанизанными одно на другое,
точно бусины на ваших четках?»
Оби презрительно пожал плечами, делая вид, что не понимает.
Между тем гражданин С*** продолжал: «Я изучил... Соизвольте выслушать
меня, доблестный вождь храбрых борцов за возрождение Сан-Доминго.
Я изучил великих экономистов Тюрго3, Рейналя4 и Мирабо5 — друга
человечества. Я применял их теории на практике, познал науки, необходимые
для управления государствами, и королевствами в том числе...»
«Экономист не экономен в словах!» — заметил Риго с вкрадчивой и
насмешливой улыбкой.
Биассу воскликнул:
«Скажи-ка, болтун! Разве у меня есть королевства? И какими такими
государствами я управляю?»
«Пока еще нет, о великий человек! — ответил С***. — Но всё еще
впереди. Кроме того, моя наука, оставаясь на той же высоте, вникает и
в подробности управления армией».
Биассу снова резко прервал его:
«Я не управляю моей армией, господин плантатор, я командую ею».
* Черт возьми! (исп.)

466
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Прекрасно, — заметил гражданин С***, — вы будете генералом, а
я — интендантом. У меня есть специальные знания по скотоводству...»
«Ты, может, думаешь, мы разводим скот? — спросил Биассу
посмеиваясь. — Нет, мы его едим. Если не хватит скота во французской
колонии, я перейду холмы на границе и заберу испанских быков и баранов,
которые бродят по широким равнинам Котюи, Беги, Сант-Яго и по
берегам Иуны. Если мне понадобится, я доберусь и до тех, что пасутся на
Саманском полуострове и за горами Сибос, от устья реки Нейбе и
дальше — за границами испанской части острова. Кстати, я буду только рад
наказать проклятых испанских плантаторов — именно они выдали Оже!
Видишь, меня нисколько не путает недостаток продовольствия и мне не
нужна твоя "самая необходимая" наука!»
Это решительное заявление поставило в тупик бедного экономиста,
однако он попытался ухватиться еще за одну соломинку.
«Я изучал не только способы разведения скота. У меня много других
специальных знаний, которые могут быть вам очень полезны. Я покажу,
как добывать смолу и каменный уголь».
«На что мне они? — ответил Биассу. — Когда нужен уголь, я сжигаю
три лье леса».
«Я объясню вам, для чего годится каждая порода дерева, —
продолжал пленник. — Эбеновое дерево и сабьекка подходят для изготовления
корабельных килей, яба — для шпангоутов, ирга — для остова судна, ха-
кама, гайак, бокаутовое дерево, кедры, акома...»
«Que te lleven todos los demonios de los diez-y-siete infiernos!»* —
закричал выведенный из терпения Биассу.
«Что вы сказали, милостивый повелитель?» — спросил, весь дрожа,
экономист, не понимавший по-испански.
«Слушай, — сказал Биассу, — не нужно мне кораблей. В моей свите
есть только одна свободная должность, но не место дворецкого, а место
лакея. Подумай, señor filosofo**, подходит ли она тебе. Ты должен будешь
прислуживать мне на коленях, подавать трубку, калалу*** и черепаховый
суп и носить за мной опахало из перьев попугая или павлина, как вот эти
два пажа. Ну, отвечай! Хочешь быть моим лакеем?»
Гражданин С***, думавший только о том, как бы спасти свою жизнь,
склонился до земли, всячески стараясь выразить радость и
благодарность.
* Чтоб унесли тебя черти из семнадцати преисподних! (исп.)
** господин философ (исп.).
*** креольское кушанье.

Глава XXXIV
467
«Значит, ты согласен?» — спросил Биассу.
«Можете ли вы сомневаться, мой великодушный господин? Ни
минуты не колеблясь, приму вашу высокую милость и почту за честь служить
вашей особе!»
Насмешливое хихиканье Биассу перешло в оглушительный хохот. Он
скрестил руки, поднялся с торжествующим видом и, оттолкнув ногой
склоненную перед ним голову белого, громко воскликнул: «Я очень рад,
что убедился, до чего может дойти низость белых, после того как
нагляделся, до чего доходит их жестокость! Гражданин С***, тебе я обязан
этим двойным примером. Я знаю тебя! Неужели ты настолько глуп, что
ничего не понял? Это ты руководил казнями в июне, июле и августе. Это
ты выставил вместо пальм головы пятидесяти негров на кольях вдоль
аллеи, ведущей к твоему дому. Это ты предложил зарезать пятьсот негров,
оставшихся после восстания в твоих руках, и окружить город Кап цепью
невольничьих голов от форта Пиколе до мыса Караколь. Будь твоя воля,
ты в качестве трофея снял бы голову и мне. А теперь ты почел бы за
счастье, если б я взял тебя в лакеи. Нет! Нет! Я больше забочусь о твоей
чести, чем ты сам, и спасу тебя от такого позора. Готовься к смерти».
Негрофил, онемев от ужаса, рухнул как подкошенный к его ногам.
Биассу подал знак, и стража оттащила несчастного в угол пещеры, где
сидел я.
XXXIV
«Ну, теперь твой черед!» — сказал командующий, поворачиваясь к
последнему пленнику, колонисту, которого белые подозревали в том, что
у него «смешанная кровь», и который вызвал меня на дуэль за это
оскорбление.
Громкие крики мятежников заглушили его ответ. «Muerte! Muerte!
Смерть! Смерть! Death! Touyé! Touyé!» — вопили все, скрежеща зубами и
грозя несчастному кулаками.
«Генерал, — сказал один из мулатов, говоривший свободнее других, —
это белый. Он должен умереть!»
Злосчастный плантатор размахивал руками, изо всех сил стараясь
перекричать толпу, и наконец добился, чтобы его услышали.
«Нет, нет, господин генерал, нет, братья мои, я не белый! Это гнусная
клевета! Я мулат, у меня смешанная кровь, как и у вас. Моя мать
негритянка, как ваши матери и сестры!»
«Он врет! — вопили разъяренные негры. — Это — белый. Он всегда
ненавидел черных и цветных!»

468
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Никогда! — кричал пленник. — Я ненавижу только белых! Я — ваш
брат! Я всегда говорил, как и вы: "Nègre ce blan, blan ce nègre"»*.
«Ложь! Ложь! — не унималась толпа. — Touyé blan! Touyé blan!»**.
Бедняга продолжал твердить жалобным голосом:
«Я мулат! Я ваш брат по крови!»
«Докажи», — холодно сказал Биассу.
«Я докажу, — ответил тот. — Белые всегда презирали меня».
«Может, оно и так, — заметил Биассу, — но лишь за то, что ты
наглец».
Молодой мулат с горячностью обратился к колонисту:
«Белые презирали тебя, это верно, но в ответ ты еще больше
ненавидел цветных, к которым они тебя причисляли. Мне даже говорили, будто
ты вызвал на дуэль одного белого за то, что он упрекнул тебя в
принадлежности к нашему племени».
В толпе раздался ропот возмущения, и крики «Смерть пленнику!»
стали еще яростнее, совсем заглушив слова оправдывавшегося
полукровки, который, бросив на меня искоса растерянный и умоляющий взгляд,
повторял рыдая:
«Это клевета! Для меня нет большего счастья, большей чести, чем
принадлежать к черным. Я мулат!»
«Если б ты и вправду был мулатом, — заметил спокойно Риго, — ты
не употреблял бы этого слова»***.
«Увы! Я сам не знаю, что говорю! — воскликнул несчастный. —
Господин главнокомандующий, доказательством смешанной крови могут
служить темные лунки моих ногтей»4*.
«Я не владею искусством господина капеллана, который умеет
угадывать по руке, кто перед ним. Но послушай! Часть моих солдат обвиняет
тебя в том, что ты белый, другая — в том, что ты предаешь своих
братьев. Если и то и другое правда, ты должен умереть. Ты утверждаешь, что
принадлежишь к нашему племени и никогда не отрекался от него. У тебя
остается только одно средство доказать свои слова и избежать смерти».
* Поговорка, популярная среди мятежных негров. Вот ее дословный перевод:
«Негры — это белые, белые — это негры». Смысл ее лучше бы передать так:
«Негры — господа, а белые — рабы».
** Убейте белого! Убейте белого! (исп.)
*** Следует напомнить, что цветные с гневом отвергали это название,
придуманное белыми, по их словам, в знак презрения.
4* У многих людей смешанной крови действительно встречается темный ободок
у основания ногтей, он пропадает с возрастом, но вновь появляется у их детей.

Глава XXXIV
469
«Какое, господин генерал, какое? — поспешно спросил колонист. — Я
готов!»
«Вот какое, — холодно ответил Биассу. — Возьми кинжал и заколи
этих двух белых пленников».
И он указал на нас взглядом и движением руки. Колонист в ужасе
отступил перед кинжалом, который Биассу протянул ему с дьявольской
усмешкой.
«Вижу, — сказал командующий, — ты колеблешься? Однако это
единственное средство доказать мне и моей армии, что ты не белый и что ты
за нас. Ну, решайся же, из-за тебя я попусту трачу время».
Глаза пленника дико блуждали. Он сделал шаг к кинжалу, потом
остановился, отвернулся, и руки его безвольно опустились. Он весь дрожал.
«Ну! Мне некогда! — гневно и нетерпеливо вскричал Биассу. —
Выбирай: или ты собственными руками убьешь их, или умрешь вместе с
ними».
Колонист не двигался, точно окаменев.
«Прекрасно! — сказал Биассу, поворачиваясь к неграм. — Раз он не
хочет быть палачом, пусть будет жертвой. Я вижу: он белый. Эй, уведите
его!»
Негры подошли, чтобы схватить колониста. Это решило его выбор —
быть убитым или убить. Трусость, доведенная до крайности, может
перейти в храбрость. Мерзавец схватил кинжал, протянутый ему Биассу.
Затем, не давая себе времени подумать о том, что он собирается сделать,
бросился, как тигр, на гражданина С***, лежавшего подле меня.
Началась ожесточенная борьба. Негрофил, который после
мучительного допроса, учиненного ему Биассу, погрузился в мрачное и тупое
отчаяние, смотрел неподвижным взглядом на сцену, разыгрывавшуюся
между командующим и плантатором, но был так поглощен страшной
мыслью о предстоящих ему пытках, что, казалось, не понимал ее значения.
Однако, когда плантатор бросился на него, а над его головой блеснул
клинок, близкая опасность разом пробудила его. Он вскочил на ноги и,
схватив за руку убийцу, закричал жалобным голосом:
«Сжальтесь! Сжальтесь! Что вам надо от меня? Что я вам сделал?»
«Вы должны умереть, сударь, — ответил тот, стараясь вырвать у него
руку и растерянно глядя на свою жертву. — Пустите меня, я вам не
сделаю больно!»
«Умереть от вашей руки, — умолял экономист, — но за что?
Пощадите меня! Вы, может быть, сердитесь, что я называл вас мулатом? Не
убивайте меня, и я даю вам слово, что признаю вас белым. Да, да, вы белый,
отныне я буду повсюду говорить только так! Сжальтесь надо мной!»

Негрофил выбрал плохой способ защиты.
«Молчи! Молчи!» — в бешенстве закричал мулат, боясь, как бы негры
не услышали этих слов.
Но тот продолжал вопить, что считает его белым, причем чистой
крови. Мулат сделал последнее усилие, чтоб заставить его замолчать,
отодрал от себя цеплявшиеся за него пальцы и пропорол одежду
гражданина С***. Несчастный, почувствовав укол стального острия, с яростью
впился зубами в державшую кинжал руку: «Злодей! Предатель! Ты
убиваешь меня!»
Он бросил взгляд на Биассу: «Мститель за человечество,
заступитесь!»
Но убийца с силой надавил на рукоятку. Кровь обагрила его ладонь
и брызнула в лицо. Ноги несчастного негрофила подкосились, руки
повисли как плети, глаза потускнели, из груди вырвался глухой стон. Он
упал замертво.
XXXV
При виде этой сцены, в которой я готовился скоро сыграть свою роль,
меня охватил леденящий ужас. «Мститель за человечество» бесстрастно
наблюдал за схваткой. Когда всё было кончено, он повернулся к своим
перепуганным пажам.

Глава XXXV
471
«Принесите мне другого табаку», — сказал он и принялся спокойно
жевать его.
Оби и Риго сидели неподвижно, и даже столпившихся вокруг негров,
казалось, ужаснул жуткий спектакль, разыгранный перед ними их
главарем.
Однако оставался еще один белый, которого надо было заколоть, то
есть я. Пришла и моя очередь. Я взглянул на злодея, которому
предстояло стать моим палачом. Он был жалок. Губы его посинели, зубы стучали,
всё тело содрогалось. Он с трудом держался на ногах, порой
бессознательно подносил руку ко лбу, чтобы стереть с него кровь, и, как
безумный, смотрел на лежавшее у его ног еще трепещущее тело, не в силах
оторвать от него дикого взгляда.
Я ждал минуты, когда он опомнится и примется за меня. Мое
положение было более чем странным. Недавно этот человек готов был убить
меня, чтобы доказать, что он белый, теперь он собирался меня убить,
чтобы доказать, что он мулат.
«Ну что же, — сказал Биассу, — ты молодец, я доволен тобой,
дружище! — Затем взглянул на меня и добавил: — Второго ты можешь оставить.
Ступай. Мы объявляем тебя своим братом и назначаем палачом при
нашей армии».
Тут из рядов войска выступил негр, три раза поклонился Биассу и
воскликнул на своем наречии, которое я передаю вам по-французски,
чтоб вам было понятнее: «А как же я, господин генерал?»
«Что ты? О чем ты говоришь?» — спросил Биассу.
«Разве вы ничего не сделаете для меня, господин генерал? — сказал
негр. — Вы даете повышение белому псу, который убил, чтобы его
признали нашим. Неужели вы не сделаете того же и для меня? Ведь я
хороший черный?»
Эта неожиданная просьба, казалось, привела Биассу в затруднение.
Он наклонился к Риго, и предводитель отряда из Кэй сказал ему по-
французски: «Его просьбу нельзя удовлетворить. Постарайтесь
отделаться от него».
«Ты хочешь получить повышение? — обратился Биассу к "хорошему"
негру. — Ну что ж, я согласен. В каком чине ты хотел бы служить?»
«Я хотел бы быть oficial*».
«Офицером? — спросил главнокомандующий. — Так! А каковы твои
заслуги, имеешь ли ты право носить эполеты?»
* офицером (исп.).

472
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Это я, — ответил негр напыщенно, — в начале августа поджег
поместье Лагосета. Это я убил плантатора Клемана и носил на пике голову его
сахаровара. Я зарезал десять белых женщин и семь маленьких детей.
Один из них даже служил знаменем храбрым воинам Букмана. Потом я
заживо сжег четыре семьи колонистов в форте Галифе, заперев их в
комнате на двойной засов. Мой отец был колесован в Капе, моего брата
повесили в Рокру, а меня самого чуть не расстреляли. Я сжег три кофейные
плантации, шесть плантаций индиго, двести участков сахарного
тростника. Я убил своего господина Ноэ и его мать...»
«Избавь нас от перечисления твоих подвигов», — сказал Риго,
который скрывал свою жестокость под напускным добродушием. Он был
кровожаден, но, если можно так сказать, соблюдал приличия и не
выносил цинизма разбойников.
«Я мог бы привести еще много примеров, — ответил негр с
гордостью, — но вы, наверно, считаете, что и этого достаточно, чтоб заслужить
звание oficial и носить на куртке золотые эполеты, вот как у этих наших
товарищей».
И он указал на адъютантов и офицеров штаба Биассу.
Главнокомандующий как будто задумался на минуту, а затем с важностью обратился
к негру:
«Я доволен твоей службой и был бы очень рад дать тебе офицерский
чин, но для этого нужно кое-что еще. Знаешь ли ты латынь?»
Разбойник оторопел и вытаращил глаза.
«Простите, что вы сказали, господин генерал?»
«Я спросил, знаешь ли ты латынь?» — с живостью ответил Биассу.
«Латынь?..» — повторил ошеломленный негр.
«Да, да, да, латынь! Знаешь ли ты латынь? — продолжал хитрый
командующий. И, указав на знамя, где был написан стих из псалма "In exitu
Israël de ^Egypto"*' *, прибавил: — Объясни нам, что значат эти слова».
Негр, в полном недоумении, молча стоял перед командующим,
машинально теребя край набедренной повязки и переводя испуганные глаза
со знамени на генерала и с генерала на знамя.
«Ответишь ты когда-нибудь?» — нетерпеливо воскликнул Биассу.
Негр почесал в голове, несколько раз молча открыл и закрыл рот и
наконец смущенно пробормотал: «Никак не пойму, о чем вы говорите,
господин генерал».
На лице Биассу внезапно отразились возмущение и гнев.
* «Когда вышел Израиль из Египта» (лат.).

Глава XXXV
473
«Экий болван! — воскликнул он. — Как? Ты хочешь быть офицером,
а сам не знаешь латыни!»
«Но, господин генерал...» — пролепетал негр, дрожа и заикаясь.
«Молчи! — вскричал Биассу, негодование которого, казалось, всё
возрастало. — Сам не знаю, почему не прикажу расстрелять тебя на месте за
твою наглость! Вы представляете себе, Риго, такого нелепого офицера,
который даже не знает латыни? Так вот, болван, раз ты не понимаешь,
что написано на этом знамени, я тебе объясню. In exitu — ни один солдат,
Israel — не знающий латыни, de ¿Egypto — не может быть офицером.
Правильно, господин капеллан?»
Маленький колдун утвердительно кивнул головой. Биассу
продолжал:
«Тот брат, которого я назначил палачом при нашей армии и которому
ты завидуешь, знает латынь».
Он повернулся к новому палачу:
«Правда, дружище? Докажи этому невежде, что ты знаешь больше
него. Что значит "Dominus vobiscum"?»
Несчастный полукровка-колонист, пробужденный от своих мрачных
раздумий этим грозным голосом, поднял голову. Он еще не пришел в
себя после совершенного им подлого убийства, но страх заставил его
подчиниться. Было что-то странное в лице этого человека, подавленного
угрызениями совести, когда он старался отыскать далекое школьное
воспоминание среди своих мыслей, полных ужаса, и в скорбном тоне,
которым он произнес детское объяснение:
«"Dominus vobiscum"... Это значит "Господь да пребудет с вами!"»
«Et cum spiritu tuo»*, — добавил торжественно таинственный колдун.
«Amen**, — отозвался Биассу. Потом снова заговорил сердитым
голосом, пересыпая свои притворно гневные речи латинскими выражениями,
перевранными на манер Сганареля2, чтобы убедить чернокожих в
учености их главаря. — Ступай обратно и встань последним в своем ряду! —
крикнул он честолюбивому негру. — Sursum corda***. А впредь не смей и
думать о том, чтобы подняться до чина твоих командиров, знающих
латынь, orate, fratres4*, или я велю тебя повесить! Bonus, bona, bonum!»5*
* И со духом твоим [лат.).
** Аминь (лат.).
** Горе имеем сердца (лат.).
4* молитесь, братья (лат.).
5* Добрый, добрая, доброго! (лат.)

474
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Перепуганный и вместе с тем восхищенный негр вернулся в строй,
потупившись от стыда, под смех и крики всех товарищей, возмущенных
его необоснованными притязаниями и с восторгом взиравших на своего
ученого главнокомандующего.
Несмотря на то, что в этой сцене было много шутовства, она
подтвердила мое высокое мнение о находчивости Биассу.
Смешное средство*, которое он применил с таким успехом, чтобы
пресечь честолюбивые помыслы, неизбежно возникающие у мятежников,
открыло мне сразу и всю меру наивности негров, и редкую
изобретательность их предводителя.
XXXVI
Между тем наступило время almuerzo** Биассу. Генерал-майору войск
его католического величества принесли большой панцирь черепахи, в
котором дымилось особое, обильно приправленное ломтями сала кушанье,
olla podrida***, где черепашье мясо заменяло carnero4*, а картофель —
gargarizas5*. В этой puchero6* плавал огромный кочан караибской капусты. По
обеим сторонам черепашьего панциря, служившего одновременно и
котелком, и миской для еды, стояли две чаши из скорлупы кокосового ореха,
полные изюма, кусков sandias7*, ямса и винных ягод. Это был postre8*.
Маисовый хлеб и вино в запечатанном бурдюке дополняли это
пиршество. Биассу вытащил из кармана несколько долек чеснока и натер хлеб.
Затем, не приказав даже убрать еще теплый труп, лежавший перед ним,
принялся за еду, пригласив Риго к своему столу. Аппетит у него был
поистине чудовищный.
Оби не принимал участия в их трапезе. Я понял, что он, как и все его
собратья по ремеслу, никогда не ест на глазах у людей, дабы внушить
неграм, что он существо сверхъестественное и не нуждается в пище.
Во время завтрака Биассу приказал одному из своих адъютантов
начинать смотр, и войска мятежников в полном боевом порядке начали
* Туссен-Лувертюр прибегал позже к этому средству с тем же успехом.
** завтрака (исп.).
*** олья (исп.) — горячее блюдо из разных сортов мяса и птицы.
4* ягненка (исп.).
5* горошек (исп.).
6* похлебке (исп.).
7* арбуза (исп.).
8* десерт (исп.).

Глава XXXVI
475
шествие мимо пещеры. Парад открыли негры с Красной Горы. Их было
около четырех тысяч, они шли небольшими плотными взводами, во
главе со своими командирами, одетыми, как я уже говорил, в ярко-красные
штаны или подпоясанными красными кушаками. Это были высокие и
сильные воины, вооруженные ружьями, топорами и саблями. Многие
несли луки, стрелы и длинные копья, которые они, за неимением другого
оружия, сами себе выковали. У них не было знамени, и они проходили в
угрюмом молчании.
Глядя на этот отряд, Биассу наклонился к Риго и шепнул ему на ухо
по-французски:
«Когда же наконец картечь Бланшланда и де Рувре избавит меня от
этих разбойников с Красной Горы? Я их ненавижу! Почти все они из
племени конго! К тому же они умеют убивать только в бою, следуя примеру
своего болвана вождя, своего идола — Бюг-Жаргаля, сумасшедшего юнца,
который корчит из себя великодушного героя. Вы его не знаете, Риго? И
никогда не узнаете, надеюсь. Белые взяли его в плен и избавят меня от
него, как уже избавили от Букмана».
«Кстати, о Букмане, — ответил Риго. — Вон идут беглые чернокожие
Макайи1, а в их рядах я вижу того гонца, которого Жан Франсуа прислал
к вам с вестью о смерти Букмана. Знаете, ведь этот негр может
разрушить всё впечатление от пророчества оби о смерти их вождя, если
расскажет, что его на полчаса задержали перед лагерем и что он сообщил
мне новость до того, как вы велели привести его к себе».
«Diabolo! — воскликнул Биассу. — Вы правы, дорогой мой. Надо
заткнуть ему рот. Подождите!»
И он крикнул во весь голос:
«Макайя!»
Командир беглых негров подошел и в знак уважения отдал честь
своим мушкетоном с широким дулом.
«Выведите из ваших рядов вон того черного, — сказал Биассу, — ему
здесь не место!»
Он указал на гонца от Жана Франсуа. Макайя подвел его к
главнокомандующему, и лицо Биассу тотчас же приняло гневное выражение,
которое так хорошо ему удавалось.
«Кто ты такой?» — спросил он у оробевшего негра.
«Господин генерал, я чернокожий».
«Caramba!* Я и сам это вижу! Но как твое имя?»
* Черт побери! (исп.)

476
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Моя боевая кличка — Вавелан, а мой покровитель среди
блаженных — святой Саба2, дьякон и великомученик. Его день празднуется за
двадцать дней до Рождества Христова».
Биассу прервал его:
«Как же ты посмел явиться на парад с саблей без ножен, грязный,
в рваных штанах и встать в строй воинов с начищенным оружием и в
белых портупеях?»
«Господин генерал, я не виноват, — ответил негр, — генерал-адмирал
Жан Франсуа послал меня к вам с известием о смерти командующего
английских черных отрядов. Это правда, моя одежда порвана, а ноги
в грязи, но лишь потому, что я бежал сломя голову, стремясь как можно
скорее сообщить вам новость, а в лагере меня задержали и...»
Биассу нахмурил брови.
«Речь не об этом, gavacho!* А о том, что ты имел наглость явиться на
смотр в таком растерзанном виде. Поручи душу своему покровителю,
святому Сабе, дьякону и великомученику. Пойди скажи, чтоб тебя
расстреляли!»
Тут я еще раз убедился, сколь велика власть Биассу над
мятежниками. Несчастный, которому было велено передать приказ о собственной
казни, не посмел возразить ни слова. Он опустил голову, скрестил руки
на груди, трижды поклонился своему безжалостному судье, затем пал на
колени перед оби, с важностью давшим ему краткое отпущение грехов, и
вышел из пещеры. Спустя несколько минут раздался залп, возвестивший
Биассу, что негр исполнил его приказание и умер.
Тогда, избавившись от беспокойства, командующий повернулся к Ри-
го с блестевшими от удовольствия глазами и с торжествующей
усмешкой, как бы говоря: «Полюбуйтесь!»**
* мужлан [исп).
** Туссен-Лувертюр, прошедший школу Биассу, если и не превзошел его в
ловкости, то всё же не перенял его коварства и жестокости. Впоследствии он сумел
приобрести такую же власть, как и Биассу, над фанатиками-неграми. Этот
негритянский вождь, выходец из Африки, происходивший, как говорят, из царского
рода, получил, подобно Биассу, кое-какое образование и к тому же не лишен
талантов. Он создал себе в Сан-Доминго своеобразный республиканский трон в то же
самое время, когда Бонапарт, одержав победу, основал во Франции монархию.
Туссен простодушно восхищался первым консулом, но первый консул, видевший
в Туссене неприятную пародию на свою собственную судьбу, всегда с презрением
отказывался от всякой переписки с этим сбросившим оковы рабом, который
осмелился написать ему: «Первому среди белых от первого среди черных».

XXXVII
Тем временем смотр продолжался. Войско, поразившее меня несколько
часов назад картиной необычайного беспорядка, теперь, построившись,
имело не менее причудливый вид. Перед нами проходили то группы
совершенно голых негров, вооруженных дубинками, томагавками и
палками, шествовавших под звуки рожков, как настоящие дикари, то
батальоны мулатов, одетых в испанскую или английскую форму, хорошо
вооруженных и дисциплинированных, шагавших в ногу под барабанную дробь.
За ними следовали беспорядочные толпы негритянок и негритят с
вилами и вертелами, старики, согнувшиеся под тяжестью старых ружей без
курков и без стволов, гриотки в пестром тряпье и гриоты, с
отвратительными гримасами и телодвижениями распевавшие бессвязные песни под
аккомпанемент гитар, тамтамов и балафо. В этой странной процессии
время от времени попадались сборные отряды замбо, марабу, сакатра,
мамелюков, квартеронов, свободных мулатов, а также кочующие ватаги
беглых негров, которые гордо шагали с блестящими карабинами в руках,
волоча за собой тележки, нагруженные припасами, или отнятую у белых
пушку, бывшую для них более трофеем, нежели орудием, и распевали во
всё горло военные песни «Лагерь в Большой Долине» и «Уа-Насе». Над
их головами развевались знамена всех цветов со всевозможными
девизами — белые, красные, трехцветные, с лилиями, с фригийским колпаком.

478
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
На знаменах пестрели надписи: «Смерть священникам и аристократам!»,
«Да здравствует вера!», «Свобода и равенство!», «Да здравствует король!»,
«Долой метрополию!», «Viva España!»*, «Долой тиранов!» и т. д. Столь
поразительное смешение свидетельствовало о том, что силы мятежников
были лишь случайным скоплением людей, не имеющих цели, и что в этой
армии царит полный беспорядок — как в умах, так и в рядах.
Проходя мимо пещеры, отряды склоняли знамена, а Биассу отвечал
на приветствия. Каждому из них он что-нибудь говорил — делал выговор
или хвалил. Любое его слово, строгое или одобрительное, люди
встречали с благоговением и суеверным страхом.
Наконец поток варваров и дикарей иссяк. Признаться, это скопище
разбойников, поначалу развлекавшее меня, в конце концов стало мне
в тягость. Между тем день угасал, и, когда последние ряды проходили
мимо пещеры, медно-красные лучи солнца освещали только гранитные
вершины восточных гор.
XXXVIII
Биассу казался задумчивым. По окончании смотра, когда он отдал
последние приказания и все мятежники вернулись в свои шалаши, вождь
обратился ко мне.
«Ну, молодой человек, — сказал он, — теперь ты получил полное
представление о моем уме и могуществе. Настал твой час отправиться к Леог-
ри и дать ему отчет обо всём».
«Будь моя воля, этот час настал бы уже давно», — ответил я холодно.
«Верно, — сказал Биассу. Он на минуту замолчал, будто для того,
чтобы лучше разглядеть, какое впечатление произведут на меня его слова, а
затем добавил: — Но от тебя зависит, наступит ли он вообще».
«Как! — вскричал я с удивлением. — Что ты хочешь сказать?»
«Да, — продолжал Биассу, — твоя жизнь в твоих руках. Ты можешь
спасти ее, если захочешь».
Подобная вспышка милосердия, первая и, вероятно, последняя в
жизни Биассу, показалась мне чудом. Оби, удивленный не меньше меня,
вскочил со своего места, где он столько времени просидел в позе
индийского факира. Он встал перед главнокомандующим и сказал, гневно
возвысив голос:
* «Да здравствует Испания!» (исп.)

Глава XXXVIII
479
«Que dice el exelentissimó señor mariscal de campo?* Разве он забыл о своем
обещании? Ни он, ни сам bon Giu не могут теперь распоряжаться этой
жизнью. Она принадлежит мне!»
В эту минуту в злобном голосе мерзкого человечка мне снова
послышалось что-то знакомое, но это ощущение лишь промелькнуло и
исчезло.
Биассу спокойно поднялся со своего трона, тихонько поговорил с оби
и показал ему на черное знамя, которое я успел заметить раньше, после
чего колдун медленно опустил голову в знак согласия. Оба уселись на
свои прежние места в прежних позах.
«Послушай, — сказал мне Биассу, вынимая второе письмо от Жана
Франсуа, которое он перед тем спрятал в карман куртки, — наши дела
плохи. Букман только что убит в бою. Белые истребили две тысячи
повстанцев в районе бухты. Колонисты продолжают строить укрепления и
выставлять в долине всё новые военные посты. Мы по собственной вине
упустили возможность овладеть Капом, и теперь нам еще долго не
представится такой случай. На востоке главная дорога перерезана рекой.
Чтобы защитить переправу, белые поставили в этом месте батарею на
понтонах и на обоих берегах реки раскинули по небольшому лагерю. На юге
есть проезжая дорога, пересекающая гористую местность под названием
Верхний Мыс. Ее они заняли войсками и артиллерией. Со стороны
равнины их позиции защищены еще крепким частоколом, над которым
работали все жители, и укреплены рогатками. Следовательно, Кап для нас
неприступен. Наша засада в ущелье Укротитель Мулатов сорвалась. Ко всем
нашим неудачам прибавилась сиамская лихорадка, опустошающая лагерь
Жана Франсуа. Вследствие всего этого генерал-адмирал Франции**
считает—и мы разделяем его мнение, — что следует начать переговоры с
губернатором Бланшландом и колониальным собранием. Вот письмо, которое
мы хотим послать им по этому поводу. Слушай!
Господа депутаты!
Великие несчастья обрушились на эту богатую и обширную колонию. Не
миновали они и нас, и больше нам нечего сказать в свое оправдание.
Когда-нибудь вы поймете наше положение и воздадите нам по
справедливости. Мы должны попасть под всеобщую амнистию,
провозглашенную королем Людовиком XVI для всех без различия.
* Что говорит светлейший сеньор генерал-майор? (исп.)
* Мы уже говорили, что Жан Франсуа присвоил себе это звание.

480
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
В противном случае, так как король Испании — добрый монарх,
который обращается с нами очень хорошо и оказывает нам всяческие знаки
внимания, мы будем по-прежнему усердно и преданно служить ему.
Согласно закону от 28 сентября 1791 года, Национальное собрание и
король дали вам право вынести окончательное решение о положении
невольников и о политических правах цветных народов. Мы готовы
защищать декреты Национального собрания, равно как и ваши, до
последней капли крови, если они будут оформлены как полагается. Было бы
даже хорошо, если бы вы заявили в постановлении, утвержденном
также господином генералом, о своем намерении заняться судьбой рабов.
Невольники, узнав через вождей, которым вы пришлете это
постановление, что вы заботитесь о них, были бы удовлетворены, и нарушенное
равновесие восстановилось бы очень скоро.
Однако не рассчитывайте, господа депутаты, что мы согласимся
взяться за оружие по велению революционных собраний. Мы подданные
трех королей: короля Конго, урожденного владыки всех черных, короля
французского — нашего отца и короля Испании — нашей матери. Все
они — потомки тех, кто, следуя за звездой, пришли поклониться
Богочеловеку. Если б мы служили революционным собраниям, нас могли бы
вовлечь в войну против наших братьев, подданных этих трех королей,
которым мы поклялись в верности.
К тому же мы не понимаем, что значит воля народа, потому что с тех
пор, как стоит свет, мы выполняли только волю королей. Властитель
Франции нас любит, король Испании всегда выручает нас. Мы помогаем
им, а они помогают нам — на том зиждится человечество. Впрочем, если
бы упомянутые монархи отвернулись от нас, мы тотчас нашли бы себе
другого короля.
Таковы наши намерения, и на этих условиях мы согласны заключить
мир.
Подписали: Жан Франсуа, генерал;
Биассу, генерал-майор; Депре, Манзо,
Туссен, Обер — комиссары ad hoc*»**.
«Ты видишь, — сказал мне Биассу, зачитав это творение негритянской
дипломатии, запомнившееся мне почти слово в слово, — ты видишь, мы
миролюбивы. Теперь слушай, чего я хочу от тебя. Ни Жан Франсуа, ни я
не ходили в школы для белых, где обучают красивому слогу. Мы умеем
* на этот случай [лат).
** Говорят, это необычное и смехотворное послание было действительно
отправлено собранию.

Глава XXXIX
481
драться, но не умеем писать. Однако мы не хотим, чтобы в нашем
письме к собранию остались какие-нибудь слова, дающие повод для
высокомерных насмешек со стороны бывших господ. Ты, должно быть, изучил
эту вздорную науку, которой нам не хватает. Исправь ошибки, над
которыми будут издеваться белые, и такой ценой ты купишь себе жизнь».
В этой роли исправителя орфографических ошибок в
дипломатической переписке Биассу было нечто оскорбительное для моего достоинства,
и я не колебался ни минуты. К тому же зачем была мне жизнь? Я отверг
предложение.
Генерал-майор, казалось, был удивлен.
«Как! — вскричал он. — Ты предпочитаешь умереть, нежели черкнуть
пару раз пером по листку бумаги?»
«Да», — ответил я.
Мой отказ, по-видимому, привел его в замешательство. Немного
подумав, он сказал мне:
«Послушай-ка, юный безумец, я не так упрям, как ты. Даю тебе сроку
до завтрашнего вечера, поразмысли и послушайся меня. Завтра перед
заходом солнца тебя снова приведут ко мне. Постарайся мне угодить.
Прощай, утро вечера мудренее. Подумай хорошенько, ведь смерть у нас — не
просто смерть».
Смысл его последних слов, сопровождавшихся глумливым смехом,
был совершенно ясен. Достаточно было вспомнить пытки, которые
Биассу обычно изобретал для своих жертв.
«Канди, уведите пленника, — приказал Биассу, — отдайте его под
охрану воинам Красной Горы. Я хочу, чтобы он прожил еще сутки, а у других
моих солдат вряд ли хватит терпения дожидаться, пока истекут двадцать
четыре часа».
Мулат Канди, начальник охраны, распорядился связать мне руки за
спиной. Один из солдат подхватил конец веревки, и мы вышли из
пещеры.
XXXIX
Когда невероятные события, волнения и катастрофы внезапно
обрушиваются на нас посреди счастливой и пленительно однообразной жизни, эти
неожиданные потрясения, эти удары судьбы сразу пробуждают от сна
душу, дремавшую в блаженном спокойствии. Однако свалившееся на
нашу голову несчастье кажется нам не пробуждением, а лишь ночным
кошмаром. У человека, который был всегда счастлив, отчаяние начинается
с изумления. Неожиданное бедствие похоже на взрыв бомбы. Оно потря-

482
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
сает и вместе с тем оглушает, а жуткий свет, который внезапно
вспыхивает перед нашими глазами, не похож на сияние дня. Люди, вещи,
события принимают какой-то фантастический вид и проходят перед нами, как
в сновидении. Всё изменяется на небосклоне жизни — и атмосфера, и
перспектива. Проходит немало времени, прежде чем в глазах меркнет
сияющий образ минувшего счастья, неотступно преследующий нас и
постоянно встающий между нами и мрачным настоящим, меняя его краски
и придавая какую-то обманчивость реальной жизни. И тогда сама
действительность кажется нам невозможной и нелепой: мы с трудом верим
в наше собственное существование, ибо, не видя вокруг себя ничего из
того, что составляло прежде наше бытие, мы не понимаем, как всё это
могло исчезнуть, не захватив с собой и нас, и почему от всей нашей
жизни сохранились только мы. Когда такое смятение души длится долго, оно
помрачает рассудок и переходит в безумие — состояние, быть может,
более счастливое, в котором жизнь для несчастного — лишь видение, а
сам он — только тень1.
XL
Не знаю, господа, зачем я делюсь с вами этими переживаниями. Их
трудно понять и трудно передать. Их надо прочувствовать. Я испытал это на
себе. Таково было мое состояние, когда охранники Биассу сдали меня
под стражу неграм Красной Горы. Мне казалось, что одни призраки
передали меня другим призракам, и я без сопротивления дал себя
привязать за пояс к стволу большого дерева.
Они принесли мне несколько вареных картофелин, и я съел их,
возможно, в силу врожденного инстинкта, который Бог, по доброте Своей,
сохраняет в человеке даже в минуты сильного душевного потрясения.
Между тем наступила ночь. Мои стражи разошлись по шалашам, и
только шестеро из них остались около меня. Они сидели или лежали,
опершись на локоть, вокруг большого костра, который разожгли, чтобы
защитить себя от ночной свежести. Через некоторое время все крепко
заснули.
Я был разбит от усталости, и от физического изнеможения мысли,
как в бреду, путались у меня в голове. Я вспоминал длинную вереницу
безмятежных дней, которые так недавно проводил подле Мари, не
предвидя ничего, кроме вечного счастья, и сравнивал их с только что
минувшим днем, когда перед моими глазами прошло столько невероятных
событий, словно для того, чтобы заставить меня усомниться в их
реальности, — днем, когда я был трижды приговорен к смерти и не был поми-

Глава XL
483
лован. Я думал о том, что меня ждет, об одном оставшемся дне,
который не сулил мне ничего, кроме горя и смерти, к счастью недалекой.
Временами мне казалось, будто я борюсь с каким-то ужасным
кошмаром. Я спрашивал себя, возможно ли, что всё это случилось на самом
деле, что меня окружают кровожадные мятежники Биассу, что Мари
навсегда потеряна для меня и что пленник, охраняемый шестью
дикарями, связанный и обреченный на верную смерть, пленник, который стоит
здесь, в слабом отблеске костра разбойников, — это и вправду я. И
несмотря на все мои усилия, я не мог оторваться от неотступной, самой
мучительной мысли — мысли о Мари. Я стремился к ней всей душой и
терзал себя вопросом, какая судьба постигла ее. Я натягивал свои путы,
будто готовясь лететь ей на помощь, и всё еще надеялся, что страшный
сон рассеется и что Бог не допустит, чтобы все ужасы, о которых я
боялся даже подумать, стали уделом ангела, данного Им мне в супруги. Цепь
этих горестных мыслей привела меня к Пьеро, и я обезумел от ярости.
Вены на моем лбу вздулись, я чувствовал, что они вот-вот лопнут. Я
проклинал, я ненавидел, я презирал себя за то, что, пусть на минуту,
соединил в своей душе любовь к Мари и дружбу с Пьеро. Не стараясь понять,
какая причина могла заставить его броситься в воды Большой Реки,
я плакал о том, что не я убил его. Теперь он умер и я тоже скоро умру.
Я не жалел ни о его жизни, ни о моей, меня печалила лишь неудавшаяся
месть.
От слабости я впал в забытье, но всё же душевные муки не
отпускали меня. Не знаю, сколько времени это длилось, но внезапно меня
разбудил мужской голос, певший вдалеке, но очень ясно: «Yo que soy
contrabandista». Я вздрогнул и открыл глаза — кругом было темно, негры
спали, костер догорал. Голос смолк, и я решил, что он почудился мне во
сне. Я снова опустил отяжелевшие веки, но тут же быстро разомкнул
их — голос раздался снова, гораздо ближе, и с грустью пропел куплет
испанского романса:
En los campos de Осаюа
Prisionero сап,
Me llevan a Cotadilla,
Desdichado fui!*
* В полях Оканьи
В плен я попал,
Увезен в Котадилью,
Несчастным стал! (исп.)

484
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Теперь мне уже не мерещилось. Это был голос Пьеро! Через минуту
я услышал его почти над самым моим ухом, и в безмолвии ночи
прозвучал знакомый мотив «Yo que soy contrabandista». Ко мне подбежала
собака и стала радостно тереться о мои ноги. Это был Раек.
Я поднял глаза. Передо мной стоял негр, и в свете костра его фигура
отбрасывала рядом с собакой огромную тень. Жажда мести помутила
мой разум, я замер и онемел от изумления. Я не спал. Значит, мертвые
возвращаются! Да, то был уже не просто сон — то было видение. Я в
ужасе отвернулся. Увидев это, Пьеро уронил голову на грудь.
«Брат, — тихо произнес он, — ты обещал никогда не сомневаться
во мне, если услышишь, что я пою эту песню. Скажи, брат, разве ты не
помнишь?»
Гнев вернул мне дар речи.
«Негодяй! — вскричал я. — Наконец-то я нашел тебя! Палач, убийца
моего дяди, похититель Мари, как смеешь ты называть меня братом?
Стой, не подходи ко мне!»
Я забыл, что крепко связан и едва могу пошевелиться. Невольно я
опустил взгляд на то место у пояса, где прежде висела моя шпага, словно
хотел схватить ее. Это поразило его. Он был взволнован, но лицо его
оставалось кротким.
«Нет, — сказал он, — нет, я не подойду к тебе. Ты несчастен, и я
жалею тебя, а ты меня не жалеешь, хотя я еще несчастней».
Я пожал плечами. Он понял мой молчаливый упрек и, задумчиво
посмотрев на меня, добавил: «Да, ты много потерял, но, поверь, я
потерял еще больше».
Между тем звук наших голосов разбудил стороживших меня негров.
Заметив чужого, они быстро вскочили и схватились за оружие, но, как
только узнали Пьеро, в один голос вскрикнули от радости и изумления и
пали перед ним ниц, ударяя лбами о землю.
Но ни знаки уважения, которые оказывали Пьеро стражники, ни
Раек, подбегавший приласкаться то ко мне, то к своему хозяину и с
беспокойством заглядывавший в мои глаза, словно удивляясь столь
холодному приему, — ничто не трогало меня в ту минуту. Я был весь во власти
своей злобы, бессильной из-за опутывавших меня веревок.
«О, горе мне! — вскричал я наконец, плача от бешенства в своих
путах. — Я сожалел, что этот негодяй сам воздал себе по заслугам. Я думал,
он умер, и горевал о невозможности отомстить. И вот теперь он пришел
поиздеваться надо мной, он стоит здесь живой, а я не могу вонзить в него
кинжал! О! Кто развяжет эти проклятые узлы!»
Пьеро повернулся ко всё еще склонявшимся перед ним неграм.
«Братья, — сказал он, — освободите пленника!»

Глава XLI
485
XLI
Негры тотчас же повиновались и быстро перерезали стягивавшие
меня веревки. Я был свободен, но не мог двигаться. Теперь меня сковало
удивление.
«Это не всё, — продолжал Пьеро и, выхватив кинжал у одного из
негров, протянул его мне со словами: — Исполни свое желание. Видит Бог, я
не оспариваю твое право распорядиться моей жизнью! Ты спас ее
трижды, теперь она твоя. Если ты хочешь убить меня — убей!»
В его голосе не было ни упрека, ни горечи. В нем звучали только
покорность и грусть.
Неожиданная возможность отомстить, дарованная мне тем, кого я
жаждал покарать, казалась мне слишком странной и слишком
доступной. Я чувствовал, что всей моей ненависти к Пьеро и всей моей любви
к Мари недостаточно, чтобы совершить убийство. К тому же, сколь бы
многое ни говорило против него, внутренний голос настойчиво твердил
мне, что враг и предатель не может так смело идти навстречу суду и
наказанию. И наконец — признаюсь вам? — от этого необыкновенного
человека исходило необъяснимое и необоримое обаяние, против которого
было трудно устоять даже в такой момент. Я оттолкнул кинжал.
«Несчастный! — воскликнул я. — Я должен убить тебя в поединке, а
не заколоть, как убийца. Защищайся!»
«Мне защищаться? — ответил он удивленно. — Но от кого?» — «От
меня!»
На лице Пьеро отразилось искреннее изумление:
«От тебя! Это единственное, в чем я не могу тебе повиноваться.
Видишь Раска? Я могу задушить его, и он не будет сопротивляться, но я не
могу заставить его напасть на меня, он не поймет. А я не понимаю тебя.
Я твой Раек».
И, помолчав, он добавил:
«В твоих глазах я вижу ненависть, как когда-то ты видел ее в моих.
Я знаю, что тебе пришлось много страдать: твоего дядю убили, твои поля
сожгли, твоих друзей зарезали, дома твои разграблены, наследство
уничтожено. Да, это сделали мои люди, но не я. Послушай, я как-то сказал
тебе, что твои собратья причинили мне немало зла, а ты ответил, что это
сделал не ты. Как поступил я тогда?»
Лицо его прояснилось. Наверное, он думал, что я брошусь в его
объятья. Но я лишь сурово смотрел на него.
«Ты не хочешь отвечать за то, что сделали другие, — сказал я ему
гневно, — но умалчиваешь о том, что сделал ты сам!»
«И что же я сделал?» — удивился он.

Я стремительно подошел к нему и спросил громовым голосом:
«Где Мари? Что ты сделал с Мари?»
При этом имени по челу его скользнуло темное облачко. Он
помолчал с минуту, как будто смутившись. Потом сказал: «Мария! Да, ты
прав... Но здесь слишком много ушей».
Его смущение, слова «ты прав» снова разожгли адское пламя в моей
душе. Мне казалось, он уклоняется от ответа. Но, взглянув мне прямо в
глаза, Пьеро с глубоким волнением произнес: «Отбрось подозрения,
заклинаю тебя! Я всё объясню, но только не сейчас. Люби меня так же, как
люблю тебя я, и верь мне».
Он на минуту остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление
произвели на меня его слова, и ласково спросил: «Могу ли я по-прежнему
называть тебя братом?»
Но гнев и ревность захлестнули меня с новой силой, и приветливый
тон, казавшийся мне лицемерным, только распалил их.
«Ты смеешь напоминать мне о прошлом? Неблагодарный негодяй!» —
воскликнул я.
Он прервал меня. Крупные слезы блестели у него на глазах.
«Не называй меня неблагодарным!»
«Так говори! — вскричал я запальчиво. — Что ты сделал с Мари?»
«Не здесь, не здесь! — ответил он. — Тут нас услышат. К тому же ты,
конечно, не поверишь мне на слово, а время не терпит. Уже светает. Я
должен увести тебя отсюда. Послушай, если ты сомневаешься во мне, всё по-

Глава XLII
487
гибло, и уж лучше мне умереть от твоего кинжала. Но подожди немного,
прежде чем ты свершишь то, что называешь местью, я должен освободить
тебя. Пойдем со мной к Биассу».
В его поведении и словах крылась неведомая мне тайна. Несмотря на
всё мое предубеждение против этого человека, голос его всегда заставлял
звучать какую-то струну в моем сердце. Слушая его, я невольно
поддавался необъяснимой властной силе и ловил себя на том, что колеблюсь
между жаждой мести и жалостью, между подозрениями и слепой
доверчивостью.
Я последовал за ним.
XLII
Мы покинули стоянку негров Красной Горы. Мне было странно, что я
свободно иду по лагерю дикарей, где накануне каждый разбойник,
казалось, жаждал моей крови. Негры и мулаты, встречавшиеся нам по пути,
не только не пытались нас задержать, но с возгласами радости, удивления
и почтения падали ниц. Я не знал звания Пьеро в войске мятежников, но
помнил, каким влиянием он прежде пользовался среди своих товарищей-
рабов, и потому нисколько не удивлялся тому высокому положению,
которое он теперь, по-видимому, занимал среди своих друзей-бунтовщиков.
Когда мы подошли к охранявшему вход в пещеру Биассу
сторожевому отряду, его командир, мулат Канди, вышел навстречу, издали грозно
вопрошая, как мы смеем так близко подходить к жилищу генерала, но,
приблизившись и разглядев лицо Пьеро, он, будто ужаснувшись
собственной дерзости, быстро сорвал свою вышитую золотом шапку и поклонился
ему до земли, после чего повел нас к Биассу, бормоча бесконечные
извинения, в ответ на которые Пьеро только презрительно махнул рукой.
Благоговение простых солдат перед Пьеро не удивляло меня, но,
когда я увидел, что Канди, один из старших офицеров, так уважительно
обращается с невольником моего дяди, не мог не задать себе вопроса, кто
же этот человек, чья власть, казалось, была так велика. Я поразился еще
больше, когда сам главнокомандующий, который в одиночестве спокойно
поедал тыквенный суп, при появлении Пьеро поспешно вскочил с места
и, стараясь скрыть тревожное изумление и сильнейшую досаду, с
подчеркнутым уважением смиренно склонился перед моим спутником, предлагая
ему сесть на свой трон. Пьеро отказался.
«Жан Биассу, — сказал он, — я пришел не затем, чтобы занять ваше
место, а только попросить вас о милости».

488
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Alteza, — ответил Биассу, отвешивая ему новые поклоны, — вы
можете распоряжаться всем, что зависит от Жана Биассу, всем, что
принадлежит Жану Биассу, а также самим Жаном Биассу».
Титул «alteza», соответствующий нашему «высочеству» или
«светлости», с которым Биассу обратился к Пьеро, еще более усилил мое
удивление.
«Мне не нужно так много, — с живостью возразил Пьеро, — я прошу
только даровать жизнь и свободу этому пленнику».
Он указал на меня рукой. В первую минуту Биассу как будто
растерялся, но быстро пришел в себя.
«Вы повергаете в отчаяние вашего покорного слугу, alteza, вы
требуете от него гораздо больше того, что он может исполнить, к его великому
сожалению. Этот пленник — не Жана Биассу, он не принадлежит Жану
Биассу и не зависит от Жана Биассу».
«Что вы хотите сказать? — спросил Пьеро сурово. — От кого же он
зависит? Разве здесь есть иная власть, кроме вашей?» — «Увы, есть,
alteza!» — «Чья же она?» — «Моей армии».
Льстивый и хитрый вид, с каким Биассу увиливал от ответов на
жесткие и прямые вопросы Пьеро, свидетельствовал о том, что он решил
ограничиться формальными знаками уважения, которые, видимо, был обязан
ему оказывать.
«Вашей армии? — вскричал Пьеро. — Но разве не вы командуете ею?»
Биассу чувствовал себя хозяином положения и, сохраняя покорный
вид, ответил с притворной искренностью: «Неужели alteza полагает, что
можно действительно приказывать людям, восставшим именно потому,
что они не хотят повиноваться?»
Я слишком мало дорожил жизнью, чтобы вмешиваться в разговор,
однако всё, что мне довелось увидеть накануне, свидетельствовало о
неограниченной власти Биассу над бунтовщиками и давало мне
возможность вывести лицемера на чистую воду. Пьеро возразил ему: «Ну что ж!
Если вы не можете приказывать вашей армии и подчиняетесь вашим
солдатам, тогда скажите мне, по какой причине они так ненавидят этого
пленника?»
«Вчера правительственными войсками был убит Букман,— ответил
Биассу, стараясь изобразить печаль на своем свирепом и ехидном лице. —
Мои солдаты решили отомстить белому за смерть вождя ямайских
негров. Они хотят взять трофей за трофей, положить голову этого молодого
офицера на другую чашу весов, чтобы Господь Бог увидел, на чьей
стороне правда».
«Как можете вы участвовать в столь гнусной расправе? — воскликнул
Пьеро. — Послушайте, Жан Биассу, именно такая бессмысленная жесто-

Глава XLII
489
кость погубит наше правое дело. Я был в плену в лагере белых, откуда
мне удалось бежать, и не знал о смерти Букмана, вы первый сообщили
мне о ней. Это справедливое возмездие, посланное ему Небом за его
преступления. Я могу сообщить вам еще одну новость. Жано, тот самый
предводитель черных, который пошел в проводники к белым, чтобы
заманить их в засаду в ущелье Укротитель Мулатов, тоже только что
погиб. Вы знаете... Не перебивайте меня, Биассу! Вы знаете, что в
жестокости он мог потягаться и с Букманом, и с вами. Так вот запомните: его
убил не Гром Небесный и не белые, а Жан Франсуа. Он сам свершил над
ним правосудие».
Биассу, слушавший его с мрачной почтительностью, издал
удивленное восклицание. В эту минуту вошел Риго, низко поклонился Пьеро и
прошептал несколько слов на ухо Биассу. Снаружи, в лагере, слышался
взволнованный ропот. Пьеро продолжал:
«Да, Жан Франсуа, не имеющий других недостатков, кроме пагубной
любви к роскоши да потешного желания лишний раз побахвалиться
коляской, запряженной шестеркой лошадей, в которой он каждый день
ездит из своего лагеря слушать мессу в церковь прихода Большой Реки, —
сам Жан Франсуа наказал Жано за необузданную жестокость. Несмотря
на униженные мольбы разбойника, несмотря на то, что в последнюю
минуту он так крепко вцепился в исповедовавшего его священника из
Мармелада, что его с трудом оторвали, этот зверь был вчера расстрелян
у подножия того самого дерева с железными крючьями, на котором он
подвешивал живьем свои жертвы. Пусть происшедшее послужит вам
уроком, Биассу! К чему множить казни, которые толкают белых на
жестокости? И зачем прибегать к фиглярству, разжигающему ярость в
сердцах наших несчастных товарищей, и без того уже слишком
ожесточенных? В Тру-Коффи есть шарлатан-мулат по прозвищу Римская
Пророчица, который сеет фанатизм среди черных. Он оскверняет богослужение,
уверяет, будто может разговаривать с Богородицей и слушать ее
предсказания, прижав ухо к дарохранительнице, толкает своих товарищей на
убийства и грабежи во имя Девы Марии!»
Мне показалось, в тоне, каким Пьеро произнес это имя, я уловил
чувство более нежное, чем просто благоговение верующего. Возможно,
мне только почудилось, но это оскорбило и возмутило меня.
«Так вот, — продолжал Пьеро, — в вашем лагере тоже есть какой-то
оби, шарлатан вроде Римской Пророчицы! Я понимаю, что, когда
приходится командовать армией, состоящей из людей многих стран, племен и
цветов кожи, необходимо их чем-то объединить, но неужели вы не
можете сделать это иным способом, без помощи дикого фанатизма и нелепых
суеверий? Поверьте, Биассу, белые не так жестоки, как мы. Я видел план-

490
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
таторов, защищавших жизнь своих рабов. Конечно, я знаю, что многие
спасали скорее свое имущество, нежели жизни людей, но даже их забота
о собственных интересах послужила во благо. Так не будем менее
милосердны, чем они, — позаботимся и о своих интересах. Разве наше дело
станет более святым и справедливым, если мы продолжим истреблять
женщин, душить детей, пытать стариков, заживо сжигать колонистов в их
домах? А ведь мы это делаем каждый день! Отвечайте, Биассу, так ли
нам нужно всегда оставлять за собой лишь пепел и кровь?»
Он замолчал. Его сверкавшие глаза и выразительный голос
придавали его словам невероятную силу и убедительность. Биассу, точно лисица,
настигнутая львом, бросал по сторонам косые взгляды, стараясь найти
какую-нибудь лазейку, чтобы ускользнуть от могучего противника. Пока
он раздумывал, командир отряда из Кэй, тот самый Риго, который
накануне с таким спокойствием взирал на вершившиеся у него на глазах
злодеяния, притворно возмутился картиной насилий, нарисованной Пьеро, и
с лицемерным ужасом воскликнул: «Великий Боже! Как страшен в
ярости народ!»
XLIII
Между тем шум снаружи все усиливался и, казалось, тревожил Биассу.
Позже я узнал, что волнение возникло оттого, что негры с Красной Горы
бегали по лагерю, рассказывая о возвращении моего освободителя и о
своей готовности поддержать его во всём, с чем бы он ни пришел к Биассу.
Риго сообщил об этом главнокомандующему, и тот, опасаясь гибельного
раскола в войске, решил пойти на некоторые уступки.
«Alteza, — сказал он с досадой, — если мы слишком суровы с белыми,
то вы слишком суровы с нами. Вы неправы, обвиняя меня в свирепости.
Я угодил в этот поток — не я, а он увлекает меня за собой. Но скажите,
que podría hacer ahora*, чтобы доставить вам удовольствие?»
«Я вам уже сказал, сеньор Биассу, — ответил Пьеро, — отпустите со
мной пленника».
Биассу на минуту задумался, а потом, стараясь придать своему лицу
выражение самой глубокой искренности, воскликнул:
«Так и быть, alteza, я хочу показать, как велико мое желание
услужить вам. Позвольте мне сказать белому два слова с глазу на глаз, после
чего он последует за вами».
* что я могу сделать сейчас (исп.).

Глава XLIII
491
«И только-то? Пожалуйста!» — согласился Пьеро.
Его лицо, до этого надменное и недовольное, просияло от радости. Он
отошел на несколько шагов.
Биассу отвел меня в угол пещеры и тихо сказал:
«Я могу даровать тебе жизнь только с одним условием — ты знаешь
его. Ну как, ты одумался?»
Он показал мне письмо Жана Франсуа. Я считал подобную сделку
низостью.
«Нет!» — ответил я.
«Ты всё еще упрямишься? —произнес он со своей обычной усмешкой. —
Видно, ты сильно надеешься на своего покровителя! А знаешь, кто он?»
«Да, — откликнулся я с живостью, — он такой же изверг, как и ты,
только еще лицемерней!»
Биассу подскочил от удивления и, глядя мне в глаза, чтобы понять,
не шучу ли я, спросил:
«Так ты вправду не знаешь его?»
Я ответил с презрением:
«Я знаю только, что это невольник моего дяди по имени Пьеро».
Биассу снова принялся ухмыляться.
«Xa! Ха! Вот так потеха! Он требует для тебя жизни и свободы, а ты
говоришь, он "такой же изверг", как и я!»
«Что мне за дело? — ответил я. — Если б я получил хоть одну минуту
свободы, то немедля стал бы добиваться его смерти, а не спасать свою
жизнь!»
«Странно,— произнес Биассу. — Ты как будто говоришь искренне и
вряд ли готов играючи расстаться с жизнью. Тут кроется что-то
непонятное для меня. Тебе покровительствует человек, которого ты ненавидишь.
Он хочет спасти твою жизнь, а ты желаешь его смерти! Впрочем, мне всё
равно. Ты хочешь получить минуту свободы — это единственное, что я
могу подарить тебе. Я отпущу тебя с ним, но прежде дай честное слово,
что за два часа до захода солнца ты вернешься и отдашься в мои руки.
Ведь ты француз?»
Что мне сказать вам, господа? Жизнь тяготила меня, к тому же мне
была отвратительна сама мысль принять ее от Пьеро, который дал мне
столько поводов для ненависти. Быть может, на мое решение повлияла
уверенность, что Биассу, никогда не выпускавший из лап свою добычу,
ни за что не оставит меня в покое. Я действительно жаждал свободы, но
лишь на несколько часов, чтобы узнать перед смертью о судьбе моей
любимой Мари, а значит, и о своей. Дать слово, которого потребовал от
меня Биассу, доверявший чести француза, казалось самым верным и
легким средством получить еще один день жизни. Я согласился.

492
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Связав меня этим обещанием, Биассу подошел к Пьеро.
«Alteza, — сказал он угодливо, — белый пленник в вашем
распоряжении. Вы можете увести его, он волен следовать за вами».
Я никогда не видел, чтобы глаза Пьеро сияли таким счастьем.
«Спасибо, Биассу! — вскричал он, протягивая ему руку. — Спасибо!
Ты оказал мне такую услугу, что можешь теперь требовать от меня всё,
что пожелаешь! Продолжай командовать моими братьями с Красной
Горы до моего возвращения».
Он повернулся ко мне: «Раз ты свободен, идем!»
И он с необыкновенной решительностью увлек меня за собой.
Биассу смотрел нам вслед с удивлением, сквозившим даже в
почтительных поклонах, которыми он провожал Пьеро.
XLIV
Мне не терпелось остаться с Пьеро наедине. Его смущение, которого он
не смог скрыть, когда я спросил о судьбе Мари, оскорбительная
нежность, с которой он осмелился произнести ее имя, еще больше укрепили
ненависть и ревность, вспыхнувшие в моем сердце, когда я сквозь пламя
пожара в форте Галифе увидел, как он уносит ту, кого я едва успел
назвать своей женой. Что значили для меня после этого великодушные
упреки, которые он бросал при мне злодею Биассу, его попытки спасти
мою жизнь и даже необъяснимая странность всех его поступков и слов?
Что значила для меня эта вечно окружавшая его тайна? Почему он
неожиданно предстал передо мной живым и невредимым, когда я был
уверен, что присутствовал при его гибели? Как оказался в лагере белых,
после того как я видел, что он утонул в Большой Реке? Каким образом
из раба превратился в повелителя, из пленника — в освободителя? Все
эти загадки больше не волновали меня, ясно было лишь одно: гнусное
похищение Мари — это обида, требовавшая мести, преступление,
требовавшее наказания. Все необъяснимые события, случившиеся за
последнее время, могли лишь отсрочить мой приговор ему, и я с нетерпением
ждал минуты, когда призову соперника к ответу. И вот эта минута
настала.
Мы прошли сквозь тройную цепь негров, падавших при виде нас на
колени и кричавших с удивлением: «Miraculo! Ya no esta prisonero!»* He
* О чудо! Он уже не пленник! (исп.)

Глава XLIV
493
знаю, имели они в виду Пьеро или меня. Наконец мы вышли за границы
лагеря, последние сторожевые посты Биассу скрылись за деревьями и
скалами, Раек весело бежал, то обгоняя нас, то снова возвращаясь. Пьеро
быстро шел вперед. Я резко остановил его.
«Послушай, — обратился я к Пьеро, — незачем идти дальше. Здесь
нет ушей, которых ты опасался. Говори, что ты сделал с Мари?»
Голос мой прерывался от сильного волнения. Он кротко посмотрел
на меня.
«Опять!» — сказал он.
«Да, опять! — вскричал я в бешенстве. — Опять! Я буду спрашивать
тебя снова и снова, до твоего последнего вздоха и покуда дышу сам. Где
Мари?»
«Значит, ничто не может рассеять твоих сомнений во мне? Ты скоро
всё узнаешь».
«Скоро, негодяй? — возразил я. — Я хочу знать сейчас же! Где Мари?
Где Мари? Слышишь? Отвечай, или жизнь за жизнь! Защищайся!»
«Ведь я уже говорил тебе, что не могу, — отвечал он с грустью. —
Поток не борется со своим источником. Ты трижды спас мою жизнь, и она
не может бороться с твоей жизнью. Да если б я и захотел, это
невозможно. У нас только один кинжал на двоих».
С этими словами он вытащил его из-за пояса и протянул мне: «Вот,
возьми».
Вне себя я схватил кинжал и приставил блестящее острие к его
груди. Он и не подумал уклониться.
«Несчастный, — вскричал я, — не принуждай меня к убийству! Если
ты сейчас же не скажешь мне, где моя жена, я воткну тебе в сердце этот
клинок!»
Он спокойно ответил:
«Ты мой господин. Но умоляю, дай мне еще один час и следуй за
мной. Ты сомневаешься в том, кому трижды спас жизнь, в том, кого
называл своим братом, но слушай, если через час твои сомнения не
развеются, ты волен убить меня. Это всегда успеется. Сам видишь, я не буду
сопротивляться. Заклинаю именем самой Марии... — И он прибавил с
усилием: — Твоей жены. Еще один час. Поверь, я прошу не ради себя, но
ради тебя!»
Его голос, исполненный невыразимой грусти, звучал необыкновенно
убедительно. Какое-то смутное чувство говорило мне, что, быть может,
всё это правда, что одного желания спасти свою жизнь было бы
недостаточно, чтобы придать его словам такую проникновенную нежность, такую
кроткую покорность, и что он молит о чем-то большем, нежели собст-

494
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
венная жизнь. Я снова подчинился той тайной власти, которую он имел
надо мной и в которой я тогда стыдился себе признаться.
«Хорошо, — сказал я, — даю тебе отсрочку еще на час. Я пойду за
тобой».
Я хотел отдать ему кинжал.
«Нет, — отказался он, — оставь его у себя, ты мне не доверяешь. Но
поспешим, у нас мало времени».
XLV
Пьеро повел меня дальше. Раек, который во время нашего разговора
несколько раз убегал и снова возвращался к нам, как бы спрашивая
взглядом, зачем мы остановились, теперь весело бежал перед нами. Мы
углубились в девственный лес и примерно через полчаса вышли на красивую,
окруженную высокими вековыми деревьями с густой и свежей листвой,
зеленую поляну. По ней протекал родник, бивший из скалы. Перед нами
зиял темный вход в пещеру, заросший вьющимися растениями —
бородавником, лианами и жасмином. Раек собрался было залаять, но Пьеро
жестом остановил его и, молча взяв меня за руку, вошел в пещеру.
В гроте, на циновке, спиною к свету, сидела женщина. Услышав звук
шагов, она обернулась... Друзья мои, это была Мари!
На ней было то же белое платье, что и в день нашей свадьбы, и венок
из флердоранжа, последний девичий убор невесты, который я так и не
успел снять с ее чела. Она увидела меня, вскрикнула и упала в мои
объятия, теряя сознание от радости и волнения. Я был на грани безумия.
На ее голос из углубления в конце пещеры, превращенного в своего
рода вторую комнату, выбежала старуха с младенцем на руках. То была
няня Мари и младший ребенок моего несчастного дяди. Пьеро быстро
сходил за водой к роднику и брызнул несколько капель в лицо девушки.
Их свежесть вернула ее к жизни, она открыла глаза.
«Леопольд! — воскликнула она. — Мой Леопольд!»
«Мари!» — ответил я, но слова наши прервал поцелуй.
«Только не при мне!» — послышался раздирающий душу вскрик.
Мы подняли глаза — рядом стоял Пьеро. Наши ласки были для него
подобны пытке. Грудь негра высоко вздымалась, ледяной пот крупными
каплями скатывался со лба, он весь дрожал. Вдруг он закрыл лицо
руками и выбежал из пещеры, с отчаянием повторяя: «Не при мне!»
Мари слегка отстранилась от меня и воскликнула, глядя ему вслед:
«Великий Боже! Леопольд, посмотри, как он страдает, видя наше
счастье. Неужели он любит меня?»

Глава XLV
495
Вопль Пьеро не оставил сомнений, что он мой соперник, но слова
Мари доказывали, что он мой друг.
«Мари! — сказал я, и сердце мое наполнилось одновременно
невыразимым блаженством и горьким раскаянием. — Мари, разве ты не знала?»
«Но я и сейчас не знаю, — отвечала она, стыдливо покраснев. — Как!
Он любит меня? Я никогда этого не замечала!»
Я страстно прижал ее к своему сердцу.
«Я снова обрел и жену и друга! — воскликнул я. — Как я счастлив и
как виноват! Я сомневался в нем!»
«Как! В нем? — спросила Мари с удивлением. — В Пьеро? О да, ты
очень виноват. Он дважды спас мне жизнь и, может быть, больше, чем
жизнь, — прибавила она, опуская глаза. — Если б не он, меня разорвал бы
крокодил, если б не он, то негры... Пьеро вырвал меня из их рук в ту
минуту, когда они, похоже, собирались отправить меня вслед за моим
несчастным отцом».
Она замолчала и заплакала.
«Но почему же Пьеро не отправил тебя в Кап, к твоему мужу?» —
спросил я.
«Он пытался, но не смог. Это было очень трудно, потому что ему
приходилось скрываться и от черных, и от белых. Кроме того, мы не
знали, что с тобой. Некоторые говорили, будто видели, как тебя убили,
но Пьеро убеждал меня, что это неправда, и я не сомневалась, что ты
жив. Если б ты умер, сердце подало бы мне знак и я последовала бы за
тобой в ту же минуту».
«Значит, это Пьеро привел тебя сюда?» — спросил я.
«Да, мой Леопольд. Никто, кроме него, не знает про эту уединенную
пещеру. Вместе со мной он спас и тех, кто уцелел из моей семьи, — няню
и младшего брата, а затем спрятал нас здесь. Уверяю тебя, нам тут очень
удобно, и, если б не война, которая проникает в каждый уголок нашей
страны, теперь, когда мы разорены, я с радостью осталась бы жить здесь
с тобой. Пьеро приносил сюда всё, в чем мы нуждались. Он часто
приходил сюда с красным пером в волосах. Он утешал меня, говорил о тебе,
уверял, что скоро мы снова будем вместе. Последние три дня Пьеро не
появлялся, и я уже начала беспокоиться, но тут он вернулся вместе с
тобою. Бедный друг! Значит, он ходил за тобой?»
«Да», — ответил я.
«Но, раз так, как же он может быть влюблен в меня? — продолжала
она. — Ты уверен?»
«Теперь уверен, — сказал я. — Это он занес надо мной кинжал и
опустил руку не ударив, из боязни причинить тебе горе, это он пел песни
любви у беседки над рекой».

496
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Неужели! — с наивным удивлением воскликнула Мари. — Он твой
соперник? Тот гадкий человек с букетом ноготков — добрый Пьеро? Мне
просто не верится! Он так предан мне, так почтителен, даже больше, чем
когда был нашим рабом! Правда, иногда он смотрел на меня как-то
странно, но я видела в этом только сочувствие моему горю и думала, что
он жалеет меня. Если бы ты знал, с какой горячей привязанностью он
говорил со мной о моем Леопольде! В своей дружбе он верен тебе почти
так же, как я в моей любви».
Рассказ Мари восхищал меня и в то же время приводил в отчаяние.
Я вспоминал, как жестоко обошелся с великодушным Пьеро, и
чувствовал всю справедливость его кроткого упрека: «Не называй меня
неблагодарным».
Тем временем он вернулся. Лицо его выражало скорбь и муку. Негр
был похож на осужденного, только что мужественно перенесшего пытку.
Он медленно подошел ко мне и, указывая на кинжал, который я засунул
себе за пояс, серьезным тоном сказал:
«Час прошел».
«Какой час?» — не понял я.
«Час отсрочки, что ты мне дал. Он был мне нужен, чтоб привести
тебя сюда. Тогда я умолял оставить мне жизнь, теперь заклинаю избавить
меня от нее».
Самые нежные чувства — любовь, дружба, благодарность — слились
теперь воедино, чтобы разорвать мне сердце. Горько рыдая, я упал к
ногам раба, не в силах произнести ни слова. Он поспешно поднял меня.
«Что ты делаешь?» — воскликнул он.
«Воздаю тебе должное. Я не достоин такой дружбы. Признательность
твоя не может быть столь велика, чтобы ты простил мне мою
неблагодарность».
Лицо Пьеро еще несколько мгновений оставалось суровым,
по-видимому, в душе его шла мучительная борьба. Он сделал шаг ко мне, но
остановился, разомкнул уста, но не произнес ни слова. Однако колебания
его длились недолго, он раскрыл мне свои объятия и сказал:
«Могу я теперь называть тебя братом?»
Вместо ответа я бросился ему на шею. Помолчав немного, он
добавил:
«Ты добр, но несчастье сделало тебя несправедливым».
«Я вновь обрел брата, — всхлипнул я, — и вот я счастлив, но очень
виноват».
«Ты виноват, брат? На мне тоже есть вина, и гораздо большая,
нежели твоя. Ты счастлив теперь, мне же суждены вечные страдания!»

498
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
XLVI
Радость вновь обретенной дружбы, осветившая было его лицо, быстро
угасла, на нем вновь появилось выражение суровой печали.
«Послушай, — сказал он строго, — я сын короля страны Каконго1. Мой
отец вершил суд над своими подданными у порога нашего дома и после
каждого вынесенного им приговора, по обычаю королей, выпивал полную
чашу пальмового вина. Мы были счастливы и могущественны. Но
однажды пришли европейцы. От них я и перенял те никчемные знания, что так
удивили тебя. Их предводитель, испанский капитан, пообещал отцу еще
более обширные владения, чем наши, и белых женщин. Отец последовал
за ним со всей своей семьей... Брат, они продали нас!»
Грудь его вздымалась, глаза сверкали, он бессознательно вцепился
в росшее неподалеку молодое кизиловое дерево и переломил его, а потом
продолжал так, словно обращался не ко мне:
«У повелителя страны Каконго появился свой повелитель, а его сын
стал рабом на плантациях Сан-Доминго. Молодого льва разлучили с его
старым отцом, чтоб их легче было укротить поодиночке. Молодую жену
оторвали от мужа, детей — от отца и матери, чтоб извлечь больше
выгоды, соединив их с другими. Маленькие дети искали мать, выкормившую
их, и отца, купавшего их в водах горных рек, но нашли они только
жестоких тиранов, державших их вместе с собаками!»
Он замолчал, губы его беззвучно шевелились, дикий взгляд был
неподвижен. Вдруг он крепко схватил меня за руку.
«Брат, знаешь? Меня продавали разным хозяевам, точно скотину...
Ты помнишь казнь Оже? Слушай! В тот день я снова увидел моего отца...
На колесе!»
Я содрогнулся. Он продолжал:
«Белые надругались над моей женой. Слушай дальше, брат! Она
умерла и перед смертью просила меня отомстить. Сознаться ли тебе? —
продолжил он, колеблясь и опустив глаза. — Я виноват перед ней, я
полюбил другую. Но оставим это... Мои товарищи призывали меня
освободить их и отомстить. Раек приносил мне вести от них. Я не мог исполнить
их просьбу, я сам сидел в то время в тюрьме по обвинению твоего дяди.
В тот день, когда ты добился моего помилования, я бежал, чтобы
вырвать моих детей из рук жестокого хозяина. Я пришел, но опоздал.
Последний внук короля Каконго уже скончался под ударами белого!
Остальные погибли еще раньше».
Он остановился и холодно спросил меня:
«Брат, что на моем месте сделал бы ты?»

Глава XLVI
499
Этот разрывающий сердце рассказ глубоко потряс меня. Моим
ответом на его вопрос был угрожающий жест. Он понял меня и горько
улыбнулся. Затем продолжал:
«Невольники восстали против своих господ и наказали их за убийство
моих детей. Они выбрали меня своим вождем. Ты знаешь, сколько
бедствий повлек за собой этот мятеж. Я узнал, что рабы твоего дяди готовятся
последовать их примеру. Я прибежал в Акюль в ночь, когда началось
восстание. Тебя не было. Твоего дядю только что закололи в его постели,
и черные начали поджигать плантации. Я не мог сдержать разъяренных
невольников, считавших, что они отомстят за меня, спалив имение
твоего дяди, и постарался спасти хотя бы тех, кто еще уцелел из твоей
семьи. Я пробрался в форт через заранее проделанный мною лаз. Няню
Марии я поручил моему верному товарищу, спасти же ее саму было
гораздо труднее. Она бросилась в горевшую часть форта, чтобы вытащить
оттуда своего младшего брата, единственного, кто выжил во время
резни. Черные окружили твою жену, намереваясь убить. Я подошел к ним
и приказал отпустить ее якобы затем, чтобы самому отомстить за себя.
Они оставили ее. Я взял Марию на руки, ребенка доверил нести Раску.
Так они оказались в этой пещере, о которой никто не знает, кроме меня.
Брат, вот и всё мое преступление!»
Благодарность и угрызения совести охватили меня с новой силой, и я
хотел опять упасть к его ногам, но Пьеро с оскорбленным видом
остановил меня.
«Полно, идем, — сказал он, — бери свою жену, и двинемся в путь».
Я с удивлением спросил его, куда он хочет нас отвести.
«В лагерь белых, — ответил Пьеро. — Это убежище теперь
ненадежно. Завтра на рассвете белые пойдут в атаку на лагерь Биассу, лес
наверняка подожгут. К тому же нам нельзя терять ни минуты — десять человек
отвечают за меня головой. Теперь нам надо поторопиться, ты свободен,
но не свободен я».
Его слова заставили меня удивиться еще больше. Я попросил его
объяснить, что он хочет сказать.
«Разве ты не слышал, что Бюг-Жаргаль взят в плен?» — спросил он
нетерпеливо.
«Слышал. Но какая связь между тобой и Бюг-Жаргалем?»
Теперь удивился он и с достоинством произнес:
«Бюг-Жаргаль — это я!»

500
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
XLVII
С этим человеком я, можно сказать, привык к любым неожиданностям.
Минуту назад я с удивлением обнаружил в невольнике Пьеро
африканского короля, а теперь с восхищением узнал в нем грозного и
великодушного Бюг-Жаргаля, вождя мятежников с Красной Горы. Я понял наконец
причину того глубокого уважения, которое все вокруг, и даже Биассу,
выказывали вождю Бюг-Жаргалю, королю Каконго.
Он, по-видимому, не заметил, какое сильное впечатление произвели
на меня его последние слова.
«Мне сообщили, — продолжал он, — что ты тоже в плену, в лагере
Биассу, и я пришел туда, чтобы тебя освободить».
«Отчего же ты говоришь, что не свободен?»
Он посмотрел на меня так, будто старался отгадать, почему я задал
ему этот вполне естественный вопрос.
«Послушай, — сказал он, — сегодня утром я всё еще был в плену у
твоих. В лагере я узнал, что Биассу объявил о своем намерении перед
заходом солнца казнить молодого пленника по имени Леопольд д'Оверне.
Мою охрану усилили. Мне сказали, что я буду казнен сразу после тебя, а
если убегу, за меня ответят десять моих товарищей. Видишь, я должен
спешить».
Я опять остановил его.
«Значит, ты убежал?» — спросил я.
«А как иначе я бы попал сюда? Разве я не должен был спасти тебя?
Ведь я обязан тебе жизнью. А теперь следуй за мной. Мы в часе ходьбы
и от лагеря белых, и от лагеря Биассу. Видишь, тени кокосовых пальм
становятся всё длинней, и очертания их круглых вершин на траве
похожи на огромные яйца кондора. Через три часа солнце сядет. Идем, брат,
время не ждет».
«Через три часа солнце сядет». От этих простых слов кровь застыла
в моих жилах, как будто я увидел призрак смерти. Они напомнили мне
роковое обещание, данное мною Биассу. Увы! При виде Мари я совсем
забыл о нашей скорой и вечной разлуке, я весь отдался упоению этой
встречи, пережитые волнения отняли у меня память, и, целиком
отдавшись безмерному счастью, я забыл о близкой смерти. Слова моего друга
внезапно низвергли меня в бездну отчаянья. «Через три часа солнце
сядет»! Чтобы добраться до лагеря Биассу, нужен час. Долг чести
неумолимо встал передо мной. Я дал разбойнику слово, а лучше умереть, чем
признать за этим варваром право презирать единственное, во что он,
кажется, еще верил, — честь француза. Выбор был ужасен. Я поступил так,

Глава XLIII
501
как велел мне долг, но, признаюсь вам, господа, в первую минуту я
заколебался. Можно ли осуждать меня за это?
XLVIII
Наконец, тяжело вздохнув, я взял Бюг-Жаргаля и мою бедную Мари,
с тревогой смотревшую на мое помрачневшее лицо, за руки.
«Бюг-Жаргаль, — сказал я с усилием, — поручаю тебе единственное
существо на свете, которое люблю больше, чем тебя. Мари,
возвращайтесь в лагерь без меня, я не могу идти с вами».
«Боже мой, — вскричала Мари, едва дыша, — какая-то новая беда?»
Бюг-Жаргаль вздрогнул и посмотрел на меня с горестным
недоумением.
«Брат, о чем ты говоришь?»
Смятение, охватившее Мари при мысли о новом несчастье, которое,
казалось, угадало ее любящее сердце, заставило меня скрыть от нее
истину, дабы избежать душераздирающего прощания. Я наклонился к Бюг-
Жаргалю и тихо сказал:
«Я пленник. Я поклялся Биассу вернуться за два часа до захода
солнца и отдаться в его руки. Я обещал умереть».
Он подскочил от ярости и вскричал громовым голосом:
«Негодяй! Так вот зачем он хотел поговорить с тобой с глазу на глаз,
он вырвал у тебя это обещание! Как мог я поверить такому мерзавцу, как
Биассу! Я должен был предвидеть какое-нибудь вероломство. Ведь он не
черный, а мулат!»
«Что это значит? Какое обещание? Какое вероломство? — в ужасе
спрашивала Мари. — Кто такой Биассу?»
«Молчи, молчи, — твердил я шепотом Бюг-Жаргалю, — не надо ее
пугать».
«Хорошо, — мрачно сказал он. — Но как ты мог согласиться? Зачем?»
«Я думал, ты предал меня и Мари теперь безвозвратно потеряна.
Зачем мне было жить?»
«Но одно лишь слово, данное этому разбойнику, ни к чему тебя не
обязывает».
«Я поклялся честью».
Казалось, он старается понять смысл моих слов.
«А что это значит? Ведь вы не пили из одной чаши? Не ломали
вместе кольцо или ветку цветущего клена?» — «Нет». — «Тогда о чем же ты
толкуешь? Что тебя связывает?»

502
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Слово чести», — ответил я.
«Не понимаю. Ты ничего не должен Биассу. Пойдем с нами». — «Я не
могу, брат. Я обещал».
«Нет! Ты не обещал! — вскричал он запальчиво. Затем, еще больше
повысив голос, продолжал: — Сестра, помогите мне, не позволяйте
своему мужу покинуть нас. Он хочет вернуться в лагерь к черным, откуда я
вырвал его, вернуться лишь потому, что дал обещание их вождю Биассу
умереть».
«Что ты наделал!» — вскричал я.
Но было уже поздно. Я не мог предотвратить последствий этого
великодушного порыва, побудившего его молить ту, которую он любил,
о спасении жизни своего же соперника. Мари с криком отчаяния
бросилась мне на грудь. Обвив руками мою шею, она, почти теряя сознание,
прижалась ко мне.
«О мой Леопольд, что он говорит? — с трудом прошептала она. —
Скажи, что это неправда, что ты не покинешь меня в ту самую минуту, когда
мы вновь соединились, — не покинешь, чтобы умереть! Отвечай скорей,
или я умру! Ты не имеешь права отдавать свою жизнь, ведь вместе с нею
ты отдаешь и мою. Неужели ты хочешь уйти от меня и расстаться со
мною навеки!»
«Мари, — ответил я, — не верь ему. Я, правда, должен тебя покинуть.
Так надо. Но мы снова встретимся в другом месте...»
«В другом месте, — повторила она с ужасом, — в другом месте... Где
же?»
«На небе!» — ответил я, не в силах лгать этому ангелу.
Она снова упала без чувств, на этот раз уже от горя. Я не мог больше
медлить — решение мое было твердо. Я передал ее Бюг-Жаргалю,
который смотрел на меня полными слез глазами.
«Значит, ничто не может удержать тебя? — спросил он. — Мне нечего
добавить к тому, что ты видишь. Как можешь ты противиться Марии? За
каждое слово, сказанное ею, я пожертвовал бы целым миром, а ты не
можешь пожертвовать своей смертью!»
«Честью, — возразил я. — Прощай, Бюг-Жаргаль, прощай, брат!
Завещаю ее тебе».
Пьеро взял меня за руку. Он был задумчив и, казалось, плохо
слушал меня.
«Брат, в лагере у белых есть твой родственник, я передам Марию
ему. Что до меня, я не могу принять завещанное тобой».
Он указал мне на остроконечную скалу, которая возвышалась над
всей округой.

Глава XLIX
503
«Видишь этот утес? Как только сигнал о твоей смерти появится на
его вершине, ружейный залп тотчас возвестит и о моей. Прощай».
Не задумываясь над страшным значением его последних слов, я
крепко обнял его, поцеловал бледный лоб Мари, которая начала понемногу
приходить в себя благодаря заботам старой няни, и бросился прочь,
боясь, как бы первый же взгляд Мари и первая же ее мольба не лишили
меня моей отчаянной решимости.
XLIX
Я убежал и углубился в чащу леса, следуя по проложенной нами тропке
и не смея оглянуться назад. Чтобы заглушить осаждавшие меня мысли, я
мчался не останавливаясь сквозь кустарник, через поляны и холмы, пока
не вышел наконец на гребень горы и не увидел внизу прямо перед собой
лагерь Биассу с неправильными рядами тележек и шалашей, кишевший,
как муравейник. Тут я остановился. Я достиг конца моего пути и моей
жизни. Усталость и волнение истощили мои силы. Я прислонился к
дереву, чтобы не упасть, в то время как глаза мои рассеянно блуждали по
развернувшейся у моих ног роковой долине.
До сих пор я полагал, что уже испил всю чашу горечи и желчи. Но
мне предстояло испытать жесточайшую из всех мук — подчиниться
нравственной силе, более могущественной, чем сила внешних обстоятельств,
вновь познать счастье — и добровольно отказаться от него, остаться в
живых — и избрать смерть. Что значила для меня жизнь несколько часов
тому назад? Тогда я не жил. Глубокое отчаяние, подобие смерти, оно
заставляет желать смерти истинной. Но теперь отчаяние оставило меня.
Я вновь обрел Мари, мое умершее счастье словно воскресло, прошлое
вновь стало будущим, все мои угасшие мечты засияли ярче прежнего.
Наконец, сама жизнь, молодая жизнь, полная любви и очарования,
открылась передо мной, сверкая до самого горизонта. Я мог снова начать
эту жизнь, всё призывало меня к ней — и во мне, и вокруг меня.
Никакого ощутимого препятствия, никакой видимой преграды! Я был свободен,
я был счастлив и всё же должен был умереть. Я сделал лишь шаг в этом
раю и уже был вынужден отступить. Я сам не знал, что заставляло меня
идти назад, навстречу казни. Смерть — ничто для души увядшей и
охладевшей в страданиях, но как страшен удар ее ледяной десницы тому, чье
расцветшее сердце согрето всеми радостями бытия! Вот что я чувствовал
тогда, на мгновение выйдя из гроба и в этот краткий миг вкусив самые
небесные из всех земных радостей — любовь, преданность, свободу, — я
должен был снова сойти в могилу!

L
Когда я справился с этой минутной слабостью, вызванной мучительными
сожалениями, мною овладело какое-то исступление. Быстрыми шагами
направился я в долину, желая лишь одного — скорее покончить со всем.
Подойдя к сторожевым постам негров, я назвал себя. Часовые с
удивлением оглядели меня и отказались впустить обратно в лагерь. Горькая
насмешка судьбы — мне пришлось едва ли не умолять их. Наконец двое
взялись отвести меня к Биассу.
Я вошел в пещеру главнокомандующего. Он перебирал лежавшие
перед ним орудия пытки, проверяя их исправность. Звук шагов заставил его
оглянуться. Он ничуть не удивился, увидев меня.
«Посмотри!» — сказал он, указывая на разложенные перед ним
ужасные предметы.
Но я был спокоен. Мне уже была хорошо известна жестокость этого
«героя человечества», и я твердо решил перенести все испытания не
дрогнув.
«Пожалуй, Леогри очень повезло, что его просто повесили! А? Как
ты думаешь?» — спросил он усмехаясь.
Я ответил ему взглядом, полным холодного презренья.
«Дайте знать господину капеллану», — сказал Биассу одному из своих
адъютантов.
Какое-то время мы оба молчали, пристально глядя друг на друга. Я
рассматривал его, он наблюдал за мной.

Глава L
505
Вошел Риго. Он казался взволнованным и шепотом что-то сказал Би-
ассу.
«Собрать всех моих военачальников», — невозмутимо приказал тот.
Четверть часа спустя военачальники в причудливых одеяниях
собрались перед пещерой. Биассу встал.
«Слушайте, amigos*, — обратился он к ним. — Завтра на рассвете
белые собираются напасть на нас. Позиция у нас невыгодная, придется ее
оставить. Как только зайдет солнце, мы снимемся отсюда и направимся
к границе испанской территории. Макайя, вы с вашими беглыми пойдете
в авангарде. Падрежан1, вы должны заклепать дула орудий, отнятых у
артиллерии Пралото, — мы не можем тащить их с собой в горы.
Молодцы из Круа-де-Буке выступят вслед за отрядом Макайи. За ним тронется
Туссен с черными из Леогана и Тру. Если гриоты и гриотки посмеют
поднять хотя бы малейший шум, они будут иметь дело с палачом.
Подполковник Клу раздаст английские ружья, спрятанные на мысе Каброн,
и поведет так называемых свободных мулатов по тропинкам Висты.
Пленных, если они остались, перебить. Патроны надрезать, стрелы
отравить. Высыпьте три бочки мышьяка в родник, из которого брали воду
для лагеря, — белые примут его за сахар и будут пить без опасения.
Отряды из Лимбе, Дондона и Акюля двинутся сразу за отрядами Клу и
Туссена. Завалите обломками скал все дороги в саванну, обстреляйте все
тропинки, подожгите леса. Риго, вы останетесь подле нас. Канди, вы
возглавите мою личную охрану. Черные с Красной Горы образуют
арьергард, они покинут долину только на рассвете».
Тут он наклонился к Риго и тихо сказал ему:
«Это черные Бюг-Жаргаля. Хорошо, если бы их тут уничтожили!
Muerta la tropa, muerto el gefe!** Ступайте, братья! — закончил он,
выпрямившись во весь рост. — Пароль вы узнаете от Канди».
Военачальники удалились.
«Генерал, — сказал Риго, — надо отправить послание Жана Франсуа.
Дела наши плохи, а оно могло бы задержать белых».
Биассу быстро вытащил письмо из кармана.
«Хорошо, что вы мне напомнили. Но здесь столько грамматических
ошибок, как это называют белые, что они только посмеются над нами.
Послушай, хочешь спасти свою жизнь? — И он протянул мне бумагу. —
Я так добр, что еще раз предлагаю тебе это, несмотря на твое упрямство.
* друзья [исп).
** Погибло войско — погиб и вождь! [исп.)

506
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Помоги мне переделать письмо. Я продиктую тебе свои мысли, а ты
изложишь их "стилем белых"».
Я отрицательно покачал головой. Биассу, видимо, был раздосадован.
«Значит, нет?» — спросил он.
«Нет», — ответил я.
«Подумай хорошенько», — продолжал настаивать он, бросив
выразительный взгляд на орудия пыток, которые так любовно перекладывал
несколько минут назад.
«Я уже всё обдумал и потому отказываюсь, — сказал я. — Ты, видно,
боишься за себя и за своих, ты рассчитываешь задержать этим письмом
наступление и месть белых. А к чему мне моя жизнь, если она послужит
к спасению твоей. Прикажи начать пытку».
«Так-так, muchacho*, — проговорил Биассу, отталкивая ногой орудия
для истязаний, — ты, кажется, стал уже привыкать к их виду. Очень жаль,
но у меня нет времени испробовать их на тебе. Положение опасное. Я
должен как можно скорее выйти из него. Значит, ты не желаешь быть моим
секретарем? Пожалуй, ты прав, я всё равно убил бы тебя потом. Тому, кто
знает тайну Биассу, не жить. Кроме того, милый юноша, я обещал нашему
капеллану, что ты будешь убит. — Он обернулся к оби, только что
вошедшему в пещеру. — Почтенный отец, ваша команда готова?»
Тот молча кивнул.
«Вы взяли негров с Красной Горы? Из всего войска только они
должны выступить последними».
Оби снова кивнул.
Биассу указал мне на большой черный флаг, стоявший в углу
пещеры. Я еще раньше его заметил.
«Вот чем мы известим белых, что твои капитанские эполеты можно
передать лейтенанту. Сам понимаешь, в это время мы уже будем в пути.
Кстати, ты ведь только что вернулся с прогулки, как тебе понравились
окрестности?»
«Там хватит деревьев, чтобы повесить тебя и всю твою шайку», —
хладнокровно ответил я.
Биассу принужденно засмеялся.
«Здесь есть одно местечко, которое ты, вероятно, еще не видел, но
почтенный отец покажет его тебе. Прощай, юный капитан, привет Леог-
ри!»
Со смехом, звучавшим как трещотки гремучей змеи, он отвесил мне
поклон, подал страже знак и повернулся спиной. Негры вывели меня.
Колдун с покрывалом на лице шагал за нами, перебирая четки.
* юноша (исп.).

Глава LI
507
LI
Я шел, не оказывая никакого сопротивления. По правде говоря, оно было
бы бесполезно. Мы поднялись на вершину холма, возвышавшегося на
западе саванны, и остановились передохнуть. Я стоял, провожая глазами
заходящее солнце, восход которого мне уже не суждено было увидеть.
Затем мы двинулись дальше. Мы спустились в небольшую долину,
которая в иное время очаровала бы меня. Ее плодородную землю орошал
горный поток, в конце долины он впадал в одно из тех красивых синих
озер, что так часто встречаются среди холмов Сан-Доминго. Сколько
раз, во времена, куда более счастливые, я приходил в сумерках
помечтать на берег такого озера и следил, как его синяя гладь постепенно
начинает отливать серебром и как трепещет на ней отражение первых звезд,
рассыпающих по воде золотые блестки! Сейчас тоже приближались
сумерки, но я должен был пройти мимо! Какой прекрасной казалась мне
эта долина! Нас окружали могучие, величественные платаны, купы mauri-
tías — пальм с такой густой кроной, что в их тени не может жить ни одно
растение, финиковые рощицы, магнолии, усыпанные крупными цветами,
гигантские катальпы1 с гладкими и блестящими резными листьями,
которые выделялись среди золотых кистей альпийского ракитника. Бледно-
желтые цветы канадской герани переплетались с голубыми
колокольчиками дикой жимолости, которую негры называют «коали». Бурые склоны
окрестных скал тонули в зеленых завесах лиан. Вся эта девственная
растительность благоухала так же сильно, как, наверное, благоухали первые
розы, аромат которых вдыхал в садах Эдема первый человек.
Меж тем мы шли по тропинке вдоль бурной реки. Я с удивлением
обнаружил, что тропа упирается в отвесную скалу, у подножия которой
зияет отверстие, напоминавшее арку. Из него-то и вырывался поток.
Оттуда доносился глухой шум и дул порывистый ветер. Негры свернули
влево, на неровную извилистую тропу, по-видимому проложенную среди
скал каким-то давным-давно пересохшим горным ручьем.
Вдруг перед нашим взором предстала пещера, вход в которую был
наполовину скрыт зарослями терновника, остролиста и дикой ежевики.
Из ее глубин доносился тот же рокот, что привлек мое внимание, когда
мы проходили мимо арки. Негры втолкнули меня в пещеру. Не успел я
сделать и шага, как оби приблизился ко мне и странным голосом
произнес:
«Теперь еще одно предсказание. Лишь один из нас двоих выйдет
отсюда той же дорогой, что и вошел».
Я не удостоил его ответом. Мы двигались в темноте. Шум все
усиливался. Мы уже не слышали звука собственных шагов. Я решил, что это
грохочет какой-то водопад, и не ошибся.

Пройдя в темноте минут десять, мы вышли на полукруглую
площадку, созданную в глубине горы самой природой. Горный поток, с
оглушительным ревом низвергавшийся откуда-то сверху, заливал большую часть
площадки. Похожий на купол свод, нависавший над этим подземным
залом, был покрыт желтоватым плющом. Слабый свет проникал сквозь
пересекавшую весь купол широкую трещину, поросшую по краям
зелеными кустами, позолоченными лучами заходящего солнца. У северной
оконечности площадки поток с грохотом устремлялся в пропасть, в
темной глубине которой эти лучи, так и не достигнув самого дна, мерцали
тусклыми бликами. Над пропастью склонилось старое дерево, напоминая
иссохшую руку, простертую над бездной. Его верхние ветви скрывались
в пене водопада, а узловатые корни выступали из скалы немного ниже
края обрыва. И вершину и корни омывал поток. Трудно сказать, что это
было за дерево, на его ветвях совсем не осталось листьев. Но явление это
поражало воображение: тот самый поток, который давал влагу его
корням и поддерживал в нем жизнь, одновременно обрекал дерево на
одинокую смерть, в своем стремительном падении срывая и унося все нежные
молодые побеги, оставляя только старые, крепкие сучья.
LII
Здесь, в этом мрачном месте, негры остановились, и я понял, что настал
час моей смерти.

Глава LU
509
И вот теперь, на краю бездны, в которую я устремился, можно
сказать, добровольно, передо мной снова встало видение счастья,
отвергнутого мною всего несколько часов назад, и горькое сожаление, почти
раскаяние сжало мне сердце. Молить о пощаде было недостойно, но все-таки
жалоба сорвалась с моих уст.
«Друзья! — воскликнул я, обращаясь к окружавшим меня неграм. —
Как тяжело умирать в двадцать лет, когда ты молод и полон сил, когда
ты любишь и любим, и знаешь, что на свете есть глаза, которые будут
лить по тебе слезы, пока не закроются навеки!»
В ответ на мои слова раздался отвратительный хохот. То смеялся
маленький оби. Этот злой дух, это непостижимое существо в одно
мгновение очутилось рядом со мной.
«Ara! Ты оплакиваешь жизнь! Labado sea Dios!* А я-то боялся, что ты
не струсишь перед лицом смерти!»
Опять тот же голос и тот же смех, над которыми я столько ломал
себе голову.
«Кто ты, исчадие ада?» — крикнул я.
«Сейчас узнаешь! — Голос карлика был страшен. — Смотри!» — И он
сдвинул в сторону серебряное солнце, висевшее на его темной груди.
Я наклонился к нему. На его волосатой груди виднелись бледные
шрамы, образующие два слова, — отвратительное и неизгладимое
клеймо, выжженное каленым железом на теле раба. Одно слово было «Эф-
фингем», другое — имя моего дяди, которое было и моим тоже, «д'Овер-
не»! Я онемел от удивления.
«Ну что, Леопольд д'Оверне? Твое имя ничего не говорит тебе о
моем?»
«Нет! — отвечал я, изумленный тем, что он знает, как меня зовут, и
напрягал свою память. — Эффингем и д'Оверне... Эти два имени были
только на груди у шута... Но бедняга умер, притом он был нам предан...
Нет, не может быть! Ты не Хабибра!»
«Он самый!» — проревел карлик и, приподняв окровавленный
колпак, сорвал свое покрывало. Передо мной открылось безобразное лицо
нашего домашнего шута, но прежнее выражение дурашливой веселости,
к которому я привык, исчезло. Теперь он смотрел мрачно и угрожающе.
Я был потрясен.
«Великий Боже! Неужели все мертвые воскресли?! Да это же
Хабибра — дядин шут!»
* Хвала Господу! (исп.)

510
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
«Его шут... И его убийца», — глухо сказал карлик, схватившись за
рукоять кинжала.
Я в ужасе отшатнулся.
«Его убийца! Изверг! Так-то ты отплатил ему за его доброту!»
Он перебил меня:
«За его доброту! Скажи лучше — за его оскорбления!»
«Как! Значит, это ты убил его, негодяй?»
«Да, я! — Лицо его было ужасно. — Я всадил ему нож прямо в сердце,
и так глубоко, что он, едва успев проснуться, тут же погрузился в вечный
сон. Твой дядя только тихо вскрикнул: "Ко мне, Хабибра!.." Что ж, я и
был подле него!»
Его чудовищный рассказ, его чудовищное хладнокровие возмутили
меня.
«Подлый убийца! Злодей! Ты позабыл все милости, которыми он
осыпал тебя! Ты ел с его стола, спал у его постели...»
«Да, как собака! Como un perro! — резко перебил меня Хабибра. —
Оставь! Я слишком хорошо помню все так называемые милости. Каждая
из них была оскорблением! Я отомстил за них ему, а теперь отомщу и
тебе! Слушай! Ты думаешь, если я мулат, если я карлик и урод, так уже
и не человек? Нет, у меня есть душа, и душа более глубокая, более
сильная, чем та, что я вырву из твоего изнеженного тела. Меня подарили
твоему дяде^ точно обезьянку. Я был для него игрушкой, ничтожеством,
забавой. Ты говоришь, что он меня любил, что я занимал место в его
сердце. Да, место между его мартышкой и попугаем! Но я добыл себе
другое — кинжалом!»
Я содрогнулся.
«Да, это я. Это действительно я! Посмотри на меня, Леопольд д'Овер-
не. Ты немало издевался надо мной, трепещи же теперь! Ты посмел
напомнить мне об оскорбительной привязанности твоего дяди к тому, кого
он называл своим шутом. Но какова была эта привязанность, bon Giu!
Когда я входил в вашу гостиную, все пренебрежительно пересмеивались.
Мой рост, уродливое тело, мое лицо, нелепый наряд, мое природное
убожество, достойное сострадания, — всё вызывало издевательские шутки
твоего ненавистного дяди и его ненавистных друзей. А я — я не имел
права даже молчать! Я должен был — о rabia!* — вместе с ними смеяться над
самим собой! И ты считаешь, что человеческое существо должно
испытывать благодарность за такие унижения? Ты думаешь, что эти муки стоят
меньше, чем страдания других рабов, надрывающихся с утра до вечера
* о, ярость! (исп.)

Глава LU
511
под палящим солнцем, в железных ошейниках, под бичом
надсмотрщика? Ты думаешь, этого недостаточно, чтобы породить в сердце человека
ненависть, страстную, беспощадную, вечную, как печать позора,
заклеймившую мою грудь! О, как долго я страдал и как краток был миг моей
мести! Зачем я не заставил моего жестокого тирана испытать все те муки,
которым он подвергал меня ежедневно, ежесекундно! Зачем не принудил
его изведать перед смертью всю горечь попранной гордости, познать
жгучие слезы стыда и бешенства, от которых горело мое лицо, осужденное
вечно смеяться! Увы! Так долго, так горячо ожидать часа мщения и
покончить со всем одним взмахом кинжала! Он даже не увидел, чья рука
нанесла ему смертельный удар! Я слишком жаждал поскорей услышать
его предсмертный хрип и поспешил всадить в него нож. Он умер, так и не
узнав меня. Ослепленный яростью, я тогда не успел насладиться местью!
Зато я упьюсь ею сегодня. Ты хорошо видишь меня? Пожалуй, тебе
нелегко узнать меня, я предстал перед тобой в совсем ином обличье. Ты всегда
знал меня веселым и смеющимся, но теперь ничто не мешает мне
раскрыть душу. Я больше не похож на прежнего Хабибру. Ты видел лишь
мою маску. Смотри же — вот мое лицо!»
Он был страшен.
«Ошибаешься, чудовище, всё равно ты остался шутом! — крикнул
я. — В твоем зверском облике и зверином сердце живет только шут!»
«Не тебе говорить о зверстве, — перебил меня Хабибра. — Вспомни
о жестокости твоего дяди!»
«Гнусный лицемер! — продолжал я с негодованием. — Если он бывал
жесток, то и по твоей вине тоже! Ты скорбишь о судьбе несчастных
рабов, так почему же ты употреблял во вред твоим братьям доверие,
которое оказывал тебе дядя? Почему никогда не пытался смягчить его сердце
и облегчить их участь?»
«Нет, я хотел другого! Мешать зверствам белого? Никогда!
Напротив, я делал всё, чтобы он еще хуже обращался со своими рабами. Это
приближало час восстания. Непосильный гнет ускорял возмездие! Пусть
казалось, будто я причиняю зло моим братьям, — я служил им!»
Я был поражен коварством его замысла.
«Что скажешь? — продолжал карлик. — Ловко задумано и ловко
исполнено, верно? Каков дурак Хабибра?! Каков шут твоего дяди?!»
«Кончай же то, что ты так ловко задумал! — ответил я. — Убей меня,
только поторопись».
Он принялся ходить взад и вперед по площадке, потирая руки.
«А что, если я не хочу торопиться? Если хочу досыта насладиться
твоими муками? Видишь ли, мне полагалась часть добычи, взятой нами
во время последней атаки, но, как только я увидел тебя в лагере, я отка-

512
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
зался от всего и попросил у Биассу лишь твою жизнь. Он охотно
согласился — теперь ты мой! Вот я и хочу потешиться. Будь спокоен, ты скоро
полетишь в пропасть вместе с этим водопадом, но я должен сказать тебе
кое-что еще. Я обнаружил то место, где скрывается твоя жена, и подал
Биассу мысль поджечь лес. Сейчас там, должно быть, уже бушует пламя.
Теперь вся твоя семья уничтожена. Твой дядя погиб от ножа, ты
погибнешь от воды, твоя Мари — от огня!»
«Мерзавец!» — вскрикнул я вне себя и хотел броситься на него.
«Эй, свяжите его! — приказал Хабибра неграм. — Уж очень ему не
терпится умереть».
Негры принялись молча опутывать меня веревками. В эту минуту
где-то вдали послышался собачий лай, но я решил, что это лишь
обманчивая перекличка грохочущих струй. Меня связали и потащили к краю
пропасти. Хабибра, скрестив руки на груди, наблюдал за происходящим
со злобной радостью и торжеством. Я отвернулся от этого мерзкого
зрелища и поднял глаза к расселине в своде, чтобы еще раз взглянуть на
небо. Лай послышался снова, теперь он был явственней и громче. В
расселине показалась огромная голова Раска. Я вздрогнул. «Ну, живей!» —
крикнул карлик. Негры, не слышавшие лая, схватили меня, чтобы
бросить в бездну...
LUI
«Друзья!» — раздался громовой голос.
Все обернулись. На краю расселины стоял Бюг-Жаргаль. Красное
перо развевалось над его головой.
«Друзья! — повторил он. — Остановитесь!»
Негры пали перед ним ниц.
«Я Бюг-Жаргаль!»
Тут мои стражи принялись биться лбами о землю и выкрикивать что-
то, чего я не понимал.
«Развяжите пленника!» — приказал вождь.
Карлик быстро оправился от потрясения, вызванного неожиданным
появлением Бюг-Жаргаля. Он бросился к неграм, уже готовым
перерезать мои путы, и грубо остановил их.
«Не сметь! — крикнул он. — Стойте! Qué guiere decir eso?»*
* Что это значит? (исп.)

Глава LUI
513
Затем он повернулся к Бюг-Жаргалю:
«Что привело вас сюда, вождь Красной Горы?»
«Я пришел, дабы, по праву вождя, отдать приказ моим братьям», —
ответил Бюг-Жаргаль.
«Верно, все они — воины Красной Горы, — едва сдерживая бешенство,
сказал карлик. — Но по какому праву вы распоряжаетесь моим
пленником?» — воскликнул он, повышая голос.
«Я Бюг-Жаргаль!» — последовал ответ. Негры опять ударились лбами
о землю.
«Бюг-Жаргаль не может отменить приказ Биассу! — возразил
карлик. — Этот белый был отдан мне самим Биассу. Я хочу, чтоб он умер.
И он умрет. Эй, вы! Повинуйтесь! Толкайте его в пропасть!» — крикнул он
неграм.
Властный голос оби заставил их подняться, они сделали шаг ко мне.
Я решил, что всё кончено.
«Развяжите пленника!» — повторил Бюг-Жаргаль.
В тот же миг я был освобожден. Мое изумление могло сравниться
лишь с бешенством колдуна. Он попытался накинуться на меня, но негры
удержали его. Тогда он разразился угрозами и бранью.
«Demonios! Rabia! Infierno de mi alma!* Как! Негодяи! Вы
отказываетесь повиноваться мне? Вы не слушаетесь mi voz?** Зачем я тратил el
tiempo*** на разговоры с este maldicho!4* Надо было сразу бросить его на
съедение рыбам del báratro!5* Но я хотел вкусить всю сладость мести, и вот
меня лишают этого права! О rabia de Satan! Escúchate, vosotros!6* Если вы не
исполните моего приказания и не столкнете белого мерзавца в поток, я
прокляну вас! Волосы ваши поседеют, москиты сожрут вас заживо, руки
и ноги ваши станут гнуться как камыш, дыхание ваше будет жечь вам
глотки, как раскаленный песок, и вы скоро умрете. А после смерти души
ваши будут осуждены вечно вертеть жернов величиной с гору на луне, где
лютый холод!»
Странное чувство охватило меня во время этой сцены. Мрак сырой
пещеры, я — единственный белый среди негров, похожих на черных дья-
* Дьяволы! О ярость! Ад моей души! (исп.)
** моего голоса (исп.).
*** время.
4* этим проклятым (исп.).
5* водопада (исп.).
б* О сатанинская ярость! Слушайте, вы! (исп.)

волов, глубокая бездна, разверзшаяся у моих ног, грозящий мне смертью
уродливый карлик-колдун в пестрой одежде и остроконечном колпаке,
едва различимый в полутьме, и мой защитник — статный негр на краю
расселины, там, где просвечивает небо. Мне казалось, что я стою у врат
ада и жду гибели или спасения души, что у меня на глазах идет упорная
борьба между моим ангелом-хранителем и злым духом.
Негры застыли в ужасе, потрясенные проклятиями оби. Он
поспешил воспользоваться их смятением и воскликнул: «Я хочу, чтобы
белый умер! Делайте, что я вам говорю! Пусть он умрет!»
«Он будет жить! — последовал твердый ответ. — Я Бюг-Жаргаль.
Мой отец был королем в стране Каконго и вершил суд на пороге своего
дома».
Рабы опять пали перед ним ниц. Он продолжал:
«Братья, поспешите к Биассу, скажите ему, чтоб он не поднимал на
вершине горы черный флаг, который должен известить белых о смерти
этого пленника. Он спас жизнь Бюг-Жаргалю, и Бюг-Жаргаль хочет,
чтобы он жил!»
Негры поднялись с земли. Вождь бросил им красное перо.
Командир отряда скрестил руки на груди, потом наклонился и бережно
поднял перо. Вслед за тем все негры ушли, не промолвив ни слова. Вместе
с ними во мраке подземного прохода исчез и колдун.
Не могу описать вам, господа, мое состояние. Я устремил полные
слез глаза на Пьеро, который, в свою очередь, смотрел на меня с каким-
то странным выражением благодарности и гордости.

Глава LIV
515
«Хвала Создателю, — сказал он наконец, — все спасены. Брат,
возвращайся той же дорогой, которой пришел сюда. Я буду ждать тебя в
долине», — и, махнув мне рукой, скрылся.
LIV
Я спешил поскорее увидеть своего спасителя и узнать, благодаря какой
счастливой случайности он очутился здесь так вовремя, и двинулся к
выходу из ужасной пещеры. Однако новые опасности подстерегали меня.
Только я направился к подземному коридору, как вдруг кто-то преградил
мне дорогу. Передо мной стоял Хабибра. Злобный колдун не ушел вслед
за неграми, как я полагал, а притаился за выступом скалы, ожидал
удобной минуты для мести. Теперь такой момент настал. Карлик внезапно
возник передо мной и захохотал. Я был один, безоружный, а в его руке
сверкал кинжал — тот самый, который служил ему вместо распятия. При
виде оби я невольно отступил.
«Xa-xa! Maldicho! Ты думал, что уже ускользнул от меня! Но глупый
шут оказался умнее тебя! Теперь ты попался, и на этот раз я не заставлю
тебя ждать! И друг твой, Бюг-Жаргаль, тоже будет ждать тебя не
понапрасну! Ты отправишься на свидание с ним в долину — поток вынесет
тебя прямо к нему».
И он бросился на меня, собираясь нанести удар.
«Чудовище! — крикнул я, отступая к обрыву. — Ты только что был
палачом, теперь ты убийца!»
«Теперь я мститель!» — Он заскрежетал зубами.
Я оказался на самом краю пропасти, карлик ринулся вперед, чтобы
сбросить меня вниз, но я отскочил в сторону. Поскользнувшись на
покрытом плесенью сыром камне, он упал и покатился к краю обрыва,
гладко отшлифованному водами потока. «Проклятие!» — взревел он и
сорвался в пропасть.
Я уже говорил, что немного ниже уровня площадки из трещины в
скале выступали корни старого дерева. Падая, карлик зацепился своей
пестрой юбкой за узловатое корневище, и теперь, проявив недюжинную силу,
ухватился за эту спасительную опору. Остроконечный колпак слетел с его
головы, ему пришлось выпустить кинжал, орудие убийцы и шапка шута,
увешанная бубенчиками, ударяясь о скалы, исчезли в стремнине.
Повиснув над страшной бездной, Хабибра попытался было
вскарабкаться на площадку, но его короткие руки не доставали до ее края. Он
только ломал себе ногти, тщетно стараясь дотянуться до скользкой
поверхности скалы, нависшей над мрачной бездной. Он выл от бешенства.

516
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Мне стоило лишь толкнуть его, и он оказался бы на дне пропасти, но
такая мысль даже не пришла мне в голову, это было бы низостью. Мое
поведение, по-видимому, поразило его. Возблагодарив Бога за
неожиданное спасение, я решил предоставить карлика его участи и направился
к выходу из подземелья, как вдруг молящий, жалобный голос заставил
меня остановиться.
«Господин мой! — кричал оби. — Господин мой! Не уходите, умоляю
вас! Во имя bon Giu, не дайте грешнику умереть без покаяния! Спасите
мою душу! Силы покидают меня, тело тянет меня вниз, ветка скользит и
гнется в моих руках, сейчас я ее выпущу или она обломится... Ах,
господин мой! Внизу клокочет страшная пучина! Nombre santo de Dios!*
Сжальтесь над вашим бедным шутом! Да, он преступник, но докажите ему, что
белые лучше мулатов, хозяева лучше рабов!»
Слова эти почти тронули меня. Я подошел к краю пропасти и в
тусклом свете, проникавшем из трещины в своде, увидел на отвратительном
лице Хабибры выражение, которого на нем никогда не бывало. Он
смотрел на меня с мольбой и отчаянием.
«Сеньор Леопольд, — снова заговорил карлик, заметив сострадание
в моих глазах. — Разве так бывает, чтобы человек, видя ближнего своего
в таком ужасном положении и имея возможность помочь ему, отказался
бы это сделать? Пожалуйста, протяните мне руку, господин мой! Что вам
стоит спасти меня! Для вас это такая малость, а для меня — всё!
Подтяните меня к себе. Моя благодарность искупит мои преступления!»
«Несчастный, не напоминай мне о них!» — прервал я его.
«Как я ненавижу их теперь, господин! О, будьте великодушнее, чем
я! Боже! Боже! Я слабею, я падаю!.. Ау desdichado!** Руку! Вашу руку!
Дайте мне руку! Ради матери, носившей вас под сердцем!»
Не могу вам передать, сколь жалобны были эти возгласы, сколько
в них было страха и муки! Я всё забыл. Передо мною был уже не враг, не
предатель, не убийца — теперь я видел лишь несчастного, которого без
труда мог спасти от ужасной смерти. Он молил меня так трогательно!
Упреки, слова укоризны сейчас были бы бесполезны и смешны, нельзя
было терять ни минуты. Я опустился на колени у самого края пропасти и,
обхватив одной рукой ствол дерева, за корни которого держался
несчастный карлик, протянул ему другую. Он тотчас же ухватился за нее с
необыкновенной силой, но, вместо того чтобы начать с моей помощью по-
* Святое имя Господне! (исп.)
* О несчастный! (исп.)

степенно подтягиваться вверх, он неожиданно рванул меня к себе. Если
бы не спасительное дерево, я наверняка не удержался бы на краю обрыва
и полетел в пропасть вместе с Хабиброй.
«Что ты делаешь, злодей?» — крикнул я.
«Я мщу тебе! — ответил он мне с адским хохотом. — Что, попался
наконец! Болван! Ты сам полез в ловушку! Теперь ты в моих руках!
Минуту назад ты был спасен, а я погибал, но ты сам бросился в пасть
крокодила! Стоило мне пустить слезу, как ты уже расчувствовался! Теперь я
умру спокойно. Я заплачу своей жизнью, чтоб отомстить. Попался, amigo!
В твоем обществе мне не будет скучно среди рыб в озере!»
«Предатель! Так-то ты благодаришь меня! — крикнул я, отчаянно
сопротивляясь. — Ведь я хотел тебя спасти!»
«Да! Я мог бы спастись с тобой, но хочу, чтобы ты погиб со мной.
Твоя смерть мне милее моей жизни. Иди сюда!»
Его корявые смуглые пальцы крепко впились в мою руку, глаза
сверкали, пена выступила на губах, неистовая злоба и жажда мщения
удесятерили его силы, хотя лишь минуту назад он так жалобно уверял, что
они покинули его. Ноги его, как два рычага, упирались в отвесную стену
скалы, а сам он метался, как тигр, яростно раскачивая толстый корень,
который запутался в его одежде и против его воли удерживал карлика от
падения. Хабибра пытался сломать его, чтобы, повиснув на моей руке
всей тяжестью своего тела, скорее стащить меня вниз. В дикой злобе он
кусал державшее его дерево, и тогда отвратительный хохот, искажавший

518
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
его и без того уродливое лицо, на мгновение замолкал. Казалось, то был
злой дух, вышедший из пропасти, чтобы увлечь в свое мрачное царство
пойманную им жертву.
Одно мое колено, к счастью, попало в небольшое углубление в
камне, рука словно приросла к дереву, за которое я успел ухватиться. Я
противостоял попыткам карлика со всей силой, которую в минуту опасности
придает человеку инстинкт самосохранения. Время от времени я с
трудом переводил дыхание и громко звал: «Бюг-Жаргаль!» — но почти не
надеялся, что он услышит меня, — слишком далеко я был от него и к
тому же грохот водопада перекрывал мой голос.
Карлик, не ожидавший встретить такое сопротивление с моей
стороны, всё яростнее рвал меня на себя. Наша борьба длилась недолго —
гораздо больше времени понадобилось, чтобы рассказать вам о ней, — но я
чувствовал, что теряю силы. Рука моя почти совсем онемела, ее свела
мучительная судорога, в глазах потемнело, перед глазами поплыли
светящиеся круги, в ушах стоял звон. Я слышал, как трещит, поддаваясь,
корень, как смеется злобный карлик, вот-вот готовый сорваться, и мне
казалось, что зияющая бездна с ревом приближается ко мне.
Но, прежде чем прекратить борьбу и уступить изнеможению и
отчаянию, я сделал еще одну попытку и, превозмогая слабость, еще раз
громко крикнул: «Бюг-Жаргаль!» В ответ раздался лай. Я узнал Раска и
повернул голову. На краю расселины стояли Бюг-Жаргаль и его собака. Не
знаю, услышал ли он мой крик или, может быть, тревога обо мне
привела его обратно. Он увидел грозившую мне опасность.
«Держись крепче!» — крикнул он.
Хабибра, в страхе, что я могу еще спастись, прорычал с пеной у рта:
«Иди же! Иди!» — и с последним, нечеловеческим усилием рванул меня
к себе.
Рука моя, ослабев, выпустила ствол дерева. Всё было кончено! Но
в тот же миг кто-то схватил меня сзади. Это был Раек. По знаку хозяина
он спрыгнул прямо на площадку и, вцепившись зубами в полы моего
мундира, удержал меня от падения. Помощь подоспела вовремя.
Последняя, отчаянная попытка Хабибры обессилила его, я же, напротив,
собравшись с силами, снова дернул руку. Его одеревеневшие пальцы наконец
разжались, и он выпустил ее. Корень, который он так долго расшатывал,
переломился под его тяжестью, и в ту минуту, когда Раек оттащил меня
от края площадки, гнусный карлик скрылся в пенистых водах мрачного
потока, посылая мне последнее проклятие, которого я так и не
расслышал. Оно потонуло вместе с ним в глубинах пропасти.
Так окончил жизнь шут моего дяди.

Глава LVI
519
LV
Ужасная сцена в пещере, отчаянная борьба и ее страшный исход совсем
сломили меня. Я лежал едва живой, почти без сознания. Голос Бюг-Жар-
галя заставил меня очнуться.
«Брат! — крикнул он. — Скорей выходи оттуда! Через полчаса зайдет
солнце. Я буду ждать тебя в долине. Иди за Раском!»
Эти дружеские слова взбодрили меня, я поднялся. Раек быстро
скрылся в подземном коридоре, я последовал за ним. Его лай указывал
мне дорогу в темноте. Спустя несколько минут впереди забрезжил свет —
мы подошли к выходу из пещеры. Только тут я вздохнул свободно.
Выходя из-под черного сырого свода, я вспомнил предсказание карлика:
«Лишь один из нас двоих выйдет отсюда той же дорогой, что и вошел».
Пророчество сбылось, но совсем не так, как он рассчитывал.
LVI
Спустившись в долину, я увидел Бюг-Жаргаля и молча бросился в его
объятия. Мне не терпелось задать ему тысячи вопросов, но от волнения я
не мог говорить.
«Слушай, — сказал он, — твоя жена, моя сестра, в безопасности. Я
отвел ее в лагерь белых и передал вашему родственнику, начальнику
сторожевых отрядов. Я хотел сдаться в плен, чтобы спасти тех десятерых,
которые жертвовали ради меня жизнью. Но твой родственник велел мне
бежать обратно и попытаться спасти тебя. Он сказал, что пленников
расстреляют только в том случае, если Биассу казнит тебя, о чем он должен
известить, подняв черный флаг на вершине самой высокой горы. Тогда я
поспешил к тебе. Раек указывал дорогу, и, благодарение Господу, мы
поспели вовремя! Ты будешь жить, и я тоже».
Протянув мне руку, он добавил:
«Брат, ты доволен?»
Я снова обнял его. Я умолял не покидать меня больше и остаться
среди белых. Я обещал ему чин в колониальной армии. Но он сурово
прервал меня:
«Брат, разве я предлагаю тебе вступить в наши ряды?»
Я замолчал, чувствуя его правоту.
«Пойдем же скорее к твоей жене, — весело сказал он, — ты должен ее
успокоить!»

520
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Я и сам стремился к ней всей душой, я опьянел от счастья. Мы
двинулись в путь. Бюг-Жаргаль знал дорогу, он шел впереди, Раек бежал за
нами.
Тут д'Оверне замолчал и окинул всех мрачным взглядом. На лбу
у него выступили крупные капли пота. Он прикрыл лицо ладонью. Раек
беспокойно смотрел на него.
— Да, вот так же ты смотрел на меня тогда!.. — прошептал капитан.
В сильном волнении он встал и вышел из палатки. Сержант и собака
последовали за ним.
LVII
— Бьюсь об заклад, нас ожидает трагическая развязка! — воскликнул Ан-
ри. — Право, будет жаль, если с этим Бюг-Жаргалем случится что-нибудь
дурное! Отличный малый!
Пашаль оторвался на минуту от своей фляжки и сказал:
— Я отдал бы дюжину корзин портвейна, чтобы взглянуть на тот
кокосовый орех, который он осушил залпом!
Альфред, мечтавший о чем-то под звуки своей гитары, перестал
перебирать струны и попросил лейтенанта Анри поправить ему аксельбанты.
— Этот негр, право, занятный тип, — заметил он. — Интересно, знал ли
он песню «La hermosa Padilla»*. Пока что я не решился спросить об этом
д'Оверне.
— А по мне, так Биассу гораздо любопытнее, — сказал Пашаль. — Его
вино, вероятно, было дрянь, но зато этот человек знал, что такое
француз! Если бы я попал к нему в плен, то на спор отрастил бы усы — вдруг
он ссудил бы мне под них несколько пиастров! Был же такой случай с
одним португальским капитаном в Гоа!1 А мои кредиторы, уверяю вас, куда
безжалостнее Биассу!
— Кстати, капитан, получите четыре луидора, что я вам остался
должен! — сказал Анри, бросая ему свой кошелек.
Пашаль удивленно посмотрел на своего великодушного должника,
который с гораздо большим основанием мог бы назвать себя его
кредитором.
— Ну, господа, — продолжал Анри, — скажите, что же вы думаете об
истории д'Оверне?
* «Прекрасная Падилья» (исп.).

Глава LVIII
521
— Откровенно говоря, я слушал не очень внимательно, — отозвался
Альфред. — Но от мечтателя д'Оверне я ожидал, признаться, чего-нибудь
более интересного. Да и романс у него не в стихах, а в прозе. Терпеть не
могу романсов в прозе, к ним и мотива-то не подберешь! Вообще,
история этого Бюг-Жаргаля мне наскучила. Очень уж она длинна!
— Вы правы, — поддержал Альфреда адъютант Пашаль, — она
слишком длинна. Если б не моя трубка да фляжка, я провел бы прескучный
вечер. Заметьте к тому же, что в его рассказе множество нелепостей. Ну
вот, например, — кто поверит, что этот уродец колдун... — Как его там?
Харибда? Кабибра? — готов был сам утонуть, лишь бы утопить своего
врага!
— Да к тому же в воде, а не в вине, не так ли, капитан Пашаль? —
улыбаясь, перебил его Анри. — А меня во время рассказа д'Оверне больше
всего забавляло, что его хромая собака поднимает голову всякий раз, как
он произносит имя Бюг-Жаргаля.
— А вот старушки в Селадасе2, — прервал его Пашаль, — те поступают
совсем наоборот: как только проповедник произносит имя Христово, они
все тут же опускают голову. Как-то раз вошел я в церковь с десятком
кирасиров...
В эту минуту офицеры услышали лязг ружья часового. Это
возвращался д'Оверне. Все замолчали. Д'Оверне несколько раз прошелся по
палатке, скрестив руки на груди. Старый Тадэ, присев в уголке, украдкой
следил за ним, гладя Раска, чтобы скрыть от капитана свое волнение.
Наконец д'Оверне снова заговорил.
LVIII
— Итак, Раек бежал за нами. Солнце уже не освещало даже самой
высокой из окружавших долину скал. Вдруг ее вершину озарил какой-то
отблеск и тут же исчез. Бюг-Жаргаль вздрогнул и крепко сжал мою руку.
«Слушай!» — сказал он.
Какой-то глухой звук, похожий на пушечный выстрел, прокатился по
окрестностям, и эхо подхватило его.
«Сигнал! — мрачно произнес негр. — Ведь это пушка?»
Я молча кивнул головой.
В два прыжка он очутился на высоком утесе, я последовал за ним.
Бюг-Жаргаль скрестил руки на груди и печально улыбнулся.
«Видишь?» — сказал он.
Я посмотрел туда, куда были устремлены его глаза, и увидел
остроконечную вершину, которую он уже показывал мне сегодня, когда я был

522
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
у Мари. Она, единственная из всех, еще была освещена последними
лучами солнца и над ней развевался большой черный флаг.
Д'Оверне замолчал.
— Потом я узнал, — продолжил он немного погодя, — что Биассу,
торопясь покинуть лагерь и считая, что меня уже нет в живых, велел
выставить это знамя еще до возвращения отряда, который должен был
меня казнить.
Бюг-Жаргаль стоял неподвижно, скрестив руки, взгляд его был
прикован к зловещему флагу. Вдруг он стремительно повернулся и сделал
несколько шагов, словно собираясь бежать вниз.
«О Боже! Мои несчастные товарищи!»
Он снова подошел ко мне.
«Ты слышал пушечный выстрел?» — спросил он.
Я не ответил.
«Это был сигнал, брат! Теперь их ведут на казнь...»
Он поник головой. Затем сделал еще шаг ко мне.
«Возвращайся к своей жене, брат, — сказал он, — Раек проводит
тебя». — Он принялся насвистывать какую-то африканскую мелодию.
Собака завиляла хвостом и, казалось, приготовилась бежать в долину.
Бюг-Жаргаль взял меня за руку и попытался улыбнуться, но губы его
дрожали.
«Прощай!» — решительно крикнул он и исчез в окружавшей нас
чаще.
Я окаменел, не до конца понимая, что произошло, но предчувствие
беды сжало мне сердце.
Видя, что хозяин скрылся, Раек подбежал к краю скалы, поднял
голову и жалобно завыл. Затем он вернулся ко мне, поджав хвост. Его
большие влажные глаза беспокойно смотрели на меня. Потом он опять
побежал к тому месту, где только что стоял его хозяин, и отрывисто
залаял. Я понимал его, мы оба ощущали одинаковую тревогу. Я подошел
к нему, и он тут же стрелой помчался по следам Бюг-Жаргаля. Если б он
время от времени не останавливался, поджидая меня, я скоро потерял бы
его из виду, хотя сам бежал так быстро, как только мог. Таким образом
мы пересекли несколько долин, перевалили через несколько лесистых
холмов. Наконец...
Тут голос рассказчика оборвался. Глубокая печаль отразилась на его
лице.
— Продолжай, Тадэ... — с трудом проговорил он. — У меня сил
осталось не больше, чем у дряхлой старухи.
Старый сержант был взволнован не меньше капитана, однако счел
своим долгом повиноваться.

— С вашего позволения... Если вы приказываете, мой капитан... Так
вот, надо вам сказать, господа офицеры, что, хотя этот Бюг-Жаргаль,
которого мы называли Пьеро, и был замечательным негром, добрым,
сильным, смелым, наипервейшим храбрецом на земле, — конечно, после
вас, мой капитан, — я был чертовски зол на него. Никогда не прощу себе
этого, хотя вы, господин капитан, и простили меня. И вот, когда я узнал,
что вас должны казнить следующим вечером, я так разъярился на этого
беднягу, что и передать не могу. Поэтому я с дьявольской радостью
сообщил ему, что либо он, либо десять его товарищей будут расстреляны и
отправятся за вами на тот свет, как говорится, в отместку. Он и виду не
подал, что мои слова его тронули, но час спустя бежал, проделав
большую дыру в...
Д'Оверне сделал нетерпеливое движение. Тадэ продолжал:
— Ну да ладно. Когда мы увидели на горе тот большой черный флаг
и поняли, что негр не собирается возвращаться, — а это нас ничуть не
удивило — с вашего позволения, господа офицеры, мы дали сигнал пушечным
залпом. Мне было приказано доставить десятерых негров к месту
расстрела, которое называлось Чертова Пасть и отстояло от лагеря примерно
на... Ну, в общем, не важно! Вот пришли мы туда, уж понятно, не для
того, чтобы отпустить их на все четыре стороны. Я, значит, велел их
связать, как водится, и расставил солдат. Вдруг вижу, из леса появляется
высокий негр. У меня аж руки опустились. Он подбежал ко мне, весь
запыхавшись, и говорит: «Слава богу, я не опоздал! Здравствуй, Тадэ!»

524
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
Да, господа, больше он ничего не сказал и бросился развязывать
своих товарищей. Я просто остолбенел. Тут, с вашего позволения, господин
капитан, между ними завязался великодушный спор, которому следовало
бы длиться подольше... Да ничего не поделаешь... Виноват, я сам
прекратил его! Пьеро встал на место тех негров... В эту минуту его пес... Бедный
Раек! Он вылетел из лесу да как вцепится мне прямо в глотку. Ему надо
бы еще немножко так меня подержать! Но Пьеро сделал знак, и бедный
пес отпустил меня. Тогда он подбежал к своему хозяину и лег у его ног,
уж этого Бюг-Жаргаль не мог ему запретить... Так вот, господин капитан,
я ведь думал, что вас убили... Я не помнил себя от злости... Я
скомандовал...
Сержант поднял руку, посмотрел на капитана и не смог выговорить
роковое слово.
— Бюг-Жаргаль упал. Одна из пуль перебила лапу его пса... С тех
пор, господа офицеры, — сержант грустно покачал головой, — с тех пор
он и хромает. Тут я услышал, что кто-то стонет в соседней роще. Я
пошел туда — это были вы, господин капитан. Пуля ранила вас, когда вы
бежали к нам, чтобы спасти этого храброго негра. Да, господин капитан,
вы стонали, но не от боли, а от горя. Бюг-Жаргаль был мертв! Мы
принесли вас в лагерь. Ваша рана не была смертельной, как его, и госпожа
Мари выходила вас.
Сержант замолчал.
— Бюг-Жаргаль был мертв, — с глубокой скорбью торжественно
повторил д'Оверне.
— Да, он пощадил меня, а я... я убил его, — сказал Тадэ и поник
головой.
1826

Послесловие1
Так как большинство читателей обычно проявляет настоятельное
желание узнать до конца историю каждого из действующих лиц, которыми их
пытались заинтересовать в ходе повествования, мы предприняли поиски,
дабы удовлетворить его и выяснить дальнейшую судьбу капитана
Леопольда д'Оверне, его сержанта и его собаки. Читатель, быть может,
помнит, что мрачная задумчивость капитана была вызвана двумя
причинами: смертью Бюг-Жаргаля, иначе говоря, Пьеро, и утратой горячо
любимой Мари, которая была спасена во время пожара в форте Галифе как
будто лишь затем, чтобы вскоре погибнуть во время первого же пожара
в Капе. Что касается самого капитана, то вот что мы узнали о нем.
На другой день после большого сражения, выигранного войсками
Французской республики у коалиционной европейской армии,
дивизионный генерал М..., назначенный главнокомандующим, сидел в своей
палатке один и, по донесениям начальника штаба, готовил для Национального
Конвента доклад об одержанной накануне победе. Вошел адъютант и
доложил ему, что с ним желает говорить присланный к нему народный
представитель. Генерал не выносил подобного рода послов в красных
колпаках2, отправляемых Горой3 в войска, чтобы разлагать и опустошать
их ряды, — этих заведомых доносчиков, которым палачи поручали
шпионить за чужой славой. Однако отказаться принять одного из них было
небезопасно, особенно после победы. Кровожадный идол тех времен
любил прославленные жертвы, и его жрецы с площади Революции
радовались, когда могли одним ударом сразить и голову и венец, будь он из
одних шипов, как у Людовика XVI4, из цветов, как у верденских дев5,
или из лавра, как у Кюстина6 и Андре Шенье7. Итак, генерал приказал
впустить этого представителя.
После нескольких весьма сдержанных и вялых поздравлений по
поводу победы, только что одержанной республиканскими войсками,
делегат подошел к генералу и сказал ему вполголоса:

526
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
— Есть еще кое-что, гражданин генерал. Мало победить внешних
врагов, надо уничтожить врагов внутренних.
— Что вы хотите сказать, гражданин делегат? — спросил удивленный
генерал.
— В вашей армии, — ответил комиссар Конвента многозначительно, —
есть некий капитан Леопольд д'Оверне. Он служит в тридцать второй
полубригаде. Знаете ли вы его, генерал?
— Как же, знаю! — ответил генерал. — Я как раз читал сейчас
донесение командира тридцать второй полубригады, в котором говорится о нем.
Он был отличным капитаном.
— Что вы, гражданин генерал! — воскликнул делегат надменно. —
Неужели вы повысили бы его в чине?
— Не скрою от вас, гражданин представитель, таково было мое
намерение...
Тут комиссар властно прервал генерала:
— Победа ослепляет вас, генерал! Будьте осторожны в своих словах и
поступках! Если вы пригреете на своей груди змею, врага
революционного народа, берегитесь, как бы народ не раздавил вас вместе с нею! Этот
Леопольд д'Оверне — аристократ, враг республики, роялист, фельянти-
нец8, жирондист!9 Общественное правосудие требует его к ответу. Вы
должны немедленно выдать его мне.
Генерал ответил холодно:
— Я не могу.
— Как не можете! — вскричал комиссар, вспыхнув от гнева. — Разве
вы не знаете, генерал, что я один наделен здесь неограниченной властью?
Республика приказывает вам, а вы не можете? Слушайте же. Я хочу,
в награду за ваши успехи, прочитать вам сведения, полученные мной об
этом д'Оверне. Затем я должен буду отправить их вместе с его особой
общественному обвинителю. Это выдержка из большого списка имен, и,
я думаю, вы не захотите, чтобы я закончил его вашим. Слушайте:
«Леопольд Оверне (бывший д'Оверне), капитан тридцать второй
полубригады, уличен: primo*, в том, что рассказывал в кружке заговорщиков
какую-то контрреволюционную историю, с целью опорочить принципы
равенства и свободы и возродить старые предрассудки, известные под
именем "королевской власти и религии"; secundo**, в том, что, говоря о
некоторых памятных событиях, например, об освобождении бывших рабов
на Сан-Доминго, он употреблял выражения, отвергнутые всеми истинны-
* первое (лат.).
* второе (лат.).

ми санкюлотами; tertio*, в том, что во время своего рассказа постоянно
пользовался словом "господин" и ни разу не сказал "гражданин"; и,
наконец, quarto**, что упомянутым рассказом он открыто подготовлял заговор
против Республики в пользу партии жирондистов и бриссотистов10. Он
заслуживает смерти». Итак, генерал? Что вы скажете на это? Будете
защищать предателя? Будете колебаться теперь, отдавать ли под суд этого
врага своей родины?
— Этот враг своей родины отдал за нее жизнь, — с достоинством
ответил генерал. — На выдержку из вашего доклада я отвечу выдержкой из
моего. Теперь слушайте вы: «Леопольду д'Оверне, капитану тридцать
второй полубригады, мы обязаны новой победой, одержанной нашими
войсками. Коалиционная армия построила грозный редут. Он был ключом
к победе, взять его было необходимо. Смельчака, который бросился бы
на него первым, ждала верная смерть. Капитан д'Оверне пожертвовал
собой. Он взял редут, погиб на нем, и мы победили. Рядом с ним было
найдено тело сержанта Тадэ из тридцать второй и застреленная собака.
Мы предлагаем Национальному Конвенту отметить в декрете большие
заслуги капитана Леопольда д'Оверне перед родиной». Вы видите, —
продолжал спокойно генерал, — как различны наши задачи. Каждый из нас
посылает свой список в Конвент. В обоих списках мы находим одно и то
* третье (лат.).
** четвертое (лат.).

528
Виктор Гюго. Бюг-Жаргаль
же имя. Вы называете его предателем, а я — героем. Вы хотите его
опозорить, я — прославить. Вы предлагаете воздвигнуть ему эшафот, я —
триумфальную арку. У каждого своя роль. Какое счастье, однако, что
благодаря этой битве ему удалось избежать вашей кары. Слава богу! Тот, кого вы
хотели предать смерти, уже умер. Он опередил вас.
Делегат, в ярости оттого, что вместе с главным заговорщиком исчез
и весь его заговор, пробормотал сквозь зубы:
— Он умер! Очень жаль!
Генерал услышал эти слова и с возмущением воскликнул:
— У вас остается последняя возможность, гражданин народный
представитель! Пойдите и отыщите тело д'Оверне среди развалин редута. Как
знать? Быть может, вражеские ядра пощадили голову капитана,
сохранив ее для гильотины!

ДОПОЛНЕНИЕ

Титульный лист рукописи мелодрамы Ж. де Нерваля «Ган
Исландец»

Жерар de Нерваль
Г АН ИСЛАНДЕЦ
Мелодрама в трех действиях и девяти
картинах
Действующие лица
Ган Исландец.
Граф Тонсберг1, узник, государственный преступник.
Этель, его дочь.
Канцлер Альфельд.
Густав Альфельд2, его племянник.
Мусдемон, подручный канцлера.
Спьягудри.
Ору гике, дронтхеймский палач.
Бекли, его жена.
Кеннибол, Норбит и др., главари повстанцев.
Лже-Ган Исландец.
Смотритель дронтхеймской тюрьмы.
Повстанцы, народ, рудокопы, охотники,
стрелки-аркебузиры; в Мункхольме3 слуги
и солдаты.
Действие происходит в норвежском городе Дронтхейм4 и его
окрестностях и охватывает 48 часов.

532
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Картина первая
Галерея старой цитадели.
Граф Тонсберг, Этель.
Граф Тонсберг входит, опираясь на руку дочери. Они
подходят к большому креслу, и Этель усаживает в него отца.
Этель. Отдохните, отец, в прогулке по длинным галереям этой
цитадели мало приятного, но это единственное, что нам дозволено. День
обещает быть прекрасным! Посмотрите в окно, какое небо...
Тонсберг [хмуро). Я вижу небо только сквозь решетку моей тюрьмы,
да и на ваше будущее, Этель, я тоже смотрю сквозь мои несчастья. [Глубоко
задумывается.)
Этель. Отец и господин мой, думаете ли вы о господине Густаве?..
Надеетесь ли вы, что он скоро вернется? [Тонсберг качает головой.) О боже! Вы
полагаете, он оставил нас?
Тонсберг (резко). Я знаю только, что он обещал вернуться.
Этель. Да, это так.
Тонсберг. Тогда скажите, разве можно верить в его возвращение?
Или он не такой же человек, как другие?
Этель. О! Дорогой отец, господин Густав не похож на других.
Тонсберг. Что знаешь о нем ты, неопытная дева?
Этель. То же, что знали вы, когда доверились ему.
Тонсберг. Он обещал замолвить за меня словечко при дворе, помочь
капитану Дисполсену в его поисках, изобличить моих врагов, вернуть мне
свободу. Поразмыслив, я понял, что это слишком прекрасно, чтобы быть
правдой.
Этель. Как! Отец, вы полагаете, что Густав...
Тонсберг. В конце концов, мы едва знаем, кто он и каков его вес
при дворе. Молодой сорвиголова, который из простого сочувствия нашим
бедам пошел на бездумные обещания...
Этель. Отец, несчастье делает вас несправедливым. Может быть, он
не нашел капитана Дисполсена и...
Тонсберг. И капитан этот тоже!.. Наверняка он бросил меня, предал.
Я так ждал его! Люди... Люди — как льдинки, которые путник принимает
за алмазы, он берет их в руки, бережно прижимает к сердцу и...
Входит Густав.

Картина 1
533
Густав. Я не из их числа!
Этель. Густав!
Тонсберг. Привет вам, господин Густав! Тысяча пожеланий счастья
тому, кто не забыл об узнике.
Густав. Граф Тонсберг, так вы не верили, что я вернусь?
Тонсберг. Положа руку на сердце... Почти не верил. Друг мой,
когда-нибудь вы узнаете, что горе делает недоверчивым, а счастье —
неблагодарным. Но эта девушка нынче утром заметила, что прошло уже пять
месяцев с тех пор, как вы оставили эти края.
Густав. О боже! Этель! Ваша дочь, мой господин, соблаговолила
считать месяцы моего отсутствия! О! Как бы мне хотелось явиться раньше и
сказать, что наши усилия увенчались успехом! Увы...
Тонсберг. Извольте же поведать нам, какие попутные ветры унесли
капитана Дисполсена. Должно быть, ему улыбнулась удача, раз он забыл
обо мне.
Густав. Дисполсен! Благородный граф, я как раз хотел рассказать
о нем. Знаю, вы доверяли ему...
Тонсберг. Разумеется, я рассчитывал на него больше, чем на кого бы
то ни было, ибо, пока я был в силе, он никогда мне не льстил.
Густав. Что ж, ничего не поделаешь! Я видел его сегодня...
Тонсберг. Ваше смущение говорит лучше всяких слов. Он предал
меня.
Густав. Он погиб!
Тонсберг (на мгновение застывает, как громом пораженный). Погиб!..
Не о себе я сокрушаюсь, что мне терять? Но дочь моя! Бедная моя дочь! Я
паду жертвой гнусных происков, а что станется с ней, когда у нее отнимут
отца! Но как капитан умер? Вот в чем вопрос. Если его убили, то я знаю,
кто нанес удар, и тогда — прощай надежда. Он вез мне доказательства
заговора, который плетет против меня канцлер Альфельд.
Густав (изумленно). Канцлер?!
Тонсберг. Да, тот, кто занял мое место и кто должен пугаться
каждого шороха, пока я жив...
Густав. Ваши предположения ошибочны, мой господин, все говорят,
что преступление это — дело рук знаменитого разбойника, Гана
Исландца.
Тонсберг и Этель. Гана Исландца!
Густав. Узнав о гибели капитана, сегодня утром я наведался в дронт-
хеймскую мертвецкую. Там своими глазами видел ужасно изуродованный
труп, без одежды и с глубокими рваными ранами — кровавой росписью
убийцы...

534
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Тонсберг. И вы не слышали ничего о железном ларце,
запечатанном моей печатью?
Густав. Нет, мой господин.
Тонсберг. Всё кончено!
Густав. Но почему? Ларец может быть только в руках Гана
Исландца. Я догоню его, мой господин, я слышал, он бежал к Северным Горам. Я
найду проводника, который знает, где скрывается этот злодей, и, с Божьей
помощью, верну ваш ларец.
Тонсберг. О, неужели это правда? Благородный юноша, не думайте,
что я принимаю ваше великодушное предложение из желания провести
еще несколько дней на этой земле. Бог свидетель, единственная моя
забота — судьба дочери. Вы заставляете меня поверить, что добродетель еще
жива, так скажите же мне, Густав, кто вы. Такая прекрасная душа
достойна самого высокого титула.
Густав. Мое имя, господин, ничего вам не скажет.
Тонсберг. Есть еще один человек, носящий то же имя. Это Густав
Альфельд, племянник человека, который причинил мне столько зла.
Густав. Возможно, несправедливо возлагать на племянника
ответственность за поступки его дяди.
Тонсберг. Довольно об этом, сударь... Моя старая обида всегда со
мной, и, пусть вы заслуживаете уважения, я не в силах спокойно слушать,
когда говорят о канцлере и его семье. [Поднимается с кресла.) Моя дочь
попрощается с вами, ей подобает выразить благодарность единственному
человеку, который, несмотря на наше положение, проявляет к нам интерес
и готов рискнуть ради нас своей жизнью. [Уходит)
Этель, Густав.
Густав, увидев, как побледнела и заплакала Этель, с
волнением приближается к ней.
Густав. Этель! Что с вами?
Этель [слабым, еле слышным голосом). О! Если вы испытываете ко
мне пусть не любовь, а хотя бы жалость, если вы пришли сюда, в эту
тюрьму, не для того, чтобы стать причиной моей смерти, Густав, во имя Неба,
откажитесь от вашего безумного плана. [Сжимает руку Густава.) Во имя
нежной дружбы, которую вы внушили мне... Не подвергайте опасности
свою жизнь! В ней мое единственное утешение и единственная надежда
вернуть моему бедному старому отцу свободу!
Густав. Этель! Вы напрасно тревожитесь! Зачем думать, что это дело
погубит меня?
Этель [в отчаянии сжимает руки Густава). Ах, неужели ты не
знаешь, каков этот Ган Исландец, этот дикий разбойник! Не знаешь, что уби-

Картина 1
535
вать — его страсть. Что ему покорны силы зла. Что он опрокидывает горы
на города. Что под его ногами рушатся своды пещер, что он способен
задувать огонь в маяках на скалах. Он в одиночку уничтожал целые отряды,
посланные на его поимку! И ты думаешь одолеть его всего лишь со
шпагой? Думаешь, для этого довольно одной только твоей отваги?
Густав. Этель, я буду сражаться за тебя! Будь уверена, сила и власть
этого разбойника сильно преувеличены. Он человек, всего лишь человек...
Он убивает до тех пор, пока кто-нибудь не убьет его. И каким бы он ни
был, я не стану колебаться между твоими интересами и твоими слезами, и...
Этель. Моими интересами? Твоя жизнь — вот мой интерес.
Густав. А жизнь твоего отца?
Этель. Отца!
Густав. Да, дорогая Этель, в руки разбойника попали бумаги,
которые могут спасти графа.
Этель. Боже! Боже!
Густав [сжимая ее в объятиях). Благородное создание! Пусть твое
сердце бьется рядом с моим! Я скоро вернусь, и тогда ты станешь моей.
Я хочу спасти твоего отца, чтобы заслужить право называться его сыном.
Этель. Его сыном! О да, предубеждение моего отца против
племянника канцлера развеется благодаря твоим делам и тогда...
Густав. Да, только тогда я откроюсь ему.
Этель. И ты посмеешь, ты — богатый и знатный — жениться на
дочери изгоя!
Густав. Я осмелюсь спросить, достоин ли я ее.
Этель. Я слышу шаги. Уходи, Густав, но если ты не вернешься... Горе
и отчаяние убивают, только это утешает меня.
Уходят.
Входит Мусдемон, который подслушал конец их
разговора, стоя за колонной.
Мусдемон. Извлечь выгоду из подслушанного, догадаться о том,
чего не слышал, — таков верный путь к успеху. А вот и канцлер.
Входит канцлер со своей свитой.
Канцлер Альфельд. Мой приказ нарушили, я запретил пускать
Тонсберга на эту галерею. Такого предателя как ни охраняй — всё будет
мало. Я уже говорил вам, Мусдемон, от его сторонников всего можно
ожидать.
Мусдемон (крайне смиренным тоном). Мой господин, ваша милость
может не сомневаться, я распорядился в полном соответствии с вашими
указаниями, но...

536
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Канцлер. Говорите толком.
Мусдемон. Пусть нас оставят одних.
Канцлер жестом приказывает свите удалиться. Все уходят.
Канцлер. Говорите! Кто осмелился?
Мусдемон {безо всякого почтения). Пока меня здесь не было, я не мог
помешать вашему племяннику...
Канцлер. Моему племяннику!
Мусдемон. Да, господин, я еще раньше слышал, что он
интересуется узником и делает всё возможное, чтобы облегчить его участь, однако
только что я увидел и услышал то, что объяснило причину его интереса.
Я подслушал часть его разговора с дочерью Тонсберга, и насколько я
понял, он противоречит нашим далекоидущим планам о союзе его с дочерью
вице-короля.
Канцлер. Вполне возможно, это всего лишь каприз. Я прикажу не
подпускать его к цитадели. Я всегда знал, что Густав не испытывает к
задуманному нами браку ничего, кроме отвращения, но ему придется
подчиниться, мы это устроим... Что еще ты узнал?
Мусдемон. Дисполсен убит.
Канцлер. Ладно. А что с железным ларцом и бумагами? Они у вас?
Мусдемон. Нет. Убийство — не наших рук дело, капитан был убит и
ограблен на дюнах Урхталя5, говорят, это сделал Ган Исландец.
Канцлер. Ган Исландец! Как? Тот самый разбойник, которого мы
хотим поставить во главе бунтовщиков?
Мусдемон. Он самый... Значит, вам очень нужны эти бумаги?
Канцлер. Хм! Разумеется. Дисполсен — один из самых неутомимых
сторонников графа Тонсберга. Вы же знаете, Мусдемон, последние
приверженцы бывшего фаворита при норвежском дворе малочисленны, но
могущественны. Дисполсен был посредником, ему удалось добиться
нескольких тайных аудиенций с вице-королем, и в результате тот вознамерился
пересмотреть дело, по которому Тонсберга приговорили к пожизненному
заключению. Известие испугало меня, ведь это я занял место Тонсберга и
к тому же именно я способствовал его крушению. Тогда, чтобы отделаться
от Тонсберга раз и навсегда, я решил воспользоваться планом,
подсказанным старым доктором Комбисульсумом6, и я выбрал вас исполнителем
этого плана. Но Дисполсен продолжал действовать и раздобыл
свидетельства, доказывающие невиновность Тонсберга и несправедливость
вынесенного ему приговора. Я послал людей навстречу капитану, но он был
начеку, и они потерпели неудачу. Вы понимаете, что будет, если бумаги попадут
в чужие руки?

Картина 1
537
Мусдемон. Понимаю! Но они должны быть у Гана Исландца,
который убил и ограбил капитана.
Канцлер. Да, и вот что я решил. Я найду его логово, встречусь с ним,
предложу возглавить восстание, а заодно отберу бумаги Дисполсена. Но
что, если он откажется от моих предложений?
Мусдемон. Это невозможно, господин канцлер. Золото, грабежи и
безнаказанность — какой разбойник устоит перед такими соблазнами?
Канцлер. Но вы ведь знаете, Ган Исландец — не просто злодей... Его
ненависть к людям не знает границ, его единственная цель — разрушения и
кровь. Не судите о нем по себе, мой дорогой Мусдемон, подумайте лучше,
как мы сдержим наше обещание вожакам рудокопов, если он откажет
мне?
Мусдемон. На этот случай я подкупил одного горца, он выдаст себя
за Гана Исландца и заменит его. Это неукротимый боец, высокий и
крепкий, как дуб, жестокий и отважный, как волк на снежных полях. Я обещал
ему крупное вознаграждение и свободу, что бы с ним ни случилось.
Канцлер. Так этот Ган Исландец высок ростом?
Мусдемон. Так говорит молва, хотя никто его не видел... Кроме его
жертв.
Канцлер. Меня всегда восхищало, мой дорогой Мусдемон,
разнообразие ваших возможностей. Когда начнется восстание?
Мусдемон. Завтра... Сегодня, если вам угодно. Рудокопы встретили
с гневом и возмущением новые указы, которые лишают их привилегий
и удваивают подати, и за три дня мне удалось поднять более двух тысяч
человек. Знаменем восстания по-прежнему служит имя графа Тонсберга,
наши посланцы только о нем и говорят. Что касается меня, то они знают
меня как некоего Хакета, и это я вложил в уста рудокопов имя графа.
Через два дня они будут у этих стен, вы подавите вами же поднятое
восстание и тем самым окажете новую неоценимую услугу вице-королю, а
заодно навсегда избавите его от опасного государственного преступника,
угрожающего трону, ибо отныне Тонсбергу не будет прощения. На таких
незыблемых основах будет стоять брак вашего племянника Густава с
дочерью вице-короля, а также ваша безграничная власть.
Канцлер. Мусдемон, вы самый преданный и самый усердный из
моих слуг и можете рассчитывать на мою благодарность. Однако
малейшее промедление может погубить всё дело. Мы сейчас же отправимся на
поиски Гана Исландца, его громкое имя придаст мятежу более грозный
характер, а значит, усугубит вину нашего врага и прибавит нам славы за
то, что мы разоблачили его и покарали.
Уходят.

538
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Картина вторая
Деревенская площадь, на заднем плане — горы. Слева —
постоялый двор и столики на улице. За столиками и на сцене
рудокопы, охотники и др.
Охотник [с ружьем в руке, шепотом обращается к крестьянину). Да,
брат мой, этим ружьем я очень скоро подстрелю жирную дичь. И если не
завалю серну или лося, то уж точно продырявлю зеленые плащи и
красные мундиры.
Женщина. Что-что? Что вы такое говорите, сосед Гулдон?
Охотник. Говорю, что у женщин под языком черт пляшет.
Крестьянин. Ты прав, брат Гулдон, дочери Евы любопытны так же,
как их праматерь. [Отводит охотника в сторону.) В деревне поговаривают
о бунте рудокопов. Ты что-нибудь про это знаешь?
Охотник [хватает его за рукав). Тише!
Входят Густав и Спьягудри, садятся за столик. Они
выглядят усталыми.
Спьягудри. Мы добрались до Сконгена7, мой господин, теперь
извольте послушать вашего верного проводника и остановиться на этом
постоялом дворе. Надо набраться сил, чтобы двигаться дальше.
Густав. Колокол звонит. Который час?
Спьягудри. Боже правый! Хозяин, вы напугали меня! Ветер донес
до нас удары колокола Дронтхейма — так оповещают о том, что
надвигается буря. О! Четыре часа! В городе уже, наверное, обнаружили
обезглавленное тело Кнупа8 и мое бегство.
Густав. В самом деле, старик, вам есть чего опасаться. Кроме того,
вас, должно быть, мучает совесть. Откуда, скажите на милость, вы знаете
Гана Исландца, какие общие преступления сблизили вас?
Спьягудри. О благородный хозяин, соблаговолите не доверять
глазам своим... Если мои клятвы вас не убедили, то сделайте милость,
поверьте, что, когда найдут изуродованное тело Кнупа, меня обвинят как
осквернителя и я, невиновный, окажусь в ужасающем положении.
Густав. Но что заставило этого разбойника...
Спьягудри. Господин, Кнуп — его сын.
Густав. Его сын!
Спьягудри. Да, сын. Сын, который наверняка стал бы таким же,
как его отец, но аркебузиры Мункхольма застрелили юношу как
разбойника. Вы же знаете, я скромный смотритель дронтхеймской мертвецкой...
Принесли тело, я уложил его на каменный стол, и вдруг рядом раздался
страшный рев. Это был Ган Исландец. А тело господина Дисполсена...

Картина 2
539
Густав. Дисполсена!
Спьягудри. Да, капитана аркебузиров Мункхольма... Оно лежало
по соседству. «Топором Ингольфа9, отца моего, — ревел разбойник, — я
истреблю всех, кто носит этот мундир! Я поклялся в тот день и час, когда
они убили сына моего Кнупа, и это первая жертва, которую я принес ему.
Она порадует его. О Кнуп, дитя мое, пропали все мои труды! Не увижу я,
как продолжится в тебе род Ингольфа Потрошителя, не перейдет к тебе
по наследству мой каменный топор, наоборот, это я получаю в наследство
твой череп, чтобы пить из него воду морей и кровь человеков!» И с этими
словами он взялся за голову убитого сына и обратился ко мне: «Спьягудри,
помогай!..» — «Боже правый, — воскликнул я, — он же мертв!..» — «Так
что, — дико усмехнулся он, — ты хочешь, чтоб мой каменный топор
занялся свежатинкой?» Я чуть не умер от страха, в глазах у меня потемнело,
ноги подкосились, а когда я пришел в себя, чудовище уже исчезло вместе
с черепом бедного юноши.
Густав. Какой ужас!
Спьягудри. Что мне оставалось делать? Кого, как не меня, обвинят
в этом злодействе? Я имел несчастье провести кое-какие опыты, недруги
объявили меня колдуном, и когда сегодня утром ваша милость попросили
меня стать вашим проводником...
Густав [перебивая его). Смотрите, смотрите, что там за сборище?
Спьягудри. О, наверняка какой-нибудь шарлатан.
В этот момент толпа сгрудилась вокруг пригорка, на который
вышли несколько человек. Один из них протрубил в рог и
потряс белым стягом.
О, да защитят меня силы небесные! Вот уж не думал увидеть здесь
синдика...10
Глашатай. Именем его светлости вице-короля Норвегии! Главный
синдик города Дронтхейма доводит до сведения народа, что голова Гана,
родом из Клипстадура11 в Исландии, убийцы и поджигателя, оценивается
в тысячу королевских экю12.
В толпе перешептываются.
Спьягудри. Ах! Слава богу, это не за мной! Знаете, сударь, ведь это
я направил вице-королю ходатайство о назначении награды за голову Гана
Исландца. Я тогда надеялся, что тело этого чудовища непременно попадет
в руки ко мне как смотрителю...
Густав. Слушайте!
Глашатай. И второе. Голова Бенигнуса Спьягудри, колдуна и
осквернителя, бывшего смотрителя дронтхеймской мертвецкой, оценена в
двадцать королевских экю.

540
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Спьягудри едва не лишается чувств, немая сцена между ним
и Густавом.
Охотник. За голову Гана... Святой Узуф!13 С тем же успехом можно
назначить награду за голову Сатаны!
Спьягудри [Густаву). Меня в самом деле трудно узнать в этом
наряде?
Густав. Да, невозможно. Поправьте немного парик, вот так... Хорошо.
Спьягудри. О! Мой юный господин, умоляю, найдите себе другого
проводника! Я не дойду до гор...
Густав. Успокойтесь, старик. Я помогу вам. К тому же вы слышали
указ...
Спьягудри. Еще как слышал.
Густав. Так вот. Я дам вам тысячу королевских экю и обещаю
добиться вашего помилования.
Спьягудри. Значит, если вам удастся...
Первая старуха. Хвала Божьей Матери нашей! Хотела бы я
посмотреть на голову Гана и убедиться, что глаза его горят, как угли.
Вторая старуха. И не сомневайся. Он только взглянул на дронт-
хеймский собор, и тот сразу загорелся.
Густав. Где вы наслушались этих сказок, матушки? Этот разбойник
такой же человек, как все.
Первый крестьянин. Золотые слова! И он очень хорошо сложен,
и ростом он с сорокалетний тополь... Видный парень!
Второй крестьянин. Ошибаешься, приятель, Ган — карлик.
Густав. Значит, никто его не видел ?
Охотник. Тот, кто Гана видит, видит его в первый и в последний раз.
Густав. Сказки всё это.
Первый крестьянин. Вы, юноша, не стали бы так говорить, если
бы услышали ночью его ужасающий крик: «Ган, Ган, Ган, Ган!» Потому его
так и прозвали, и потому это слово повторяется в его балладе.
Густав. У него и баллада есть?
Первый крестьянин. Еще какая! От нее волосы на голове
шевелятся! Вот послушайте.
Все подходят ближе.
Когда в округе воцарилась
Ночь,
С вершины горной опустилась
Молчь,
Идущему по лесу — горе,
Неосторожен твой поход!

Картина 2 541
Беспечный, ты услышишь вскоре,
Как в чаще чудище ревет!
Там Ган!
Там Ган!
Исландец Ган...
Ган! Ган! Ган! Ган!
Стальной у мужа страшного
Взгляд,
Горит в душе проклятого
Ад.
Там, в глубине пещеры дикой,
Над бедной жертвою склонясь,
Он кормит кровью, плачем, криком
Свой гнев неукротимый всласть.
Там Ган!
Там Ган!
Исландец Ган...
Ган! Ган! Ган! Ган!
Когда танцует и смеется
Народ,
И вдруг внезапно в круг ворвется
Урод,
Из толпы выходит человек в одежде рудокопа и
в шапке, надвинутой на глаза.
Кто он — не сразу понимают,
Но хриплый звук его речей
Не меньше ужаса вселяет,
Чем взор пылающих очей.
Это Ган!
Это Ган!
Исландец Ган...*
Неизвестный приближается и громко повторяет вместе с
крестьянином «Ган! Ган! Ган! Ган!»14 Этот жуткий крик перекрывает
шум и голоса. Люди в страхе отступают и переглядываются.
Неизвестный. Ну, что же вы? Продолжайте.
* Пер. Н.Т. Пахсарьян.

542
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Первый крестьянин [дрожащим, голосом). Это всё.
Охотник. Богом клянусь! Дадут за его голову хоть тысячу, хоть две
тысячи королевских экю, будь он четырех или сорока аршинов ростом, я
его искать не пойду.
Голоса в толпе. И я не пойду! И я! Я тоже!
Неизвестный. Тот, кто всё же осмелится, сегодня ночью найдет
Гана Исландца в руинах Арбара15.
Густав. Добрый человек! Вы уверены?
Неизвестный [глухо). Да.
Густав. А откуда вам это известно?
Неизвестный. Я знаю, где искать Гана Исландца точно так же, как
знаю, где находится Бенигнус Спьягудри. И сейчас они оба очень близко.
[Теряется в толпе)
Спьягудри [дрожа, тихо говорит Густаву). Хозяин! Сударь! Умоляю,
уйдем из этого адского места.
Густав [обращаясь к Спьягудри). Далеко отсюда до руин Арбара?
Второй крестьянин {услышав его вопрос). Руины Арбара! Там
камни поют, кости пляшут, там живет исландский демон. Надеюсь, ваша
милость не собирается туда?
Густав. Почему же нет?
Второй крестьянин. Значит, голова у вашей милости того...
[Легонько стучит себя по лбу)
Густав. Вам-то что за дело? Но если вы знаете короткую дорогу,
извольте показать.
Второй крестьянин. Самый короткий путь туда — спрыгнуть с
самой высокой скалы в самый глубокий поток.
Густав. Разве это одно и то же — бессмысленная смерть и риск,
который может принести пользу?
Уже почти совсем стемнело, толпа мало-помалу рассеялась.
Лишь несколько человек остались за столиками и рядом
с Густавом.
Второй крестьянин. Я всё понял. Вы хотите получить тысячу
королевских экю. [Выходит после ответа Густава)
Густав. Нет, я ищу разбойника, которого вы называете демоном, по
другой причине и не ради себя...
На сцене остается лишь несколько рудокопов.
Один из рудокопов [переодетый Норбит). Я понимаю вас.
[Оглядываясь по сторонам, подходит к Густаву.) У вас благородная цель, не так ли?
Густав [смотрит на него с удивлением). Что вы сказали?
Норбит. Вы делаете это ради графа Тонсберга?

Картина 2
543
Густав. Откуда вы знаете?
Нор бит. Желаю вам успеха. Вы благородный юноша, раз служите
тем, кого притесняют.
Густав. Но...
Нор бит. Молчите! Надеюсь, вам удастся получить у хозяина арбар-
ских развалин то, что вы хотите. Я так же, как и вы, всем сердцем предан
графу Тонсбергу. Идите в ту сторону и самое большее через два часа вы
доберетесь до руин Арбара.
Он отходит и присоединяется к своим товарищам. Они
шепотом о чем-то переговариваются.
Густав (не отрывая глаз от Норбита). Кто этот человек? Ничего не
понимаю. Откуда он знает о моих намерениях? (Обращается к Спьягудри)
Идем, нам пора. (В сторону) Я еще подумаю над этим.
Слышатся раскаты грома.
Спьягудри. Господин, скоро гроза начнется. Сомневаюсь, стоит ли...
Густав. Вперед! Что может быть лучше, чем сразиться с чудовищем
при вспышках молний и реве бури!
Уходят.
Рудокопы выходят на авансцену. Среди них Норбит, Иона с.
К ним присоединяется охотник Гул дон.
Гул дон. Дождь уже начинается, а посланца графа Тонсберга всё
нет. А ведь он обещал нам, что Ган Исландец встанет во главе нашего
восстания.
Норбит. Да, черт возьми! И мне кажется, у юноши, который был
здесь, есть какое-то дело к нему. О! С помощью Гана Исландца мы
одолеем все зеленые мундиры Дронтхейма и Копенгагена16.
И он ас. Дай Бог! Только не хотел бы я ночью стоять рядом с ним
в карауле.
Слышится шум.
Гул дон. Это свои! Господин Хакет, наконец-то!
Появляется Мусдемон.
Норбит. Привет вам, господин Хакет! Мы вас уже заждались.
Мусдемон. Да, правда, пришлось соблюдать осторожность, да к
тому же я не знал дороги. Всё это меня задержало. Сегодня утром я
расстался с графом Тонсбергом. Вот золото, которое он поручил мне передать
вам.
Все рудокопы, кроме Норбита, берут деньги.

544
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Нор бит. Оставьте ваше золото себе, господин посланец. Я солгу,
если скажу, что сражаюсь ради вашего благородного графа. Я борюсь за
справедливость и права моих братьев рудокопов, я хочу, чтобы мои дети и
моя мать не страдали от голода и холода.
Мусдемон. Значит, эти деньги я передам вашей матери. Но будьте
осмотрительны, не повторяйте этих опрометчивых слов, не говорите, что
сражаетесь не ради графа Тонсберга. (В сторону.) Это в наши интересы не
входит.
Нор бит. Но как же так? Почему? Что рудокопов притесняют, мы
знаем не с чужих слов, а кто такой этот граф, этот государственный
преступник...
Мусдемон. Какая вопиющая неблагодарность! Вы гибнете в
рудниках без воздуха и света, вы рабы несправедливых законов. Кто вселил
мужество в ваши сердца? Кто дал вам золото и оружие? Граф Тонсберг и я,
скромный слуга его, а вы, обласканные благодеяниями графа,
осмеливаетесь...
Рудокопы. Его правда. Он прав. Мы не правы. Мы у него в долгу.
Да, господин Хакет, мы пойдем на всё ради графа Тонсберга.
Мусдемон. Хорошо, друзья мои. Несите имя благодетеля вашего от
края до края Норвегии. Вперед! Скажите, Гулдон, Йонас и вы, мой
дорогой Норбит, все готовы?
H о р б и т. Да, наши братья стоят неподалеку, в рудниках Апсилкора17,
они ждут только ваших указаний. Знаменитый охотник Кеннибол еще в
пути, но сегодня ночью он присоединится к нам вместе с отрядом лучших
горцев, и завтра утром, если хотите...
Мусдемон. Да, завтра, на рассвете! Вы пройдете через ущелье
Черного Столба, и Ган Исландец пойдет впереди.
Рудокопы. Это правда?
Мусдемон. Сегодня ночью я приведу его к вам.
Гулдон. Вперед! И пусть Господь не оставит тех, кому помогает
демон.
Слышатся раскаты грома.
Мусдемон. Гроза начинается... Что ж, до встречи, ступайте
навстречу вашим братьям из Апсилкора.
Норбит. Прощайте, господин Хакет.
Уходят.
Мусдемон. До свидания! [Один.) Все хорошо. А теперь в путь — к
канцлеру и его свите. (Уходит.)

Картина 3
545
Картина третья
Помещение внутри старой башни. На стене висят орудия
пыток. Женщина (Бекли) сидит рядом с очагом и жарит заднюю
часть ягненка. Снаружи страшно завывает ветер. Раздается
сильный стук в дверь, Бекли встает и идет открывать.
Бекли. Как ты поздно, Никол, от Дронтхейма до Виглы18 всего шесть
часов пути...
Открывает. Входят Густав и Спьягудри.
Густав. Добрая женщина, дождь льет как из ведра, у вас есть крыша,
а у нас — деньги.
Бекли глядит непонимающе.
Спьягудри [шепотом, Густаву). Хозяин, что вы такое говорите? Или
здесь живет сам дьявол, или это логово какого-нибудь разбойника, что-что,
а золото тут не поможет.
Густав. Молчи!
Бекли. Странники, вижу, ваши ангелы-хранители покинули вас. Чего
вы ищете в этой проклятой башне? Странники, не люди указали вам дорогу
сюда. Люди сказали бы: «Лучше гром и молнии, чем очаг башни Вигла!»
Сюда входит лишь тот, перед кем закрыты двери во все дома, тот, кто
покидает свое жилище, только чтобы выйти к толпе, кто живет за счет
смерти, кому все посылают только проклятия, кто живет лишь преступлениями
человеческими.
Густав. Черт побери, добрая хозяйка, вы нарисовали портрет того,
с кем я с удовольствием свел бы знакомство.
Бекли. Знакомство с ним заканчивается, едва начавшись, но если
такова ваша судьба, пойдите, убейте кого-нибудь или оскверните
мертвеца.
Спьягудри [в сторону, с ужасом). Осквернить мертвеца!
Густав. Что нам за дело! Надо быть безумцами, чтобы продолжать
путь в такую погоду, а впрочем, вот моя шпага, она за всё ответит. Ну же!
Закройте дверь, дует, и возьмите это золото.
Бекли [идет к двери и закрывает ее). Ладно! Оставайтесь за деньги,
оставайтесь. Вы платите за гостеприимство больше, чем платят за убийство.
Да, в первый раз сюда является человек с монетами в руках, не
запятнанных кровью.
Густав и Спьягудри приближаются к очагу.

546
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Спьягудри [сужасом показывает Густаву на мясо, вращающееся на
вертеле). Святой Госгащий19, защитник странников, смилуйся надо мной.
Сударь, куда вы завели меня? Эта колдунья! Этот муж, которого она
дожидается! О-о!
Густав. Не бойтесь. Какая разница, где мы. Главное, я с вами.
Спьягудри [показывает на очаг). А что вы скажете об этом
вертеле? Может, на нем человечина?.. Людоеды!.. Ужин Молоха!20 Где мы? [Он
наклоняется и внимательно рассматривает мясо) О, Небо! Слава богу! Я
вижу хвост.
Густав [посмеиваясь). Ну, и что это доказывает? Может, это огузок
черта.
Раздается стук в дверь.
Бекли [идет к двери). Ну, наконец-то!.. Нет, опять не он.
Входят двое мужчин, один в монашеском одеянии, другой —
в длинной коричневой накидке.
Первый мужчина (Атанас). Не волнуйтесь, добрая женщина, мы
просим вас предоставить нам кров. Я заблудился по дороге из Дронтхейма
в Берген21, а этот достойный человек, который повстречался мне
(указывает на второго мужчину — Гана Исландца), соблаговолил проводить меня
к вашему дому. Он так расхваливал ваше гостеприимство, и, несомненно,
он не ошибся — приютите нас, и Господь убережет ваш урожай от бури и
укроет ваши стада от грозы так же, как вы укроете двух заблудившихся
путников.
Бекли. Старик, у меня нет ни поля, ни стада.
Атанас. Что ж! Коли вы бедны, то ведь бедных Бог любит больше,
чем богатых. Вы состаритесь вместе со своим мужем в почете и уважении
за вашу добродетель.
Бекли. Молчите, старик, на наших головах ваше благословение
обернется проклятием.
Атанас. Господи! Да кто же вы? Какими же преступлениями
омрачена ваша жизнь?
Бекли. Что вы называете преступлением, а что добродетелью? Мы не
можем позволить себе ни того, ни другого!
Снова раздается стук в дверь, Бекли идет открывать.
Атанас [обращаясь к своему спутнику). У этой женщины помутился
рассудок.
Входит Никол Оругикс.
Бекли. Никол, я не могла помешать им...

Картина 3
547
О руги кс. Э! Какая разница, сколько гостей, лишь бы платили!
Заработать можно по-всякому: и путника приютить, и разбойника казнить.
[Подходит к Атанасу) Как, это вы? Господин Атанас, вот уж не думал снова
встретить вас сегодня. Черт меня возьми! Утром вы были рядом с тем
беднягой, но я уверен, что вы не открыли ему дорогу в рай, хотя всё его
преступление состояло лишь в том, что он слишком сильно любил короля и
жить не мог, не нанося его портрет на маленькие медные кружочки,
которые он потом выдавал за золотые.
Атанас. Этот несчастный был достоин жалости больше, чем вы, ибо
он плакал, а вы смеетесь.
О руги кс. Эй, Бекли, подавай ягненка. Я есть хочу.
Бекли подает мясо на стол, все рассаживаются.
[Сидит в центре) Меня задержал в Сконгене чертов доктор Морил, он
хотел дать мне двадцать монет за труп, а этому дьяволу Спьягудри из
Дронтхейма дают сорок! [Обращается к побелевшему Спьягудри.) Эй! Мессир
Парик, что с вами? Ну же! Не бойтесь. Не видите, что ли, эти господа и
я — добрые малые.
Спьягудри [дрожа от страха). О! О! Хозяин шутит...
Оругикс предлагает Неизвестному пиво, но тот отказывается.
О руги к с. Как так? Господин незнакомец, вы отказываетесь от моего
пива?
Неизвестный [вынимает флягу, полную воды, и наливает в свой
стакан). Я дал обет!
Оругикс. Тысяча чертей, сударь, раз вы не пробуете моего пива, я
попробую воду, которая вам так нравится.
Неизвестный. Хорошо! [Наливает воду в кружку Оругикса.)
Оругикс [пробует и тут же выплескивает воду). Клянусь бородой
Сатаны, что за адская жидкость? Это же морская вода!
Спьягудри. Морская вода!
Оругикс. Ну вот! Здесь всё удивляет вас, старый Авессалом, даже
питье рыбака, умерщвляющего свою плоть.
Спьягудри. Увы! Нет, хозяин... морская вода!.. В Норвегии только
один человек...
Оругикс. Да вы сами не знаете, что говорите! И ваше смущение
происходит или от нечистой совести, или от презрения к нам.
Спьягудри. От презрения! Я и презрение, сударь!.. К вам —
вершителю великих дел, мечу правосудия, ужасу всех преступников, щиту
невинных...
Оругикс. Ладно, ладно! Хватит перечислять мои славные титулы!
Правда в том, что я не преуспел в своем деле. Увы! Я всего лишь бедный

548
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
палач захолустной провинции, а ведь мог пойти далеко... Вы не поверите,
но десять лет назад именно меня выбрали для казни графа Тонсберга.
Густав. Графа Тонсберга!
Оругикс. О, теперь и вы удивились, господин молчальник! Да, того
самого Тонсберга, государственного преступника, которого держат сейчас
в Мункхольме, а в прошлом он был канцлером Норвегии и фаворитом
вице-короля. Но в тот миг, когда я уже занес свой топор, чтобы
исполнить великую миссию, послышался крик: «Именем короля, помилован!
Помилован!» Приговоренный встает, и ему передают пергамент. «Великий
Боже! — вскрикивает он. — Пожизненное заключение! Их милость хуже
казни!» На следующий день я получил патент палача города Дронтхейма
и приказ покинуть столицу. Лишив меня места, многочисленные враги
графа наказали меня за медлительность, потому что они-то всё сделали для
того, чтобы приказ о помиловании опоздал. Вот так, господа, мелкие
причины имеют большие последствия... Я — и провинциальный палач! Но я
сделал свой выбор. Ей-богу! К черту честолюбие! Я честно выполняю свою
работу. И я так же счастлив, как многие другие, — я ем, пью, работаю и
крепко сплю по ночам.
А т а н а с. Убивает и крепко спит!
Неизвестный (в сторону). Счастливый малый! Ган! Ган! Ган!
Оругикс. Да, убиваю и сплю, но порой кое-кто мне мешает. Вот,
например, в Дронтхейме есть один старый колдун... Вы, конечно,
слышали о нем, его зовут Бенигнус Спьягудри. (Обращается к Спъягудри, и тот
вздрагивает.) Вы знаете его, доктор?
Спьягудри. Нет, нет, сударь, клянусь вам.
Неизвестный. Не клянитесь!
Спьягудри. Осмелюсь заверить вашу милость, что не знаю, кто это,
но... раз... вам это не нравится...
Оругикс (Неизвестному). А вы, сударь, похоже, с ним знакомы?
Неизвестный. Да, Бенигнус Спьягудри, маленький, толстый старик,
лысый и сутулый... (Спъягудри распрямляет спину.)
Оругикс. Эх! А я ни разу его не видел! Его ремесло схоже с моим,
и он делает всё, чтобы мне навредить. Представляете, он имел наглость
оспаривать у меня право собственности на Гана Исландца!
Неизвестный. Гана Исландца!
Оругикс. А, значит, вы и о нем слышали?
Неизвестный. Да.
Оругикс. Так вот! Каждый разбойник по праву принадлежит мне,
надеюсь, в этом никто не сомневается? А что делает этот чертов
Спьягудри? Он предлагает назначить вознаграждение за голову Гана Исландца.

Картина 3
549
Неизвестный (со зловещим выражением). Он предлагает назначить
вознаграждение за голову Гана Исландца!
О р у г и к с. Да, имеет такую наглость.
Неизвестный. Черная душа!
Спьягудри. Но, может быть, это только слухи...
Ору гик с. Слухи?! Неслыханная, низкая проделка! Мне нужна была
казнь Гана, чтобы выбраться из неизвестности и нищеты, я надеялся на это
дело так же, как на казнь графа Тонсберга. Его скелет стал бы
достопримечательностью! Сколько денег я заработал бы на нем!
Снаружи трубит рог.
Б е к л и. Никол, там гонятся за каким-то злодеем. Это рог аркебузиров
из Мункхольма.
Неизвестный и Спьягудри. Аркебузиры из Мункхольма!
Входит синдик в сопровождении аркебузиров.
Синдик. Именем вице-короля Норвегии! Вы обязаны сообщить, не
укрывается ли здесь Бенигнус Спьягудри, колдун и осквернитель.
Все присутствующие, кроме Оругикса и Атанаса, вскакивают.
Ору гик с. Глядите, господин синдик, ищите. Весь мой дом у вас
перед глазами, что до этих господ, то они попросили у меня приюта из-за
грозы, пусть они сами скажут, кто они и как их зовут.
Атанас [поднявшись со своего места). Я — Атанас Мундер. Мое имя
должно быть вам известно.
Синдик. И ваше лицо — тоже. Садитесь, почтеннейший. (Обращается
к Спьягудри.) А вы?
Спьягудри (в сильном замешательстве). Я\ Я... Я...
Густав. Господин синдик, я королевский придворный. Это человек
из моей свиты. Вам этого достаточно?
Синдик. Да, сударь, конечно... Но есть ли у вас доказательства?
(Густав распахивает плащ на груди.) Королевский орден Даннеброга!22
Достаточно, сударь. (Обращается к Неизвестному.) А вы?
Неизвестный. Отшельник из Вальдерхога23.
Синдик. Когда-то такой уважаемый человек и в самом деле жил
в этих краях... Но, поговаривают, его убили...
Неизвестный. Как видите, это не так. И чтобы доказать мое
искреннее желание помочь вам... Я знаю, где прячется Спьягудри, и готов
проводить вас.
Синдик. Вы?

550
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Неизвестный. Гроза стихла... Следуйте за мной.
Выходят.
Спьягудри (шепотом Густаву). Благородный хозяин, это сон или я
всё еще жив?
Густав. Какой странный человек...
Спьягудри. О! Сударь, я сначала заподозрил, что он... Я испугался...
Но он был так добр, он обманул их... И как ловко...
Густав. Идемте, нам пора.
Спьягудри. Конечно, сударь, но вы помните мое условие... Я буду
ждать вас в сотне шагов от руин Арбара.
Густав. Да, да, вам нечего бояться.
Направляются к выходу.
Атанас (останавливает Густава). Я хотел бы оказать услугу вашей
милости. Если вы соблаговолите поведать мне, какова цель вашего
путешествия...
Густав. Мы хотим осмотреть Северные Горы.
Атанас. Я так и думал, и вот почему я обеспокоил вас: в этих горах
бродят банды взбунтовавшихся рудокопов, вы можете попасть под удар...
Густав. И что же?
Атанас. А вот что... Несчастный фальшивомонетчик, которому я
сегодня утром принес последнее утешение, был тоже из горняков. Перед
смертью он дал мне бумагу, подписанную его именем, и сказал, что она
убережет от всякой опасности того, кто отправится в горы. Мне ничего не
нужно, потому что я возвращаюсь в Дронтхейм, возьмите эту бумагу, и
пусть дар умирающего послужит доброму делу и поможет вам.
Густав. С благодарностью принимаю ваш подарок, и дай Бог, чтобы
ваше пожелание сбылось, хотя мой пропуск всегда при мне. (Показывает
свою шпагу.)
Атанас. Юноша, надеюсь, эта бумага защитит вас лучше, чем ваше
оружие. Прощайте, и да благословит вас Бог.
Уходят.

Картина 4
551
Картина четвертая
Готические развалины. В глубине отвесная скала возвышается
над берегом Балтийского моря24, окруженным заснеженными
или синими горами. В середине сцены полуразрушенный
алтарь, у подножия которого сядет Ган Исландец. Вся картина
освещена лунным светом или тусклым северным рассветом.
Входит Ган Исландец, одетый в звериные шкуры, на
одной его руке висит коричневая накидка, которая была на нем
в предыдущей картине, на плечах он несет тушу убитого
волка, бросает ее на землю и пинает ногой.
Ган Исландец. Ган! Ган! Ган! Вот ты и мертв, волк-убийца. А ты
думал дожить до старости после встречи со мной? Сколько
заблудившихся путников ты подстерег за твою долгую жизнь, полную крови и
растерзанной плоти! Теперь ты сам убит и не видать тебе больше человечины.
А жаль! [Садится рядом с тушей, чтобы содрать с нее шкуру.) Приходится
одеваться в звериные шкуры... Человечья кожа слишком тонка, от
холодов не спасает.
Слышится шум.
Гость! Неужели это тот молодой безумец?.. Нет.
Входит канцлер Альфельд.
Ган (сидя, скрещивает руки на груди). Не в добрый час ты пожаловал
сюда, ибо пришел, повинуясь умыслу, а не инстинкту.
Канцлер останавливается и испуганно оглядывается по
сторонам.
Что такое? Что тебя так удивляет? У меня такие же руки и ноги, как
у тебя, вот только они, в отличие от твоих, не станут добычей диких
кошек и воронов. Ган! Ган! Ган!
Канцлер (миролюбиво). Я пришел сюда не как враг.
Ган. Тогда почему ты пришел в человеческом обличье?
Канцлер. Я намерен оказать вам услугу, если, конечно, вы тот, кого
я ищу.
Ган. Точнее, ты хочешь, чтобы я услужил тебе! Человек, ты не туда
пришел! Я оказываю услуги только тем, кто устал от жизни.
Канцлер. Судя по всему, я принимаю вас за того, кто мне нужен, но
ваш рост... Все говорят, что Ган Исландец — великан.
Ган. А ты прибавь к моему росту мою славу, тогда увидишь, что я
выше этих гор.

552
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Канцлер. Ваша правда! Ну что ж... Поверьте, меня привели сюда
исключительно ваши интересы...
Ган. Мои интересы! Так ты хочешь сообщить мне, что надо где-то
отравить источник, поджечь город, придушить аркебузира из Мункхольма?
Канцлер. Может быть! Послушайте, рудокопы взбунтовались, а вы
знаете, к каким бедам приводят мятежи.
Ган. Да. К убийствам, осквернениям, пожарам, грабежам.
Канцлер. И всё это я предлагаю вам!
Ган. Ган! Ган! Ган! Мне не нужны твои предложения, я всё беру сам!
Канцлер. Я обращаюсь к вам от имени главарей мятежников.
Ган. Это от их имени предлагаешь ты мне убийства и грабежи?.. А
ради чего сами рудокопы взбунтовались?
Канцлер. Они выступают против новых налогов, хотят вернуть свои
привилегии и свободы.
Ган. И такова их цель?
Канцлер. Другой я не знаю.
Ган. Ах, так! Другой ты не знаешь!
Канцлер [доставая кошель). Вот вознаграждение за то, что вы
возглавите бунт.
Ган. Мне это ни к чему. Ты что же думаешь, пожелай я твоего золота
или твоей крови, я стану дожидаться дозволения?
Канцлер [судивлением). Это благодарность от предводителей...
Ган. Не возьму! Мне не нужно золото. Люди охотно продают свои
души, но ни за какие деньги не хотят расставаться с жизнью. Приходится
брать ее силой.
Канцлер. Так я передам предводителям рудокопов, что грозный Ган
Исландец согласился стать во главе...
Ган. Ничего подобного!
Канцлер. Как? Вы отказываетесь принять участие в деле, которое
сулит такие выгоды?!
Ган. Я разрушаю дома, поджигаю города, убиваю крестьян и солдат,
но я делаю это по своей воле!
Канцлер. Если вы примете это предложение, безнаказанность будет
вам обеспечена.
Ган. Это ты тоже от имени рудокопов предлагаешь мне
безнаказанность? Ган! Ган! Ган!
Канцлер. Не стану скрывать, я предлагаю вам это от имени одной
могущественной персоны, которая заинтересована в волнениях.
Ган. Что за персона?
Канцлер. Этого я сказать не могу.

Картина 4
553
Ган [поднимается и хлопает канцлера по плечу). Хочешь, я скажу?
Канцлер отодвигается от него.
Могущественная персона — это великий канцлер Норвегии, граф Альфельд,
а граф Альфельд — это ты!
Канцлер [дрожа). Хорошо, хорошо! Буду откровенен, я в самом деле
Альфельд. И, поверьте, я ваш друг...
Ган. Друг! Дай руку. [Канцлер с отвращением протягивает руку Гану
Исландцу, Ган берет ее и, не выпуская, пристально смотрит в глаза канцлеру)
Если бы в этот миг наши души расстались с телами, то сам Сатана не знал
бы, на ком из нас двоих остановить свой выбор.
Канцлер. Еще раз прошу, подумайте, прежде чем отказаться.
Ган. Я, разбойник, арбарский отшельник и человеконенавистник, еще
раз говорю тебе, великий королевский канцлер... Нет!
Канцлер. Я ждал другого ответа после неоценимой услуги, которую
вы мне уже оказали.
Ган. Какой еще услуги?
Канцлер. Не вы ли отняли жизнь у капитана Дисполсена?
Ган. Дисполсен! Ха! Ха! Капитан мункхольмских аркебузиров.
Канцлер. Именно так.
Ган. Я прикончил его, дабы свершилась месть. Моя, а не твоя. Мунх-
кольмские стрелки убили моего сына, единственную мою надежду на
продолжение рода, и над его телом я поклялся истребить всех до последнего
солдат этого гарнизона! Ган! Ган! Ган!
Канцлер. А не было ли при капитане железного ларца?
Ган. Железного ларца? А, да! Был!
Канцлер. Будьте добры, отдайте его мне, вам этот ларец ни к чему,
а моя благодарность будет безгранична.
Ган. Значит, господин канцлер, этот ящик до крайности нужен твоей
милости!
Канцлер. Нуда.
Ган. И что же я получу, если отдам его тебе?
Канцлер. Всё, что пожелаете, мой дорогой Ган Исландец.
Ган. Мой дорогой! Канцлер, эти церемонии меня оскорбляют. Ты не
получишь ларца!
Канцлер. Подумайте, какую услугу вы окажете мне.
Ган. Именно об этом я и думаю.
Канцлер. Я дам вам состояние, я добьюсь вашего помилования у
вице-короля.
Ган. Позаботься лучше о себе. Ты надоел мне! Ган! Ган! Ган! [Подходит
к канцлеру)

554
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Канцлер. Стойте! Стоит мне только подать знак, и моя свита...
Ган (хватает канцлера за руку). Что ж, давай, зови свою свиту!
Канцлер (дрожа от страха). Нет... расстанемся лучше по-хорошему...
друзьями...
Ган (указывая на мертвого волка). Видишь этого серого волка? Он
был самым страшным хозяином лесов Виглы, но он подошел ко мне
слишком близко. И в один миг вот эта рука отняла у него дыхание и жизнь. Ган!
Ган! Ган!
Канцлер вздрогнул всем телом.
Но знаешь, тигры тигров не пожирают. Я дам тебе уйти отсюда живым,
потому что ты злой, потому что каждое мгновенье твоей жизни, каждый
твой помысел рождает зло для людей и преступление для тебя! Но не
вздумай вернуться, узнаешь тогда, что моя ненависть не щадит никого —
даже подлецов! Уходи!
Канцлер уходит.
Ган снова садится, продолжает снимать шкуру с убитого
волка, но в стороне, противоположной той, куда ушел канцлер,
раздается шум. Ган оборачивается.
Это тот молодой искатель приключений. Для него... Ган! Ган! Ган!
Входит Густав.
Ган (глухим голосом, сидя так, что Густав еще не видит его). Юноша,
знаешь ли ты, что, входя сюда, ты ступаешь ногами на край могилы?
Густав. Зато рукой я сжимаю шпагу.
Ган (встает). Я здесь!
Густав. Я искал тебя.
Ган. Знаешь ли ты, кто я?
Густав. Да.
Ган. И тебе не страшно?
Густав. Уже нет.
Ган. Значит, ты боялся?
Густав. Боялся, что не найду тебя.
Ган. Ты узнаешь меня?
Густав. Да. Ты рудокоп с площади Сконгена и отшельник из башни
Вигла. И я благодарю тебя за то, что ты спас моего проводника.
Ган. Ган! Ган! Ган! Солдаты, которые пришли за ним, были аркебузи-
рами из Мункхольма, я сделал вид, что веду их к его убежищу, а сам повел
по краю пропасти. (Делает жест, как будто толкает кого-то) Этого они

Картина 4
555
никак не ожидали! Что до тебя и этого старого колдуна, то мне любопытно
было посмотреть, как воробей ринется на ястреба. Теперь скажи, какой
смерти ты хочешь от меня?
Густав. Твоей.
Ган. Ган! Ган! Ган!
Густав. Послушай, ты надоел мне до смерти, пора кончать. Три дня
тому назад ты украл железный ларец у одной из твоих жертв. Где он?
Ган. Клянусь Ингольфом, вот ведь злополучный ларчик! Он многим
нужен, а я даже не знаю, почему не выбросил его.
Густав (бросается к нему). Отдай его мне!
Ган. Ты, видно, привык приказывать буйволам и медведям?
Густав. Я не остановлюсь даже перед демоном!
Ган. Придется остановиться, и немедленно!
Они бьются. Густав ловко уворачивается от каменного
топора Гана, и топор наконец разбивается, ударившись об алтарь.
Тогда Ган набрасывается на Густава, хватает его поперек
туловища и бросает на землю. Густав защищается, пока не
раздается ружейный выстрел. Ган испуганно оборачивается.
Появляется Спьягудри с отрядом охотников,
возглавляемых Кенниболом. Ган устремляется к скале, нависающей над
морем.
Спьягудри (приближается к Густаву и помогает ему подняться). О,
мой благородный господин, как я рад, что мы поспели вовремя. Я встретил
внизу этих отважных горцев и...
Густав (бежит за Ганом и кричит охотникам). Не дайте ему уйти!
Все бросаются к Гану и теснят его, угрожая оружием. Ружье
есть только у Кеннибола, пока он заряжает его, Ган отходит
на край скалы, поднимает огромный камень, кидает его и
попадает в Спьягудри (или с помощью куклы можно
изобразить, что он сбрасывает Спьягудри со скалы) и двух или трех
горцев. В тот момент, когда Кеннибол берет его на мушку, Ган
прыгает в пропасть и исчезает (можно поднять люк на сцене
и положить вниз подушку), а затем он проходит под сценой и
мелькает вдалеке.

556
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Картина пятая
Подземный рудник Апсилкора. С левого края сцены —
железная лестница, по которой один за другим спускаются
рудокопы и горцы. На сцене — вооруженные рудокопы с факелами.
Петере спускается по лестнице.
H о р б и т. А вот и ты, Петере!
Петере. Да, мой славный Норбит, а где господин Хакет?
H о р б ит. Он здесь.
Мусдемон [подходит к ним). Да, друзья мои, и, верный своему слову,
я пришел вместе с Ганом Исландцем, он поведет вас за собой.
Петере (вместе с другими). Ган Исландец!
Мусдемон. Вот он.
Рудокопы с опаской приближаются к Мусдемону. В глубине
сцены показывается человек, чья голова возвышается над
всеми, он вооружен топором и одет в звериные шкуры.
Кто-нибудь видел Кеннибола и его горцев?
Норбит. Пока нет.
Мусдемон. Что могло их задержать?
Норбит. Не знаю, они должны были пройти мимо руин Арбара, а
там дорога трудная, к тому же ночная буря...
Мусдемон. Ладно! Выступаем. Мы достаточно сильны, чтобы
ничего не бояться, а Кеннибол нас догонит.
Г у л д о н. Господин Хакет, давайте подождем еще немного. Петере
сказал, что видел в ущелье мункхольмский полк, который движется в нашем
направлении.
Мусдемон. Он ошибся. Правительство еще не знает о вашем
выступлении, и ваш притеснитель канцлер Альфельд спокойно спит в Дронт-
хейме. Послушайте, в моем лице вы видите друга графа Тоисберга,
доверьтесь мне так, как доверяется мне он. Друзья, если мы выступим
немедля, мы не встретим ни одного врага до самого Дронтхейма. Вперед!
Поднимите знамена с надписями: «Смерть тиранам! Да здравствует граф
Тонсберг!»
Густав (во время этой речи спускается по большой железной лестнице,
затем бросается в гущу заговорщиков и кричит). Что здесь происходит?!
Разные голоса. Чужак! Лазутчик! Смерть! Смерть!

Картина 5
557
Мусдемон. Погодите, друзья мои. (В сторону, узнав Густава.) О,
Небо! Густав здесь! Что делать? Какое счастье, что он не знает меня в
лицо. (Громко.) Кто вы?
Густав. Путник. Я заблудился в долине Апсилкора, потерял своего
проводника, а когда услышал крики под землей, я, не зная, в чем дело,
осмелился спуститься сюда.
Мусдемон {рудокопам). Это лазутчик! Убейте его!
Все. Да! Да!
Гул дон. Господин Хакет, пусть смерть этого человека станет для нас
первым подвигом Гана Исландца.
Все. Да! Да!
Густав. Я не боюсь смерти, всего час назад я повстречался с самой
страшной из них. Но вы заблуждаетесь, и, может быть, я окажу вам услугу
тем, что сейчас скажу. Эти знамена и крики говорят о восстании за
освобождение графа Тонсберга, а я имею честь быть его другом.
Голоса. Вы! Вы! Друг графа!
Густав. Да, я друг графа, я хорошо его знаю и утверждаю, что он не
имеет никакого отношения к преступлению, свидетелем которого я стал.
Благородный граф Тонсберг ждет свободы только от справедливого суда
вице-короля, и его настоящие друзья давно ходатайствуют за него и
рассчитывают на скорый успех.
Мусдемон. Хитрость и ложь не спасут вас. За дело, мой дорогой Ган
Исландец!
Лже-Ган (приближаясь). Дайте топор!
Густав. Я сказал правду и скажу еще... (Указывает на великана.)
Этот человек не Ган Исландец!
Общее волнение.
Мусдемон (в ярости). Убей его! (Хватается за плащ Густава, и из его
кармана выпадает бумага.)
Гул дон (живо). Прочтите эту бумагу, сударь, может, она подскажет...
Мусдемон. Я вижу на ней только имя Недлама.
Рудокопы. Недлама!
Нор бит (выхватывая бумагу). Святой Узуф!25 Это записка нашего
бедного друга Недлама, которого вчера казнили в Дронтхейме как
фальшивомонетчика!
Мусдемон. Я думал, это что-то важное... Что ж! Ган Исландец,
уведите его!
Великан направляется к Густаву.
Нор бит (со шпагой в руке бросается ему наперерез). Он не умрет! О,
Боже! Что скажет дух бедного Недлама? Он не умрет!

558
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Петере. В самом деле, господин Хакет, нельзя убивать человека с
бумагой от Недлама!
Мусдемон. Но он лазутчик.
Рудокопы. У него бумага Недлама!
Мусдемон (вне себя от ярости). Ладно! Пусть живет! В конце
концов, это ваше дело. (В сторону.) Как эти оборванцы суеверны! (Громко.) Но
стерегите его, и пусть он идет с нами.
Рудокопы окружают Густава.
Слышится звук рожка, а затем крики: «Кеннибол!
Кеннибол!»
Ну, вот и вы, мой дорогой Кеннибол, идите, я познакомлю вас с вашим
знаменитым вождем — Ганом Исландцем.
Кеннибол (пятится в изумлении). С Ганом Исландцем!
Мусдемон. Он пришел к вам на помощь. Но чем вы так поражены?
А! Так вы опоздали, потому что боялись встречи с ним, а мне про вас
говорили...
Кеннибол. Клянусь всеми норвежскими святыми, дело не в страхе,
а в самом Гане Исландце. Теперь-то я знаю его, этого демона во плоти, я
видел его своими глазами. И кстати, в руинах Арбара вот этот отважный
юноша (показывает на Густава) чуть не погиб под его ударами, когда его
проводник позвал меня на помощь, и, хотите — верьте, хотите — нет, но
после жестокой схватки мы почти одолели его, но он бросился в пропасть,
а уже через мгновенье показался вдали целый и невредимый.
Мусдемон (берет его за руку). Мой храбрый Кеннибол, если бы он не
торопился присоединиться к нам, вы бы не отделались так легко. Я знал
обо всём, Ган Исландец успел рассказать мне по дороге... Посмотрите на
него. [Показывает на великана)
Кеннибол (оборачивается). Это не Ган Исландец! Тот, кого я видел,
был ростом невелик...
Удивленный шепот.
Мусдемон. Вы так думаете, Кеннибол? Но демон как хочет, так и
выглядит.
Кеннибол. Да, правда... Он изменился.
Густав [молча выслушав всё это). Теперь послушайте меня вы,
обманутые рудокопы, и вы, отважные горцы, которым я обязан жизнью.
Мусдемон [поспешно обрывает его). У нас нет времени на пустые
разговоры. Друзья мои, скоро рассвет, поднимемся на землю, пойдем к
ущелью Черного Столба, а оттуда поспешим в Дронтхейм. Захваченный
врасплох гарнизон не окажет нам сопротивления, а заняв город, мы без труда

Картина 6
559
добьемся освобождения благородного графа Тонсберга! В путь, друзья!
Смерть тиранам! Да здравствует граф Тонсберг!
Рудокопы и горцы размахивают флагами и повторяют его
возгласы.
Картина шестая
Ущелье Черного Столба. Еще не рассвело. Входят Мус-
демон и канцлер.
Мусдемон. Простите меня, сударь, за то, что заставил вас ждать.
Мне надо было незаметно ускользнуть от наших бунтовщиков, и под
покровом ночи, когда мы поднялись на поверхность, я сделал это довольно
ловко. А задержались мы из-за непредвиденных обстоятельств.
Канцлер. Каких же?
Мусдемон. Вожак горцев, Кеннибол, прибыл с большим
опозданием. Кроме того, появился один непрошеный свидетель.
Канцлер. Кто он?
Мусдемон. Ваш племянник.
Канцлер. Густав?
Мусдемон. Да, он как безумный ворвался на наш шабаш...
Канцлер. Не понимаю, каким образом...
Мусдемон. Я тоже. Но я принял меры предосторожности,
бунтовщики глаз с него не спускают. Конечно, он сможет где-нибудь укрыться
под шумок или ввязаться в драку, но дело не займет много времени, так
что с ним не приключится ничего худого.
Канцлер [обрывая его). Хорошо. А что ваш Ган Исландец, как его
приняли?
Мусдемон. Без малейших сомнений.
Канцлер. Так вы говорите, что рудокопы уже выступили...
Мусдемон. Да, сударь. Меня поджидала лошадь, и только
благодаря этому я намного опередил их. Но нам пора уходить и предоставить им
возможность попасть в лапы солдат.
Канцлер. Боюсь, вы дали им собрать слишком большие силы. Что,
если это восстание разрастется так, что станет опасным для нас самих?
Мусдемон. Это невозможно. Здесь, в ущелье, на них неожиданно
нападет полк Мункхольма, и что смогут сделать несколько сотен плохо
вооруженных людей...
Канцлер. Чудесно. Как только я буду убежден в нашей победе, я
созову трибунал, перед которым предстанет граф Тонсберг, и вы будете
в нем обвинителем.

560
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Мусдемон. Я? Но, сударь...
Канцлер. Да, именно вы. И это новое доказательство моего доверия
к вам. Впрочем, эту роль никто, кроме вас, сыграть не сумеет: в Дронтхей-
ме вы никому не известны, потому что до сих пор я использовал вас только
за его пределами. И отныне ваша судьба предрешена.
Мусдемон. Если только какой-нибудь досадный случай...
Канцлер. Нам нечего больше бояться, ко всему прочему я только
что узнал о смерти старого доктора Комбисульсума, а это значит, что наша
тайна известна теперь только нам двоим.
Мусдемон. Но, насколько мне известно, перед смертью он говорил
с Дисполсеном...
Канцлер. Дисполсен! Он тоже мертв. В любом случае, мой дорогой
Мусдемон, не пугайтесь, если даже непредвиденные обстоятельства
вынудят меня обвинить вас в преступлении. Вы знаете, как я могуществен, мое
золото сумеет отворить любые темницы и разорвать любые цепи, хотя я
всё же верю, что до этого не дойдет. А теперь поспешим, надо догнать мою
свиту, я пошлю гонца с приказом полковнику мункхольмских стрелков, а
мы во весь опор помчимся в Дронтхейм.
Мусдемон. По-моему, я вижу, как сверкает оружие.
Канцлер. Уходим.
Уходят.
Появляется полк аркебузиров Мункхольма, солдаты
останавливаются, офицеры выходят на авансцену.
Торик. Вот оно — ущелье Черного Столба. Бог знает где приходится
искать этих чертовых рудокопов! Нечего сказать, достойный поход!
Офицер. Каменотесы, охотники, люди, которые не сумеют
построить в каре даже сотню человек.
Торик. Но вы же слышали, что во главе бунтовщиков стоит опасный
человек, громадный, как Голиаф, разбойник, который пьет только
человеческую кровь.
Офицер. Бррр! Бьюсь об заклад, этот великан не умеет ни ружье
зарядить по всем правилам, ни с карабином управиться как положено.
Торик. Да, хорошенькое дельце, честное слово, каково же мы будем
выглядеть, когда скрестим наши шпаги с заступами и вилами для навоза!
Полковник. Торик, сколько раз тебе повторять, ты слишком много
себе позволяешь. Приказы не обсуждаются. [В сторону.) А от канцлера до
сих пор ничего нет.
Среди солдат появляется Ган Исландец в коричневой
накидке и хлопает полковника по плечу.
Ган. Полковник!

Картина 6
561
Полковник [смотрит на него с удивлением). Что вам нужно?
Ган. Полковник, я хочу дать вам один совет.
Полковник. Вы!
Ган. Я. Хотите одним ударом уничтожить всех бунтовщиков?
Полковник. Это было бы неплохо для начала кампании.
Ган. Так вот! Видите на склонах густой кустарник? Немедленно
пошлите туда всех ваших солдат, пусть они затаятся там и ждут. Очень скоро
рудокопы будут здесь, я видел, как они входили в ущелье. Когда раздастся
выстрел, нападайте! Победа будет легкой.
Полковник. Благодарю вас, вы смелый человек. Но откуда вам
известно...
Ган. Не важно. Главное, знайте: ваша победа доставит мне великое
наслаждение.
Полковник. Но кто вы?
Ган. Я пришел не для того, чтобы болтать об этом.
Полковник. Кем бы вы ни были, оказанная нам услуга послужит
вам охранной грамотой. Ведь вы могли быть в рядах мятежников.
Ган. Я отказался.
Полковник. Но скажите, правда ли, что во главе бунтовщиков
стоит знаменитый Ган Исландец?
Ган. Ган Исландец...
Полковник. Да, да.
Ган [глухо). Ган! Ган! Ган!
Полковник. Так ответьте же!
Ган. Я всё сказал. [Поворачивается, чтобы уйти.)
Полковник. Оставайтесь с нами, и, если всё будет так, как вы
сказали, я обещаю вам хорошее вознаграждение.
Ган. Прощайте. Будь вам нужна награда за убийство людей, я бы
золотом заплатил вам за их кровь. {Уходит.)
Полковник. Странный человек...
Т о р и к. А голос у него страшный.
Полковник. Вдруг это ловушка? Кто его знает...
Появляется гонец.
Гонец. Полковник!
Полковник. Слушаю вас.
Гонец. Имею честь передать вам депеши от его милости канцлера
Альфельда.
Полковник. Хорошо. [Просматривает депеши.) Передайте его
милости, что приказы будут исполнены.
Гонец уходит.

562
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Удивительное дело: эти указания совпадают с тем, что сказал этот
неизвестный... Вперед! Я слышу шум... Пусть все укроются за скалами...
Передвижение солдат, выполняющих приказ.
На сцену выходят руд окопы. Гулдон и Кеннибол
останавливаются на авансцене.
Кеннибол. Говоря откровенно, мой старый товарищ, этот холодный
ветер страшно кусает щеки.
Гулдон. Клянусь святым Сильвестром26, ангел ветра со всей силы
подгоняет нас своими крыльями. По-моему, если, конечно, кому-то
интересно мое мнение, надо поджечь старые елки на этих горах. Славное было
бы зрелище — армия, греющаяся у горящего леса.
Кеннибол. Не богоугодное это дело. А косули, а фазаны?! Жареная
дичь — это прекрасно! Но зачем же ее сжигать!
Вбегает H о р б и т.
Нор бит. Кеннибол, нас предали! Ионас только что присоединился
к нам, он видел в Левите27 драгун и улан. Полк аркебузиров из Мункхольма
идет сюда. Поспешим, уйдем из этого ущелья. Вернувшись в Сконген, мы
еще сможем защитить себя.
Кеннибол. О господи! А где господин Хакет?
Нор бит. Будь уверен, он предатель или трус! В самом деле, где он,
этот Хакет?
Гулдон. Великий Боже!
Кеннибол. Неужто это правда?!
H о р б и т. Ну же! Гулдон! Кеннибол!
Кеннибол. Думаю, разумнее будет остановиться.
Гулдон. А еще разумнее — отступить.
Нор бит. Остановиться... Отступить... Проклятие! Надо идти вперед!
Кеннибол. А как же аркебузиры...
Гулдон. Драгуны и уланы...
Нор бит. А нищета?! А моя бедная мать, которая умирает от голода
и холода?!
Гулдон. Да помогут нам святые угодники!
H о р б и т. Попроси лучше помощи у своей шпаги.
Гулдон. Смелые речи молодому человеку ничего не стоят, но
подумайте...
Нор бит. Я думаю. Думаю, нам бесполезно возвращаться в горы.
Наши имена известны, наше участие в мятеже — тоже. Умирать так
умирать — я предпочту смерть от пули, а не от веревки на виселице.

Картина 6
563
Гулдон. Черт! Норбит прав.
Кеннибол. Дай мне руку, друг, мы попали меж двух огней. Лучше
устремиться прямо к пропасти и попытаться преодолеть ее, чем рухнуть
в нее, отступая.
Пока они переговариваются, рудокопы, Лже-Ган Исландец и
Густав выходят на сцену. С другой ее стороны виден
прячущийся за деревом Ган Исландец с ружьем.
Норбит. Так что ж! Вперед!
Кеннибол. Послушайте, друзья, может, солдаты еще далеко... Но для
большей безопасности передайте по рядам строжайший приказ соблюдать
тишину.
Гулдон. Да, тишину.
Слышно, как рудокопы шепотом передают друг другу приказ.
Ган Исландец (в скалах, так что никто его не видит). Тишина! Ган!
Ган! Ган!
Рудокопы в испуге смотрят туда, откуда доносится голос Гана
Исландца. Ган стреляет, и по его сигналу на окружающих
ущелье скалах появляются солдаты.
Гулдон. О боже! Мы окружены! Что делать?
Рудокопы мечутся в поисках укрытия.
Со стороны скал появляется офицер с белым флагом.
Командир аркебузиров. Мятежники, мы заняли все высоты.
Многочисленные отряды уже на подходе, они поддержат нас, сопротивление
бесполезно! И всё же, желая сохранить несчастным жизнь, вице-король
обещает помиловать всех, кто сложит оружие.
Возгласы рудокопов.
Гулдон. Раз так, то позвольте нам посовещаться.
Снова появляется Ган Исландец и, пока Гулдон говорит,
стреляет в командира аркебузиров. Командир падает, а солдаты
устремляются на рудокопов с криками: «Измена! Месть!»
Начинается бой. В самый разгар схватки Кеннибол
приближается к Лже-Гану Исландцу.
Кеннибол. Дух зла! Ты, кому подчиняются силы ада! Спаси нас!
Спаси!
Лже-Ган. Отдай мне ружье, мой топор сломался. (Беретружье,
стреляет и принимается снова заряжать.)

564
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Кеннибол. О боже! И это злой дух! Он стреляет хуже меня!
Несколько аркебузиров подкрадываются к ним сзади и
захватывают их в плен. Раздаются возгласы: «Победа! Ган Исландец
схвачен!» Рудокопы не оказывают даже слабого
сопротивления. И тут со скал доносится страшный крик: «Ган Исландец
схвачен! Ган! Ган! Ган!»
Кажется, весь лес объят пламенем. Каменные глыбы
срываются со скал на головы победителей. И наконец, на самой
высокой скале показывается Ган Исландец, который сталкивает
вниз огромные камни, разбрасывает горящие ветки и
повторяет: «Ган Исландец схвачен! Ган! Ган! Ган!»
Действие третье
Картина седьмая
Зал суда в Дронтхейме
Зал, затянутый черным и освещенный тусклыми
светильниками. Черный стол, за ним сидят шесть судей во главе с
канцлером Альфельдом. За другим столом, слева от суда, — Мус-
демон в длинной черной мантии, на голове его огромный
парик. Обвиняемые сидят на деревянной скамье. На заднем
плане, за решеткой, толпа.
Канцлер, Мусдемон, Тонсберг, Густав, Кеннибол,
Лже-Ган, народ, стражники с алебардами и др.
Поднимается занавес, канцлер обращается к Тонсбергу.
Канцлер. Обвиняемый, встаньте.
Тонсберг встает.
Ваше имя?
Тонсберг. Когда-то меня называли графом Тонсбергом, князем
Волленским28, Великим канцлером Норвегии, рыцарем Священной
империи...
Канцлер. Обвиняемый, суд спрашивает вас, не кем вы были, а кто
вы есть.
Тонсберг (с негодованием). Хорошо! Теперь меня зовут Иоганн
Тонсберг, и я никто иной, как ваш благодетель, господин канцлер. Я заметил
вас, когда вы были бедны и никому не известны, а теперь, занимая место,

Картина 7
565
с которого сами же сбросили меня самым недостойным образом, вы
осмеливаетесь спрашивать, кто я. Теперь вы меня не узнаете.
Канцлер. Тонсберг! Не тратьте время суда, ваше имя лишь
напомнило ему о позорном приговоре, который уже был вынесен вам.
Тонсберг. Если он для кого-то и позорен, граф Альфельд, то не для
меня.
Канцлер. Сядьте и здесь, перед лицом суда, не оскорбляйте судей,
которые вынесли вам этот приговор, и вице-короля, который этих судей
вам дал. (Обращается ко второму обвиняемому!) Ваше имя?
Лже-Ган. Ган Исландец.
Тонсберг. Самостоятельно ли или по чужому наущению вы взяли
на себя командование мятежниками?
Лже-Ган. Меня уговорили.
Канцлер. Кто толкнул вас на преступление ?
Лже-Ган. Человек по имени Хакет.
Канцлер. Кто такой Хакет?
Лже-Ган. Человек Тонсберга.
Канцлер. Тонсберг, вы знаете некоего Хакета?
Тонсберг. Я мог бы задать этот вопрос вам.
Канцлер {обращается к Мусдемону). Тайный секретарь, скажите,
находится ли Хакет среди обвиняемых?
Мусдемон. Нет, сударь, он исчез.
Канцлер. Его разыскивают? Известно ли, как он выглядит?
Кеннибол. Известно. Это ничтожество низенького роста, с лицом
открытым, как врата ада. И знаете, его голос очень похож на голос господина,
что пишет за тем столом и которого, кажется, называют тайным
секретарем. Скажу больше, если бы тут было побольше света, а у секретаря —
поменьше волос и они не скрывали бы его лица, я подумал бы...
Канцлер. Сядьте на место, обвиняемый, и не смейте оскорблять суд
порочащими сравнениями.
Один из судей. Однако, господин председатель, это лишь описание
преступника, и если обвиняемый Хакет действительно похож на тайного
секретаря, это может быть полезным...
Канцлер (Лже-Гану). Обвиняемый Ган, вы много раз говорили с Ха-
кетом, скажите, действительно ли этот человек похож на нашего тайного
секретаря.
Лже-Ган (заговорщически переглянувшись с Мусдемоном). Нисколько,
ваша честь.
Канцлер (судьям). Вот видите. (Кенниболу) Встаньте, обвиняемый.
Назовите ваше имя.

566
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Кеннибол. Вилфрид Кеннибол с Кьёленских гор.
Канцлер. Были ли вы среди мятежников?
Кеннибол. Да, ваша честь. Правда дороже жизни. Я возглавлял горцев.
Канцлер. Кто толкнул вас на преступление?
Кеннибол. Наши братья рудокопы сетовали на королевский указ,
вот и всё... Что может быть проще, ваша честь? Кому же понравится,
когда у него отнимают даже жалкую хижину и пару драных лисьих шкур.
Правительство не прислушалось к их мольбам, и они взбунтовались, а нас
попросили помочь. В такой малой просьбе не принято отказывать
братьям... Ну, и вот...
Канцлер {развертывая знамена). Вы узнаете эти знамена?
Кеннибол. Да, ваша честь, эти стяги дал нам вероломный Хакет.
Канцлер. Вам больше нечего сказать суду?
Кеннибол. Только то, что я не заслужил смерти.
Садится на место. Густав, последний из обвиняемых и до сих
пор находившийся в тени, поднимается.
Голоса. Густав Альфельд!
Мусдемон [вставая). Благородные судьи, одно имя племянника его
светлости является для него достаточной защитительной речью, барон
Густав Альфельд не может быть мятежником. Похоже, бунтовщики
захватили его в плен, только так можно объяснить его присутствие в ущелье
Черного Столба!
Густав. Что я слышу?!
Мусдемон. Суд отказывается от всяких обвинений в отношении
вас и сожалеет о том, что вам пришлось сидеть на скамье, оскверненной
Тонсбергом и его сообщниками.
Густав. Вы ошибаетесь! Здесь только я заслуживаю обвинения,
суда и приговора, потому что я единственный, кто виновен. (В сторону.)
Несчастные! Только так я могу вас спасти!
Мусдемон и канцлер. Единственный, кто виновен!
Ропот.
Канцлер. Тихо! Вы, Густав, объяснитесь!
Густав. Да, я знаю, что после такого признания меня ждет смертная
казнь, но я знаю также, что умру без угрызений совести и сожалений. Не
удивляйтесь моим словам, господа судьи, в душе и судьбе человека бывают
тайны, которых вам не понять и которые может судить только Небо. Да,
я виновен. Тонсберг ни в чем не замешан, остальные несчастные — лишь
жертвы заблуждения. Именно я поднял восстание, я раздал рудокопам
знамена, послал деньги и оружие от имени графа Тонсберга. Хакет был
моим человеком.

Картина 7
567
Канцлер. Горе мое велико, равно как и мое удивление, но, пусть мне
придется приговорить собственного племянника, не сомневайтесь, господа
судьи, мне хватит мужества подать вам пример. [Густаву) Остается
спросить вас: с какой целью вы толкнули народ на бунт?
Густав. Я не могу ответить на ваш вопрос.
Канцлер. Не было ли у вас любовной связи с дочерью Тонсберга?
Густав. Господин канцлер, довольствуйтесь моей жизнью, но не
оскорбляйте благородную и невинную девушку.
Канцлер. Тонсберг, каковы были ваши отношения с Густавом
Альфельдом?
Тонсберг. Я знал его только как Густава. Я никогда не согласился
бы принять его, если бы знал, что он ваш родственник. Мне казалось, что
его влечет ко мне лишь сочувствие, и, если он совершил преступление ради
моего освобождения, я могу осудить его и пожалеть от всей души, но я
никак не замешан в его делах.
Канцлер. Суд решит, так это или нет. Итак, тайный секретарь,
каковы ваши выводы?
Мусдемон. Господин председатель, благородные судьи, сторона
обвинения одержала победу. Обвиняемый Густав Альфельд преуспел в
доказательстве своей вины, но не снял обвинений с Тонсберга и его сообщников.
Я требую у правосудия, чтобы все обвиняемые были признаны виновными
в государственной измене.
Канцлер. Суд удаляется на совещание. Вам, господин тайный
секретарь, поручается выдать вознаграждение, обещанное за поимку Гана
Исландца. [Удаляется вместе с судьями.)
Мусдемон [одному из аркебузиров). Это вы, Торик, схватили
разбойника?
Торик. Да, это я.
Мусдемон [Лже-Гану). Ган Исландец, встаньте. Узнаете ли вы в этом
аркебузире того, кто захватил вас в плен?
Лже-Ган. Да, сударь.
Мусдемон. Подойдите, Торик, вот награда, обещанная главным
синдиком.
Торик поспешно подходит, но из толпы раздается голос.
Голос. Аркебузир из Мункхольма, ты не поймал Гана Исландца!
Торик. Кто это говорит?
Ган [раздвигая толпу). Я!
Торик. Ты! И кто же, по-твоему, схватил этого разбойника?
Ган. Никто. Потому что этот горец — не Ган Исландец!
Общее изумление.

568
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Мусдемон [тихо, Лже-Гану). Держись молодцом, мы тебя выручим!
[Громко, Лже-Гану.) Вы утверждали, что вы Ган Исландец, подтверждаете
ли вы свои слова под страхом смерти?
Лже-Ган. Да, сударь.
Ган. Ты лжешь, горец, лжешь! Не упорствуй, откажись от имени,
которое раздавит тебя. Не становись на дороге судьбы!
Лже-Ган. Я Ган Исландец!
Ган. Горец, говорят, что Ган Исландец пьет кровь... Если ты — это
он... [Он вонзает кинжал в аркебузира из Мункхолъма, и тот замертво
падает к ногам Лже-Гана) Вот тебе кровь! [Достает из-под накидки череп
и протягивает его Лже-Гану. Лже-Ган в ужасе отталкивает его и падает,
пронзенный вторым ударом кинжала. Ган снимает накидку>.) И что же? Где
Ган Исландец?! Ган! Ган! Ган!
Мусдемон [в полном смятении). Хватайте это чудовище!
В конце этой сцены возвращаются канцлер и судьи.
Мусдемон. Ваша честь...
Ган. Я Ган Исландец, не трудись обвинять меня! Судьи Дронтхейма, я
сын Ингольфа Потрошителя, дух его во мне. Я совершил больше убийств
и поджогов, чем вы за всю вашу жизнь вынесли несправедливых
приговоров. Я ненавижу людей, моя цель — уничтожение. Я убивал аркебузиров из
Мункхолъма везде, где находил, я сбросил целое войско со скал и душил
одиночек в горах. Я мстил за моего сына, которого они убили! Теперь,
судьи, моего сына больше нет. Дух Ингольфа давит грудь мою, я остался
один, мне некому передать его, потому что меня лишили наследника. Я
устал от жизни. Я вдосталь напился крови. Дайте мне умереть!
Судьи совещаются между собой. В это время один из них
обращается к Гану Исландцу.
Судья. Несчастный! Ради чего вы совершили столько преступлений?
Ган. Клянусь вам, господин судья, что не ради богатства, как канцлер.
Что-то толкало меня изнутри.
Судья. Верите ли вы в Бога?
Ган. А почему нет? Бог нужен мне, чтобы кощунствовать.
Другой судья [вставая). Именем вице-короля Норвегии, оглашаю
приговор, который мы, судьи Дронтхейма, вынесли, руководствуясь своей
совестью: «Иоганн Тонсберг — невиновен. Кеннибол и его сообщники —
виновны, хотя и были введены в заблуждение. Густав Альфельд виновен в
государственной измене.
Суд приговаривает Густава Альфельда к казни через
обезглавливание на площади этой же ночью, после лишения всех званий и наград.

Картина 8
569
Иоганн Тонсберг, суд оправдывает вас и отправляет обратно в тюрьму
Мункхольма.
Кеннибол, суд приговаривает вас к заключению на десять лет.
Таков приговор, вынесенный верховным судом Дронтхейма».
Что до вас, Ган Исландец, то процесс по вашему делу начнется
завтра, и скоро вы поплатитесь за все ваши преступления.
Канцлер. Стража, препроводите заключенных в тюрьму Мункхольма.
Ган [срадостью в голосе). Мункхольма!
Все уходят.
Картина восьмая
Темница в тюрьме Мункхольма.
Густав [один, закованный в цепи). Я добился своего! Всё
исполнится! Нет, скорее, всё уже исполнилось. Я спас отца той, которую люблю, я
спас и ее тоже, сохранив ей отца, всё получилось, остается только умереть.
Одно только желание не дает мне покоя — я хотел бы увидеть ее перед
смертью! Напрасные надежды! Близится роковой час, но мне не суждено
даже это печальное утешение.
Слышится шум.
Они уже идут... Великий Боже! Что я вижу?! Это она!
Входят Этель и Атанас. Священник остается у двери
в глубине сцены.
Этель. Густав! Что ты наделал? Несчастный! Ты пожертвовал собой
ради меня и моего отца!
Густав. Этель!
Этель. Друг мой, я пришла, чтобы спасти вас.
Густав. Спасти меня! Этель, ты заблуждаешься, побег невозможен.
Этель. Я знаю. Но я предлагаю другой путь. Нет, Густав, ваш
эшафот не будет возведен. Чтобы жить, вам достаточно обещать жениться на
дочери вице-короля.
Густав. Что слышу я?
Этель. Не перебивайте меня. Меня прислал граф Альфельд, ваш
дядя, он обещает спасти вас и даже снять с вас все обвинения, если вы
согласитесь поддержать его планы и заключить этот союз. Он выбрал меня,
чтобы передать вам это, потому что думает, будто я имею влияние на вас.
Густав. Этель, прощай! Когда будете уходить, скажите, чтобы
позвали палача!

570
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Этель ( с отчаянием). Ты хочешь умереть! А я хотела принести самую
большую жертву, на какую может пойти любовь. Нет, Густав! Согласись,
живи! Твоя жизнь — это и моя жизнь!
Густав. Этель, ради тебя я с радостью пойду на эшафот, а с любой
другой женщиной, кроме тебя, я с ужасом пойду даже к алтарю. Ни слова
больше. Ты огорчаешь меня и оскорбляешь тоже. (Он оборачивается и
видит Атанаса.) Что вам нужно?
Атанас. Сударь, я пришел к вам с посланницей графа Альфельда,
мне поручено...
Густав. А, это вы, почтенный! Мы встречались с вами в башне Виг-
лы.
Атанас. Да, сын мой, ваше лицо внушило мне живейший интерес, и
я до сих пор не могу понять, как такой с виду добродетельный юноша мог
запятнать себя подобным преступлением.
Густав (в сторону). Преступлением!
Атанас. Сын мой, помолитесь и подумайте, я скоро вернусь.
(Обращаясь к Этель.) Идемте! Мы должны покинуть узника, время идет...
Этель. Отец, я не могу пойти с вами. Сначала вы должны обвенчать
Этель Тонсберг с Густавом Альфельдом. (Густаву) Если бы ты был, как
прежде, силен, свободен, именит, я оплакала бы свою роковую участь и
не стала бы соединять свою судьбу с твоей. Но теперь, когда ты такой же,
как я, узник, опозоренный, загнанный, теперь я иду к тебе, надеясь, что ты
соблаговолишь позволить той, что не могла быть твоей спутницей в жизни,
стать ею в твоей смерти, ибо, я вижу, ты любишь меня и не сомневаешься,
что я не переживу твоей гибели. (Атанасу) А вы, старик, вы замените нам
семьи и наших отцов. Эта темница станет храмом, а этот камень —
алтарем. Вот мое кольцо. Благословите нас и обвенчайте.
Атанас. Дети мои, дети, что вы делаете?
Дверь открывается.
Этель. О боже! Мы не успеем!
Входят тюремный смотритель и Оругикс в
сопровождении стражи.
Тюремный смотритель. Заключенный, я получил приказ
перевести вас в другое место. В эту темницу поместят преступника пострашнее.
Следуйте за этим стражником.
Густав уходит в сопровождении стражи.
Смотритель. Ну вот, Никол, и вы еще плачетесь? Славная вам
предстоит работенка.

Картина 8
571
Ору гике. События мчатся галопом, мой дорогой Клал. Схвачены,
приговорены, и все за несколько часов!
Смотритель. Черт! Времени нельзя было терять, боялись, что
народ поднимется на защиту обвиняемых.
Ору гик с [со смехом). И, может быть, на защиту Гана Исландца...
Смотритель. О! Что до Гана...
О р у г и к с. Его казнь мне очень пригодится.
Дверь открывается, вводят Гана Исландца, стражники
приковывают его к стене.
Ган. Ты уверен?
Оругикс. О да! Еще как.
Ган. Так ты думаешь, что сможешь выпустить из тела Гана Исландца
дух Ингольфа, и он при этом не заберет твою душу?
Оругикс. Ха-ха-ха! Это мы еще посмотрим.
Ган. Посмотрим, посмотрим.
Оругикс. Шутки в сторону, мне дела нет до твоей души, давай
лучше поговорим о твоем теле. Послушай, тебе оно больше не нужно, после
смерти-то. Так вот. По закону, ты можешь продать его палачу. Так скажи,
сколько ты за него хочешь.
Ган. За мой труп?!
Оругикс. Да, только цену назначь по совести.
Ган [смотрителю). Друг, я мерзну, в этой камере очень сыро, и раз
мне тут последнюю ночь коротать, то хотелось бы провести ее получше.
Согласен? Сколько ты хочешь за охапку соломы и горшок углей?
Смотритель. Два золотых дуката.
Ган (Оругиксу). Хорошо! Дай мне за мое тело два дуката.
Оругикс. Ничего себе, два дуката! Ни за что.
Ган. Тогда и говорить не о чем.
Оругикс. Ты же окажешься на помойке, а мог бы украсить собой
Королевский музей Копенгагена или Бергенскую кунсткамеру.
Ган. Какая мне разница?
Оругикс. Долгие годы после твоей смерти люди разглядывали бы
твой скелет и говорили: «Вот останки знаменитого Гана Исландца».
Подумай, что ждет тебя вместо этих почестей, когда ты откажешься от сделки.
Ты сгниешь и станешь кормом для червей и добычей для грифов.
Ган. Подумаешь! Я буду ничуть не хуже живых — всю жизнь их
поедом едят маленькие и раздирают большие.
Оругикс. Два дуката! Но это дорого, чудовищно дорого! Может,
сойдемся на четырех королевских экю?

572
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Г а н. Спроси у своего приятеля...
Оругикс [смотрителю). Это просто возмутительно! Жалкий пучок
соломы и огонь — на вес золота!
Смотритель. Скажите спасибо, что не запросил больше. Это вы,
мэтр Никол, настоящий пират — вы отказываете бедному узнику в двух
дукатах за то, что принесет вам целое состояние!
Ган. Эй, послушайте, есть тут у меня одна вещица, сдается мне, она
немало стоит — важные господа выманивали ее у меня. [Достает железный
ларец, речь о котором шла в первом действии.) Не знаю, что в нем,
смотрите сами, но, может, за нее вы дадите мне то, что я прошу. [Отдает ларец
смотрителю.)
Смотритель [рассматривая ларец). О! О! Печать графа! Я не
осмелюсь вскрыть его, но покажу ларец моим начальникам, и, если он чего-то
стоит, мы еще поговорим. [Уходит.)
Ган. Не нравится мне этот старый скряга, но тебя, мэтр Никол, я
уважаю.
Оругикс. Ты прав, я лучше, чем он.
Ган. О да! Не будь я Ганом Исландцем, я хотел бы быть тобой.
Оругикс. Не могу ответить тебе тем же.
Ган. Скольких за свою жизнь ты отправил на тот свет?
Оругикс. Не помню, зато рука моя знает, сколько весит
человеческая голова.
Ган [задумчиво). Да! Ты знаешь толк в удовольствиях!
Смотритель [входит с соломой и жаровней с горящими углями). Твой
ларец в самом деле оказался важной штукой. Вот то, что я обещал. А
теперь пойду всё улажу с этим добрым человеком.
Идет к выходу вместе с Оругиксом.
Ган. Эй, постой! Скажи, куда дует ветер?
Смотритель. Э-э, думаю, в сторону мункхольмской казармы. А тебе
это зачем?
Ган [с безразличным видом). Да просто так. Казарма примыкает к этой
башне с юга, значит, этот ветер к хорошей погоде.
Смотритель {уходя). Да, весьма интересно для того, кому жить
осталось всего ничего.
Ган [один). Аркебузиры Мункхольма! Здесь, рядом! Ган! Ган! Ган!
Одним рывком он разрывает цепи, мечется по камере и
наконец бросается к маленькому оконцу на заднем плане,
вырывает решетку. Затем возвращается за соломой и жаровней и
исчезает в окне.

Картина 9
573
Картина девятая
Площадь перед тюрьмой. На заднем плане — башня Мунк-
хольма.
Ночь, сцена освещена факелами. На краю площади высится
помост, на нем сидят канцлер, Мусдемон и судьи. Густав на
коленях напротив помоста. Рядом Оругикс, готовый лишить
его наград и титулов и препроводить на эшафот, который
находится где-то за кулисами. Один из судей встает с книгой
в руках и зачитывает закон.
Судья. «Кристиан29, милостью Божьей король шведский и
норвежский, восстановив Королевский орден Даннеброга, основанный святым Валь-
демаром30, повелевает: если кто-то из рыцарей этого ордена запятнает свое
имя преступлением, то будет он навеки лишен звания рыцаря. [Закрывает
книгу и обращается к Оругиксу) Исполняйте.
Палач подходит к Густаву, снимает с него рыцарские знаки
отличия, поднимает топор и берется за цепь, чтобы отвести
приговоренного на эшафот, но в это время Атанас,
пробравшись сквозь толпу, приближается к помосту.
Атанас. Остановитесь, господа судьи! Хвала Небу, я не опоздал.
[Оругиксу) Отпустите его, не прикасайтесь к тому, кто ни в чем не виноват.
Канцлер и другие голоса. Ни в чем не виноват?
Атанас. Да, трепещите, судьи! Трепещите, ибо вы едва не пролили
кровь невиновного!
Мусдемон. Господин Атанас, похоже, злодеяние хочет ускользнуть
от нас, его приписывают то одному, то другому. Не доверяйте всякой
напраслине. И если Густав не виновен, тогда кто же преступник?
Атанас. Вы.
Мусдемон. Я?
Общее удивление.
Атанас. Благородные судьи, я был призван к умирающему горцу,
раненному Ганом Исландцем. Тому самому горцу, что выдавал себя за это
чудовище. И перед смертью он открыл мне, что Мусдемон — тайный
секретарь графа Альфельда — и есть подстрекатель Хакет.
Все. Хакет!
Канцлер. Ложь!
Атанас. Но это еще не всё. Судьи Дронтхейма, вы судили во мраке.
Вот железный ларец, и в нем волшебный свет, который рассеет этот мрак.

574
Жерар де Нерваль. Ган Исландец
Нам передал этот ларец тюремный смотритель Дронтхейма, а он получил
его из рук Гана Исландца.
Канцлер и Мусдемон в страхе содрогаются.
Мы сломали печать и, когда изучили спрятанные в ларце бумаги, узнали
страшную тайну. [Разворачивает пергамент и читает вслух.) «Графу
Альфельду о законном способе избавиться от графа Тонсберга».
Канцлер. О боже! Клянусь вам, господа судьи...
Атанас. Не беспокойтесь, господин канцлер, я не сомневаюсь, что
недостойный слуга использовал ваше имя ради совершения зла так же, как
он использовал имя графа Тонсберга. И доказательством тому — слова,
написанные на обороте этого пергамента. Внимайте:
«Я, Блакстам Комбисульсум, врач, заявляю в свой смертный час, что
передал капитану Дисполсену, доверенному лицу графа Тонсберга,
следующий план, задуманный мной вместе с Туриафом Мусдемоном с
целью погубить означенного графа Тонсберга, подведя его под смертный
приговор. Капитан распорядится этим планом по своему усмотрению.
Желаю, чтобы ему достало времени упредить злодеяние, и молю Бога
простить мне все мои прегрешения. Копенгаген. Подпись:
Комбисульсум».
Канцлер. Стражники, хватайте этого человека. [Указывает на Мус-
демона)
Мусдемон. Но, господин...
Канцлер. Отведите его сей же час в башню Мункхольма, где уже
находится злодей Ган Исландец.
Мусдемона выволакивают за сцену.
Как видите, господа судьи, я немедля выдал преступника, а это значит,
что я никоим образом не причастен...
Атанас. Это установит судебное дознание, господин граф. Здесь не
время и не место читать другие бумаги, заключающиеся в этом ларце.
Сейчас следует остановить казнь несчастного Густава, и я беру на себя
обязанность позднее доказать его полную невиновность.
Один из судей. Но почему Густав Альфельд признал себя
виновным?
Густав. Господа судьи, теперь, когда преступник изобличен, я могу
открыть правду. Да, я оговорил себя, чтобы спасти графа Тонсберга.
Атанас. Мы просим суд...
Его прерывают крики: «Пожар! Пожар!» На заднем плане
видно, как от башни Мункхольма поднимаются ввысь клубы
дыма.

Картина 9
575
Появляется тюремный смотритель.
Тюремный смотритель. Господа судьи, тюрьма Мункхольма
горит! Ветер сносит пламя на казармы аркебузиров!
Общее движение.
Позвольте мне открыть ворота тюрьмы, чтобы несчастные узники не стали
жертвами пламени.
Несколько судей. Да, да! Скорее!
Вбегают еще несколько человек и кричат.
Голоса. Казармы в огне! Если пороховые и оружейные склады
взорвутся, всё погибло!
Движение в толпе.
Из тюрьмы выходят Тонсберг и Этель, которые
бросаются в объятия Густава. Их пантомима выражает радость
Тонсберга и Этель оттого, что Густав признан невиновным.
Наконец Тонсберг вручает свою дочь юноше, который теперь
находится вне опасности.
Тем временем пожар разгорается всё сильнее, на заднем
плане сцены пламя охватывает башню Мункхольма, и на ее
вершине появляется Ган Исландец, потрясающий связкой
больших ключей.
Ган Исландец. Ган! Ган! Ган! Вот ключи. Никто не откроет
решетки казармы. Отсюда я увижу, как все они погибнут! Да, все до одного! О
сын мой, я отомстил за тебя!
Слышится мощный взрыв, и объятая пламенем башня
рушится.
ЗАНАВЕС
Конец

ПРИЛОЖЕНИЯ

H. Т. Пахсарьян
РАННИЙ ГЮГО И ГОТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
ВО ФРАНЦУЗСКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ
Можно спорить, был ли в действительности юный Виктор Гюго «чудо-ребенком»,
как, по легенде, окрестил его некогда мэтр французских романтиков Ф.-Р. де Ша-
тобриан. Бесспорно другое: в Гюго рано пробудились творческая энергия и
одаренность. И самый характер его творческого дара был удивителен, поскольку,
в отличие от большинства литературных талантов, он заявил о себе в юности не
только как поэт, но и как прозаик, более того — романист словно опровергал
распространенное мнение о том, что создать значительное романное сочинение
можно только в зрелом возрасте. Свой первый роман «Ган Исландец» он начал писать
в девятнадцать лет*, а первый вариант второго романа, «Бюг-Жаргаль»,
опубликовал еще в шестнадцать. Одновременно В. Гюго — яркий пример творческого
долголетия, сохранивший свой талант до последних дней. Его последние — и всё столь
же глубокие и новаторские — произведения (драма «Торквемада» и третья серия
поэтической эпопеи «Легенда веков») были опубликованы за два-три года до
смерти. Многогранность гения писателя необычайна: он проявил себя и в поэзии, став
одним из лучших лириков и реформаторов французского стиха, и в драматургии,
возглавив «битву за романтизм» в театре, и в литературной критике,
прославившись не только известным «Предисловием к Кромвелю», но также
замечательным манифестом позднего романтизма — книгой «Вильям Шекспир», и, наконец,
в социально-политической жизни своей эпохи, сделавшись видным мыслителем и
общественным деятелем.
* По некоторым данным — даже в восемнадцать: филолог начала XX в. Э. Дюпюи,
опираясь на анализ писем В. Гюго к Ад ели Фуше, своей невесте, утверждал, что,
написанный большей частью с июня по октябрь 1821 г. роман был начат еще в мае 1820 г.
(см.: Dupuy Е. La jeunesse des romantiques. P.: Lecène, Oudin et Cie, 1905. P. 40).

580
Приложения
Один из самых живых классиков романтической литературы во Франции, т. е.
классиков, до сих пор популярных, читаемых, а не просто почитаемых за былые
заслуги, В. Гюго сегодня прославлен у нас в стране прежде всего своими зрелыми,
историческими и социальными романами — «Собором Парижской Богоматери»
(1831), «Отверженными» (1862), «Человеком, который смеется» (1869) и другими.
Его популярность, возникшая в России еще в конце 1820-х — 1830-е годы, шла в
русле общей привязанности к французской литературе, которую не смог победить
даже растущий интерес к творчеству немецкого романтика Э.-Т.-А. Гофмана: в ту
пору «не было журнала, альманаха или сборника, где не печатались бы переводы
Эжена Сю, Поля де Кока или Виктора Гюго»*, ибо формирование русской
романтической прозы оказалось неотделимо от усвоения опыта «неистового романтизма»
и популярной беллетристики французов. До конца 1830-х годов слава Гюго в
России шла по восходящей: не только известный галломан, издатель «Московского
телеграфа» (1826—1834) Н.А. Полевой, но и В.Г. Белинский восхищался ранними
сочинениями писателя, в том числе и «Ганом Исландцем»**, ценил его, хотя и не без
оговорок, А.С. Пушкин. Следы воздействия прозы молодого В. Гюго специалисты
находят в творчестве И.И. Лажечникова, А.А. Бестужева-Марлинского, М.Ю.
Лермонтова. Важнейшее значение имело для русской литературы первое переведенное
произведение Гюго — повесть «Последний день приговоренного к смерти» (1829),
которую поначалу также воспринимали в ряду «неистовой литературы», а затем
оценили и ее идейный пафос***. Бесспорно и огромное впечатление, которое
произвел на русских читателей «Собор Парижской Богоматери». Пьесы В. Гюго и
сценические адаптации его романов (прежде всего — «Собора...») регулярно появлялись
на русской сцене. На сюжет «Собора Парижской Богоматери» А. С. Даргомыжский
сочинил оперу «Эсмеральда» (1839, пост. 1847). В 1856 году роман «Ган Исландец»
привлек семнадцатилетнего М.П. Мусоргского, хотя замысел оперы на его сюжет
так и не был осуществлен. А во второй половине века огромную роль в России
стал играть в первую очередь роман «Отверженные»: наряду с
общественно-политической позицией писателя, боровшегося против тирании, войны, рании, войны,
* Kalinine P. L'école frénétique française et la prose romantique en Russie (1831—1836) //
Revues des études slaves. 1973. T. 49. P. 233.
** «Если Ган Исландец может существовать в природе, то я, право, не понимаю, чем
он хуже какого-нибудь Карла Моора или даже маркиза Позы? Я люблю Карла Моора
как человека, обожаю Позу как героя и ненавижу Гана Исландца как чудовище; но как
создания фантазии, как частные явления общей жизни они для меня все равно
прекрасны» (Белинский В. Г. Литературные мечтания (Элегия в прозе) // Белинский В.Г. Собр.
соч. В 9 т. М.: Худ. лит., 1976. Т. 1. С. 60).
*** См. об этом блестящую статью В.В. Виноградова: Виноградов В.В. Из биографии
одного «неистового» произведения // Виноградов В.В. Поэтика русской литературы.
Избранные труды. М.: Наука, 1976. С. 63—75. В фундаментальном труде В.Э. Вацуро (см.:
Вацуро В.Э. Готический роман в России. М.: Новое литературное обозрение, 2002), к
сожалению, не упоминаются ранние романы Гюго, автор говорит лишь о влиянии на
русскую литературную готику отдельных мотивов и образов «Собора Парижской
Богоматери» (С. 493-495).

Ил. 1. Ган в пещере Вальдерхог. Рис. Ж.-А. Рошгросса к роману «Ган
Исландец».

Ил. 2. Ган Исландец и его медведь Френд. Рис. Э. -Ф. Зира к роману «Ган
Исландец».

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 583
насилия, выступавшего за отмену смертной казни и т.п., этот роман оказал
огромное влияние на творчество Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого*.
Сегодня широкая популярность В. Гюго в России (как и во всем мире) связана,
пожалуй, прежде всего с необычайным успехом мюзикла «Нотр-Дам», созданного
композитором Р. Коччанте и либреттистом Л. Пламондом, поставленного в
Париже в 1998 году, распространившегося затем в итальянской, английской,
американской, испанской и русской версиях, прошедшего по многим сценам Европы,
Азии и Америки. Другой широко известный роман — «Отверженные» подобной
популярностью обязан многочисленным кинопостановкам — это наиболее часто
экранизируемое произведение мировой литературы, имеющее к тому же и
музыкальную версию (киномюзикл). Но даже если оставить в стороне эти важные для
современной культуры «способы распространения жанров, берущие начало в
романной практике писателя, но в более общем смысле подвергнутые интерпретации
в рамках той медиальной системы, в которой они находятся»**, надо признать, что
в центре читательского внимания неизменно оказываются названные два зрелых
романа В. Гюго.
Гораздо менее отечественному читателю знакома ранняя проза писателя,
созданная в 1820-е годы. Между тем знакомство с ней позволяет не только полнее
представить становление Гюго-романиста, но и проясняет судьбу готической
традиции во Франции, дает возможность понять ее художественное своеобразие, увидеть
сложные и разнообразные переплетения жанровой поэтики готического романа
и исторического романа романтизма, наконец, осмыслить особенности эволюции
французского романтизма в целом***. Кроме того, обращение к первым романам
великого романтика поможет яснее понять причины всё более разгорающегося
интереса к ним в эпоху постмодернистской культуры, глубже раскрыть взаимодействие
современной литературы с многообразной традицией романтизма4*.
Проблема «Гюго и русские писатели XIX в.», помимо уже упомянутой статьи
В.В. Виноградова, достаточно подробно исследована в работах: Алексеев М.П. Гюго и
его русские знакомства // Литературное наследство. М., 1937. Т. 31—32. С. 777—915; То-
машевский Б.В. Пушкин и Франция. Л., 1960. Об отношении Л.Н. Толстого к В. Гюго см.
также: Пахсарьян Н.Т. Гюго //Лев Толстой и его современники. Энциклопедия. М.:
Парад, 2008. С. 120-122.
** Gleizes D. De l'œuvre de Victor Hugo à ses adaptations: une histoire de filiations //
Revue d'histoire moderne et contemporaine. 2004. T. 4. № 51—54. P. 51.
*** Можно согласиться с M. Конде: для понимания развития всего романтизма во
Франции эволюция молодого В. Гюго носит знаковый характер (Condé M. La Genèse
sociale de l'individualisme romantique. Lille, 1989. P. 31).
4* О значении творчества В. Гюго в современной культуре см.: Le rayonnement
international de Victor Hugo / Éd. de F. Claudon. Actes du Symposium de l'Association
Internationale de Littérature comparée. XI Congrès International. N.Y.; Frankfurt; P.: Peter
Lang, 1989; La réception de Victor Hugo au XX siècle / Éd. de С Mayaux. Actes du
Colloque international de Besançon. Lausanne: L'Age d'Homme, 2004.

584
Приложения
Романтизм и европейский готический роман
Готический роман — любопытный феномен истории литературы уже потому,
что наглядно связывает две спорящих между собою эпохи — просветительскую и
романтическую. Принято считать, что готическая традиция родилась в Англии
второй половины XVHI века в силу постепенного ослабления
просветительского рационализма и оптимизма. В русле подобной концепции готический роман
рассматривается как воплощение «антипросветительских» тенденций. Именно эта
точка зрения отстаивается в классических монографиях М. Саммерса «Готический
поиск» (1938) и Д.-П. Бармы «Готическое пламя» (1957), и она оказала решающее
влияние на большинство отечественных исследователей литературной готики. По
мнению А.Г. Левинтона, например, «готический роман и трагедия рока как бы
говорят: не следует переоценивать способность человека познать мир, есть загадки,
недоступные человеческому разуму, — таково антипросветительское острие этого
жанра»*. Такая концепция, как кажется, упрощает одновременно и Просвещение,
и литературную готику. Философская основа Просвещения, согласно сегодняшним
представлениям, являет собой, скорее, поле трансформации рационалистического
наследия декартовской эпохи, взаимодействия рационализма и сенсуализма,
рационализма и эмпиризма. Как пишут современные историки философии,
«концепция разума у просветителей ближе понятию, сформулированному Локком»,
речь идет об ограниченном разуме: он «ограничен рамками опыта и
контролируется опытом»**. Размышления о границах разума, о недоступных разуму сторонах
действительности были органической частью просветительской мысли, а потому
соотношение готического романа с эпохой Просвещения, в которой он зародился,
более сложно и неоднозначно, чем представляется многим.
Уже в первом сочинении литературной готики, точнее, в первом, получившем
авторское определение «готическая история», в «Замке Отранто» Г. Уолпола (1764—
1765), читатель сталкивается с попыткой соединить фантазию на манер старинных
рыцарских романов с современными писателю требованиями правдоподобия, что
выражено как в прямых заявлениях автора («В этом произведении была сделана
попытка соединить черты средневекового и европейского романов. В
средневековом романе все было фантастическим и неправдоподобным. Современный же
роман всегда имеет своей целью верное воспроизведение природы, и в некоторых
случаях оно действительно было достигнуто»***), так и в указании на то, что перед
читателем перевод якобы утраченной рукописи (излюбленный прием романистики
XVni в.), в самом повествовании от третьего лица, создающем дистанцию между
рассказчиком и происходящими событиями. И. Хейзинга уверен, что, оставшийся
* Левинтон А.Г. Роман Э.-Т.-А. Гофмана «Эликсиры сатаны» // Гофман Э.-Т.-А.
Эликсиры сатаны. Л.: Наука, 1984. С. 244. (Литературные памятники.)
** Реале Дж., Антисери Д. Западная философия от истоков до наших дней: В 4 т.
СПб.: Петрополис, 1996. Т. 3: Новое время. С. 457—458.
Уолпол Г. Замок Отранто: Готическая повесть // Уолпол Г., Казот Ж., Бекфорд
У. Фантастические повести. Л.: Наука, 1967. С. 11. (Литературные памятники).

Ил. 3. Ган Исландец в пещере Вальдерхог. Рис. Дж. Крукшенка к роману
«Ган Исландец».

Ил. 4. Ган осматривает в морге тело погибшего сына. Рис. Дж. Крукшенка
к роману «Ган Исландец».

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 587
«весьма и весьма классичным», автор «Замка Отранто» «отнюдь не растворяется в
своем увлечении готицизмом.<...> Он всего лишь чуточку играет настроениями»*.
Иные исследователи полагают даже, что структура, поэтика уолполовского
романа так явно согласуется с эстетическими требованиями английского
неоклассицизма середины 18-го столетия, что его следует четко отделить от готического романа
1780—1790-х годов, то есть от произведений С. Ли, А. Радклиф, М.-Г. Льюиса и
множества других сочинителей, подхвативших и развивших готическую поэтику
до, как считают некоторые исследователи, неузнаваемости**.
Но, хотя можно согласиться с тем, что наиболее близким к каноническому
вариантом готического романа для различных европейских писателей стали
произведения А. Радклиф, следует тут же уточнить, что и здесь можно обнаружить
своеобразное сопряжение «чудесного» и правдоподобного. Всё сверхъестественное
в произведениях А. Радклиф всегда находит в конце концов вполне разумное
объяснение, однако это не отменяет той тональности ужаса, тревожной таинственности,
которая определяет атмосферу ее произведений. Что же касается М.-Г. Льюиса, то
В. Скороденко верно подчеркивает «логику невероятного и фантастического,
которая присутствует в "Монахе"», и заключает: «Разброда чувств, романтического
хаоса страстей тут нет и в помине, при том, что страсти есть» **. Нельзя не отметить
и очевидного читательского интереса некоторых просветителей к готическим
романам: в частности, аббат Мореле, философ-энциклопедист, был даже
переводчиком романа А. Радклиф «Итальянец» на французский4*.
Думается, что оторвать становление жанра литературной готики от развития
и просветительской мысли, и просветительской эстетики невозможно и неверно.
Изначальный интерес литературы эпохи Просвещения к теме далеких и опасных
путешествий (Д. Дефо), к анализу различных проявлений социальной
несправедливости, жестокости, насилия (Свифт, Вольтер, Дидро) не мог быть
проигнорирован или забыт на исходе XVIII века. Две главные коллизии готической
литературы — несчастья любви и превратности добродетели вошли с самого начала
эпохи Просвещения в число самых популярных романных тем5 . Просветителям
* Хейзинга Й. Homo ludens. В тени завтрашнего дня. М.: Прогресс-Академия, 1992.
С. 214.
** Наиболее последовательно эту концепцию отстаивает Я. Уотг. См.: Watt J.
Contesting the Gothic Fiction, Genre and Cultural Conflict, 1764—1832. Cambridge: Cambridge Univ.
Press, 1999.
*** Скороденко В. Монах Льюис и его роман//Льюис М.-Г. Монах. М.: Ладомир, 1993.
С. 10.
4*См. рус. пер.: Радклиф А. Итальянец, или Исповедальня Кающихся, Облаченных
в Черное. М.: Ладомир: Наука, 2000. (Литературные памятники).
5 «С 1700 по 1797 г., в затененных зонах эпохи Просвещения, там, где берет
начало молчаливая, угрюмая, тайная паника, беспокоящая чувствительные души, красной
линией проходят (то более, то менее отчетливо, но никогда не исчезая) образы
несчастной любви, поруганной добродетели, физических и нравственных мучений» [Virolle R.
Vie et survie du roman noir // Histoire littéraire de la France. P.: Editions sociales, 1972.
T. IV. Partie I. P. 139).

588
Приложения
не были также чужды «готические» темы сиротства, побочных детей,
найденышей, деспотизма родителей и т. п.
Однако дело не только в тематической близости. Авторы готических романов
разных лет — и Г. Уолпол в 1760-е, и К. Рив в 1770-е, и С. Ли в 1780-е, и даже А. Рад-
клиф и М.-Г. Льюис в 1790-е годы — не прямолинейно противопоставляют поэтику
своих романов сочинениям С. Ричардсона и Г. Филдинга, Т. Смоллетта и Л.
Стерна, а вступают с ними в творческий диалог, не только переосмысляя, но и используя
многие поэтологические приемы просветительской прозы, откликаясь на
обсуждение проблем периода позднего Просвещения, балансируя в пространстве между
миметическим «novel» и исполненным игры воображения «romance»*. Будучи в
высшей степени кодифицированным, «формульным» жанром, готический роман в то
же время очень рано начинает стремиться выйти за свои собственные границы,
нарушить или иронически обыграть собственные условности. В игровое пространство
готического романа входит, в конечном счете, не только
сентиментально-патетический или мелодраматический вариант жанра, но и вариант пародийно-иронический
(«Аббатство кошмаров» Т.Л. Пикока, «Нортенгерское аббатство» Дж. Остен и др.),
иногда одно и то же произведение («Ватек» У. Бекфорда**, например) может быть
прочитано одновременно как классика жанра и как пародия на него. Однако
пародийность, ироничность выполняют здесь функцию особого рода, создавая порой не
только контраст эмоциональных регистров, но атмосферу сомнения, нравственно-
психологического смешения «смеха» и «греха».
Как верно заметил М. Мильнер, «чтобы дьявол стал темой, необходимо
было усомниться в его существовании и способностях»***, то есть Просвещение
можно рассматривать не как препятствие, а как необходимое условие возникновения
«моды» на сверхъестественное, инфернальное, пугающе таинственное и т. п. При
этом создатели готических произведений мыслили себя не только в национальном,
но, подобно просветителям, в общеевропейском эстетическом пространстве: не
случайно англичанин У. Бекфорд написал свой роман «Ватек» (1782, опубл. 1786)
по-французски, позднее так же поступит поляк Ян Потоцкий в «Рукописи,
найденной в Сарагосе» (1813—1814), а М.-Г. Льюис («Монах», 1797) окажется близок
Д. Дидро («Монахиня», 1760) в описании мрачно-жестокой атмосферы монастыря.
Готических сочинителей влекла к себе своеобразная экзотика чужого, незнакомого
или малознакомого: местом действия готических романов обычно является другая
страна — не Англия, а Испания, Германия или Италия для английских писателей,
Следует, однако, уточнить, что термины «novel» и «romance» взяты здесь в их
современном теоретико-литературном значении. В XVIII в. они понимались в Англии
иначе: словом «novels» называли переводные романы, преимущественно французские,
тогда как национальные образцы романистики именовались «romances» (см. об этом:
Millet 2006).
** См.: Girard D. Totem: A la mémoire d'un manuscrit// Beckford. Vathek et ses
épisodes. P.: José Corti, 2003. P. 437.
*** Milner M. Le Diable dans la littérature française de Cazotte à Baudelaire (1772—1861):
En 2 vol. P.: Corti, 1960. Vol. IL P. 485.

Ил. 5. Ган нападает на Спьягудри, отбирая шкатулку. Рис. Дж. Крукшенка
к роману «Ган Исландец».

Ил. 6. Солдаты пытаются поймать Гана. Рис. Дж. Крукшенка к роману
«Ган Исландец».

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 591
не Франция, а Восток, Новый Свет или Скандинавия — для писателей
французских, Италия — для немецких писателей.
Национальные варианты готических романов имеют свои особенности, они
акцентируют ту или иную тематику, разрабатывают и воплощают специфические
коллизии: в Германии это так называемые «разбойничьи романы» «Маленький
Петер» К.-Х. Шписа (1791—1792)*, «Ринальдо Ринальдини, атаман разбойников»
К.-А. Вульпиуса (1797—1800)**, во Франции — «черные» романы о несчастьях
добродетели и т. п. Но в той или иной форме внутри классических готических романов
всегда осуществляется своего рода игра знакомого и неизвестного, рационального
и мистического, таинственного и ясного, объяснимого, «света» и «тени»,
поэтического и аналитического начал, составляющих органическую часть культурного мира
Просвещения, когда люди чаще всего «не верили в привидения, но боялись их»
Лишь постепенно, всё более сдвигаясь в сторону воссоздания не просто
мелодраматически-чувствительных сторон таинственно-ужасного, что позволяет
готическому роману существовать в рамках предромантического течения (объединяющего
и неоклассицистические, и сентименталистские, и рокайльные мотивы и образы),
а более сложных форм зыбкости и противоречивости бытия, неразгаданности
человеческой индивидуальности, контрастных борений, драматических страстей,
непримиримых конфликтов, писатели закладывали основу для органического
перехода жанра в собственно романтическую эпоху и романтическую поэтику. В конце
концов, в готике нашло обоснование не только «романтическая концепция
живописности как эффектного разнообразия форм»4*, но прежде всего романтический
интерес к «безднам» мира и человека, к теме смерти, страха, безумия — т. е. ко
всему тому, что выразительно предстает в шедевре романтической литературной
готики — романе Ч.-Р. Метьюрина «Мельмот Скиталец» (1820). Примечательно в этом
смысле признание, сделанное Т. Готье в «Молодой Франции»: «Я, словно
консьержка, наслаждаюсь чтением "Удольфских тайн", "Замка в Пиренеях" и любым
другим романом Анны Радклиф: я получаю удовольствие от собственного страха...»5*
Последние десятилетия свидетельствуют об активном исследовательском
интересе к готическому роману XVHI—XIX веков. Многочисленны и попытки
выстроить систему характерных тем, мотивов, приемов этой жанровой модификации.
Так, литературоведы отмечают особое готическое пространство (замкнутое —
замок, монастырь), время (Средневековье), конфликт (роковое предсказание, месть),
персонажей (злодеи и жертвы, невинная девушка, жестокий тиран, ученый-безу-
* См. рус. пер.: Шпис К.-Х. Петер — маленький человек//Песнь о любви и смерти.
М.: Терра-Книжный клуб, 1998. С. 27-176.
** См. рус. пер.: Вульпиус К.А. Ринальдо Ринальдини, атаман разбойников. М.: Ладо-
мир, 1995.
*** «Я не верю в привидения, но я их боюсь» — слова известной французской
литературной дамы XVIII в. мадам дю Деффан.
4 Муратова КМ. Мастера французской готики ХП—ХШ веков. М.: Искусство, 1988.
С. 39.
5* Gautier Th. Les Jeunes France. Romans gougenards. P.: Flammarion, 1974. P. 27.

592
Приложения
мец, таинственный монах и проч.). Обратим, однако, внимание на то, что
синонимами жанрового понятия «готический роман» выступают словосочетания «черный
роман», «роман ужасов», в которых подчеркивается прежде всего не место или
время действия, даже не собственно тематика, а сюжетно-интонационная
атмосфера подобных произведений и эффект, производимый ими на читателей.
Действительно, те или иные отдельные тематические и поэтологические элементы,
которые числятся как принадлежащие готическому роману, можно обнаружить
в сочинениях другого жанрового ряда: Средневековье может быть предметом
изображения исторического романа, монастырь или замок — местом действия
любовной романистики, злодеи и жертвы — излюбленные персонажи
мелодраматических историй — могут действовать совсем не в готическом пространстве, встречи
с потусторонним миром, привидениями, духами умерших легко обнаружить еще
в античной литературе и т. д. Кроме того, уточняя, исследователи обнаруживают,
что эпоха, изображаемая в готических романах, не всегда только средневековая
(например, в «Монахе» М.-Г. Льюиса действие происходит в Мадриде XVI века,
т. е. в период Ренессанса); место действия — не всегда замок именно готического
стиля (так, даже замок Отранто у Г. Уолпола не отвечает этим параметрам) и т. п.
Скорее, следует говорить не об отдельных устойчивых элементах или деталях,
а о действующей внутри художественного мира готического романа особой
системе одновременно отталкивающего и влекущего к себе «необъяснимо
увлекательного ужаса», создаваемого с помощью «манихейских» оппозиций:
пространственных («верх — низ», «замок — подземелье», «видимое — скрытое»), идеологических
(«рациональное — сакральное», «земное — небесное», «сила — слабость»), этических
(«добрые — злые», «палачи — жертвы», «невинные — виновные» и т. п.), что, между
прочим, свидетельствует о беллетристичности готической романистики,
закладывающей основы массовой литературы XIX—XX веков. Об этом же свидетельствует
и «неистовая неизменность»* персонажей готических романов, которые, находясь
в непрестанном движении внешне (блуждая, прячась, убегая, переодеваясь, меняя
имена и т. п.), остаются внутренне совершенно неподвижны. Кроме того, по
удачному выражению С.Н. Зенкина, «отличительной чертой готической прозы всегда
является возможность "второго" толкования, разрушающего магические
структуры» . В процессе движения литературной готики магически-сказочные «ужасы»
к романтизму всё больше дополняются либо далее вытесняются ужасами
онтологическими и психологическими.
То, что готические мотивы и формы были сконцентрированы и
систематизированы во второй половине ХУШ века, не означает, что они родились, не имея
предшественников. Эволюция литературы, начиная с античности, демонстрирует
сложную и разнообразную связь со сферой сверхъестественного. В Новое время,
* Формулу «immutabilité frénétique» предлагает Ж.-П. Галибер [Galibert J.-P. Popu-
laire/popular // Dictionnaire international des termes littéraires. URL: ht^://v^ww.did.info/aiyde-
finition.php ?term=3186).
** Зенкин С.Н. Французская готика: в сумерках наступающей эпохи // Infernaliana:
Французская готическая проза ХУШ—XIX веков. М.: Ладомир, 1999. С. 13.

Ил. 7. Титульный лист парижского издания 1888 года романа «Ган
Исландец» с иллюстрациями Селестена Нантея. Сцена «Бюг спасает Мари
от крокодила»

Ил. 8. Шут Хабибра. Рис. С. Нантея к роману «Бюг-Жаргаль»

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 595
в эпоху секуляризации культуры, художественная литература в целом покидает
область сакрального, однако, если говорить о том периоде, когда готический роман
возник и распространился, то его характеризует, как верно заметил Р. Боццетто,
одновременное ощущение как того, что религия более не объясняет смысл мира,
так и того, что и наука не может целиком его объяснить*. Это чувство, родившееся
в ходе внутренней эволюции просветительской мысли, постоянно вступающей в
спор с самой собою, значительно укрепилось в романтическую эпоху, вызвав
резкую, не всегда справедливую полемику романтиков с «рассудочным»
Просвещением и обеспечив благодатную атмосферу для дальнейшего распространения
готического романа уже в системе жанров романтизма — во «Франкенштейне» (1816)
М. Шелли**, «Вампире» (1819) Полидори, «Эликсирах сатаны» (1819) Э.-Т.-А. Todp-
мана, «Смарре, или Демонах ночи» (1818) Ш. Нодье, «Клотильде Лузиньянской» и
«Вековечном»*** (оба — 1822) Opaca де Сент-Обена (т. е. молодого Бальзака), и т. д.
Этому распространению весьма способствовала как актуализация романтической
эстетикой неклассицистической — маньеристической, барочной — традиции
литературы конца XVI—ХУП века, так и того интереса к сказочнсьфантастическому,
живописно-меланхолическому, увлекательно-мистическому, который присутствовал
в «маргинальной» по отношению к основной рассудительно-дидактической линии
поэзии и прозы 18-го столетия, не говоря уже о мелодраматической
чувствительности позднесентименталистской романистики и драматургии.
Готический роман, как свидетельствует максимально полный анализ его
образцов в европейских странах, рождается на скрещении различных
идейно-стилевых тенденций (просветительских, непросветительских, антипросветительских;
барочных, рокайльных, неоклассицистических, сентименталистских,
романтических) и, связуя две литературные эпохи — просветительскую и романтическую,
продолжает свое развитие от 1764 до 1844 года4*, чтобы затем не исчезнуть со сцены, а
возродиться в облике современной «неоготики»5*.
* Bozzetto. Gothique.
** О восприятии современниками «Франкенштейна» как готического романа см.:
Дьяконова Н.Я., Потницева Т.Н. Мэри Уолстонкрафт Шелли: Вхождение в XXI век //
Шелли М. Франкенштейн. Последний человек. М.: Ладомир: Наука, 2010. С. 499—533. С. 520—
522. (Литературные памятники).
*** Роман Бальзака «Centennaire» появился в 2006 г. в русском переводе под заголовком
«Столетний старец», однако такой вариант заглавия кажется и неточным (старец
прожил гораздо более ста лет), и неудачным, поскольку заменяет одно слово-прозвище
двумя маловыразительными.
4 Sueur SI. Thematizing the Subject from Gothicism to Late Romanticism // CLCWeb:
Comparative Literature and Culture: A WWWeb Journal. 2.3. Purdue University Press.
September 2000. Url: http://clcwebjounal.Ub.purdue.edu/clcweb00-3/sucui^.html.
5* См.: Bozzetto 1998.

596
Приложения
Французская литература и готическая традиция
Бытует мнение, что во Франции литературная готика появилась позже, чем
в Англии, и была гораздо менее оригинальной и яркой. Сами авторы французских
готических сочинений признавали порой свою зависимость от английских
образцов: «Мы почерпнули из Англии эти чудовищные истории, эти невероятные
рапсодии, эти мрачные фантасмагории, которые сделали имя Анны Радклиф и ее
подражателей бессмертными, как это ни покажется смешным»*, — говорил, например,
Ш. Нодье. Действительно, английские готические романы активно переводились
во Франции еще в революционные годы: так, с 1789 по 1793 год вышло несколько
переводов К. Рив, а в 1797-м — сразу четыре произведения этого жанра — «Монах»
М.-Г. Льюиса, «Итальянец» и «Удольфские тайны» А. Радклиф, а также «Изабелла
и Теодор» (т. е. «Замок Отранто») Г. Уолпола. Энергично осваивали французы
английскую романную готику и в послереволюционный период. По подсчетам
Ж. Прёньо, с 1800 по 1805 год увидело свет 22 перевода английских готических
романов, с 1805 по 1810-й - 16, с 1810 по 1815-й - 10, с 1815 по 1825-й - 29**. К тому же
процесс ознакомления французских читателей с английскими сочинениями явно
убыстрялся: если «Удольфские тайны» А. Радклиф вышли по-французски только
через три года после публикации в Англии, то «Монах» М.-Г. Льюиса был
переведен уже через год, а «Итальянец» той же Радклиф и «Сент-Леон» У. Годвина были
напечатаны во Франции в год их появления на родине.
Но стоит прислушаться к мнению современного исследователя готического
романа Р. Боццетто: «<...> родился ли готический роман в Англии, в Германии или
во Франции, это еще вопрос»***. Кембриджский ученый Т. Хэйл, автор монографии
о французской и немецкой литературной готике, склоняется к следующему ответу
на этот вопрос: К. Рив, С. Ли, А. Радклиф и М.-Г. Льюис сами испытали сильнейшее
влияние французского и немецкого «черного», «неистового», «разбойничьего» и т. п.
романов, прежде чем стали оказывать влияние на европейскую готическую
традицию4*, а Д.-Л. Ховелер и С.-Д. Кордова считают готическую оперу, питавшуюся
мелодраматическими и фантастическими сюжетами готических романов,
транскультурным явлением, связывающим Англию и Францию рубежа XVIII—XIX веков5 .
Следует также обратить внимание на то, что движение готического романа в обеих
* Nodier Ск Cours de belles-lettres tenu à Dole en 1808-1809. Genève: Droz, 1988. P. 103.
** Prungnaud 1994: 16.
*** Bozzetto R. Gothique.
4 Haie T. French and German Gothic: the beginnings // The Cambridge companion to
gothic fiction. Cambridge: Cambridge Univ. Press, 2002. P. 63—84. Ср. также суждение
французского литературоведа Р. Вироля: «В конце века Англия лишь вернула нам в новом
обличий роман, который позаимствовала прежде у Франции, она представила темы
барокко в готических декорациях» [Virolle R. Vie et survie du roman noir // Histoire littéraire
de la France. P.: Editions sociales, 1972. T. IV. P. 142).
5 См.: Hove 1er, Cordova 2004; см. также: Булычева А.В. Звуковые образы готики. М.:
Квадратон, 2011.

Ил. 9. Танцы негров у костра. Рис. С. Нантея к роману «Бюг-Жаргаль»

Ил. 10. Сцена суда. Замаскированный колдун. Рис. С. Нантея к роману
«Бюг-Жаргалъ»

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 599
странах было взаимным, встречным, порой даже запутанным: например, в 1813
году в Париже мадам Брейр де Сен-Леон опубликовала стилизацию под английский
готический роман «Алексина, или Старая башня замка Хольдхейм», который
англичанка миссис Кэмпбелл перевела в 1821 году под заглавием «Полуночный
странник». Роман привлек внимание Дюваля, и тот вторично перевел его на
французский и издал под заголовком «Роза Альтенберга, или Призрак развалин», приписав
авторство А. Радклиф. Причиной того, что издатели во Франции охотно и много
публиковали английские готические романы, было не отсутствие подобной
жанровой модификации в собственной литературе, а феномен «читательской булимии»,
как назвал его Ж. Прёньо*, когда только национальной продукции оказывалось
недостаточно для удовлетворения аппетитов любителей чтения.
Есть, кроме того, несколько парадоксальных моментов бытования уже
самого слова «готический», которое заставляет пристальнее вглядеться в генезис
французской готической традиции. И в английском («gothic»), и во французском
(«gothique») языках слово «готический» первоначально отсылало к германскому
племени готов и лишь затем (во Франции — с 1615-го, в Англии — несколько позже,
с 1640-х годов) стало применяться для обозначения определенного архитектурного
стиля Средневековья, изредка переносилось на литературу. При этом оно чаще
содержало пренебрежительно-негативньш смысл: так, Н. Буало в «Поэтическом
искусстве» высмеивал «готические идиллии» П. Ронсара (П, 21—22). Уже по этому
высказыванию можно понять, насколько широкий и расплывчатый смысл имело
это слово за век до рождения готической литературы. Но парадокс заключается и в
том, что как изначально, так и гораздо позднее данный смысл оказывается ничуть
не более определенным. С одной стороны, как указывает историк художественной
готики Е.П. Ювалова, «последовавший за романским общеевропейский стиль,
готический, возник, сложился и достиг высшего расцвета во Франции»**, с другой —
справедливо замечание специалиста по готической архитектуре: «<...> нужно всегда
с осторожностью использовать слово "готический". Поиски "характеристик" готики
затруднены с самого начала размытой и неточной сутью термина. Как хорошо
известно, впервые по отношению к искусству он был применен в XVI и XVII веках
в уничижительном плане: так определяли искусство, в широком смысле доренес-
сансное и неитальянское. Этот термин никогда не был точным и исчерпьшающим,
т. е. его создали люди, не стремившиеся к тому, чтобы он был точным. По сути,
он означал "варварский"»***. Отечественный искусствовед также подчеркивает
расплывчатость термина: «Готика воспринималась людьми эпохи Возрождения не
самостоятельным законченным стилем, как ее начали понимать в Новое время, а как
"старая манера" художественного творчества, комплекс устаревших приемов
мастерства», но затем уточняет: «Века с пятнадцатого по восемнадцатый дают
множество примеров неодобрительного отношения к искусству Средневековья, хотя
одновременно высказывались и похвалы не только готической живописи, завоевавшей
Prungnaud 1994: 20.
Ювалова Е.П. Сложение готики во Франции. СПб.: Дмитрий Буланин, 2000. С. 10.
Мартиндэйл Э. Готика. М.: Слово/Slovo, 2001. С. 7.

600
Приложения
широкую популярность в Италии, но и прямое одобрение готических построек»*.
Будь отношение к готике однозначно негативным, вряд ли история сохранила бы
и средневековые постройки, и имена архитекторов. Между тем уже 17-е столетие
дает примеры неоднозначной оценки Средневековья**, а в ХУШ веке стал лучше
содержаться собор Парижской Богоматери в Париже, были отреставрированы
церковь Сен-Круа в Орлеане и замок в Бетце, известный критик аббат Н. Лен-
гле-Дюфренуа опубликовал свою версию средневекового «Романа о Розе» (1735),
знаменитый архитектор Ж.-Ж. Суффло выступил в защиту готики (1741), и т. д.
Но в любом случае оказывается, что термин более нес в себе оценочный смысл,
нежели четко определял стилистическое своеобразие. М. Фрагонар совершенно прав,
замечая, что, «когда Уолпол дал своему роману подзаголовок "A gothic story", он
явно придерживался традиционного значения: эта история "готическая", ибо она
мрачная и дикая»***. Другое дело, что в области «мрачного и дикого», «варварского»
писателю открылась эстетическая притягательность, выражающая эстетическую
оппозицию классическому вкусу.
Накладываясь на литературные приемы и стиль, термин «готический»
приобретал объемное метафорическое значение, в конечном счете не жестко связанное
со стилем готической архитектуры и искусства, а потому легко заменялся
синонимичными определениями «черный» или, что характерно для Франции,
«неистовый».
Выражение «неистовая школа» имеет точную дату возникновения и автора:
в 1821 году это словосочетание использовал романтик Шарль Нодье в своей статье
«"Маленький Петер" Шписа», вышедшей в «Анналах литературы и искусства»4 ,
как полагает Р. Мюшемблед — иронически5*. Действительно, отношение писателя,
названного современным исследователем «человеком-оркестром неистового
романа»6 , к вводимому термину отличалось двойственностью: он понимал значение
негативных коннотаций в слове «frénétique» и в пафосе защиты романтизма, точнее,
в процессе попытки примирить классиков и романтиков, дабы реабилитировать
последних, был склонен отстраниться от «неистовой школы»7 .
Во всяком случае, Ш. Нодье вводит это понятие в критический словарь своего
времени, чтобы обозначить различие, которое, по его мнению, существует меж-
* Муратова КМ. Мастера французской готики ХП—ХШ веков. М.: Искусство, 1988.
С. 34.
** См. подробно: Edelman N. Attitudes of Seventeenth-Century France toward the Middle
Ages. N.Y., 1946.
*** Fragonard M. La perception du Moyen Age depuis la fin du XVTII siècle // Le français dans
tous ses états. Monpellier. № 36. URL: www.crdpmonpeШer.fi:/Д•essources/frdtse/&•dtse36g.html.
4* См.: "Le Petit Pierre" de Spiess //Annales de la Littérature et des Arts. 1821. 20 janvier.
5* См.: Мюшемблед 2005: 368.
G* Glinoer 2009: 7.
7* См.: Glinoer 2009: 64-67.

Ил. 77. Сцена суда. Пленный плантатор перед Биассу. Рис. С. Нантея к
роману «Бюг-Жаргалъ»

Ил. 12. Схватка подсудимых по приговору Биассу. Рис. С. Нантея к
роману «Бюг-Жаргаль».

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 603
ду романтиками и сочинителями неистовой литературы, в которой «все правила
нарушены, все условности преувеличены до бреда». При этом к «неистовым»
писателям Ш. Нодье равно относит романтика Д.-Г. Байрона и К.-Х. Шписа, автора
немецких «черных» разбойничьих романов, что сразу же делает заявленное
различие «неистовства» и «романтизма» неотчетливым. Современные Ш. Нодье
критики, как и историки литературы следующих поколений, скорее, углубили
множественность смыслов в понятии «неистовая школа», чем уточнили эти смыслы.
Так, в исследовании Алисы Киллен «ужасное», «фантастическое» и «неистовое»
показаны как равнозначные элементы мира готического романа:* от М.-Г. Льюиса
и Ч.-Р. Метьюрина, по мнению исследовательницы, идет линия, соединяющая
произведения раннего О. Бальзака, В. Гюго, Ф. Сулье и Э. Сю. Однако П.-Ж. Кастекс
в статье 1949 года «Романтическое неистовство»** отделяет «черные» литературные
компоненты, поэтику «ужасного» от собственно «неистовой» поэтики, связывая
последнюю со своего рода «поисками Абсолюта» и бунтом, локализуя «неистовую
словесность» в жанре романа и в кругу литературной богемы 1830-х годов, в
маргинальных явлениях романтического движения. Так же поступает и Я. Фризер,
специалист по романским литературам университета в Брно, в своей статье 1990
года «Неистовая проза во французской литературе»***. Он полагает, что на
формирование «неистовой словесности» оказала решающее влияние французская
революция 1830-х годов, и ограничивает хронологические рамки ее развития 1830—1840
годами. Не отрицая полностью определенных перекличек, схождений между
готическими, «черными» романами и «неистовой» литературой, он видит специфику
«неистовой» поэтики, во-первых, в иной атрибутике «ужасного» (не привидения,
скелеты, зачарованные замки, вообще не сверхъестественное, а картины
ужасающих, но тем не менее реальных страданий людей, нищеты, насилия, физической и
нравственной деградации), а во-вторых — в социальном пафосе, неприятии
политической системы современности, в сгущенно-гротескном, но не сверхъестественно-
фантастическом описании социальных коллизий. Потому литературовед
включает в свой список «неистовых писателей» имена П. Бореля, Ф. Шаля, А. Эскиро,
Ж. Жанена, Ш. Ласайи, А. де Латуша, Г. Альбитта и нескольких других авторов
«второго ряда», как он сам пишет, «блудных детей» романтизма, но не Бальзака
или В. Гюго, ранние сочинения которых достаточно часто удостаивались еще у
современников определения «неистовые».
Попытка П.-Ж. Кастекса и вслед за ним Я. Фризера разделить «ужасное» и
«неистовое» как «прежде всего мистическое» и «прежде всего бунтарское»4*, в какой-
то мере помогает объяснить своеобразие поздней «неистовой литературы» 1830—
* См.: Killen A.M. Le roman terrifiant ou roman noir. P.: Champion, 1923. P. 134.
** См.: Castex 1949.
*** См.: FrycerJ. La prose frénétique dans la littérature française // Sbornik praci filozoficke
fakulty Bmenske unverzity. 1990. L. 11. P. 9-22. (Etudes romanes de Brno. XX).
4* Castex 1949.

604
Приложения
1840-х годов (бузенготы, «Молодая Франция»), но не отменяет факта реального
переплетения традиций, элементов, тенденций в литературной практике
предреволюционной и послереволюционной эпох — «эпохи гнозиса, каббалы, масонства,
месмеризма, идей Сведенборга»* и т. п. Сегодня термин «неистовый» («френети-
ческий») распространяется уже не только на французский, но и на определенный
тип английского готического романа, в котором проявляется сгущенное
эмоционально-аффектированное начало**. В недавней монографии А. Глинера
«Неистовая литература»***, где подробно рассмотрена история термина «френетический»,
автор подчеркивает хрупкость и искусственность тех различий смыслов, которые
вкладывались и вкладываются в это понятие, исследуя становление французского
варианта неистово-готической литературы в широком европейском контексте.
На становление готической традиции во Франции безусловно оказала
воздействие поэтика барокко, конкретнее — «кровавые» романические новеллы начала
XVII века, творчество Ж.-П. Камю, не случайно включенного Р. Мюшембледом
в круг важнейших создателей «литературы о дьяволе»4*. Истоки французской
литературной готики можно обнаружить также в фантастических мотивах и образах
волшебной сказки — жанра, расцветшего на рубеже XVII—ХУШ веков. Например,
такой сказочный персонаж, как Синяя Борода, вполне способен вписаться в круг
готических злодеев. Если говорить о XVIII веке, то образцовым
предшественником жанра является А.-Ф. Прево, насыщающий практически каждый из своих
двенадцати романов разнообразными, вырастающими на почве барочной традиции
«готическими» элементами — чувствительно-мрачными сценами в подземельях,
кровавыми убийствами, роковыми предзнаменованиями, таинственными
злодеями, туманными видениями, вещими снами и т. п.5 . Но Прево — не единственный
предшественник готического во Франции эпохи Просвещения, нельзя обойти
вниманием ни Л.-А. Дю Перрона де Кастера (1705—1752) с его «Могилой волшебницы
Оркавель» (1730), где присутствует страшное, кишащее змеями подземелье, а
история любви связана с темой ревности и мести, ни мадам де Тансен (1682—1749),
поместившей действие своего романа «История графа де Комменжа» (1734) в
обстановку мрачного замка в Пиренеях, ни Ж.-Ф.-М. Милона де Лавалля (ок. 1710 — ок.
1740) с его «польской разбойничьей историей» («Мемуары графини Линска», 1739),
ни Ф.-Т.-М. Бакюлара д'Арно (1718—1805), написавшего свой первый «черный»
роман («Несчастные любовники», 1764) даже несколько раньше, чем увидел свет
* Bozzetto. Gothique.
См. работы, в которых названный термин применяется к английскому роману:
Hart land R. W. Walter Scott et le roman frénétique. P.: Champion, 1928; Антонов С. A. Роман
Анны Радклиф «Итальянец» в контексте английской «готической» прозы последней
трети ХУШ века. Дисс. ... канд. филол. наук. СПб., 2000.
*** См.: Glinoer 2009.
4* Мюшемблед 2005: 248-263.
5* См.: FabreJ. L'abbé Prévost et la tradition du roman noir// L'abbé Prévost. Aix-en
Provence, 1965.

Ил. 13. Виктор Гюго. Карикатура О. Домье. 1849. Описание сюжета см. в Списке
иллюстраций.

Ил. 14. «Господин Виктор Гюго — самая крепкая романтическая голова».
Карикатура Б. Рубо. 1836.

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 607
«Замок Отранто» Г. Уолпола*. Уже во второй половине 18-го столетия во Франции
появляются довольно заметные и по художественному качеству, и по
количеству национальные варианты готической романистики — и это не только «Дикарь»
(1767) Ж.-С. Мерсье, «Влюбленный дьявол» (1777) Ж. Казота, «Рыцари Лебедя»
(1795) мадам де Жанлис**, «Виктор, или Дитя леса» (1796) Ф.-Г. Дюкре-Дюмениля***,
но и «Жюстина, или Несчастья добродетели» (1794) маркиза де Сада — писателя,
которого сегодня уверенно включают в число «готических» авторов4*, возможно,
в силу того, что в современной неоготической романистике оказывается весьма
силен «садистический» элемент. Если же говорить о французском готическом романе
начала XIX века, то он вписывается в процесс бурного общеевропейского расцвета
романтизма, а потому на его жанровсклнлистический облик всё сильнее
оказывает воздействие более поздняя, романтически-готическая модификация жанра. Не
случайно в конце концов именно готически-романтический «Мельмот Скиталец»
стал наиболее популярным переводным романом во Франции5*. Во французском
«неистовом» готическом романе 1800—1840-х годов, при том что он удивительно
органично сплетает традиции барочной макаберной прозы, сентименталистской
романной готики и мелодрамы конца ХУШ века6*, именно романтические приемы
и образы в итоге становятся художественной доминантой повествования.
Наиболее интенсивный период неистово-готического творчества во Франции —
рубеж 1810—1820-х годов. Как уточняет Р. Мюшемблед, «с 1818 по 1821 год под
пером десятка писателей, словно грибы после дождя, с неподражаемой скоростью
* Впрочем, НА. Соловьева указывает, что и в Англии есть предшественники Г.
Уолпола в готическом жанре: «Повесть Г. Уолпола "Замок Отранто" была создана два года
спустя после публикации в 1762 году первого в Англии готического романа,
принадлежащего перу ирландского священника Т. Лиланда «Длинная шпага, или Граф Солсбери»
(Соловьева НА. В лабиринте фантазии // Комната с гобеленами: Английская готическая
проза. М.: Правда, 1991. С. 8-9).
** Об этом романе вспоминает в «Войне и мире» Л. Толстой.
*** Некоторые историки литературы даже называют Дюкре-Дюминиля «отцом романа
ужасов». См.: De Piaggi G. Un padre dimenticato de «roman noir»: François Guillaume Du-
cray-Duminil // La Narratione: Teme e techniche dal medioevo al nostril giorni. GGII, 1989.
4* См., напр.: FabreJ. Sade et le roman noir//Actes du Colloque d'Aix 1966 sur le
marquis de Sade. P.: A. Colin, 1968. «Восторженный поклонник готического романа, как и
романов Ричардсона и Филдинга, он (маркиз де Сад. — Н.П) любит обстановку
дикости», — подчеркивают литературоведы (см.: Ноveler, Cordova 2004). В линию
французских готических романистов уверенно ставит де Сада (как и Прево) М. Бернусси в своей
диссертации 1995 г. (см.: Bernoussi M. Le roman noir français dans la seconde moitié du
XVÏÏI s. Exemples: Cazotte, Potozki, Sade, Prévost, Ducray-Duminil. Thèse. Tours, 1995).
5* См.: Galli Mastrodonato P. Romans gothiques anglais et traductions françaises: l'année
1797 et la migration de récits // Neohelicon. 1986. Vol. ХШ. № 1.
б* Готические романисты во Франции, как правило, сочиняли и произведения других
жанров — прежде всего фантастические новеллы, мелодрамы, по-видимому, в силу
близости поэтики всех этих произведений.

608
Приложения
вырастают "неистовые" романы. Однако далеко не все они созданы в одном
ключе. Авторы одних развивают образ чудовища, другие, эксплуатируя моду на
готический роман, сосредотачивают интригу на отношениях человека и сатанинских
сил»*. В этом смысле творчество раннего В. Гюго представляет собой интересный
случай объединения «монструозности» и «дьявольщины», «неистовой» и
«готической» сюжетно-повествовательных модальностей в движении к оригинальной
форме романтического исторического романа.
«Ган Исландец» и «Бюг-Жаргаль » В. Гюго:
РОЖДЕНИЕ РОМАНТИЧЕСКОГО ИСТОРИЧЕСКОГО РОМАНА
ИЗ ДУХА НЕИСТОВОЙ ГОТИКИ
Когда говорят о связанности ранней прозы В. Гюго с традицией
готического романа, обычно называют три произведения писателя 1820-х годов: «Ган
Исландец», «Бюг-Жаргаль» и «Последний день приговоренного к смерти». В то же
время последнее произведение в этом ряду достаточно выразительно отличается
по своим жанровым параметрам от двух первых. Прежде всего, его сюжет
остросовременен, даже попросту злободневен, что отнюдь не свойственно сюжетам
готическим, даже если они не связаны со Средневековьем. Во-вторых, рассказ не
просто ведется от первого лица (иногда к такому способу повествования
прибегают и авторы готических романов), но представляет собой внутренний монолог,
«первый великий внутренний монолог в современной литературе», как уточняет
Р. Бордери**, что приближает «Последний день...», скорее, к раннеромантическим
романам-монодиям («Рене» Ф.-Р. де Шатобриана, «Путешествие вокруг моей
комнаты» Ксавье де Местра и др.), но одновременно подчеркивает, что и в этой
линии повествование Гюго уникально: приговоренный к смерти герой создает своего
рода исповедь-завещание, его голос обращен к небытию, в «ничто», и это делает
органичными параллели между поэтикой данного произведения и прозой С. Бек-
кета. «Готическое» представлено в «Последнем дне...» в виде своего рода
повествовательной модальности, отдельных мотивов, штрихов и т. п.
Иначе обстоит дело с двумя другими романами писателя, где жанровые
начала литературной готики представлены выпукло, последовательно и вместе с тем
весьма своеобразно. Но и в этой паре следует выделить «Гана Исландца» как
произведение, осознанно вписанное в линию готических романов, дающее
своеобразный вариант неистово-готического произведения, к тому же вышедшего в самый
разгар «моды на ужасное» во Франции, в 1823 году, когда хроникер «Меркурия
XIX века» писал, характеризуя современную ему литературу: «<...> нет ни
стихотворной, ни прозаической строки, где бы не нашлось могил, теней, призраков или,
Мюшемблед 2005: 370.
Borderie 1970: 11.

Ил. 15. «Изгнание романтиков из храма». Карикатура по литографии де Баррэ. 1838.
Драматурги-романтики В. Гюго и А. Дюма, а также любимый актер В. Гюго Фредерик
Леметр изгоняются из Комеди Франсэз актрисой Рашель, прославившейся игрой
в пьесах классицистов. Беглецы укрываются в театре Ренессанс, где 8 ноября 1838
г. состоялась премьера драмы В. Гюго «Рюи Блаз».

610
Приложения
на худой конец, слез и разнообразных треволнений»*. В том же журнале был дан
весьма суровый отзыв на роман: «Метафизики утверждают, что гениальность
соседствует с безумием. Если это так, то можно сказать, что автор "Гана Исландца"
недалек от гениальности... он пережил муки долгих кошмаров, во время коих и
сочинил четыре тома своего романа»**. Даже Ш. Нодье, сам провозвестник
«неистово-готической» моды и автор в целом благожелательного отклика на сочинение
В. Гюго в «Котидьен» от 12 марта 1823 года, не удержался от определения
фантазии романиста как «варварских игр больного воображения»***. Впрочем, Стендаль,
хотя и не без иронии, заявлял, что в сравнении с Ганом Исландцем «Мельмот —
всего лишь ощипанная курица»4*. Сочинение молодого Гюго удостоилось, кроме
того, пародии: ее анонимно опубликовал в 1824 году внук известного литератора
XVni века Ретифа де ла Бретона Виктор Виньон, озаглавив сочинение буквами
«ОГ»5*.
Полемика вокруг «Гана Исландца» отражала общую дискуссию о новой
литературе в период, когда во Франции всё более отчетливо стала вырисовываться
не только оппозиция между романтизмом и классицизмом, но и, как полагает
А. Карамани, противостояние между романтизмом «здоровым» и «больным»6 .
Впрочем, следует признать, что это противостояние довольно сложно и
неоднозначно реализовывалось в культурной жизни эпохи. Так, сам Ш. Нодье, хотя и
выказывал двойственное отношение к «неистовой» литературе7 , несколько
позднее причислялся критиками именно к «больному» течению: «Мы хотели бы знать,
* Цит. по: Virolle R. Vie et survie du roman noir // Histoire littéraire de la France / Soula
dir. de P. Abraham et К Desné. P.: Editions sociales, 1972. T. IV, partie 1. P. 138-139.
** Цит. по: Caramani A.L.S. Le romantisme frénétique de Han d'Islande. URL: http://www.
letras.uíIng.br/vdctorhugoД_anais_mam/caraпlani_04.htm.
*** «В "Гане Исландце" мы находим много эрудиции, много ума <...>, живой и
живописный стиль <...> и, что еще удивительнее, ту тактичную деликатность и тонкость чувств,
которые придают им жизненность, но самым поразительным образом контрастируют
с варварскими играми больного воображения <...>» (цит. по: Bray R. Chronologie du
romantisme (1804-1830). P.: Nizet, 1963. P. 80).
4* Отзыв Стендаля из заметки в «Английском курьере» цитирует М. Леви, см.: Levy
M. Le roman gothique anglais. 1764-1824. P.: Albin Michel, 1995. P. 658.
5* См.: OG. P.: H. Locard et Davi, 1824.
6* См.: Caramani A.L.S. Le romantisme frénétique de Han d'Islande. URL: http://www.
questia.com/PM.qst?action=getPage&docId=97970367&0ffset=l
7* В качестве примера отталкивания Ш. Нодье от той традиции, к которой он был
сам причастен, можно привести и его слова из статьи «Du fantastique en littérature» в
«Ревю де Пари» (июнь 1830 г.): «Мы знаем, что нас окружает в политике. А в поэзии нас
окружают кошмары и вампиры. Если литература по-прежнему является выражением
своего времени, очевидно, что литература нашего времени может свести нас только
в могилу» (цит. по: Macumi M. Le Vampire littéraire et son reflet dans la société française du
XIX siècle. 2005. P. 3).

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 611
кто же глава школы палачей... У нас есть идея, что величайший учитель кровавой
литературы, это — автор "Жана Сбогара" и "Смарры"», — утверждал анонимный
обозреватель «Эропеэн», например*. А «Ган Исландец» неожиданным образом
удостоится похвалы «здорового» романтического критика, знаменитого Ш. Сент-
Бёва, назвавшего роман «чрезвычайно замечательным по глубине анализа
некоторых характеров и по великолепным контрастам свежей чистоты и мрачной
жестокости»**. Роман очень понравился и Ж. де Нервалю, который в 1829 году создал
на его основе прозаическую мелодраму в трех действиях. С просьбой позволить
такую переделку молодой Нерваль обратился непосредственно к автору романа и
получил разрешение. Столь почтительное отношение к В. Гюго со стороны
молодого романтика закономерно: в начале своей литературной карьеры Ж. Нерваль
очень увлекается творчеством В. Гюго, имя писателя появляется под его пером
чаще, чем имена также любимых им Шекспира, Мольера, Руссо или Гёте***.
Исследовательница творчества Ж. де Нерваля Мари Аристид выдвинула гипотезу,
что интерес именно к сюжету «Гана» возник у писателя в 1827 году во время
пребывания в Сен-Жермене, когда он встретил некую Сидони и влюбился в нее. Тем
самым первое, что вызвало желание Нерваля адаптировать «Гана» для театра, —
это история любви Орденера и Этель4 . Однако та же М. Аристид сообщает, что
Жерар вместе со своими приятелями Теофилем Готье и Селестеном Нантеем,
увлекшись образом Гана Исландца, решили попробовать попить морской воды из
черепа, как это делал герой Гюго5 . В комических тонах описывал это увлечение
Т. Готье в «Истории романтизма»: будучи сыном хирурга, Ж. де Нерваль имел в
своем распоряжении череп, вместе с Готье и Ж. Вабром он наполнял его вином,
и затем приятели пили по очереди из этого черепа, вспоминая при этом Гана6 .
Таким образом, Нерваля привлекла и «неистовая» атрибутика романа. В любом
случае, однако, автор пьесы постарался, во-первых, смягчить странно звучащие
экзотически колоритные имена персонажей, заменить их более привычными или
более благозвучными: Шумахер стал Тонсбергом, Орденер — Густавом.
Во-вторых, из сюжета была исключена история с гибелью сына Альфельда, отданного
Ганом на съедение медведю (как убран и сам медведь), способная особенно
шокировать зрителей. Нерваля, безусловно, привлекали прежде всего те стороны
сюжета, которые были способны вызвать мелодраматический эффект: он
наполнил пьесу взволнованными диалогами влюбленных, приглушил исторический
колорит, выдвинув на первый план «вечный» конфликт верности, чести, достоинства
* См.: L'Européen. 1832. 25 Février. P. 200.
** Sainte-Beuve Ch. Les Premiers Lundies // Sainte-Beuve. Œuvres: En 2 vol. P.: Gallimard,
1956. T. I. P. 300. (Bibliothèque de la Pléiade).
*** См.: Sylvos F. Hugo et le jeune Nerval // Groupe Hugo. 24 janvier 1998.
4* См.: Aristide 1980: 39.
5* См.: Там же: 40.
6* Gautier Th. Histoire du romantisme. P.: Charpentier, 1874. P. 51.

Ил. 16. Виктор Гюго. Карикатура Б. Pyâb. 1841

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 613
и коварства, жестокости, предательства. Он сложил балладу о Гане*, призванную
создать атмосферу страха перед чудовищем, не наделенным внешними
атрибутами ужасного (Ган — маленького роста, выглядит как обычный человек). Наконец,
он убрал побочные линии фабулы, сократил количество действующих лиц и даже
ввел временное ограничение: согласно авторской ремарке, действие пьесы длится
48 часов. Раз Ж. де Нерваль находит нужным считаться с классицистическими
привычками французского театра к единству действия и времени, всё это
позволяет уверенно говорить о желании писателя увидеть «Гана» на сцене.
Предполагалось, что пьеса будет поставлена в театре «Амбипо комик», роль
Гана Исландца предназначалась актеру Бовале, однако необходимость
сооружения множества сложных декораций оставила замысел неосуществленным, а
драму Ж. де Нерваля вплоть до XX века — неопубликованной**. Мелодрама Ж.
Нерваля не была единственной театральной адаптацией «Гана Исландца»: 25
января 1831 года в том же «Амбипо комик» была поставлена музыкальная
мелодрама по этому роману, написанная тремя практически неизвестными авторами,
к тому же выступавшими под псевдонимами (Пальмир — т. е. некто Сотике; Ок-
то — Ж.-Ф. Дюгаои-Делькур; Рамо — Ж.-А. Ютен). Музыку к ней написал Адриен
и в период с 1831 по 1834 год мелодрама «Ган Исландец» пользовалась успехом***.
Ее успех, однако, не препятствовал, а лишь усугублял нападки на «Гана» — он
позволил критику Г. Планшу с тем большей уверенностью назвать роман
«третьесортной мелодрамой»4 . Зато почти сразу же после выхода романа в свет во Франции, в
1825 году, был опубликован английский перевод «Гана Исландца», причем
иллюстрации к этому изданию сделал знаменитый Дж. Крукшенк, не погнушавшийся
мелодраматической историей кровавых ужасов норвежского Средневековья.
Заметим, что Виктор Гюго дебютировал как романист, будучи уже известным
и благосклонно принятым как поэт. Начало 1820-х годов — время усиливавшихся
трансформаций литературной жизни, наметившихся еще в конце 18-го столетия.
В этот период «Европа мало-помалу стала сплошь грамотной, читательская
публика оказалась шире и разнообразней, число типографий заметно возросло,
увеличилось и количество читален»5*. Все эти процессы отражали несомненную мас-
совизацию и коммерциализацию книжного и писательского дела, воспринимавши-
Среди современных записей песен на стихи Нерваля можно обнаружить и эту
балладу.
** Только в 1939 г. Ж. Мари выпустит эту пьесу в томике «Неизданное Ж. де
Нерваля». Отдельное издание нервалевского «Гана Исландца» появилось в 2007 г. (см.: Nerval
G. de. Han d'Islande. P.: Kimé, 2007). В приложении к настоящему тому «Литературных
памятников» помещен первый русский перевод данной пьесы.
*** Ее текст увидел свет в 1832 г., см.: Han d'Islande: Mélodrame en 3 actes et 8 tableaux
à grand spectacle, tiré du roman de Victor Hugo par M.M. Palmir, Octo et Rameau. Musique
de M. Adrien. P.: J.-B. Barba, 1832.
4* См.: Planche G. Poètes et romanciers modernes de la France — Victor Hugo // Revue
des Deux Mondes. 1838. T. 13. P. 749.
5* Raulet 2003.

614
Приложения
мися критикой как опасные процессы десакрализации литературного творчества*.
Однако по-прежнему сохранялся высокий престиж поэта, никак не отступавший
перед популярностью романа. Это было не единственным, но одним из важных
факторов анонимности вышедшего 4 февраля 1823 года «Гана Исландца».
Правда, уже 15 февраля того же года ежедневная газета «Конститюсьонель» раскрыла
имя автора, а плохое качество первого издания, ставшее, по мнению В. Гюго,
причиной неуспеха романа, заставило его уже 26 июля того же года опубликовать
второе издание «Гана», снабдив его новым предисловием — однако вновь анонимным.
Анонимность сохранялась до 1833 года, она позволяла «милым читательницам»
подозревать в произведении сочинение самого «разбойника» Гана, против чего
автор как будто предостерегал их, но на что в такой же степени и провоцировал, она
добавляла готической таинственности в творческую историю романа. Не пускаясь
в рассуждения по поводу литературных проблем в основном тексте романа, что
было характерно для предшествующего этапа развития жанра и нашло
наивысшее выражение у Л. Стерна, писатель стремился заранее настроить читателя на
определенное восприятие. В тексте предисловий, особенно ко второму изданию,
автор демонстративно дистанцировался от несовершенного, по его собственным
оценкам, сочинения и одновременно — от обычая писать предисловия, что
чересчур привязывало бы молодого сочинителя к уже сложившейся, уходящей
традиции организации романного повествования.
Дистанцированность, однако, носила достаточно игровой характер. Замысел
романа Гюго имеет «сердечную» подоплеку: в нем отразились чувства молодого
автора к Адели Фуше, перипетии их любви нашли отзвук в любовной истории
Орденера и дочери опального Шумахера, имя которой — Этель — явно созвучно
имени Ад ель**. В то же время в духе романтического автобиографизма писатель
наделил своих персонажей-влюбленных близкой ему и Адели формой пережива-
нии, «опытом чувств» , а не сходством конкретных житейских коллизии. 1 лавным
желанием автора было, по его собственным словам, сказанным в письме к невесте,
«запечатлеть порывы моего нового, пылающего сердца, горечь моих переживаний,
трепет моих надежд»4*. Но, кроме того, в «Гане Исландце» сказались и
литературные предпочтения и искания В. Гюго: «Это верно, что 'Тан Исландец" — составное
* Как писал один из издателей той поры, в отличие от прошлого столетия нынче
«все хотят писать» (Pigoreau A. -N. Cinquième supplement à la Petite bibliographie biogra-
phico-romancière. P.: Pigoreau, 1823. Février. P. Ш).
** A Ж.-М. Овасс полагает, кроме того, что в имени и фамилии Орденера (Ordener
Guldenlev) «спрятана» фамилия Гюго (Hugo), см.: Hovasse J.-M. Victor Hugo. Avant l'exil.
P.: Fayard, 2001. P. 243.
*** См.: Adam A., Lerminier G., Morot-Sir E. Littérature française. En 2 vol. P.: Larousse, 1972.
T. 2. P. 43.
4* Hugo V. Lettres à la fiancée. Lettre de samedi, 16 février 1822. Цит. по: Seth-Smith B.C.
Mallet's Histoire de Danemarc as a source of Han d'Islande // The Moderne Langage Review.
1918. Vol. 13. № 3. P. 297-311. P. 298.

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 615
произведение. Мы найдем здесь Вальтера Скотта — его "Бесстрашного Гарольда"
перевел Абель Гюго. Мы набредем тут и на виконта д'Арленкура, роман которого
"Отшельник" издал в 1821 г. Ленорман. Мы чувствуем здесь присутствие Нодье
и замечаем прямую связь с новеллой Эжена Гюго под названием "Поединок над
пропастью"»*. Подготовитель новейшего издания романа в собрании сочинений
В. Гюго считает даже, что его текст можно рассматривать как некий коллаж из
цитат, заимствований, реминисценций, впрочем, еще практически не изученных;
к тому же все эти заимствования трансформируются настолько, что их источники
ускользали иногда и от читателей-современников .
Начало 1820-х годов отмечено вниманием В. Гюго к двум жанровым
модификациям — готическому роману и роману историческому на манер В. Скотта.
Впрочем, эти разновидности весьма тесно связаны друг с другом. Ф. де Ла-Барт
считал даже, что исторический роман был порожден готическим как своим
непосредственным предшественником***. Во всяком случае, для самого В. Гюго это были
близкие ипостаси, равно доступные и английскому романисту, иначе автор «Гана
Исландца» не написал бы в статье, посвященной вальтер-скоттовскому «Квентину
Дорварду»: «Взявшись нарисовать знаменитого разбойника, прозванного Арденс-
ким вепрем, Вальтер Скотт потерпел бы неудачу, если бы не вызвал ужаса»4 . По
справедливому мнению М. Роман, «отношения Гюго с историческим жанром
начинаются с диалога (курсив мой. — Н.П.) с В. Скоттом»5 , что совершенно закономерно
для эпохи, когда практически весь исторический роман в той или иной степени
проходил «школу Вальтера Скотта»6*. Но этот диалог не сводился к подражанию
автору «Айвенго» или «Квентина Дорварда», а побуждал французского писателя
искать собственные способы создания романа, соединяющего воедино поэтическую
фантазию и историзм. Эта цель определяла и специфику работы В. Гюго с
историческими источниками, в данном случае — с «Историей Дании» (1758) П.-А.
Малле и «Путешествием в Норвегию» (1802) И.-Х. Фабрициуса. Интерес В. Гюго к
норвежской древности был не случаен и не столь неожидан, как может показаться
на первый взгляд. Б. Сет-Смит уточняет, что во Франции начала XIX века такой
«интерес к Северу» проявился и в знаменитой книге Ж. де Сталь «О Германии»
(1810), и в мелодраме Пиксерекура «Норвежские кузницы» (1811), и в переводах-
* Juin H. Victor Hugo romancier//Juin H. Lectures du XIX siècle: En 2 vol. P.: Christian
Bourgois, 2010. T. I. P. 295.
** См.: Seebacher 1985: 907.
*** См.: Ла-Барт Ф. de. Литературное движение на Западе в первой трети XIX века. М.,
1914. С. 240-241.
4* Hugo V. Quentin Durvard ou l'Ecossais à la cour de Lous XI par sir Walter Scott // Hugo
V. Œuvres complètes: En 18 vol. P.: Club français du livre, 1967-1970. T. П. P. 437.
5* Roman M. Victor Hugo et le roman historique. Groupe Hugo: Séance de 25 Novembre
1995. URL: http://groupugo.div.jussieu.fr/Groupugo/doc.
6* См. об этом: Реизов Б. Г. Французский исторический роман в эпоху романтизма.
Л.: ГИХЛ, 1958.

616
Приложения
подражаниях русских и скандинавских новелл, помещенных в «Анналах
литературы и искусства» за 1821 год, — там были «Марьина роща» В. Жуковского и
«Арфа скальда, или Пробуждение чести» Ш. де Сен-Мориса. В том же, 1821 году
«Литературный консерватор» опубликовал поэму Ж.-Б. Баржо «Северные боги».
Однако для В. Гюго, признававшегося в том, что он провел много времени,
собирая исторические и географические материалы для «Гана Исландца», важнее
были именно историографические источники, оставлявшие больший простор для
собственного воображения. Черпая из них общую фабульную канву (в частности,
историю Шумахера*), географические названия, даже некоторые описания мест,
имена персонажей, В. Гюго стремился внести собственный мифопоэтический мир,
стилизованный под старинный эпос, сочиняя для своих героев-норвежцев (под
впечатлением чтения «Эдды» и «Поэм Оссиана») эпических персонажей, к
которым они апеллируют в ходе диалогов. Ему необычайно важно создать особую
атмосферу действия, что связывало его одновременно и с готическими, и с
романтическими романистами, а кроме того, он жаждал сделать прозу поэтической: этой
поэзии ему недоставало в романах В. Скотта, но ее вдоволь можно было ощутить
в готической инфернальной фантастике и пугающей мистике.
Вместе с тем, если пристальнее взглянуть на систему эпиграфов романа,
дающих представление о литературных интересах молодого писателя, мы увидим
значение барочной традиции для формирования его стилистики: Шекспир, Лопе
де Вега, Кальдерон занимают здесь весомое место, даже более весомое, чем
романтические современники В. Гюго — Шатобриан, Нодье, мадам де Сталь, Виньи.
Но первенство принадлежит готическому автору — Ч.-Р. Метьюрину (шесть
эпиграфов). Правда, представлен он прежде всего не своим романом, а готической
драмой «Бертрам», однако это только подчеркивает увлеченность В. Гюго концепцией
романа как драмы**, объясняет не просто обилие, а изобилие диалогов в «Гане».
Интересно и обращение автора «Гана» к драматургии ХУШ века — Лессингу, Коцебу.
Не мог пройти он и мимо «Фауста» Гёте, мимо поэзии Шиллера, т. е. мимо тех
* См.: Mallet Р.Н. Histoire de Dannemarc: En 9 vol. 3me édition augmentée. P., 1787—
1788. Vol. 9. P. 110-111.
** Как известно, эту концепцию В. Гюго развивает в «Предисловии к "Кромвелю"»,
манифесте французского романтизма. Интересно отметить, что в то же время тесная
взаимосвязь и взаимообратимость романического и драматического является и
характерной чертой системы готических жанров. Ср.: «Параллельное и равноправное
существование как переработок эпических произведений в драму, так и оригинальных драм,
в большинстве появившихся на волне сугубой популярности готического романа,
позволяет предположить, что при перенесении на сцену он не только не утрачивает
своеобразия и притягательности своей поэтики, но и реализует некий театральный потенциал,
наиболее ярко проявляя специфические черты именно в драматическом жанре.
Готическая же драма, в свою очередь, задает некоторые импульсы для дальнейших интересных
трансформаций готического романа» (Заломкина Г.В. Готический роман и готическая
драма: диалектика театральности // XVHI век: Театр и кулисы. М.: МГУ, 2006. С. 232—
233).

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 617
немецких писателей, которые, даже не принимая романтиков, становились
фактически их учителями и предшественниками. Тем самым с помощью эпиграфов
Гюго создал своего рода интертекстуальный фон, на котором яснее проступают его
эстетико-литературные задачи, частично сформулированные уже в предисловии
ко второму изданию, где автор дистанцировался от того типа романа, который был
представлен Дюкре-Дюминилем и Пиго-Лебреном. Очевидно, «сентиментально-
готическая» линия влекла автора «Гана» гораздо меньше «неистово-готического»
варианта, поскольку именно «неистовость» позволяла более резко полемизировать
с классицистической благопристойностью, правильностью, нарушать нормы вкуса,
шокировать. В этом смысле есть основания считать, что «загадочная и
зачаровывающая фигура Гана — маска, за которой прячется сам Виктор Гюго»*. Но это лишь
одна из возможных масок автора.
Историческая концепция В. Гюго связана с роялизмом его молодости, что
в значительной степени обусловливало идейно-художественную оценку автором
народа и народного восстания (которое он, кстати, придумал, а не заимствовал
у Малле), участия народа в историческом процессе. По этому поводу Ф. Лоран
замечает: «Тщетно искать в "Гане Исландце" знаменитые вольности германцев,
о которых столько говорили еще в 1823 году и либеральные историки, и В. Скотт»**.
П. Лафорг считает даже, что идеологически «Ган Исландец» никак не отличается
от роялистских од юного В. Гюго***, однако такое утверждение представляется
излишне категоричным, если учесть, что социальная проблематика «Гана» во многом
предвосхитила «Отверженных».
Это ставит проблему не только соотношения поэтики, но и исторической
концепции в романах В. Скотта и создателя «Гана». Хотя в «Гане» показана
Норвегия 1699 года, т. е. периода, когда она находилась под властью Дании, В. Гюго,
в отличие от автора «Айвенго», демонстрирующего борьбу норманнов и саксов,
рассматривает исторический конфликт изображаемого времени не как
столкновение народов, а как борьбу партий — сторонников Шумахера, бывшего министра,
оклеветанного и несправедливо посаженного в крепость, и сторонников
нынешнего двора, придворных Альфельда и Мусдемона. Впрочем, подобно Айвенго, Ор-
денер находится между двумя партиями, он — сын норвежского вице-короля, ему
прочат брак с дочерью великого канцлера и высокое положение, но его помыслы
сосредоточены на любви к дочери опального министра, и это заставляет его по-
другому оценивать деятельность Шумахера и стараться способствовать его
оправданию. Однако усилия Орденера удивительным образом не воплощаются в жизнь,
точнее, осуществляются не благодаря, а помимо его действий. Отправившись в
путешествие, чтобы победить Гана Исландца, завладевшего, как он полагает, ларцом
с оправдательными документами, Орденер так и не добывает этот ларец (рядом
* Raulet 2003.
** Laurent F. L'espace politique de «Han d'Islande» (Naissance d'une nation?) // Groupe
Hugo: 18 septembre 2004. URL: http://groupugo.div.jussieu.fi/Groupugo/04X)9-18Laurent.htrn.
*** См.: Laforgue 2000.

618
Приложения
с которым он был всё время своего путешествия), так и не расправляется с Ганом,
более того, попадает в гущу заговора придворных, провоцирующих восстание
шахтеров и объявивших предводителем этого восстания опального министра.
Счастливые, почти мистические случайности, сводящие воедино множество
исторических и романических линий, а не личное геройство персонажа (хотя он, безусловно,
отважен и решителен), обусловливают благополучное завершение романной
коллизии «Гана Исландца» — благополучное, но оставляющее в классическом духе
готической романистики тревожный осадок возможного возобновления ужаса:
чудовище Ган Исландец осуществил свою месть, но был пойман, однако его
гибель в тюрьме во время устроенного им самим пожара остается под неким
сомнением (ср. обнаружение двух черепов, но отсутствие второго тела на пожарище,
рассказы суеверных старух о его «полете» над горящими стропилами). При этом,
хотя вся история возвышения и опалы Шумахера восходит к труду П.-А. Малле,
у некоторых исследователей возникает представление, что достоверность
интриги вокруг отца Этель нужна лишь для прикрытия некоторым внешним флером
правдоподобия фантастической, неистовой фигуры Гана*. Вместе с тем Ган
несет у романиста весьма важную, в том числе и идейно-философскую, нагрузку.
По мнению П. Лафорга, как и чудовище Франкенштейн в знаменитом романе М.
Шелли, чудовище Ган есть «выражение того, что ускользает от рационального
определения, в чем спутывается добро и зло, порядок и хаос, разум и безрассудство,
человеческое и животное», но, кроме того, — это метафорическое воплощение
Революции, неизменно предстающей «чудовищем» в глазах роялистов**. Не случайна
в этом аспекте следующая деталь: грот Вальдерхог, где находится могила
мифического короля Вальдера, выполняет функцию обиталища Гана Исландца, монстр
укрывается на могиле монарха, живет «на костях» короля.
Однако следует заметить, что в «Гане Исландце» очень сложным образом
запечатлелись политические взгляды писателя: с одной стороны, в рамках
романного сюжета народный бунт (восстание шахтеров) есть следствие провокаций
узурпаторов и восстановление порядка (имя Орденер — Ordener явно созвучно
слову ordre — «порядок») требует реставрации легитимной королевской власти,
тем самым проявляются симпатии писателя к современной ему эпохе
Реставрации; с другой — роман написан в какой-то степени в противовес идеям Жозефа
де Местра («Санкт-петербургские вечера», 1821), отстаивавшего священность
королевской власти (обладающей полным правом давать жизнь или отнимать ее),
почитавшего палача как некое другое лицо короля, а не как отверженное чудовище,
каким он предстает у В. Гюго. Сама королевская власть находится в романе так
далеко (действие разворачивается в Дронтхейме — норвежской провинции, тогда
как король Дании и Норвегии обитает в Копенгагене, а вице-король — в
Бергене), что как бы не существует вовсе. Романтический образ народа представлен не
См.: Leuillot В. Préface // Hugo V. Han d'Islande. P.: Gallimard, 1981. P. 17.
См.: Laforgue 2000.

Ил. 7 7. Юный В. Гюго с отцом.

Ил. 78. В. Гюго с матерью

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 621
только в монструозной фигуре Гана, но и в сочувственно изображенных
шахтерах. Любопытно и то, что образ опального министра Шумахера (несомненно,
привлекательный) может быть ассоциирован как со свергнутым с престола королем,
так и с Наполеоном: не случайно автор подчеркивает, что возвышение
незнатного по происхождению Шумахера произошло лишь благодаря его уму, таланту и
энергии. По-видимому, присутствующее в романе воспоминание о наполеоновской
эпохе делает отношение Гюго к монархической власти, с одной стороны, и к
Революции, с другой, неоднозначным. Прав исследователь, утверждающий в
комментариях к роману: «<...> мы обнаруживаем положительный смысл в восстании
шахтеров, их право восставать против нищеты»*. Можно констатировать, что и
взгляды писателя к середине 1820-х годов не столь «реакционны», и соотношение
политических убеждений и эстетической практики не столь прямолинейно, как
иногда об этом судят.
Резонирование актуальных исторических проблем в сюжете о прошлом
станет постоянным поэтологическим приемом в зрелых произведениях В. Гюго — от
«Собора Парижской Богоматери» (1831) до «Девяносто третьего года» (1872).
Кроме того, для его манеры неизменным будет и своего рода романтическая деис-
торизация исторического, символическое воплощение этического и космического
борения Добра и Зла , в раннем романе воплощенного в противостоящих
персонажах Орденера и Гана Исландца. Хотя, по мнению Гоена, Гюго одновременно
демонстрирует «близость чудовища и героя»***, их расхождение гораздо сильнее
потенциального сходства крайностей. Впрочем, идеальный герой нашего автора
противопоставлен как звероподобному монстру, так и «нравственным
чудовищам» — графу Альфельду, его жене и сыну, Мусдемону, несмотря на их внешнюю
светскость4*. Но в каждом случае это противостояние абсолютно. Таким образом,
писатель старался создать одновременно исторический роман на материале
Норвегии конца XVII века и символическое произведение о человеческих «страстях»
и вечном противостоянии добродетели и злодейства.
При этом В. Гюго соединял раннеромантическую «неистовость» с
чувствительностью и ироничностью в духе Ж. Казота. Не случайно чудовище и вампир
Ган — не великан, как о нем думают местные жители и политические
интриганы — враги Шумахера, а коротышка, хотя и обладающий недюжинной силой. Не
случайно и то, что одним из важных элементов «местного колорита» в романе
оказывается интерес некоторых персонажей к популярному прециозному роману
М. де Скюдери «Клелия. Римская история» (1651—1656).
* Laforgue 2000.
** «Зло во всех его аспектах, на всех уровнях — вот сюжет Гана Исландца» (Gohin J.
Préface//Hugo V. Han d'Islande. P.: Gallimard, 1967. P. 66).
*** Gohin J. Présentation de Han d'Islande // œuvres complètes de Victor Hugo. P., 1967. T. П.
P. 77.
4* См. об этом: Spires P.К. La voix/voie sociale dans les romans de jeunesse de Victor
Hugo. Edmonton, Alberta, 1999. P. 26-28.

622
Приложения
Книга часто становится «персонажем» романов писателя*. Столь же часто
характеры героев (Жана Вальжана в «Отверженных», Урсуса в «Человеке, который
смеется») раскрываются посредством круга их чтения. Хотя обилием книжных
познаний удивляет и пугает окружающих сторож морга Спьягудри, но главной,
некоторым образом символической, книгой выступает в романе «Клелия» М. де
Скюдери. Так, лейтенант Альфельд полагает даже, что история Гана Исландца
может (и должна) быть изложена изысканным языком высокой прециозности (см.
с. 76—77 наст. изд.). В первую очередь этот пассаж наводит на мысль о
пародийном компоненте произведения и о том, что историческая точность (популярность
Скюдери в норвежском светском обществе конца 17-го столетия) для В. Гюго уже
в раннем его романе важнее формальной концентрации готического: во всяком
случае, писатель как будто избегает упоминания о «более готических»
«кровавых» барочных новеллах Ф. де Россе или романах Ж.-П. Камю, также известных
в Норвегии того времени и более подходящих к общей «неистовой» атмосфере
романа. С другой стороны, антиномичное столкновение в романе «галантности»
и «варварства» свидетельствует как о причастности готического видения
французского романтика к барочной традиции, так и о споре с нею: романтический
историзм и принцип «местного колорита» помогают В. Гюго увидеть в «галантном
космополитизме» барочного романа нарушение психологической достоверности,
в прециозной стилистике — эстетическую глухоту к предмету изображения. Образ
Гана с его неистовой жестокостью, «животностью» никоим образом не воплотим
посредством «благопристойного» языка прециозности, что бы ни воображал по
этому поводу тщеславный и глуповатый лейтенант. Зато он воплотим
посредством романтического гротеска, глубинную функцию которого в художественном
воображении В. Гюго не приходится специально доказывать: сам писатель
подробно останавливается на анализе и защите гротеска в «Предисловии к "Кромвелю"»
(1827).
Заметим при этом, что, будучи особенно важным в поэтике В. Гюго**,
гротеск одновременно является и общеромантическим свойством стиля, а, по мнению
М.Е. Новака, используется уже в готических романах А. Радклиф, М.-Г. Льюиса и,
более всего, — во «Франкенштейне» М. Шелли***. В силу контраста наивных
представлений молодого Альфельда о «чудесном, сказочном» Гане, своих будущих
рыцарских сражениях с ним и ужасающе кровавой кончины лейтенанта, не просто
убитого чудовищем-мизантропом, а отданного им на съедение своему
другу-медведю, гротеск приобретает в романе особую мрачно-готическую выразительность.
* См.: Abraham В. \j& représantation du livre dans les romans de Hugo // Groupe Hugo:
21 novembre 1992.
** См.: Lasada KM. Victor Hugo et le grotesque //Thélème. Revista Complutense de
Estudios Franceses. Madrid, 2006. № 21. P. 115-124.
*** См.: Novak М.Е. Gothic Fiction and the Grotesque // Novel: A Forum on Fiction. 1980.
Vol. 13, № 1. P. 50-66.

Ил. 19. Жозеф-Леопольд Гюго, отец В. Гюго.
Гравюра.
Ил. 21. В. Гюго в 17 лет. Акварель Леже-
низеля.
Ил. 20. Софи Требюше, мать В. Гюго.
Ил. 22. В. Гюго в 28 лет. Портрет кисти
Луи Буланже.

Ил. 23. Молодая Адель Фуше, буду- Ил. 24. В. Гюго, влюбленный в Адель
щая жена В. Гюго. Фуше.
Ил. 25. Адель Фуше. Оригинальный гипсовый
оттиск медальона. Скульптор Д.
д'Анже. 1845

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 625
Весьма важным параметром как готического, так и исторического романов
является пространство. Готическое пространство характеризуется обычно как
замкнутое, однако не менее специфичным для этого жанра выступает мотив
путешествия персонажа, т. е. его перемещения в открытом пространстве. Скорее,
как уже говорилось, для романной готики важно причудливое взаимодействие и
взаимопревращение открытости и замкнутости. Именно оно присутствует в «Гане
Исландце»: здесь довольно много замкнутых пространств (морг, крепость-тюрьма,
башня палача и т. д.), но приключения главного героя происходят в дороге, в пору
его путешествия с юга на север страны и обратно; в то же время приключения
эти совершаются в границах одной провинции — Дронтхейм. При том, что в
произведении встречаются замок, тюрьма, монастырь, пещера — обычные топосы
готического, основное готическое содержание концентрируется в образе кровавого
монстра— Гана Исландца, а его пространство одновременно замкнуто (пещера,
лес) и безгранично. Пожалуй, именно эта связанность готического с той или иной
монструозной символической фигурой — наиболее устойчивая характеристика
поэтики готического в творчестве писателя. Не случайно в «Соборе Парижской
Богоматери» столь значительное место занимает описание соборных химер, а
Квазимодо выступает своего рода ожившей химерой. Концентрация готического в
монструозной фигуре шута Хабибры совершается и в «Бюг-Жаргале».
Можно заметить, что при наличии всевозможных перипетий они
накапливаются в «Гане» прежде всего в плоскости частных взаимоотношений и эмоций
персонажей — любви, ненависти, суеверного страха, мелкого тщеславия, но не в линии
историко-политической. Помимо того, что автор приглушает вопрос о
легитимности или нелигитимности народного восстания (обращая больше внимания на
необходимость смягчения социального гнета, «нормализации» сословных отношений),
он рассматривает причины его возникновения как следствие личных интриг, а не
сколько-нибудь осознанного политического действия. По существу, центральная
политическая коллизия романа всплывает на поверхность сюжета лишь в
начале произведения (сцена с Шумахером) и в его конце (развязка восстания и
восстановление справедливого порядка). Писатель, конечно, размышляет над
многими социально-историческими проблемами: невежества и суеверий, социальной
несправедливости, правомерности восстания как средства борьбы с нею, но эти
размышления, растворенные в подчеркнуто экзотическом материале (давние
времена, далекая страна), как бы вытесняются на периферию
событийно-приключенческой фабулы. Как пишет П. Спир, пространственно-хронологически удаленные
события, с которыми знакомил читателей «Ган Исландец», создавали
определенные трудности для их самоотождествления с персонажами романа, создавали
дистанцию*, но социально-исторически, как бы «поверх экзотики» фабулы, возникали
созвучия, ощущалась близость и порой — актуальность поставленных проблем.
Французы XIX века обнаруживали, что они ничуть не менее суеверны, чем нор-
* См.: Spire 1998: 18.

626
Приложения
вежцы 17-го столетия, а условия труда шахтеров, других рабочих — ничуть не
менее тяжки, и т. п. В историческом пласте романа писатель ослабил
беллетристический элемент, важный в жанре, прокладывавшем дорогу массовой литературе
XIX века*. В результате большая «История» в «Гане Исландце» предстает не
историей частного случая, как в классическом готическом романе, а историческим
событием, частично утратившим занимательность и прочную связь с
приключенческой линией сюжета, но, дероманизируясь, она тем самым «историзируется»**.
Эта тенденция к историзации обнаруживается и в другом раннем романе
В. Гюго — «Бюг-Жаргаль». Как пишет К. Гроссман, «второй роман Гюго
рассматривает и развивает те же темы, что и "Ган Исландец"»***, но здесь центральным
сюжетным событием оказывается восстание негров на Сан-Доминго, в которое
гораздо более непосредственно окажутся вовлечены персонажи романа.
История создания этого произведения также достаточно интересна:
первоначально юный Виктор, реализуя замысел (свой и братьев) написать сборник
рассказов об офицерах, сражениях, военных подвигах, за две недели 1818 года сочиняет
новеллу, оказавшись единственным, кто этот замысел исполнил, и в 1820 году
печатает свое произведение, представив его как начало серии новелл «Рассказы
в походной палатке». Вернувшись к тексту в 1826 году, Гюго в конце концов
сочинил роман, в значительной степени самостоятельный и во многом не похожий на
исходную короткую новеллу. Как пишет Р. Бордери, «второй "Бюг-Жаргаль"
жаждет быть барочным, экстравагантным, порой запутанным...»4 . Стремление
освободиться от принятых литературных норм и условностей воплотилось в
сюжетных и стилевых изменениях: развитие действия стало сумрачнее и таинственнее,
слог — эмоциональнее и беспорядочнее. Но чувство исторического, как кажется,
усиливается в более поздней версии произведения.
Как и «Ган Исландец», «Бюг-Жаргаль» несет на себе отпечаток биографии
писателя: главный герой, которого первоначально звали Дельмар, в романе 1826
года носит имя отца В. Гюго — Леопольд и фамилию матери — д'Оверне. Некоторые
исследователи предполагают, что и фабула романа имеет некий личный характер,
опирается на рассказы Ж.-Ф. Требюше, деда Гюго по материнской линии, хотя
они могли дойти до юноши лишь в пересказе матери. Отец Гюго также бывал на
Сан-Доминго, даже написал мемуар против рабства, в защиту независимости коло-
* См.: Galli Mastrodonato P. Le roman gothique est-il une forme du roman populaire au
siècle des Lumières? Dernières considérations // Le roman populaire en question. Limoges,
1999.
** Ср.: «<...> история <...> может себе позволить быть скучной, не теряя при этом
своей ценности»; «история, стремящаяся быть увлекательной, слишком уж отдает
фальшью <...>» [Вен П. Как пишут историю. Опыт эпистемологии. М., 2003. С. 16,
17).
*** Grossman К. The early novels of Victor Hugo. Towards a Poetics of Harmony. Geneve:
Droz, 1986. P. 60.
4* Borderie 1970: 8.

Ил. 26. Мадам Виктор Гюго (Адель Фуше). Портрет кисти Л. Булан-
же. Ок. 1839

Ил. 27. Любовное письмо В. Гюго к А. Фуше.

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 629
ний, и это обстоятельство тоже могло быть известно юному сочинителю. Однако
важны и литературные источники: от «Оруноко, или Царственного раба»,
английской писательницы конца XVH века Афры Бен, до «Адониса, или Доброго негра»
Пикенара (1798) или «Восстания на Сан-Доминго» Ш. Ремюза (1824). Наконец, ко
времени появления «Бюг-Жаргаля» во Франции существовали и многочисленные
воспоминания, описания путешествий, исторические свидетельства, среди
которых Ж. де Каюна считает наиболее важными для В. Гюго «Историю Сан-Доминго»
Б. Эдвардса, переведенную во Франции в 1812 году, «Отчет о волнениях на Сан-
Доминго» (1797) Ж.-Ф. Гарран-Кулона и анонимный памфлет «Сан-Доминго, или
История бунта» (1804)*. Хотя в историческом колорите романа следует отметить
не только изменения, дополнения, но и невольные неточности, можно согласиться
с Петрой Спир: «<...> если декор "Гана Исландца" мало связан с главной идеей
повествования, то фон "Бюг-Жаргаля" создает местный колорит, необходимый для
понимания конфликта»**.
Новый «Бюг-Жаргаль» пишется «под знаком 1793 года»***, и автор осознаёт
острую актуальность исторических событий тридцатилетней давности. Он стремится
предложить своего рода живое свидетельство событий, соединяет историческое,
легендарное и поэтически-субъективное так тесно, что Бюг-Жаргаль предстает
перед читателем и литературным воплощением подлинного вождя восставших
Туссен-Лувертюра, и своего рода «черным Гюго», альтер-эго самого автора. В
сравнении с Орденером очевидна большая романтичность не только, и даже не столько,
д'Оверне, сколько Бюг-Жаргаля: внешний конфликт влюбленного в дочь
опального министра героя первого романа сменяется во втором внутренним конфликтом
Бюга, раздираемого тщетным стремлением примирить любовь к Мари и
ненависть к унижающим его белым, ревность и соперничество — с чувством симпатии
к сопернику, его особого рода максимализмом противоречивых желаний,
превращающего внутренний мир героя в поле битвы с самим собой. Таким образом, если
в «Гане Исландце» романтическим героем выступал Орденер, а сам Ган был
прежде всего готическим «чудовищем»4*, то во втором романе романтический «белый»
персонаж дополняется образом чернокожего романтического героя Пьеро-Бюга,
насколько можно судить, первого романтика-негра в европейской литературе.
Любопытно, как трансформирует Гюго в «Бюг-Жаргале» тему взаимодействия
человеческого и животного начал, поднятого еще в «Гане Исландце».
Бесчеловечность, монструозность Гана была подчеркнута привязанностью этого персонажа
* См.: CaunaJ. de. Les sources historiques de Bugjargal // Conjonction. Juin 1985. № 166.
P. 5-6.
** Spires 1999: 34.
*** См.: Laforgue 1989.
4* Любопытно, что критики рубежа веков часто прилагали термин «чудовище»
к самим готическим сочинениям: так фиксировалась их жанрово-стилевая «антикласси-
цистичность» (см.: Steinberg AG. Du gothique au fantastique gothique et à la Gothic Fantasy:
parcours du genre au style. Estremadura, 2004. P. 15).

630
Приложения
к дикому свирепому животному — медведю. Другом Бюга, после его смерти
ставшим спутником Леопольда д'Оверне, является верный пес Раек — воплощение
преданности и доброты. Построенная на этических и «цветовых» контрастах Добра
и Зла, черного и белого, система персонажей «Бюг-Жаргаля» дает сложную цепь
оппозиций: «капитан д'Оверне — Бюг-Жаргаль»*, «Бюг — Хабибра», «Бюг — Биас-
су», «д'Оверне — Хабибра» и т. д. Экзотическое и удаленное пространство романа
служит способом компенсации хронологической близости событий; к тому же
духовный мир негров с их особыми суевериями (превращение человека после
смерти в собаку), фольклором (оссианически придуманном воображением писателя)
вполне соотносим со средневековым и потому вписывается в готическую традицию.
Как в образцовом «черном» романе, читатель встречается здесь с пугающими
предзнаменованиями, неожиданными встречами, ложными предположениями,
переодеваниями и переименованиями, а также с убийствами, похищениями,
насилием. Но ужасы рабства, социального насилия, драматический накал страстей
влюбленных героев, в романтическом надломе которых читатели «угадывали
самих себя», оказываются пронизаны более глубоким ощущением исторического,
чем в «Гане Исландце», так же как персонажи-«чудовища», приобретшие за счет
историзации и психологизации собственной монструозности (негры — «другие»,
не только отталкивающий Хабибра, но и прекрасный и благородный Пьеро-Бюг —
пугающе непроницаемы для поверхностных и предвзятых суждений белых)
большую неоднозначность. Порой эта неоднозначность рассматривается как
свидетельство «неполиткорректности» молодого автора. Идеологическая позиция В. Гюго в
«Бюг-Жаргале» является предметом споров: Л.-Ф. Офманн считает, что сторонник
республики борется в писателе с реакционером-расистом**, П. Лафорг возражает
против превращения писателя в контрреволюционера***, и с ним склонен
согласиться Ж. Жанжамбр, уточняя: «Гюго не сочинял роман-тезис. Он не писал роман
о рабстве, он писал роман о дегуманизации и противоречивых поисках
возрождения человеческих условий жизни»4 . В то же время эту общую этическую проблему
автор «Бюг-Жаргаля» исследует на конкретном историческом материале и
наполняет ее актуальными смыслами.
Ощущение и запечатление социально-исторического своеобразия
описываемых событий и одновременно их более отчетливая, даже обнаженная
соотнесенность с современностью, скрепляющая воедино все проблемные узлы романа,
символизация основного конфликта и его конкретизация в живописных гротеск-
* Как пишет П. Лафорг, Бюг и Леопольд образуют братскую пару, в которой оба
оказываются Каинами (см.: Laforgue 1989).
** См.: Hoffmann L.-F. L'idéologie de Bugjargal // Communication au Groupe Hugo.
25 mai 1989. URL. http://groupugo.div.jussieu.fiyGroupugo/89-05-25hofimann.htm
*** См.: Laforgue P. Bugjargal ou la difficulté d'écrire en style blanc // Romantisme. 1990.
№ 69. P. 47-90.
4* Gengembre G. Bugjargal, roman noir // Littérature et esclavage. XVHI—XIX siècles. P.:
Desjonquères, 2010. P. 237.

Ил. 28. Жюльетта Друэ (возлюбленная В. Гюго). Литография А.-Л. Ноэля.
1832.

Ил. 29. Виктор Гюго. Портрет кисти А.-Ж.-Ж.-М. Девериа. 1829.

Н.Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция... 633
ных фигурах героев становятся и в этом романе способом трансформации и «ин-
териоризации»* неистово-готического в историко-романтический жанр, с которым
французский писатель не расстанется до самых последних дней.
Эволюция В. Гюго-романиста поражает одновременно своей динамикой и
целостностью: за небольшой промежуток времени, отделяющий «Гана
Исландца» от «Бюг-Жаргаля», а их обоих — от первого великого исторического романа
французского романтизма, «Собора Парижской Богоматери», писатель успевает
пройти заметный путь, на котором эпатаж «неистовых» экспериментов сменится
зрелой уверенностью главы романтической школы. Однако основные, найденные
уже в первом произведении, приемы поэтики В. Гюго использует не только в
«Соборе...», но и во всех последующих романных произведениях:** он постоянно будет
не только поднимать остроактуальные и одновременно вечные вопросы
человеческого бытия (Добро и Зло, Жизнь и Смерть, насилие и милосердие, отцы и дети,
человек и животное), но и станет синтезировать в образах своих героев, в поэтике
романных пар персонажей гротеск и поэтичность, никогда, однако, не повторяясь,
не становясь скучным или тусклым повествователем-резонером.
Размышляя о значении творчества В. Гюго в юбилейный год его 200-летия,
французский критик Мириам Роман заметила: «Никто не сможет оспорить у
Виктора Гюго-романиста его способности быть великим рассказчиком историй — столь
великим, что некоторые из этих историй превратились сегодня в мифы почти
в буквальном смысле слова»***. В самом деле, истории Квазимодо и Эсмеральды
или Козетты и Гавроша мы давно воспринимаем как литературные мифы.
Возможно, внимательное и заинтересованное прочтение историй Гана Исландца и
Бюг-Жар галя не только подтвердит их увлекательность, но и откроет
современному читателю их мифологическую природу и тем самым — их принадлежность
к тем вечным литературным образам, которые составляют достояние мировой
культуры.
* Об «интериоризации» готического компонента в историческом романе В. Гюго см.:
Duran-Le Guern I. Notre-Dame de Paris ou l'intériorisation du gothique // Revue de littérature
comparée. 2010. T. 2. № 334. P. 165-179.
** Гюго — возможно, самый яркий пример того, как «голос молодого писателя уже
провозглашает его будущее развитие» [Brombert V. Hugo et voix prophétique // Les
modernités de Victor Hugo. P.: Presses universitaires de la Sorbonne, 2004. P. 110).
*** Roman M. La pensivité du roman // Le Magazine Littéraire. 2002. T. 1. № 405. P. 47.

J¿ /2 Ot'yu*.
Ac^6c*-¿¿<^1
Ил. 30. Классик. Подпись: «Мне
совсем не нравится эта туманная
поэзия!» Рисунок В. Гюго.

ПРИМЕЧАНИЯ
ГАН ИСЛАНДЕЦ
Краткая история публикации романа «Ган Исландец» такова: 23 января 1823
года журнал «Ревей» объявил о скором выходе в свет нового романа. 8
февраля того же года издательство Персана выпустило первое, анонимное, издание
(Han d'Islande: En 4 vol. P.: Persan, 1823), но В. Гюго был крайне недоволен как
качеством рекламы своей книги, так и, особенно, низким уровнем
полиграфического исполнения и передал рукопись в другое издательство. В июле 1823 года
вышло второе, также анонимное, издание романа (Han d'Islande: En 4 vol. 2me ed.
P.: Lecointe et Durey, 1823), снабженное новым предисловием. Эта редакция без
изменений и дополнений была воспроизведена Ш. Госсленом и Г. Боссанжем
в 1829 году (см.: Hugo V. Han d'Islande: En 4 vol. P.: Gosselin et Bossange, 1829),
и имя автора романа здесь уже было указано. Наконец, в июне 1833 года
вышла третья редакция, снабженная новым предисловием и исправленная автором
(в основном сокращенная за счет изъятия части эпиграфов) (см.: Hugo V. Han
d'Islande // Œuvres de Victor Hugo: En 27 vol. P.: E. Renduel, Delloye, 1832. T. П.
1833). В 1841 году она была перепечатана (см.: Hugo V. Han d'Islande //Œuvres de
Victor Hugo: En 12 vol. P.: Furne et C-ie, 1841. T. 10). Библиографы указывают на
данное издание как на наиболее точное, поскольку оно было вычитано самим
автором, однако в нем нет каких-либо текстуальных расхождений с редакцией
1833 года, которая в дальнейшем и воспроизводилась в большинстве изданий
романа. Так, она легла в основу публикации текста «Гана Исландца»
издательством «Лаффон», сопровожденного комментариями Ж. Себашера (см.: Hugo V.
Han d'Islande//Hugo V. Œuvres completes: En 15 vol. P.: R. Laffont, 1985). Заметное
исключение составляет выпуск второй редакции 1823 года Бернаром Лейо в
серии «Фолио классик» издательства «Галлимар» с указанием в примечаниях на те
изменения, которые были сделаны в 1833 году (см.: Hugo V. Han d'Islande / Ed. В.
Leuillot. P.: Gallimard, 1981).
В настоящем издании мы воспроизводим редакцию основного текста
романа по версии 1833 года, приводя и комментируя в примечаниях изъятия и изме-

636
Приложения
нения, сделанные автором по сравнению с текстами 1823 года. В то же время мы
сочли необходимым поместить авторские предисловия к разным редакциям
романа в их хронологической последовательности и без позднейших изъятий (о
которых сказано в примечаниях).
Перевод «Гана Исландца» выполнен Е.М. Шишмаревой по изд.: Han
d'Islande // Hugo V. Œuvres complètes P.: André Martel éditeur, 1948. T. 1,
отредактирован и сверен H.T. Пахсарьян с современными французскими изд.: Hugo V.
Han d'Islande. / Éd. В. Leuilliot. P.: Gallimard, 1981; Hugo V. Han d'Islande // Hugo
V. Œuvres complètes: En 15 vol. P.: R. Laflont, 1985. Roman 1, a также с русским
переводом Э. Ватсона конца XIX века, использованным в изд.: Гюго В. Ган
Исландец. Бюг-Жаргаль Ц Собр. соч.: В 14 т. М.: ТЕРРА-книжный клуб, 2001. Т. 1.
С. 71—450. В переводе сохранена специфика передачи В. Гюго норвежских имен
и названий, их гибридная франко-скандинавская форма.
Предисловие к первому изданию
1 ...ne сообщает читателю ни своего имени, ни своей фамилии... — Первое и
второе издания «Гана Исландца» действительно печатались анонимно. Имя автора
стало известно публике лишь в 1829 г., когда вышло в свет переиздание
редакции 1823 г.
2 ...не гордится ли он принадлежностью к какой-либо академии... — Среди
нескольких академий, существовавших во Франции с XVII в., особую роль для
писателей играет Французская Академия — научное учреждение, основанное в 1635 г.
первым министром Франции кардиналом Ришелье. Состоит из 40 членов,
именуемых «бессмертными», избираемых из числа ученых, писателей и других
интеллектуалов-гуманитариев. С ХУЛ в. по настоящее время, за исключением
довольно короткого перерыва с 1793 по 1805 г., не прекращала своей деятельности.
Целью Академии является изучение языка и литературы, утверждение
языковой и литературной нормы, создание словаря французского языка. С начала
своей деятельности и до романтической эпохи академики видели собственную
роль прежде всего в сохранении традиции, поэтому вхождение крупнейших
писателей-романтиков в их число происходило не без труда. В. Гюго стал членом
Академии в 1841 г.
3 ...встречаются буквы К, Y,H, W... — Это малоупотребительные, почти
чуждые французскому языку литеры, которые используются по большей части в
заимствованных или международных словах. Указывая на подобные экзотические
детали, писатель подчеркивает романтическую «неистовость» романного
сюжета в целом.
Предисловие ко второму изданию
1 ...всем известного Джедедии Клейшботэма, школьного учителя и пономаря
церковного прихода Гэндерклю. — Джедедия Клейшботэм — вымышленный издатель
романов Вальтера Скотта из серии «Рассказы трактирщика», куда входят «Граф

Ил. 31. Романтизм

Ил. 32. Век Виктора Гюго. Худ. АО. Мерсон. 1881.

Примечания. Ган Исландец. Предисловие ко второму изданию 639
Роберт Парижский», «Ламмермурская невеста», «Легенда о Монтрозе»,
«Пуритане», «Черный карлик», «Эдинбургская темница», «Замок Опасный». В статье
о романе «Айвенго», помещенной в «Литературном консерваторе» 20 мая 1820 г.,
Гюго называет этим именем самого Вальтера Скотта.
2 ...obstupuit, steteruntque comœe, et voxfaucibus haesit... — Вергилий. Энеида. П. 774.
Ср. в пер. С. Ошерова под ред. Ф. Петровского: «Тотчас я обомлел, и голос в
горле пресекся». Цитата неточна: Гюго меняет первое лицо на третье.
3...vierge non encor née— эту «еще нерожденную деву», как говорит Жан-Батист
Руссо... — Руссо Жан-Батист (1670/1671—1741) — французский поэт и
комедиограф, сочинявший оды, кантаты, послания, эпиграммы. Его исключительно
высоко ценили современники, называя «французским Орфеем». Приведена строка
из «Оды к Будущему» (кн. IV, ода X). В изданиях 1823 г. В. Гюго указывал в
примечании на источник цитаты.
4 ...капуцинов и прочих социальных монстров. — Капуцины — первоначально
насмешливое, а затем нейтральное прозвище монахов-францисканцев, членов
нищенствующего монашеского ордена, носивших темные плащи с остроконечными
капюшонами. Снисходительно-неодобрительная репутация капуцинов,
сложившаяся в средние века (ср.: «"Говорить как капуцин" — значило "гнусавить".
Верить "по-капуцински" означало ограниченную и формальную веру». — Мулен Л.
Повседневная жизнь средневековых монахов. М.: Молодая гвардия, 2002. С. 323),
в конце XVTQ в. дополнилась резко-критическим отношением к ним в связи с
ростом антиклерикальных настроений во Франции. Во время Французской
революции орден францисканцев, наряду с другими монашескими орденами, был
ликвидирован и восстановлен только в конце XIX в. Капуцином был Амбро-
сио — главный герой готического романа М.-Г. Льюиса «Монах» (1796).
5 ...[над всеми этими маркизами ~ К тому же автор]... — При публикации
романа в 1833 г. этот пассаж был снят, и в дальнейшем автор, пересмотрев свои
прежние политические оценки и умерив пристрастие к «неистовой» эстетике,
его не публиковал. В комментированном издании под редакцией Б. Лейо (1981)
воспроизводится полный текст предисловия 1823 г.
6 ..лодок с открывающимися клапанами... — Имеется в виду вид массовых
казней, который применялся во времена Французской революции 1789—1794 гг.,
когда закованных в цепи заключенных погружали на лодки, вывозили на
середину реки, далее открывались клапаны, через которые судна заполнялись водой и
вместе с людьми уходили на дно. Изобретателем такого способа казни считался
Жан-Батист Каррье (1756—1794). В. Гюго намекает на так называемые нантские
утопления времен «проконсулата» Каррье (1793—1794). Возможно, писатель не
знал, что в тот период его предок по материнской линии был судьей
революционного трибунала в Нанте и, значит, был причастен к такого рода казням.
1 ...отказаться от подобных милых шуток... опытом каковых... воспользовались
господа Робеспьер, Барер, Кутон... — Имеются в виду политические деятели,
возглавившие Французскую революцию 1789—1794 гг. Робеспьер Максимилиан-Мари-
Изидор (1758—1794) — сторонник диктатуры, в 1793—1794 гг. — фактический
глава Республики. Барер де Вьёзак Бертран (1755—1848) — председатель Конвента

640
Приложения
во время суда над Людовиком XVI, сторонник смертной казни монарха. Кутон
Жорж Опост (1755—1794) — в 1793 г. вошел в Комитет общественного спасения и
участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа в Лионе.
8 Исправительный суд. — В отличие от суда присяжных, рассматривающего
тяжкие преступления (crimes), и, с другой стороны, от полицейского суда,
разбирающего мелкие правонарушения (contraventions), предназначен для
рассмотрения так называемых деликтов (delicts), т. е. проступков, наказывающихся
исправительными мерами.
9 ..жоре рассудочного морализаторства ~ ради нашего же блага. — Гюго имеет
в виду идеологические установления якобинского правительства в эпоху
Террора.
10 ...строками Ренъе... С небес на них такие хляби... псы вдоволь напились. — Ре-
нье Матюрен (1573—1613) — французский поэт, автор сборника «Сатиры» (1607),
создатель выразительных сатирических типов. Цитируется сатира X, стих 413
с некоторым изменением: в тексте сатиры стояло не «С небес», а «С крыш
домов».
11 ...венец гражданской доблести. — Венок из дубовых листьев, который в
Древнем Риме вручали воину, убившему врага и тем самым спасшему жизнь своего
товарища.
12 ...сказано в одном остроумном арабском стихотворении... — Автора и
источник цитаты установить не удалось. Возможно, Гюго делает вольный пересказ
одного из произведений, прочитанных им в «Арабской хрестоматии», вышедшей
во Франции в 1806 г. (см.: Sacy 1806).
13 ...признавая, что не в состоянии отыскать... интересный читателям
материал... решился предложить им честный и бесхитростный рассказ... — В изданиях
1823 г. автор давал к этому месту следующее примечание: «Он особо настаивает
на этих словах, ибо пришел бы в отчаяние, если бы его заподозрили в намерении
насмешничать, ведя речь о столь серьезной вещи, как этот роман. К тому же он
лишен возможности предаваться здесь и малому ёрничеству, так как имел
несчастье в окрестностях Фонтана Невинных потерять блокнот, в котором обычно
записывал свои забавные мысли и будущие остроты». Фонтан Невинных —
сооружение, украшенное скульптурами нимф работы Жана Гужона, построенное
по случаю торжественного въезда Генриха П в Париж в 1550 г. Ныне существует
в реконструкции XVIII в.
14 Доврфиелд (Доврефьель, Довре) — юго-западный отрог
шведско-норвежских пограничных гор, представляющий собой плоскогорье, заканчивающееся
тремя скалами. Высочайшая вершина достигает 2306 м.
15 Manet alto in pectore vulnus. — Эта строка близка к некоторым стихам
Вергилия (см.: Энеида. IV. 67; XI. 40), Овидия (см.: Метаморфозы. VHI. 82), но в
целом, видимо, представляет собой не цитату, а стилизацию Гюго под античный
гекзаметр.
16 ...«одиннадцать звезд падают ниц, как пред луной и солнцем». — Фраза
отсылает к двум аятам Корана: «Не поклоняйтесь вы ни солнцу, ни луне, а
поклоняйтесь [только] Богу, Который их и сотворил...» (41: 37) и «О мой отец, воистину,

Примечания. Ган Исландец. Предисловие ко второму изданию 641
[во сне] я звезд одиннадцать и солнце, и луну увидел, и видел я, как предо мной
упали они ниц» (12: 4). Первый французский перевод Корана была создан
французским консулом в Александрии Андре дю Рийе в 1647 г. Он пользовался
популярностью на протяжении 140 лет (с него делали переводы Корана на другие
европейские языки) и, по-видимому, был основным источником и для В. Гюго.
Хотя писатель мог быть знаком и с переводом деиста Клода Савари, сделанным
в 1783 г. (см. о ранних переводах Корана во Франции: Larzul S. Les premières
françaises du Coran (XVII—XIX siècles) // Archives de sciences socials des religions. P.:
EHESS. 2009. № 147. P. 147—165). Однако оба варианта изобиловали
сокращениями, перетолкованиями и т. п. Первым точным французским переводом Корана
специалисты называют версию 1840 г. знатока арабского и персидского языков
французского аристократа польского происхождения А. де Биберштейн Кази-
мирски (см.: Neuve-Eglise A. Les traductions françaises du Coran: de l'orientalisme
à une lecture plus musulmane? // La Revue de Teheran. Mensue culturel iranien au
lanque française. Teheran. 2006. № 11. URL: www.teheran.ir/spip.php?article470).
17 Ученый Спъягудри — вымышленный персонаж.
18 Знай свой шесток и не суди других. — Источник цитаты не найден.
Французские издатели не дают комментария к этой строчке. По-видимому, Гюго
прибегает здесь к стилизации, к иронически-бытовому каламбуру на тему евангельской
заповеди «Не судите, да не судимы будете» (Мф. 7: 1).
19 Королевское общество Стокгольма. — Скорее всего, имеется в виду
«Норвежское общество» — литературное объединение писателей, философов и студентов,
созданное в Копенгагене в 1772 г. и поставившее целью возрождение
норвежской литературы.
20 Бергенская Академия. — Имеется в виду Бергенская национальная
Академия искусств — образованный в 1772 г. и доныне существующий норвежский
университет.
21 «Лолотта и Фанфан, или Приключения двух детей, брошенных на
необитаемом острове» (1788) — роман Франсуа-Гийома Дюкре-Дюминиля (1761—1819),
автора пользовавшихся популярностью «черных» романов. См. о нем: Чекалов
К А. Своеобразие готического универсума в романах Ф.-Г. Дюкре-Дюминиля //
Другой XVIII век. М.: Экон-информ, 2002.
22 «Господин Ботт» (1803) — роман Гийома Шарля Антуана Пиго-Лебрена
(Пито де Л'Эпинуа) (1753—1835), популярного французского романиста и
драматурга, автора произведений готического и мелодраматического характера.
23 ..Arcades ambo... — Вергилий. Буколики. VU. 7. Ср. в пер. С. Шервинского:
«...дети Аркадии оба...»
24 ...terribiles visu formœ... — Гораций. Поэтическое искусство. Ст. 287.
25 ...domestica facta... — Гораций. Поэтическое искусство. Ст. 287. Гюго в одной
из своих од, вошедших в сборник 1827 г. (кн. 4, ода П), цитирует это
выражение со значением «история своей страны». Как и предыдущая, эта цитата имеет
в тексте писателя иронический смысл.

642
Приложения
Предисловие к изданию 1833 года
1 Дюкре-Дюминилъ. — См. примеч. 21 к Предисловию ко второму изданию.
2 Аафонтен Август Генрих Юлий (1758—1831) — плодовитый немецкий
романист, автор множества сентиментальных семейных романов.
I
1 — ...Я его не видела — я его не потрогала}. Стерн. Тристрам Шенди. — Стерн
А. Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена. Т. ГУ, ч. 1, гл. 1. Пер.
А.А. Франковского. Стерн Лоренс (1713—1768) — знаменитый английский
писатель, создатель сентиментально-юмористических романов, пародирующих
жанровые клише романной прозы первой половины XVTH в. В эпиграфе приведены
реплики о «человеке с длинным носом» из пересказа книги Гафена Слокенбер-
гия о носах. В первом изд. 1823 г. был иной эпиграф: «"Ума не приложу, —
сказал король Рогатый, — | Кто это мог бы быть. Нам надо подождать. | Ведь
знаньем на сей счет — увы! — мы не богаты". Генерал Г. Восстание в Аду. Песнь
вторая». Этот эпиграф представлял собой цитату из поэмы о «войне между Раем
и Адом» — сочинения отца писателя, генерала Гюго. Рукопись «героико-коми-
ческой поэмы, написанной александрийским стихом», он передал сыну в начале
августа 1822 г. Впервые поэма была опубликована во Франции в приложении
к Полному собранию сочинений Виктора Гюго 1967 г. Во втором изд. 1823 г.
вместо предыдущего и нынешнего был другой, анонимный, эпиграф: «Часто
одно и то же действие порождает противоположные последствия».
2 Святой Узульф. — Здесь: «покровитель рыбаков». Такого святого, насколько
удалось установить, не существует ни в различных ответвлениях христианства,
ни в других религиях. Гюго не стремится к педантичной точности, а создает свою,
вымышленную, демонологию, стилизованную систему условно-экзотических
религиозных представлений героев, основанную на смешении в простонародном
сознании языческих верований и агиографии официальных религий.
3Рерус — город в центральной Норвегии, расположенный на высоте 600 м над
уровнем моря и окруженный горами, где находились богатые месторождения
меди. Медные разработки получили развитие в Скандинавских странах в XVH
в. С 1644 г. жизнь города была связана с добычей меди на рудниках.
4 Матица — несущая балка.
5 Мункхолъм — остров при подходе со стороны моря к городу Дронтхейму и
находящаяся на нем одноименная крепость, защищающая вход в город.
6 ...«старыми ведьмами из грота Кирагота»... — Следов какого-либо сказания
или легенды обнаружить не удалось. Скорее всего, это каламбур, построенный
на вымышленном названии или имени — в гроте Кираготе должен жить кто-то
страшный и старый. Приводя в пример «грот Кирагот», Д. Шарль пишет, что
«норвежские названия» у Гюго — это всегда «его норвежские названия» и что, по
мнению этого литературоведа, в названии грота «Quiragoth» спрятана анаграмма
фамилии автора — Hugo (см.: Charles 1999).

Примечания. Ган Исландец. Глава I
643
7 ...как это принято теперь в наших городах грязи и злата. — Французский
историк так описывает парижский морг: «На южной стороне набережной Нового
рынка, вблизи моста Сен-Мишель, с 1566 г. стояла, нависая над Сеной,
рыночная скотобойня. Именно это здание, весьма, кстати, напоминающее греческий
саркофаг, в 1804 г. приспособили под парижский морг, до того
располагавшийся в Гран-Шатле. В 1830 г. здание было разрушено, а позже отстроено заново.
Ворота вели в вестибюль, в котором за стеклянной перегородкой располагался
демонстрационный зал. Далее находились помывочный зал, зал аутопсии,
депозитарий, служебные помещения и комнаты отдыха» [Hillaret J. Dictionnaire des
rues de Paris, [s. 1.]: [n. d.]. [s. p.]). Этот же морг фигурирует в романе Ж. Жанена
«Мертвый осел и гильотинированная женщина» (1829), в «Книге Ста одного»,
составленный Л. Гозланом (1832), и в «Историческом Париже» Ш. Нодье (1838).
Литературная история парижского морга, как указывает Б. Лейо (см.: Lenillot
1981: 549), автор комментариев к изданию «Гана Исландца» в серии «Folio
classique», подробно воссоздана в изд.: Maillard F. Recherches historiques et critiques
sur la Morgue. P.: Adolphe Delahays, 1860.
8 Top — в скандинавской мифологии сын главного бога Одина и богини земли
Ерд, муж златовласой богини Сив. Считался сильнейшим из богов, защитником
Мидгарда (мира людей) и Асгарда (жилища богов) от великанов и чудовищ.
Персонаж сказаний «Старшей Эдды» и «Младшей Эдды».
9 Аскалин (эскалин). — Так в романских странах называли скиллинг
(аналог германского шиллинга), мелкую медную монету, некогда распространенную
в Скандинавии.
™ Кристиан Пятый Датский (1646—1699) — король Дании и Норвегии в 1670—
1699 гг. Действие романа происходит в его царствование. Именно Кристиан V
отправил в отставку Шумахера, вел неудачную войну со Швецией, т. е. руководил
страной не слишком умело, допускал многочисленные политические просчеты.
Однако этот король пользовался народной любовью, прослыв добрым и
отзывчивым монархом.
11 Турн. — Возможно, имеется в виду граф Турн, предводитель
протестантской армии в Богемии во время Тридцатилетней войны (1618—1648).
12Ислейф — первый исландец, посвященный в 1056 г. в сан епископа в Скаль-
хольте. До этого времени в Исландию в разные годы прибывали иностранные
епископы — норвежцы и армяне. Христианство стало государственной религией
Норвегии и Исландии при короле Олафе Трюггвасоне, т. е. с 995 г.
13 ...профессора Шённинга, составившего описание нашего собора. — Неясно, кто
имеется в виду, если учесть, что события романа относятся к 1699 г. Известен
живший позднее Шённинг Гергардт (1722—1780) — датский историк, автор
«Истории Норвегии» (1771). Восторженное описание собора, о котором идет речь,
оставил, между тем, другой историк, Иоганн Кристиан Фабрициус, назвавший
собор «шедевром готической архитектуры» (см.: Fabricius 1802: 225).
14 Берген — город в Норвегии, основанный в 1070 г. С 1217 по 1299 г. — столица
Норвежского королевства. Являясь морским портом, еще в Средневековье стал
важным торговым центром. Окруженный семью горами, Берген часто
именуется «воротами в царство фьордов».

644
Приложения
15Бельфегор (Бельфагор, Ваал-Фегор). — В Ветхом Завете Ваал — имя
божества, которому поклонялись моавиты и нечестивые израильтяне на горе Фагор (Пс.
105, 28; Числ. 25, 3). Постепенно превратившись из божества в одного из демонов
христианства, стал популярным персонажем средневековых мистерий, занятым
соблазнением людей богатством. Однако демонолог XVI в. П. Бинсфельд,
выделив семь главных демонов, связанных с семью смертными грехами, связал
Бельфегора с грехом праздности, лени.
16 Валькирии — в скандинавской мифологии девы-воительницы, подчиненные
Одину и участвующие в распределении побед и смертей, переносящие души
павших героев в обиталище Одина и прислуживающие им.
17 Вельзевул — имя ассиро-финикийского божества, одного из олицетворений
Ваала. Один из демонов иудаизма. В Новом Завете — ближайший подручный
Сатаны (Мф. 12: 24, 27; Мк. 3: 22).
18 Урхталь. — Это название, по-видимому, представляет в фонетически
искаженном виде Оркдаль — богатую рудными разработками местность,
расположенную на юго-востоке от г. Дронтхейма. По предположению французского
литературоведа Ж. Бонн, консультировавшегося со специалистами по норвежской
топографии, Гюго, возможно, не только читал книги по истории и географии
Скандинавских стран, но и беседовал с каким-нибудь путешественником,
вернувшимся из Норвегии, поскольку некоторые экзотические наименования он явно
запоминал на слух (см.: Bony 2007: 106).
19 — Что за человек этот Ган? ~ — Тс\.. — подхватили со всех сторон. — Эта
сцена, в которой, как вскоре станет ясно, участники не подозревают о присутствии
Гана Исландца, внешность которого вызывает у них споры, по мнению Б. Лейо,
построена в манере В. Скотта (см.: Leuilliot 1981: 550). Во всяком случае, она
содержит те же «вальтер-скоттовские недостатки», которые отмечает и Бальзак.
Устами одного из героев своего романа «Утраченные иллюзии» последний так
описывает литературные приемы английского романиста: «Чтобы обрисовать
ваших героев, вы, как и он, начинаете роман с пространных разговоров; только
когда ваши герои наговорились вдоволь, только тогда вы вводите описание и
действие» (см.: Бальзак 1953: 205).
20 Шумахер — Педер Шумахер, граф Гриффенфельд (1635—1699), сын
копенгагенского виноторговца, благодаря уму и образованности сумевший подняться
к вершинам власти при короле Фредерике III. Его считают автором
«Королевского закона», утвердившего в Дании абсолютную монархию. При Кристиане V
он был оклеветан, обвинен в измене и заточен в норвежскую крепость Мунк-
хольм, где провел около двадцати лет. История возвышения и падения
Шумахера воссоздана в романе Гюго на основе фактов, изложенных в книге П.-А. Малле
«История Дании» (см.: Mallet 1787-1788ДХ: 211-212).
П
1 — Я присяду здесь ~ расскажите какую-нибудь любопытную историю.
Преподобный Метьюрин. Бертрам. — Д. I, сц. 5 (см.: Maturin Ch.R. Bertram: a
tragedy in five acts. — N.Y.: Berford and C°, 1847. P. 13). Метьюрин Чарльз Роберт

Примечания. Ган Исландец. Глава II
645
(1782—1824) — английский писатель, известный прежде всего своим готическим
романом «Мельмот Скиталец» (1820). Был священником, поэтому Гюго иногда
сопровождает его фамилию титулом «преподобный». «Бертрам, или Замок
святого Алъдобренда» (1816—1817) — самая популярная готическая и «байроническая»
пьеса Метьюрина, в 1821 г. переведенная на французский язык Ш. Нодье и
И.-Ж.-С. Тейлором.
2 Дронтхейм (Тронхейм, Трондхейм) — древняя столица Норвегии,
расположенная в северо-западной части страны на берегу большого фьорда. Основана
королем Олафом I Трюгтвасоном (963—1000) в 997 г.
3 ...прославленным адмиралом Тромпом... — К этой семье принадлежали два
знаменитых морских полководца: Тромп Мартин (1598—1653) — голландский
адмирал, сражавшийся против господства английского флота на северных морях,
и Тромп Корнелий (1629—1691) — его сын, участвовавший в войне 1655 г. между
Швецией и Данией на стороне Дании. В. Гюго имеет в виду Тромпа-отца, его же
он упоминает и в другом своем романе — «Человек, который смеется» (П, 1,3).
4 Кьёлен — горная местность на границе между Норвегией и Швецией.
5 Посреди гавани ~ крепость Мункхольм. — Описание крепости почерпнуто
В. Гюго из книги И.-Х. Фабрициуса «Путешествие в Норвегию»: «Главной
защитой его (Дронтхейма. — Н.П.) были два замка. Один, именовавшийся Христиан-
сен, находился на возвышенности близ города, другой, Мункхольм, — на скале
в центре гавани, в пределах досягаемости выстрела береговой пушки.
Мункхольм служил государственной темницей. Поскольку он был окружен водой,
это исключало для узников всякую возможность побега» (Fabricius 1802: 225; пер.
Н.Т. Пахсарьян).
6 Граф Альфельд — вымышленный персонаж. Однако древний дворянский
род Альфельдов существовал в Шлезвиг-Гольштейне и Дании с XV в., а его
представители нередко занимали высокие посты в Датском королевстве. Так,
при Кристиане V в 1676 г. был назначен канцлером Фредерик Альфельд, однако
он умер в 1687 г., т. е. до событий, описанных в романе. Возможно, Гюго был
знаком с исторической новеллой французского писателя XVH в. М. Руссо де ла
Валетта «Граф Ульфельд, великий канцлер Дании» (1678), в которой фамилия
сына главного героя, хотя и однажды, упомянута в более точной форме —
Альфельд. Кроме того, о канцлере Альфельде/Ульфельде писал в «Истории Дании»
и Малле.
7 Аренсдорф. — Этот дворянский род также насчитывает целый ряд
исторических деятелей. Возможно, имеется в виду маршал Симон Карл фон Аренсдорф,
участник датско-шведской, так называемой Сконской, войны 1675—1689 гг.
8 Сполисон — вероятно, вымышленный персонаж.
9 Ульрих Фредерик Гульденлев, побочный сын короля Фредерика III — Гульденлев
(Гульденлёве, Гулленлёве) — имя, которое традиционно получали в Дании
побочные сыновья королей. Фредерик Ш (1609—1670) — датский король. Не будучи
наследником престола, он добился того, чтобы быть избранным в 1634 г.
архиепископом Бремена, а в 1635 г. — Вердена. После смерти брата, не оставившего
наследника, в 1648 г. занял датский престол.
10Ларсинн — вероятно, вымышленное географическое название.

646
Приложения
Ш
1Ах, когда я только себе представляю... ~ Одна мысль об этом приводит меня
в бешенство... Лессинг. — Лессинг Г.-Э. Эмилия Галотти. Д. II, явл. 4. Пер. с нем.
М.М. Бамдаса. (См.: Лессинг 1953: 126.) В изданиях 1823 г. был еще один
эпиграф: «"Если бы мне удалось высказать глазами свои чувства, если бы в ту
минуту, когда взгляд мой был полон нежности, она посмотрела на меня менее... — как
бы сказать точнее? — менее безжизненно и отчужденно, если бы, наконец,
опустила очи долу, я бы считал, что победил". Коцебу. Аделаида фон Вульфитен». Д. 1,
сц. 12. Пер. Н.Т. Пахсарьян. Коцебу Август Фридрих Фердинанд фон (1761—
1819) — самый популярный драматург в Германии конца XVIII в.
2 Башня Шлезвшского Льва. — Шлезвиг, историческая область на севере
Европы, населенная в Средневековье германскими племенами, в XI—XIV вв.
управлялась датскими наместниками, носившими герцогский титул. На гербе шлез-
вигских герцогов действительно изображался лев, точнее, два голубых льва на
золотом поле, что символизировало соперничество датчан и германцев в борьбе
за подчинение себе Шлезвига. Впервые этот герб появился в 1245 г. на
печати герцога Южной Ютландии Абеля и происходил от появившегося ранее (ок.
1190 г.) герба Дании, где изображены три идущих льва.
3 ...Рольф Карлик заточил сюда своего брата Иофана Льва, герцога
Шлезвшского. — В «Истории Дании» Малле со ссылкой на древнеисландские саги
упоминается Рольф Карлик как датский король, правивший в кон. V — нач. VI в. (см.:
Mallet 1787—1788/1: 6), но нет ни второго персонажа, ни похожего эпизода. Более
того, поскольку речь идет о борьбе за Шлезвиг, следует уточнить, что датчане
стали жить на его территории только с VQ в. Таким образом, упомянутые Гюго
персонажи вымышлены, но в описании их соперничества отразились реальные
междоусобные войны за датский престол (а значит, и за управление Шлезвиг-
ским герцогством), которые велись в ХШ—XIV вв.
4 ...не будет возможности «спасаться бегством через сад». — Сравнение
построено на игре буквального и переносного значений перефразированного
выражения «se sauver à travers champs» — 1) спастись бегством через поле (у Гюго — через
сад), 2) пытаться разными рассуждениями уклониться от неприятного вопроса.
Таким образом Гюго намекает на то, что длинные описания места действия
вводятся сочинителями тогда, когда они пытаются отвлечь читателей от сути.
5 Скюдери Мадлена де (1607—1701) — популярная французская писательница
XVII в., глава прециозниц. Хотя свои галантно-героические романы она
выпускала под именем своего брата, Жоржа де Скюдери, публика знала о ее авторстве.
«Клелия, или Римская история» (1654—1661) — известный роман «с ключом»,
в котором сюжеты древнеримской истории, почерпнутые из сочинений Тита
Ливия, контаминируются со светской хроникой времен Скюдери, а исторические
персонажи ассоциируются с теми или иными современниками писательницы.
6 Ломбардский дукат. — Дукат — название монеты, первоначально
серебряной, чеканившейся в Сицилии с 1140 г., затем, в 1202—1797 гг., — золотой,
выпускавшейся в Венеции, а позже и в других городах Италии — Риме, Генуе, Милане

Примечания. Ган Исландец. Глава V
647
(столице Ломбардии). Монета была крупной по размеру, весила 3,5 г и делалась
из золота 986-й пробы, что обеспечивало ей устойчивую ценность. В
Средневековье и Новое время дукаты постепенно распространились по Европе, имели
хождение (и чеканились) в Нидерландах, Дании, Швеции и других странах.
Название монеты образовано от латинской надписи, имевшейся на ее первых
образцах: «Тебе, Господь, посвящает себя княжество (ducatís), коим ты управляешь».
7 ...помещение... построено при Скьолъде-Язычнике или при Хаваре-Секаче. —
В древнескандинавских сказаниях эпические герои с такими прозвищами
отсутствуют. Возможно, имеется в виду полумифический прародитель датского
королевского рода Скьольдунгов по имени Скьольд. По легенде, древние датчане не
знали королевской власти до тех пор, пока однажды к их берегам не прибило
лодку, в которой был маленький мальчик, которого они посчитали сыном бога
Одина, назвали Скьольдом и объявили своим королем. Первым датским
королем называет Скьольда П.-А. Малле, открывая его именем «Историю Дании»
(см.: Mallet 1787—1788/1: 2). Возможно также, что речь идет о шведском Скьоль-
де — неуживчивом и задиристом герое исландской «Саги о Ньяле». В другой
исландской саге, «Саге о Названых Братьях», фигурирует еще один задира, сын
Клеппа, Хавар. О Хаваре — одном из первых правителей Дании говорит и П.-А.
Малле, замечая, однако, что о нем не известно «ничего, кроме того, что у него
была сильная рука» (Там же/Ш: 24). Гюго, таким образом, не отсылает читателей
к конкретным эпическим героям и сюжетам, а создает стилизацию под
древнескандинавские сказания.
8 Гораций Одноглазый. — Гюго переводит на французский язык прозвище
римского героя Горация Коклеса — «одноглазый». Здесь реальные герои
римской истории Клелия и Гораций Коклес — персонажи романа М. де Скюдери
«Клелия». См. также примеч. 8 к гл. IX.
IV
1 Бенволио. Куда ж, черт побери, Ромео делся? -Меркуцио. Нет, я с его
слугою говорил. Ше к с пир. Ромео и Джульетта. — Акт П, сц. 4. Пер. Т. Щепкиной-
Куперник. В пьесе Шекспира, однако, первую реплику произносит Меркуцио, а
Бенволио — вторую. По-видимому, Гюго воспроизводил эти реплики по памяти.
V
1 Казалось, все страсти когда-то волновали это сердце ~ понял, к чему клонит
собеседник. Шиллер. Видения. — Шиллер Ф. Духовидец. Часть I, кн. 1. Цитата
приведена Гюго по французскому переводу романа Ф. Шиллера, опубликованному
в 1822 г.: Schiller. Der Geisterseher, ou les Visions. ( Ср. в пер. P. Райт-Ковалевой:
«Как будто все страсти избороздили это лицо, а затем покинули его — и остался
только бесстрастный и проницательный взгляд глубочайшего знатока
человеческой души — взгляд, при встрече с которым каждый в испуге отводил глаза».)
Гюго дает неточное название произведения. Имеется в виду неоконченный готи-

648
Приложения
ческий роман Ф. Шиллера «Духовидец» (1787—1789), во фр. переводе — «Le
Visionnaire» (1835). В эпиграфе приводится описание внешности русского офицера.
В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Только я преклонила колена...
только стала возносить мое сердце к Всевышнему, как кто-то занял место вплотную
позади меня, совсем вплотную позади меня! Но прошло немного времени, и я
услышала совсем у своего уха... не имя святого... Мое имя... Наконец пришло
время подняться. Служба кончилась. Я дрожала, боясь увидеть того, кто осмелился
позволить себе такую наглость... я обернулась и... я его увидела..." Лес сын г Г.-Э.
Эмилия Галотти». Д. II, явл. 6. Пер. М. Бамдамса.
2 Орден Слона — высший из датских рыцарских орденов. Учрежден во
времена крестовых походов, изображал белого слона с боевой башней на спине.
В 1458 г. король Кристиан I восстановил орден и дополнил знаком (состоявшим
из медальона с изображением Девы Марии и меньшего медальона,
изображавшего три гвоздя от Святого Креста), который носился на цепи из
перемежающихся изображений слонов и шпор. При коронации Фредерика П в 1559 г.
новым знаком ордена стала фигурка золотого слона с башенкой на спине,
носимая на позолоченной цепи. В 1693 г. статут ордена был пересмотрен королем
Кристианом V. Членство в нем было ограничено до монарха, принцев крови и
тридцати знатных рыцарей.
3 Орден Даннеброга. — Имеет ранг ниже, чем Орден Слона. Берет начало
от ордена, учрежденного в 1239 г. королем Вальдемаром П Победоносным.
Получил название от красного флага с белым крестом, по легенде, упавшего на
датчан с неба во время их битвы с язычниками в 1215 г. Был восстановлен после
Реформации королем Кристианом V по случаю рождения его сына Фредерика.
В 1693 г. король Кристиан V предназначил его для принцев крови и пятидесяти
придворных рыцарей высшего ранга. Кавалерство ордена Даннеброга было
необходимым условием кавалерства Ордена Слона.
4 «Рука правосудия» — жезл, заканчивающийся изображением раскрытой
ладони с вытянутым пальцем, символ королевского правосудия, атрибут власти
великого канцлера.
5 ...восьмого мая исполняется ровно год после вашего отъезда. — Это замечание
можно рассматривать как автобиографическое вкрапление в историю Ордене-
ра и Этель. В. Гюго был разлучен со своей возлюбленной Ад елью Фуше ровно
год — с 26 апреля 1820 г. по 26 апреля 1821 г.
6 Кристиания — старинное название Осло с 1624 по 1924 г.
7 Вардёхус — административный округ, расположенный в крайней северной
части Норвегии.
8 Тибур — город в древнем Ладиуме. По преданию, был основан двумя
сыновьями Амфиарая в честь их брата Тибурта еще до Троянской войны.
Расположенный в живописной долине, Тибур часто упоминается в античной поэзии.
9 Оссиан — легендарный воин и кельтский бард Ш в. Шотландский поэт
Джеймс Макферсон выпустил в 1760-е годы сборник поэм «Песни Оссиана»,
пользовавшийся огромной популярностью у пред романтиков. Только после
смерти Макферсона в результате долгих филологических дискуссий было
установлено, что сборник представляет собой подделку-стилизацию.

Ил. 33. «Апофеоз Виктора Гюго». Афиша благотворительного тура
постановщика пьес В. Гюго А. Арналя. 1887. Худ. Э. Анкур

Ил. 34. Памятник Виктору Гюго. Открыт в Париже 26 февраля 1902 г. Скульптор Л.-Э. Бар
риа

Примечания. Ган Исландец. Глава V
651
10 Суламифь — библейский персонаж, возлюбленная царя Соломона (Песн.
1-8).
11 Эдда. — Вероятно, имеется в виду «Старшая Эдда» — памятник
древнескандинавской культуры, манускрипт Х1П в., содержащий ряд поэтических
сказаний о древнескандинавских богах и героях, открытый в XVII в. Название было
дано по аналогии с «Младшей Эддой» (1222—1225) — учебником поэтического
мастерства для скальдов, созданным исландским поэтом Снорри Стурлусоном
(1179—1240). В первом разделе этой книги содержатся мифы и легенды о
сотворении мира, о древнескандинавских богах и героях, во многом те же, что и
в «Старшей Эдде».
12Мандана — героиня романа М. де Скюдери «Артамен, или Великий Кир»,
возлюбленная персидского царя Кира.
13 Абингдонский бархат. — Абингдон — древний английский город,
расположенный на правом берегу Темзы, прославленный своими ярмарками.
14 ...«принц против принца...», как сказал прекрасный Аеандр. — Точный
источник цитаты установить не удалось. Однако очевидно, что имеется в виду не
мифологический Леандр, абидосский юноша, влюбившийся в жрицу Афродиты
Геро, а рыцарственный герой-любовник, персонаж нескольких романов и пьес
кон. XVI — нач. XVH в., в частности, романа Антуана де Нервеза «Военные и
любовные приключения Леандра» (1598) или пьесы Жоржа де Скюдери
«Великодушный поклонник» (1636).
15 ...Как если бы Кир поссорился с Камбизом. — Камбиз — сын Кира I, второй
царь древней Персии. Как и его отец, вел многочисленные войны, расширяя
границы своего царства. Отец Кира П Великого (см. примеч. 20 к данной гл.).
Заносчивый Альфельд сравнивает себя с Киром Великим, более прославленным,
нежели его отец Камбиз.
16 Толедский клинок — знаменитый тип холодного оружия, отличающийся
легкостью и прочностью. Производство такого оружия началось в Толедо
(Испания) еще в средние века, а с XVI в. завоевало европейский рынок.
17 Кинжал из Мериды. — В Мериде, другом испанском городе, со времен
Средневековья получило развитие производство арабо-испанских кинжалов.
18 ...секиры, сработанной в ашкрейтских кузницах... — Географическое
название, по-видимому, вымышленное. Лейтенанту Альфельду важно в данном
случае подчеркнуть различие между высоким «рыцарским» оружием, которым
вооружен он сам, и предполагаемым «плебейским» вооружением Орденера.
19 ...в водах озера на мысе Спарбо. — Мыс и озеро Спарбо — северное
побережье острова Девон (Гренландия).
20 Артамен — прозвище Кира П, героя романа М. де Скюдери «Артамен, или
Великий Кир». Исторический Кир Великий был завоевателем, основателем древ-
неперсидского царства, жил и правил во второй половине VI в. до н. э. В «Ар-
тамене» герой — прежде всего галантный влюбленный, все свои подвиги
совершающий ради любви к Мандане.
21 Граф Даннескъольд. — Этот титул, как и титул герцогов Шлезвигских,
носили в Дании и Норвегии особы королевской крови. Так, в XVII в. графом фон
Даннескьольдом был Кристиан, внебрачный сын короля Кристиана V.

652
Приложения
22 Муций Сцевола — легендарный предок семьи Муциев, именем которого
(«Сцевола» — «леворукий») называли себя все члены этого клана. Согласно
преданию, во время осады Рима войсками Ларса Порсены в 509 г. до н. э. юноша-
патриций Сцевола, пробравшись в лагерь врага, чтобы убить его, и будучи
схваченным, положил свою правую руку на огонь алтаря и молча смотрел, как она
горела, чтобы продемонстрировать этрускам выдержку римлян и их готовность
сражаться до конца.
23 Аргус — в древнегреческой мифологии многоглазый великан, бдительный,
неусыпный страж.
24 ..л/ютив из Люлли... — Люлли Жан-Батист (1663—1687), известный
французский композитор, музыкант и педагог итальянского происхождения, создатель
французской национальной оперы, автор музыки к многочисленным балетам и
нескольким постановкам комедий Ж.-Б. Мольера.
VI
1 Пирро. Ниразу\ ~ и ты навсегда в его власти\ О, я несчастный}. Аессинг.
Эмилия Галотти. — Д. П, явл. 3. Пер. М. Бамдамса. Указание на автора и
произведение появилось только в издании 1833 г.
2Формодус (Тормод) Торфеус (1636—1719) — исландский историк. С 1682 г. —
придворный историк короля Кристиана V. Автор написанных по-латыни
исторических трудов «Historia Vinlandioe Antiquoe» (1705), «Grenlandia Antiqua» (1706),
«Historia Rerum Norvegicanim» (1711).
3Ингольф (Ингульф) Арнарсон — знатный норвежец, недовольный тиранией
короля Харальда, в конце IX в. перебравшийся со своей дружиной в Исландию
и основавший там первые поселения. Как писал средневековый хронист Ари
Торгильссон в «Книге об исландцах» (1123—1133), «Исландия была впервые
заселена людьми из Норвегии в годы правления Харальда Прекрасноволосого, сына
Хальфдана Черного».
4 ...от Оркеля до озера Смиасен... — Подлинность этих географических
названий установить не удалось.
5 ...пики гор в Доврской долине\ — См. примеч. 14 к Предисловию ко второму
изданию.
6 Консберг — городок в горной части Норвегии, где находится серебряный
рудник.
7 Фарерские рудники. — Фареры — группа из шестнадцати островов на северо-
востоке Атлантического океана в Норвежском море в 400 км к юго-востоку от
Исландии.
8 Святой Вольдемар. — Имеется в виду тесно связанный со Скандинавией
креститель Руси киевский князь Владимир (Вальдемар) (ок. 995—1015). Был
внуком скандинавской правительницы Ольги, его мать происходила из
племени норманнов, а отец, великий князь Святослав (Свендеслейф), — из финских
викингов. Святой Владимир Великий почитается Католической Церковью (день
памяти — 28 июля).

Примечания. Ган Исландец. Глава VII
653
9 Святой Узуф. — Такого святого нет, однако можно предположить, что
имеется в виду св. Асаф — бретонский монах, живший ок. 500 г. и основавший
монастырь Ллан-Эльви.
10 Снорри Стурлусон — автор «Младшей Эдды», см. примеч. 11 к гл. V.
VII
I К этой радости... она шла... но так никогда и не обрела ее. Исповедь святого
Августина. — Августин А. Исповедь. Кн. VI, гл. 6. Цитата приведена В. Гюго по
французскому переводу. (Ср. в пер. М. Сергеенко, М. Грацианского, П. Кузенко:
«< > ценою всех своих усилий < > хотим мы достичь только одного: спокойного
счастья. < > счастья преходящего благополучия < > мы, может быть, никогда
до нашей цели не дойдем».) Августин Аврелий (354—430) — один из святых Отцов
Церкви, знаменитый теолог эпохи патристики. Его главный труд, «Исповедь»
(397), считается сочинением, заложившим основы
исповедально-психологической прозы. В изданиях 1823 г. вместо этого эпиграфа был другой: «"Нужно ли
рассматривать это событие столь пристально? Графом меньше, графом больше
на свете — подумаешь, событие! Несколько капель пролитой крови не имеют
значения, только нужно пролить эту кровь в темноте. Цусть он использует тех, кто
ее проливал". Лессинг. Эмилия Галотти». Д. IV, явл. 1. Пер. М. Бамдамса.
2Англивиус — вымышленный персонаж.
3 Фокстипп — вымышленный персонаж.
4Атанас Мундер — вымышленный персонаж.
5 Фауст-Пруденс Дестромбидес — вымышленный персонаж.
ü Луиза-Шарлотта Голъштейн-Аугустенбургская (1658—1740) — исторический
персонаж, дочь герцога Эрнста-Гонтье (Гюнтера) Гольштейн-Аугустенбургского.
7 Гульдбрансхаль (Гудбрандсдаль) — долина в окрестностях Согнефьорда —
самого большого фьорда в Европе, называемого в Норвегии Королем фьордов.
8 Суннмёре — область в западной части Норвегии.
9Хубфалло — видимо, вымышленное географическое название.
10 ...освободить их несовершеннолетних наследников от... опеки. — Поскольку
в оригинале использовано слово «mineurs», которое можно перевести и как
«шахтеры», многие историки видели в этой фразе ошибку Гюго в описании исто-
рико-социальных реалий того времени. Однако писатель имеет в виду именно
детей, не достигших совершеннолетия. По сведениям Фабрициуса, труды которого
были одним из источников романиста, король Норвегии, объявив себя опекуном
всех этих детей, забирал деньги, предназначенные на их содержание,
выплачивая лишь четыре процента из полагавшейся суммы.
II Оделърехт — закон, по которому среди норвежских крестьян
устанавливалось подобие дворянского закона майората: собственность передавалась по
наследству старшему сыну.
12 ...вознаграждение в тысячу королевских экю... — Экю — здесь: французское
название серебряного скандинавского далера. Старинная французская золотая
монета под названием экю, чеканка которой началась при Людовике IX в 1266 г.,

654
Приложения
со временем стала изготавливаться из серебра. Поскольку на монете
изображался король на престоле, экю получили устойчивое определение «королевские».
По образцу экю стали чеканить подобные серебряные монеты и другие
государства, в том числе — Дания.
13 Один — в скандинавской мифологии верховный бог. По одной из версий,
ведет свой род от первых людей. Одину служат звери — вороны и волки, он
ездит на восьминогом коне Слейпнире. Покровитель героев и сеятель раздоров,
воплощение отваги, ума и коварства.
14 ...настоящее имя Одина есть Фригге. — На самом деле Фригге (Фритт)— имя
жены Одина, в скандинавской мифологии — богини любви и брака.
15 ...сын Фридульфа... — Согласно мифологической генеалогии, Один — сын
Бора и Бестли. Фридульф же — легендарный прародитель саксов.
16 ...Одессунд, раньше назывался Лимфъорд... — система заливов на севере
Ютландии.
17 ...Оттон Рыжий бросил в него свое копье... — Отон II Рыжий (955—983) —
германский император, обладавший воинственным нравом и проведший всю жизнь
в военных походах. Став императором в 18 лет (в 973 г.), практически сразу же
вступил в войну с баварским герцогом Генрихом Строптивым и разгромил его
войско. В 974 г. предпринял поход против Дании и, разрушив пограничный вал
Данневерк, одержал победу над датским королем Харальдом Синезубым,
пытавшимся свергнуть немецкое владычество. Но легенда о копье возникла в
связи не с Отгоном Рыжим, а с его отцом, Отгоном I Великим (936—973). В 947 г.
Оттон Великий выступил против Харальда Синезубого, захватившего Шлезвиг,
и победил его на берегу Эльбы, отобрав у датчан пограничные земли. Однако
в народных преданиях это событие рассматривалось как победоносный поход
Отгона Великого до северного побережья Ютландии, где он бросил в море
копье, «застолбив» этим границы своих владений.
18 Фрейя — в скандинавской мифологии богиня любви и войны.
19 ...переговоры... с герцогом Голыитейн-Плёном... — Знатный род герцогов Голь-
штейн-Плёнов восходит к XIV в. Плен — город на территории земли Шлезвиг-
Гольштейн.
УШ
1 Да, ты егоу6ил\ Не надо слов'. \ Глядишь убийцей, мрачен и суров. Шекспир.
Сон в летнюю ночь. — Акт VIII, сц. 2. Пер. Т.Л. Щепкиной-Куперник.
2 «Нет ничего, чего он не мог бы добиться оружием» [лат.) —
перефразированное высказывание из «Поэтического искусства» Горация (122), где говорится об
Аяксе.
3 Госпиций — Госпиций-ззтворник — святой, известный воздержанием и
творивший чудеса исцеления (см. примеч. 10 к гл. VI).
4Астарот — в христианской демонологии один из самых могущественных
демонов Ада.
5 Гиттерен — остров, расположенный у западного побережья Норвегии.

Примечания. Ган Исландец. Глава IX
655
6 Ингъяльд — В «Младшей Эдде» Снорри Стурлусона содержится легенда
о древнем короле Ингъяльд е, в конце VI в. объединившем шведские земли,
однако истории четырехрукого Ингъяльда нет.
7 Великан Никтолъм. — Великана с таким именем в скандинавской
мифологии нет. Гюго, по-видимому, и здесь создает стилизацию под эпическое
сказание.
8 Сэмунд Сигфуссон по прозвищу Мудрый (1056—1133) — исландский историк и
писатель, которому вплоть до XIX в. приписывали авторство «Старшей Эдды».
9 Пещера Валъдерхог — видимо, вымышленное географическое название, хотя
в нем использовано имя легендарного короля Вальдере, или Вальтера Аквитан-
ского, героя нескольких эпических поэм германцев, а также персонажа древне-
исладской «Саги о Тидреке» и норвежских «Королевских саг».
10 Епископ Арнгрим — видимо, исландский епископ XIV в. Арнгрим Бардас-
сон, оставивший описание Гренландии.
IX
1 Джульетта. Ты думаешь, мы свидимся еще? Ромео. Уверен я...
предметом сладостных бесед. Шекспир. Ромео и Джульетта. — Акт Ш, сц. 5. Пер. Т.Л.
Щепкиной-Куперник. В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Фатик
погрузил свой меч в тело жертвы. "Мечи" и "меченосцы" — похожие слова. Звери,
которых он выбрал в качестве жертв, мгновенно стали его добычей: верблюды,
страусы, дикие коровы и быки — все пали под его беспощадными ударами... Час
за часом меч его проливал всё новую кровь, как будто часы эти, словно гости,
вернувшиеся из путешествия, требовали от него этих жертв..." Из арабского
поэта Абу-Таиба». — Перевод Н.Т. Пахсарьян. Речь здесь идет об Абу-т-Тайибе
ибн аль-Хусейне аль-Мутанабби, знаменитейшем поэте и самозваном пророке
X в., переводы некоторых касыд которого на французский язык были включены
в «Арабскую хрестоматию», составленную И.-С. де Саси (см.: Sacy 1806).
2 ...историю пастушки Аланги ~ Король Регнер Лодброк добился ее любви, победив
разбойника из Клипстадура, Ингольфа-Потрошителя. — Гюго кратко излагает
легенду о пастушке Аланге и короле Регнере, рассказанную в книге П.-А. Малле
«История Дании» (см.: Mallet 1787—1788Д: 281). Регнер (Рагнар) Лодброк —
полулегендарный викинг IX в., о котором упоминают некоторые саги и англосаксонские
хроники X в., а позднее — датский историк конца XVQ в. Саксон Грамматик.
3 Митра — древнеиранский бог солнца, охраняющий страну от раздоров,
разрушений, способствующий людскому согласию.
4 Бессештедт — поселение, в котором в период принадлежности Исландии
к Дании находились посланные датским королем офицеры-наместники,
осуществлявшие управление этим островом.
5 ..Астьягубил бактрийского львенка... — Астьяг (Астиаг) — последний
правитель древнего царства Мидии (Восточная Азия, VI в.). По свидетельству Геродота
и других античных историков, Астиаг выдал свою дочь Мандану за персидского
правителя Камбиза I, и от этого брака родился знаменитый персидский царь

656
Приложения
Кир П Великий, который затем стал завоевателем многих земель и сверг с
престола своего деда. Легенда гласит, что Астиагу приснился сон, предвещающий
это событие, и он распорядился убить только что рожденного внука, однако его
подданный Гарпаг ослушался царя и выдал за труп Кира тело
мертворожденного сына пастуха. Узнав об обмане, Астиаг распорядился убить сына Гарпага,
изжарить его мясо и накормить им отца. Однако о его единоборстве со
львенком в этих источниках ничего не говорится. Бактрия — историческая область,
располагавшаяся на территории современных Таджикистана и Афганистана,
где обитали бактрийские племена, покоренные мидийцами, а затем персами.
6 Скалъхолыпский епископ. — В Исландии, с периода Реформации
исповедовавшей, как и большинство подданных Дании, лютеранство, существовало два
епископства — в Холуме и в Скальхольте.
I Ариман — в зороастрийской и персидской религиях бог, олицетворяющий
злое начало.
8 Гораций, называемый Коклесом (т. е. «Одноглазый»). — Римлянин, живший
в VI в. до н. э. Согласно легенде, защищая Рим, он в одиночку сдерживал натиск
этрусков на узком мосту через Тибр, пока мост под ним не обрушился, и герой
вынужден был спасаться вплавь, благополучно доплыв до другого берега. См.
также примеч. 8 к гл. Ш.
9 ...римлянин Бренн... — Бренн — имя нескольких галльских вождей.
Наиболее известны двое — тот, под предводительством которого галлы взяли Рим в 390
г. до н. э., и тот, под руководством которого галлы в 279 г. до н. э. вторглись в
Грецию, но были разбиты. По-видимому, имеется в виду первый из них.
10 Грифон — мифическое существо, наполовину лев, наполовину орел, с
острыми когтями, белоснежными крыльями и огненными глазами.
II ...обвинение в посягательстве на кардинальскую шапку. — То есть на сан
кардинала. Кардинальская шапка — маленький круглый красный головной убор,
являющийся частью кардинальского облачения.
12 Бывший фаворит намекал на свои собственные несчастья... — Исторический
Педер Шумахер на самом деле был наказан не за претензии на кардинальский
сан или на королевский трон — он был последовательным сторонником
укрепления легитимной королевской власти, вел достаточно разумную внутреннюю и
внешнюю политику. Однако, желая, чтобы Дания придерживалась нейтралитета
в годы войны с Голландией и не ссорилась ни со Швецией, ни с Францией, он стал
вести мирные переговоры с этими странами без санкции короля Кристиана V,
готовившегося, напротив, напасть на Швецию, и потому был обвинен в измене.
13 ...роль сабинянки, умиротворяющей отца и мужа. — Речь идет об историко-
мифологическом сюжете похищения сабинянок римлянами. В правление
легендарного царя Ромула римские воины похитили девушек горского племени
сабинян, чтобы жениться на них. Сабинянки вынуждены были подчиниться.
Оскорбленные сабиняне пошли на Рим войной. Во время кровопролитного сражения
жена Ромула Герсия, некогда также похищенная, призвала подруг остановить
взаимное убийство. По ее зову сабинянки с маленькими детьми на руках
бросились между сражавшимися, и противникам пришлось сложить оружие.

Примечания. Ган Исландец. Глава XII
657
X
1 Тебе и в голову не пришло бы, что она несчастна. ~ жена почитаемого
всеми человека, мать ребенка, чья улыбка пронзает мне сердце. Метьюрин.
Бертрам. — Акт I, сц. 5. В изданиях 1823 г. был второй эпиграф: «"Ты же знаешь,
материнское сердце в скорби неистощимо". [Алекс] Сумэ». Сумэ Александр (1786—
1845) — второстепенный французский поэт и драматург-романтик. В 1822 г. были
написаны и поставлены на сцене две его пьесы — «Клитемнестра» и «Саул»,
пользовавшиеся довольно большой популярностью. Тема страдающей матери развита
в «Клитемнестре», однако именно таких слов в пьесе нет. Гюго не указал, из
какого произведения была взята цитата, скорее всего, потому, что она неточна.
2 Жуванское масло (масло сентеллы) — экстракт сентеллы азиатской,
тропического растения, издавна применявшегося в медицине и косметике.
3 Казакин — название мужского и женского видов одежды, популярной во
Франции второй половины XVII в. В данном случае имеется в виду мужской
казакин, т. е. кафтан на крючках со стоячим воротником и сборками сзади.
4 Бильбао — город в северной части Испании, в провинции Бискайя.
5 Шак Ганс — полководец короля Фредерика Ш, который за преданность и
храбрость, проявленные генералом во время войны со Швецией 1658—1660 гг.,
подарил ему замок Мёгельтённер, принадлежавший монаршему дому. Этот
замок, получивший по фамилии нового хозяина название Шакенборг, был
построен в самом начале XIII в. Первоначально им владел епископ Рибе. В 1536 г.
здание было перестроено и передано датскому королю. Шак поселился в
подаренном замке в 1661 г., а его потомки жили в Шакенборге вплоть до 1978 г.,
когда замок был возвращен ими датскому монарху.
XI
1 Если бы человек умел сохранять пылкость чувств... ~ ...вынуждают нас
приносить себя в жертву. Госпожа де Сталь. О Германии. — Ч. 2. Гл. XVII (см.: Staël
G. de. De L'Allemagne. P.: Charpentier, 1844. P. 225). Перевод Е.П. Гречаной. Под
эпиграфом в первых изданиях было «Баронесса де Сталь. О Германии».
Сталь Жермена (1766—1817) — французская писательница, одна из зачинателей
романтизма во Франции. Ее полный титул — баронесса де Сталь-Голыптейн, в
1786 г. вышла замуж за шведского посланника во Франции Э. Голынтейна, с
которым вскоре рассталась. «О Германии» (1813) — известный романтический
трактат Ж. де Сталь.
2 ...несчастье потерять моего благородного отца — Графский титул переходил
к сыну лишь после смерти отца.
ХП
1 — Вот тот, что рядышком с хозяином уселся ~ первый рад его зарезать.
Шекспир. Тимон Афинский. — Д. I, сц. 2. Пер. П. Мелковой. В изданиях 1823 г. главу

658
Приложения
предваряли, помимо этого, еще два эпиграфа: «"Первый монах. Какая ночь!
Милосердие небесное! Великий Боже! Слышишь ли ты раскаты грома! Второй
монах. И мертвецы бы его услыхали". Метьюрин. Бертрам». — Д. I, явл. 1. И
второй: «"Что же это за таинственное существо?.. Походят ли его голова и
сердце на наши? Нет ли в них чего-то особенного и чуждого нашей природе?.. Едва
власти указали ему место обитания и отдали в его владение, как другие жилища
отступили так далеко, что никого не осталось рядом. В центре этого одиночества,
своего рода пустоты, возникшей вокруг него, он живет один с супругой и детьми,
они дают ему возможность слышать человеческие голоса, без них ему были бы
слышны только стенания..." Граф de Me стр. Санкт-петербургские вечера» (см.:
Maistre 1884—1886). Цитата взята не из самого произведения, а из составленного
старшим братом автора «Гана Исландца» Абелем Гюго сборника стихов и прозы
«Романтические листки» (см.: Tablettes romantiques 1823: 22—23). Местр Жозеф
де (1753—1821) — французский (савойский) консервативный философ, политик
и публицист, в 1774—1788 гг. — советник при сенате Савойи, с 1788 г. до
Французской революции и оккупации Савойи — сенатор. В 1802—1817 гг. был
посланником короля Сардинии в России.
2 Ордалъ — дикая долина, расположенная у северного отрога горного массива
Доврфиелд.
3 ...множество рунических камней... — Руны — вырезавшиеся на дереве или
камне древние письмена, игравшие у скандинавских и германских народов роль
культовых и памятных надписей (П—ХШ вв.).
4 Вермунд (ок. 150 г.) — легендарный король (конунг), правивший областью
Иеллинг, по преданию — потомок Одина, славившийся храбростью. Отстоял
в борьбе с саксами области, заселенные данами, которые тогда были, по
существу, разбойниками, а их «король» — предводителем. О Вермунде упоминается
в «Саге о битве на Пустоши», «Саге о Скьёльдунгах» и в «Деяниях датчан» Сак-
сона Грамматика.
5 Этельдера. — Христианской мученицы с таким именем установить не
удалось. Возможно, имеется в виду Этельдреда (Одри) Элийская (ум. 679), дочь
короля восточных англов, основавшая монастырь на о. Эли, где она и жила.
6 Улаф Третий — норвежский король, правивший с 1067 по 1093 г. Построил
в Дронтхейме каменную церковь над могилой св. Улафа (см. примеч. 3 к гл.
XXVH). В этой церкви он и был похоронен.
7 Людоедство*... Ужин Молоха\.. Nee pueros coram populo Medea truuidet... Где мы?
Атрей... — Молох упоминается в Библии как языческое божество, которому
поклонялись в Палестине, Финикии и Карфагене. Молоху приносились человеческие
жертвы, прежде всего дети. В др.-греч. мифологии Медея — колхидская царевна,
ставшая возлюблненной аргонавта Ясона, которому она помогла добыть золотое
руно. Когда тот захотел жениться на дочери коринфского царя, Медея из мести
убила детей, рожденных ею от Ясона. Атрей — мифический царь Микен, отец
Агамемнона и Менелая. Изгнал из страны своего брата Фиеста, а затем, якобы
желая помириться, пригласил его к себе и накормил мясом собственных
сыновей Фиеста, убитых Атреем.

Примечания. Ган Исландец. Глава XII
659
8Друидесса — жрица у древних кельтов. Жрецы-друиды выполняли функции
судей, учителей, лекарей и, в числе прочего, ведали жертвоприношениями.
9 Ликаон — в греческой мифологии царь Аркадии, сын Пеласга. Был наказан
вместе со своими пятьюдесятью сыновьями Зевсом за то, что подал тому в
качестве угощения мясо собственного сына.
10 ...не иметь добродетелей и не совершать преступлений. — Слова хозяйки
воспроизводят основную идею рассуждений Жозефа де Местра о палаче («Он не
преступник, но ни один язык не повернется назвать его добродетельным,
честным, уважаемым и т. д. Ни одна моральная оценка не подходит ему, ибо все они
предполагают связь между людьми, а он ее лишен» (Maistre 1884—1886: 32).
п...при последних гонениях на католических священников? — В Норвегии и
Дании Реформация ознаменовалась принятием церковного ордонанса 1537 г.,
согласно которому государственной религией объявлялось лютеранство. Однако
широко оно распространилось только к концу XVI в., и в течение 17-го столетия
абсолютная монархия, руководившая и церковными органами, еще боролась
с «ересью» католицизма. В 1683 г. в датско-норвежском государстве был принят
закон о запрете под угрозой смерти пребывания католического священника на
территории Дании и Норвегии.
12 Клянусь виселицей Амана... — Аман — персонаж Ветхого Завета (Есф. 5: 4;
7: 10). Знатный вельможа при дворе Артаксеркса Аман, поссорившись с другим
вельможей, Мардохеем, оклеветал последнего и попросил царя повесить
обидчика. При этом виселицу для казни Мардохея он построил заранее по совету
своей жены. Однако царь, заподозрив, что Аман посягает на честь его собственной
супруги — Эсфири, приказал вздернуть на этой виселице самого Амана.
13 Синдик — глава администрации небольшого городка.
14 Риндеброд — норвежское название берестяного хлеба, которым питаются
люди низших сословий.
15 Синедрион — совет старейшин в древней Иудее.
^Авессалом — сын царя Давида, восставший против отца и убитый.
17 ..Аристотель в последней главе шестой книги своей «Политики» помещает
ваших коллег [палачей] среди высших городских чиновников... — Аристотель (384—322
гг. до н.э.) — знаменитый греческий философ. «Политика» — трактат о
государстве и принципах политического управления, написанный в последние годы
жизни автора. В кн. 6 «Политики» Аристотель действительно называет «тех, кто
исполняет приговоры» судебной власти, среди должностей, которые стоят в
государстве «на первом месте» (см.: Аристотель. Сочинения: В 4 т. М.: Мысль, 1983.
Т. 4. С. 583-584).
щПарис де Путео в своем трактате «06"управлении»... — Спьягудри упоминает
трактат «О городском управлении» (De syndicatu, 1533) неаполитанского юриста
XVI в. Париса де Путео, который был особенно известен другим своим
трактатом — дуэльным (см.: «Duello, Hbro de re, imperatori, principi, signori, gentil'huomini
et de tutto armigeri», 1536).
19 ...в Кронстадте... — Гюго допускает здесь анахронизм, устами персонажа
называя имя крепости Кронштадт, построенной по указу Петра I только в 1704 г.,

660
Приложения
после того как в 1703 г. был отвоеван у Швеции о. Котлин. Этот остров,
расположенный у северного побережья Финского залива, издревле населенный
русскими, несколько раз переходил из рук в руки: в 1617 г. был по мирному договору
передан в управление Швеции, в 1656 г. стал местом победного сражения
русских войск со шведскими, в 1703 г. окончательно перешел во владение России.
20 ...награждаются дворянским званием}. — В средневековых германских
государствах палачей действительно могли возводить в дворянство в награду за
определенное количество казненных ими преступников (см., напр.: Кайуа Р.
Социология палача. СПб.: Наука, 2004). В. Гюго, очевидно, причисляет к таким
странам и Россию, не случайно далее речь идет о палаче Московии (см. примеч. 28
к данной гл.).
21 Франкония — провинция в южной Германии.
22 Рётлинг. — Подлинность географического названия установить не удалось.
23 Стедъен. — Подлинность географического названия установить не удалось.
24 ...право havadium на каждого больного из Сен-Лазара... — Havadium (havagium,
havadium) — старинное право, по которому официальные лица могли брать себе
безвозмездно на рынке мелкие сельскохозяйственные продукты (напр., зерно)
в количестве, помещающемся в горсти. Палач, поскольку его профессия
считалась грязной, бесчестной, мог осуществлять это право, пользуясь мерной
железной ложкой. Во Франции, по ордонансу 1530 г., в право havadium входила
возможность претендовать на фрукты, овощи, муку, яйца, орехи и т. п. Помимо
этого палач имел право и на кожу, кости, тела больных. Эти сведения Гюго
почерпнул из статьи А.-Ж. Буше д'Аржиса «Палач», опубликованной в
Энциклопедии Дидро и Даламбера (см.: Encyclopédie: En 35 vol. / Par M. Diderot et
d'Alambert. Livourne: De l'imprimerie des éditeurs. 1751-1772. T. IV [1756]. P. 229-
231). Парижская больница Сен-Лазар являлась лепрозорием, закрытой
лечебницей для прокаженных.
^Праздник Волхвов — в Католической Церкви другое название праздника
Богоявления. Центральным эпизодом крещения Христа является сказание о трех
волхвах, языческих королях-магах — Каспаре, Мельхиоре и Валтасаре,
пришедших поклониться новорожденному младенцу Христу.
26 Святой Винсент (Викентий Сарагосский) — католический святой,
покровитель виноградарей и виноделов. Праздник этого святого отмечается в
Бургундии.
27 ...ставит во главе процессии\ — Эти сведения также почерпнуты В. Гюго из
главы «Палач» просветительской Энциклопедии Дидро и Даламбера (см. при-
меч 24 к данной гл.).
28 ...Стиллисону Дикому', знаменитому палачу Московии. — Стиллисон Дикий —
вымышленный персонаж.
XIII
1 Всё готово для решительного выступления, ~ и всё перевернется. Буонапар-
т е. — Источник высказывания установить не удалось. Следует обратить внима-

Примечания. Ган Исландец. Глава XV
661
ние, что юный Гюго-роялист считает возможным цитировать Наполеона
Бонапарта, однако дает его фамилию в типичной для сторонников
ультрароялистского лагеря орфографии — с подчеркиванием корсиканского происхождения
«узурпатора» — Буонапарте.
2 Хорда-Меткий Лучник — видимо, Хорда-Кнут Сигурдсон, правитель Дании
в I в. н. э.
3 ...языческого короля Гальфдана. — Гальфдан (Хальфдана) — легендарный
правитель Дронтхейма в I в. н. э.
4 Даная — дочь аргосского царя Акризия, заключенная отцом в подземный
медный дом. Следует заметить, однако, что это сравнение не вполне удачно,
поскольку Данаю поместил в заключение ее отец, а Этель оказалась в тюрьме
вместе со своим отцом.
XTV
1 О монахе, в полночь припадающем к святыням ~ простирая свое милосердие
| На верующих, и на воина, и на монаха. \ Гимн святому Ансельму. Метьюрин.
Бертрам. — Д. V, явл. 1. Св. Ансельм Кентерберийский — Учитель Католической
Церкви, архиепископ, философ и богослов XI в.
2 ...Сатурн призывал своего сына, чтобы пожрать его... — Гюго излагает
известный миф о Сатурне [греч. Кронос), получившем предсказание о том, что кто-то
из детей лишит его трона, а потому решившем съесть их всех до единого.
3 Святой Усбальд — вымышленный святой.
4 Уренсиус — вымышленный персонаж.
5 ...сержанты муниципальных частей... — В XVII в. города во Франции
делились на части, за каждой из которых закреплялся сержант полиции.
6 ...Турмерин, епископ Маастрихта... — Историческую достоверность этого
персонажа уточнить не удалось. Однако следует заметить, что с 382 по 772 г. в
Маастрихте размещалась резиденция епископов и город находился в епископском
управлении. Начиная с VTQ в. за управление городом боролись льежские
епископы и брабантские герцоги, а в 1204 г. в Маастрихте установилось двоевластие.
Петровна. — Видимо, имеется в виду русская царица Елизавета (Петровна).
нМелазий Итурхем — вымышленный персонаж.
дХарон — в греческой мифологии перевозчик душ умерших через реку Стикс
в царство мертвых Аид.
XV
1 Добро пожаловать, Гуго ~ видел подобную грозу! Метьюрин. Бертрам. — Д. I,
явл. 4. В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Как могли совершиться эти
ужасные убийства?" Шекспир. Ромео и Джульетта». Д. V, явл. 3. Пер. Т.Л. Щеп-
киной-Куперник.
2 Лопарь, лопари — распространенное в Скандинавии и России, хотя и
несколько устаревшее, научное название финно-угорской народности саами.

662
Приложения
3 ...дорогой Леандр... вашу Геро... — Здесь сравнением служит
легендарно-мифологический сюжет о юноше из Абидоса Леандре, который, полюбив жрицу
Афродиты Геро, жившую в Сеете на другом берегу Геллеспонта, по ночам
переплывал к ней через Геллеспонт.
XVI
ХА в стороне, меж тихими полями ~ Ее и всю души ее отраду \ Я погубил и отдал
в жертву аду\ Гёте. Фауст. — Ч. I, сц. 13. Пер. Н.А. Холодковского. Гюго цитирует
текст Гёте по фрагменту, приведенному в трактате Ж. де Сталь «О Германии»
(см.: Staël 1844). В изданиях 1823 г. были еще эпиграфы из пьесы Метьюрина
«Бертрам». Первый: «Та самая, что носила его под сердцем... его мать
отшатывалась при его появлении и не узнавала странной физиономии собственного
сына» (Д. I, явл. 5). Второй: «Да, проклинай же ужасную, роковую судьбу мою!..
Ведь я вышла за него, измученная разочарованием и жуткими
предзнаменованиями. Все обряды отчаяния были исполнены на этой свадьбе... Будь великодушен!
Зарежь меня!» (Д. П, явл. 3). Третий: «Дай мне моего мужа! Дай мне мое дитя!
Дай мне меня самоё! Говорят, я безумна, но ведь я узнаю тебя. Взгляни на меня...
Я ведь прошу только смерти!.. Смерти от твоей руки. Эта рука умеет разить
насмерть, а между тем ты отказываешься убить меня!» (Д. V, явл. 3). Пер. Н.Т. Пах-
сарьян.
2 ...прозвище Ган. — Han (фр.) — междометие, издаваемое человеком, со всей
силой ударяющим по чему-либо, аналогичное русскому «Ух!».
3 Кьёленские горы (горы Кьёлен, Хьёлен) — нагорье в Швеции и Норвегии
к северу от Тронхеймс-фьорда. См. также примеч. 4 к гл. П.
XVII
1 Господин, причесываю волосы и плачу, ибо вы оставляете меня одну и уезжаете
в горы. Возлюбленная графа. Романс. — Цитата взята из книги переводов
испанской поэзии «Исторические романсы», сделанных Абелем Гюго, который живо
интересовался культурой Испании и хорошо знал испанский язык (см.:
Romances historiques, traduites de l'espagnol par A. Hugo: En 2 vol. P.: Pellicier, 1822. T. 1.
P. VUE). В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Всегда одинока, она жила
только слабой надеждой, день за днем ждала утешительных известий, но увы!..
Чтобы сторожить одной на башне, выходящей в море, ты заставила свой разум
погрязнуть во мрачных грезах страха и одиночества. [Настоятель)". Метью-
рин. Бертрам». Д. V, явл. 1. Пер. Н.Т. Пахсарьян.
xvin
1 Семь полководцев, семь отважных воинов ~ Опустошить столицу иль пасть
самим. Семеро против Фив. — Эсхил. Семеро против Фив. Пролог. С. 41—43, 45—
46. Пер. С. Апта. Эсхил (525—456 до н. э.) — древнегреческий драматург. Хотя

Примечания. Ган Исландец. Глава XIX
663
эпиграфом служит цитата из античной трагедии, но она очень подходит
готическому колориту романа. Знаменательно, что романтик, автор готического
произведения, в данном случае привлекает для своих целей вполне «ненавистную»
для романтизма, «навязшую в зубах» и «правильную» классическую античную
трагедию. Ведь именно в театре и именно с подачи Гюго развернется во Франции
«битва за романтизм».
2 Демон Тубительбет. — Имя демона, по-видимому, вымышленное.
3 Святой Кутберт (634/635—687), или Кумберт Линдисфарнский, —
бенедиктинский монах, служивший в монастыре на о. Линдисфарн, впоследствии
ставший епископом этого монастыря, креститель Нортумбрии — небольшого
древнего государства, включавшего северо-восточную часть Англии и юго-восточную
Шотландию, один из самых почитаемых в Англии святых.
4Мандрагора, или адамова голова, — растение, имеющее форму человеческой
фигуры и обладающее наркотическими свойствами. Использовалось в черной
магии.
XIX
1Теодоро. Тристан, бежим\ -Тристан. Не знаю и страшусь. Лопе де Бега.
Собака на сене. — Д. I, сц. 1. Пер. М. Лозинского. В изданиях 1823 г. был еще один
эпиграф: «"Первый разбойник. Спасайся... хоть этот край и велик,
скрыться в нем негде, смерть подстерегает повсюду. Второй разбойник. Господин
сеньора Альдобранда уполномочил его преследовать преступника по всей
Сицилии". Метьюрин. Бертрам». Д. IV, явл. 1. Пер. Н.Т. Пахсарьян.
2 ...самое большое в Норвегии количество камбалообразных\ — Как замечает
Б. Лейо (Leuilliot 1981: 558—559), Спьягудри черпает свою эрудицию из книги
Фабрициуса (см.: Fabricius 1802).
3 «...союз флейтисток, аптекарей...» — фрагмент цитаты из Горация: «Флей-
тщицы, нищие, мимы, шуты, лекаря площадные...» (Сатиры. I. 2, 1—2). Пер.
М. Дмитриева и Н.С. Гинцбург.
4«От имени короля... должны способствовать его исполнению». — Эта сцена
имеет много сходного с той, что появится в гораздо более позднем сочинении В.
Гюго — романе «Девяносто третий год» (1874). См. гл. П книги 4 части 3 романа:
«Смерть говорит».
5 Брасс — мера длины, соответствующая 1,62 м.
6 Овер-Бильсёф, по прозвищу Болтун — вымышленный персонаж.
7 Хальвдан — норвежский конунг, живший в IV в., напавший на Швецию и
правивший в ней 20 лет. Герой «Саги о Ютлингах».
8 Стулья Фригге — образное название гор, упоминаемых Бенигнусом,
возможно, вымысел самого Гюго. Во всяком случае, не только в современных, но и
в древних географических описаниях (см., напр.: Мельникова ЕЛ.
Древнескандинавские географические сочинения. М.: Наука, 1986) обнаружить его не
удалось.

664
Приложения
XX
1 Леонардо. Король зовет вас. Энрике. Возможно ли это? Лопе де Вега.
La fuerza lastimosa. — Лопе de Вега. Жалкая сила. Д. I. В романе название комедии
дано по-испански: «La fuerza lastimosa» — «Жалкая сила», ее сюжет основан на
старинной испанской героической легенде. Пьеса написана в 1595—1603 гг.,
опубликована в 1609 г.
XXI
1 — Кажется, всё вокруг обретает голос, чтобы обвинить его в преступлении.
Каин. Трагедия. — Трагедия, которую цитирует В. Гюго, — неизвестное
произведение Дж.-Г. Байрона. В одноименной мистерии английского романтика таких
слов нет. Скорее всего, это цитата из набросков замысла произведения с таким
же названием, принадлежащего перу Эжена Гюго, брата Виктора. В изданиях
1823 г. был еще один эпиграф: «"Откуда этот страх, что смущает покой
виновного? Почему кровь говорит и у камня есть голос?" Шатобриан. Гений
христианства». Т. I. Ч. VI, гл. 2.
2Мекленбург — провинция (земля) на северо-востоке Германии, на побережье
Балтийского моря.
3 Бьорд Справедливый, Веллон-Изменнш — вероятно, вымышленные
персонажи.
ХХП
1 Вот голодный лее рычит ~ Возле церкви всюду гости — \ Бродят тени
мертвецов. Шекспир. Сон в летнюю ночь. — Акт V, сц. 2. Пер. М. Лозинского. В
изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Дойдя до сосновой рощи близ дороги, они
получили предзнаменования. Предзнаменования оказались зловещими.
Опечалившись, добрый Нуньо-Салидо сказал: "Вернемся в ваш замок в Саласе. Не
пойдем дальше, нам даны плохие приметы: орел принес в лапах сову,
издававшую громкие крики, вороны зловеще каркают. Нет, не пойдем дальше"". Хуан де
Куэва. Семь детей Лары» (1579). Д. П, сц. 3. Перевод Н.Т. Пахсарьян. Хуан де
л а Куэва (1550—1609/1610) — испанский поэт и драматург «золотого века». Гюго
цитирует пьесу по переводу, сделанному его братом, А. Гюго, и
опубликованному в сборнике «Romances historiques» (см. примеч. 1 к гл. XVH).
2Планудий Максим (Máximos Но Planudes) — византийский эрудит, филолог,
с 1283 г. — монах, автор многочисленных трудов по грамматике, риторике,
поэзии, теологии, переводчик латинских и древнегреческих трактатов.
3 Язон (Ясон) — герой древнегреческого мифа, снарядивший корабль на
поиски золотого руна.
4 Сервал — животное семейства кошачьих, длиной около метра.
5 ...только святому Павлу дано было брать в руки змей без вреда для себя. —
Святой Павел — один из двенадцати апостолов христианства. Сохранилась легенда о

Примечания. Ган Исландец. Глава XXIII
665
том, что в 60-м г. апостол Павел высадился после кораблекрушения на о.
Мальта. Пока, греясь у костра, он вел беседу с местными жителями, на руку ему
заползла ядовитая змея и укусила апостола. Однако он лишь брезгливо смахнул
ее на землю и продолжил беседу.
6 С аксон. — По-видимому, имеется в виду Саксон Грамматик (ок. 1140—1206),
датский ученый, летописец, путешественник, автор латинской «Истории Дании»
от древности до Х1П в.
7 Потерна — потайная дверь, ворота или ход.
8 ...от «Януса», в храме которого были те знаменитые врата... — Янус — царь
Лациума (области древней Италии), постепенно стал почитаться как божество,
изображаемое с двумя лицами, поскольку, по легенде, получил от Сатурна дар
прозревать и прошлое, и будущее. Второй древнеримский правитель, Нума Пом-
пилий, постановил воздвигнуть в честь Януса, покровителя воинских начинаний,
храм, двери которого были закрыты во время мира и открыты во время войны.
9 ...правитель Мернёга Бальдан... — Установить подлинность и
географического названия, и имени персонажа не удалось.
10 Замку Вермунда-Изгнанника... молва приписывала множество удивительных
историй ~ Проникнуть внутрь было непросто... делая их почти непроходимыми. —
Французский биограф Гюго П. Микель приводит свидетельство современника
о том, что описание замка Вермунда-Изгнанника Гюго создавал, опираясь на
собственные впечатления от поездки в августе 1821 г. к герцогу де Рогану в Рош-
Гийон, где писатель осмотрел руины тамошнего замка (см.: Miguel P. Hugo
touriste (1814-1824). P.: La Palatin, 1958. P. 135-136).
11 Орлан — хищная птица семейства ястребиных.
12 Филипп IV Красивый (1268—1314) — французский король из династии Ка-
петингов.
13 Сильфы, сильфиды — в кельтской и германской мифологии легкие,
подвижные существа, духи воздуха.
14 Монеты Пальмиры. — Пальмира — столица сирийской царицы Зенобии, в
знак неповиновения Риму чеканившей собственные монеты. В 272 г. город был
разрушен войсками римского императора Аврелия.
15 Карфагенские медали — награды древнего финикийского государства
Карфаген со столицей в одноименном городе, располагавшегося на севере
Африки. После нескольких войн против Рима потерпел поражение и был разрушен
в 146 г. до н.э.
ХХШ
1 Можно, конечно, издали показать ~ сны любви, кто в силах это вернуть?
Преп<одо6ный>Метьюрин. Бертрам. — Д. I, сц. V. Стоит заметить, что
число цитат из метьюриновского «Бертрама» значительно превосходит упоминания
романа «Мельмот Скиталец» или ассоциации с ним, что свидетельствует не
только о чрезвычайной популярности пьесы английского писателя, но и об интересе
молодого Гюго к новой, романтической драматургии, создателем и защитником

666
Приложения
которой во Франции он станет с 1827 г., когда опубликует знаменитое
«Предисловие» к своей драме «Кромвель».
XXIV
1Граф дон Санчо Диас... проливал в тюрьме горькие слезы ~ о проведенных в этой
ужасной тюрьме долгих годах\ Из испанского романсеро. — Источник романсеро не
указан, по-видимому, цитата взята из сборника переводов Абеля Гюго (см.:
Romances historiques 1822). В изданиях 1823 г. были, кроме этого, следующие
эпиграфы: «"Напрасно я старался пробудить его душу, в этой стылой земле цветы
моей мысли не могли расцвесть". Шиллер. Дон Карлос». Д. IV, явл. 21. (Ср. в пер.
В. Левика: «Что я мог бы | Свершить при нем? На иссушенной почве | Не
расцвести моим весенним розам».) Второй: «" — Кто ты? — А ты не видишь?
Человек, которого судьба поспешила поднять из грязи и который пал к твоим ногам...
Но ты, солдат, приставленный охранять меня, кто ты?.. Где взял ты эти черты?.."
Лопе де Вега. Жалкая сила». Д. Ш, сц. 5. Пер. Н.Т. Пахсарян. Цит. автором
по книге Ж. де Сталь «О Германии» (см.: Staël 1844: 122). И третий: «"Гнев врага
делает меня твердым и непреклонным, но упреки, с коими обращается ко мне
друг, вызывают у меня сожаление". Из арабского поэта Абу-Таиба» (Пер. Н.Т. Пах-
сарьян; см.: Sacy 1806).
2 ...Карлотты, герцогини Тарентской... — Карлотта Арагонская, принцесса Та-
рентская (1480—1506), дочь Фридриха II, короля Сицилии и Неаполя, наследница
Неаполитанского королевства.
3 ..Адель... графиня Фландрская. — Аделаида Фландрская (ок. 1065—1115) —
дочь графа Фландрии Роберта I, с 1080 г. — жена Кнуда IV Святого.
4 «Сравнительные жизнеописания» Плутарха. — Плутарх (ок. 46 г. — после
120 г.) — древнегреческий философ, автор двухсот различных сочинений, самое
знаменитое из которых, «Сравнительные жизнеописания», относится к позднему
периоду его творчества. В этой книге философ поместил 23 (22 из которых
сохранились) параллельных биографии греческих и римских исторических
деятелей, рисуя их «великими мужами» и отстаивая идеалы гражданственности.
5 ...отдавал половину своего дохода больницам Копенгагена... — Эти
благородные поступки Левена Кнуда предвосхищают благотворительность героя романа
«Отверженные» епископа Мириеля (кн. I, ч. 1, гл. 2). См. также примеч. 4 к гл.
XIX.
XXV
1 Лев (рычит). У-у-у\ Тез ей. Отлично рычишь, Лев\ Шекспир. Сон в летнюю
ночь. — Д. V, явл. 1. Пер. М. Лозинского. Цитата неточна: Тезею приписаны
слова Деметрия. В изданиях 1823 г. были еще эпиграфы. Первый: «"Меня
называют волком с горящими глазами. Я брожу в одиночестве". Эдда». Имеется
в виду «Старшая Эдда». Цитата приведена по хрестоматии, составленной
бароном д'Экштейном (см.: Annales de la littérature et des arts. T. IX, liv. 108). Второй:

Примечания. Ган Исландец. Глава XXVIII
667
«"Регин сказал: | Раз ты, Сигурд, | с Грамма кровь | о траву отирая; | брат мой
родной | тобою убит, | в том виновен тоже... Спать я пойду, | ты тоже подержи |
в пламени сердце! | Его я потом | отведать хочу | с напитком кровавым... Синица
сказала: | Вот конунг Сигурд, | обрызганный кровью, | Фафнира сердце | хочет
поджарить; | мудрым сочла бы | дарящего кольца, | если б он съел, | сердце
блестящее". Речь Фафнира». «Старшая Эдда». Цитата взята из того же источника, что
и предыдущая. Третий: «"Встань, — сказал он. — Я убью тебя, как ты убил моего
сына". Тысяча и одна ночь. Ночь Ш».
XXVI
1 Нет, нет, не смейтесь. ~ Всемогущее, всеблагое Провидение... Эмилия Галот-
ти. — Аессинг. Эмилия Галотти. Д. IV, явл. 3. Пер. М. Бамдамса. В эпиграфах
из Лессинга В. Гюго не ставит имени автора пьесы «Эмилия Галотти», что
свидетельствует о популярности драматургии Г.-Э. Лессинга во Франции эпохи
романтизма.
2 ...дамам королевского двора в Шарлоттенбурге... — Имеется в виду дворец,
построенный в 1699 г. в деревне Литцов (ныне — территория Берлина) для
Софии-Шарлотты, супруги прусского курфюста Фридриха Ш.
XXVII
1А\ Вот и прелестная графиня\ ~ Сейчас я больше вас не задерживаю. Герцог —
графине Орсине. — Аессинг. Эмилия Галотти. Д. IV, явл. 4. Пер. М. Бамдамса. Гюго
цитирует Лессинга по книге Ж. де Сталь «О Германии» (гл. XVI). В данном
случае автор дает указание даже не на произведение, а на героев пьесы, ставшей
чрезвычайно популярной у современников Гюго.
2 Редингот — верхняя одежда для путешествий и верховой езды, появившаяся
в нач. XVÏÏI в. Женский редингот был средней длины и прилегающего силуэта,
мужской — длинным легким пальто.
3 ...святой король Улаф, который теперь на Небесах... — Улаф/Олаф Святой
(ок. 995—1030) — Олаф П Норвежский, Олаф Харальдсон, Олаф Толстый —
король Норвегии с 1015 по 1028 г. Завершил принятие в стране христианства и
после смерти был причислен к лику святых.
xxvin
1Бернардо быстро идет берегом Арлансы ~ идет берегом Арлансы. Испанское ро-
мансеро. — Романсеро о легендарном герое средневековых испанских эпических
сказаний Бернардо дель Каргою цитируется по сб. Абеля Гюго «Исторические
романсы» (см. примеч. 1 к гл. ХЛШ). В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф:
«"Горожанин. Не говори о нем, его имя приносит смерть. Клара. Не
произносить его имени!.. Что делаете вы, добрые люди? Не помутился ли ваш разум? Не
потеряли ли вы рассудок? Не смотрите же на меня с беспокойством и жалостью,

668
Приложения
не опускайте глаз в страхе... Гражданин. Храни нас Бог слушать вас далее!
Это принесет несчастье". Гёте И.-В. Эгмонт». Д. V, явл.1. Цитируется Гюго по
книге Ж. де Сталь «О Германии». (Ср. в пер. Н. Ман: «Иеттер. Не называй его
имени. Оно несет с собою смерть. Клэрхен. Его имени не называть!.. Дорогие
мои соседи, вы бредите, очнитесь! Не смотрите на меня так пристально, с
удивлением! Почему вы пугливо озираетесь по сторонам?.. Иеттер. Господи помилуй,
беды не миновать!»)
2 На рассвете Орденер проснулся ~ не позднее следующего дня. — Описание
путешествия Орденера строится, как считают французские комментаторы, на
воспоминаниях романиста о его собственном путешествии в город Дрё. 11 июля 1821 г.
семья Фуше (к которой принадлежала Адель, возлюбленная Гюго) уехала из
Парижа в Дрё. Гюго отправился в пешее путешествие за двадцать миль, чтобы
встретиться с невестой. Поскольку Дрё был некогда центром кельтской
культуры и его окрестности пользовались репутацией «местности друидов», писатель
жадно искал там следы «скандинавской готики», в чем признавался в письме к
А. де Виньи.
3 ...клянусь короной Гормона Старого... — Гормон (Горм) Старый —
легендарный датский король, правивший примерно между 936 и 950 гг.
4 ...в туманных лесах королевы Маб. — Маб — в древней кельтской мифологии
это имя, обозначающее «маленький/ая» на одном из диалектов Уэлльса,
ассоциировалось с несколькими волшебными существами, но большей частью так
в средневековой литературе называли королеву фей. Значение богини
фантазии, воображения, снов Маб приобрела у Шекспира в его пьесе «Ромео и
Джульетта», это толкование было подхвачено романтиками (см., напр., поэму П.-Б.
Шелли «Королева Маб»).
5 Верша — сплетенная из ивовых прутьев корзина конической формы для
речного и озерного рыболовства.
6 ..-могила короля Валъдере... — Имеется в виду легендарный король Вальтер
Аквитанский, носящий в эпических сказаниях имена Вальтарий и Валъдере. См.
примеч. 9 к гл. VUE.
XXIX
1 Юнец, юнец\ Кем ты рожден? ~ Свой меч окровавил, \ В сердце стоит он\
Эдда. — «Старшая Эдда». Песня «О смерти Фафнира». В изданиях 1823 г. был
еще один эпиграф: «"...иметь в несчастье | Товарища, — приятно всем, |
Настолько, что усладой служит | И вид врага". Кальдер он. Стойкий принц». Хорнада
I, сц. 4. Пер. К. Бальмонта. Перевод пьесы Кальдерона на французский язык
был опубликован 20 октября 1822 г. в вып. 13 альманаха «Шедевры зарубежного
театра», печатавшего переводы испанских, немецких, английских и др. пьес (см.:
Chefs-d'œuvre des théâtres étrangers: En 3 vol. P.: Ladvocat, 1822).
2 Аокмарьякер и Карнак — города в Бретани, самой западной провинции
Франции, омываемой Атлантическим океаном. Здесь сохранилось множество
памятников древней цивилизации Ш в. н. э. Гюго собирался посетить эти мес-

Примечания. Ган Исландец. Глава XXXI
669
та: «Господин де Ламеннэ обещал, что в следующем году я поеду в Бретань...
Он много рассказывал мне о памятниках Ломарьякера, камнях Карнака и т. п.
Возможность осматривать их вместе с таким знаменитым другом прибавит,
несомненно, приятности путешествию» (письмо Гюго к Адели Фуше, 23 сентября
1822 г.).
XXX
1 Пьер-простак всё в кости проиграл. Репье.— Ренье. Сатиры. Сатира XII
«Господину Фремине», строка 83. Была написана М. Ренье в подражание Горацию (ср.:
Сатира I. 4.105). В изданиях 1823 г. вместо этого эпиграфа был другой: «"Видите
ли, капитан... С тех пор, как исчезла ваша прекрасная собака, бедный Раек, я
заметил, если позволите, что вам будто чего-то не хватает". Гюго В. Бюг-Жаргаль»
(первый вариант, 1820 г.). Пер. Е.М. Шишмаревой. Собаке капитана писатель
дал имя датского ученого-лингвиста Расмуса Кристиана Раска (1787—1832),
автора книги «Происхождение исландского языка», с которой, по-видимому, Гюго
знакомился при написании романа. Так поясняют выбор клички французские
комментаторы романа (см.: Leuilliot 1981: 563—564; Seebacher 1985: 915).
2 Померания — прибрежная балтийская провинция Германии, позднее
отошедшая Польше.
3 ...назвал его Дрейком в честь славного адмирала. — Дрейк (1540—1595/6) —
английский мореплаватель, корсар, с 1588 г. — вице-адмирал. Был первым
англичанином, совершившим кругосветное путешествие (1577—1580 гг.). Активно
участвовал в разгроме «Непобедимой Армады» — испанского флота во время
англо-испанской войны 1589 г.
4 ...битвы при Охольфене... — Уточнить дату и историческую достоверность
этой битвы не удалось.
5 Густав II Адольф (1594—1632) — шведский король, правивший с 1611 г.,
полководец и видный военный реформатор, создавший особые виды построения
армии в наступательных действиях.
6 ...войны в Померании и Гольштейне... кампаниях Скании и Далекарлии... —
Неизвестно, о каких событиях идет речь.
7...не умеет зарядить мушкета в четыре движения... — В оригинале — savoir
l'exercice a l'impériale. Выражение «a l'impériale» возникло в эпоху Империи и
означает «по-имперски», т. е. так, как учили в императорской гвардии
Наполеона, за двенадцать «шагов», счетов. Это была учебная зарядка, которую
выполняли новобранцы по инструкции 1791 г.: «Делай раз, делай два... и т. д.» Здесь Гюго
допускает анахронизм, ибо в 1699 г. ни выражения «a l'impériale», ни зарядки на
12 счетов не было и быть не могло, тем более в Дании.
XXXI
1 Тихо, тихо\ Сверху по лестнице спускается человек. ~ не ожидал увидеть то,
что увидел. Лопе де Бега. Жалкая сила. — Хорнада третья. В изданиях 1823 г. был

670
Приложения
еще один эпиграф: «"Если он заодно с нею? Если это лишь обыкновенный фарс?
Если он не стоит того, что я хочу для него сделать?" Лессинг. Эмилия Галотти».
Д. V, явл. 6. Цитата приведена по трактату Ж. де Сталь «О Германии» (гл. XVI).
Гюго поменял в цитате из пьесы Лессинга личное местоимение женского рода
«она» на местоимение мужского рода «он», чтобы согласовать содержание
эпиграфа и главы, которую он предварял.
хххп
1 Его мысли возносятся к Не бесам. Из испанских романсеро. — Гюго,
по-видимому, цитирует какой-то из переводов, помещенных А. Гюго в сборнике «Romances
historiques» (см. примеч. 1 к гл. XVII).
ХХХП1
1 Это он — вождь? Его взгляд меня пугает, я никогда не осмелился бы с ним
заговорить. Метьюрин. Бертрам. — Д. II, сц. 2. Пер. Н.Т. Пахсарьян.
XXXTV
1 Маска спускается -уверен в успехе своего дела. Лессинг. — Лессинг. Эмилия
Галотти. Д. Ш, явл. 2. Пер. М. Бамдамса.
2 ...гарнизон Вальстрёма. —Установить подлинность географического
названия не удалось.
XXXV
1 — Бейте, 6ара6аны\ Они идут\ ~ Готовясь войти в Наварру, они встречают на
границе... Из испанских романсеро. — Цитата взята из книги переводов испанской
поэзии, сделанных А. Гюго (см. также примеч. 1 к гл. XVII). В изданиях 1823 г.
был еще один эпиграф: «"Перед ними возник сильный и храбрый великан, их
генерал, он возвышается над ними на целую голову". Лопе де Бега. Укрощенный
Арауко». Д. I, явл. 3. Пер. Н.Т. Пахсарьян.
XXXVI
1 — Да хранит и благословит вас Господь, дочь моя\ Ренье. — Ренье. Сатиры.
Сатира ХШ «Масетта», строка 67. В изданиях 1823 г. вместо этого эпиграфа был
другой: «"Что может сказать преступление, чтобы уничтожить добродетель?"
Коцебу. Аделаида фон Вульфинген». Д. IV, явл. 1. Пер. Н.Т. Пахсарьян.
2 Мушка — искусственная родинка, наклеиваемая на лицо или — у женщин —
на вуаль. Очень популярная деталь в придворной моде XVQ—XVQI вв.

Примечания. Ган Исландец. Глава XL
671
xxxvn
1 Кауполикан. Идите осторожно. ~ Тукапелъ. Что я слышу! Нас выследили!
Лопе де Вега. УкрощенныйАрауко. — ХорнадаП.
2 Фея Убфем — вымышленный персонаж.
3Роллон (Хрольф-Пешеход) (ок. 860 — ок. 932) — знатный норвежец, первый
герцог Нормандии. Воюя в окрестностях Дронтхейма, он беспощадно
истреблял местных жителей. После изгнания его королем Харальдом обосновался во
Франции, где также проявлял жестокость, опустошая французские провинции.
В 911 г. Роллон заключил союз с французским королем Карлом Простоватым,
принял христианство и стал, по легенде, мудрым правителем Бретани и
Нормандии.
ХХХУШ
1 «К оружию\ К оружию\ Капитаны*» Пленник Охали. — «Пленник Охали» —
поэма Эжена Гюго, напечатанная в первом выпуске «Романтических листков»
(1823) (см. примеч. 1 к гл. ХП) без имени автора. Охали (Алух-Али, Улудж-Али,
Эджали) — один из самых могущественных правителей Алжира (1568—1572 гг.)
и знаменитый пират; оказывал поддержку маврам Гренады и турецкому султану
в морских сражениях, грабил корабли и брал в плен экипажи. В первом издании
«Гана Исландца» перед названием поэмы стояли инициалы «Э. Г.», но в 1833 г.
В. Гюго снял инициалы брата.
XXXIX
1 Сотни знамен развевались над головами храбрецов. ~ Боевые клики казались
певцу веселее свадебных песен. Вальтер Скотт. Айвенго. — Гл. IV. Пер. Е.Г.
Бекетовой.
XL
1 Пусть тот, кто хочет, спалит себя этим тайным огнем\ Бр ант ом. — Пьер
де Бурдей, сеньор де Брантом (1540—1614) — французский историк, придворный
Карла IX и Генриха Ш, автор мемуаров «Жизнь знаменитых мужей» и книги
«Галантные дамы». Однако в данном случае Гюго цитирует не Брантома, а
некоего Муше (Mouchet), выпустившего «Карманный словарь исторических
анекдотов о любви» (Dictionnaire portatif contenant les anecdotes historiaues de l'amour:
En 2 vol. P.: Buisson, 1788. T. I. P. 305). В изданиях 1823 г. вместо этого эпиграфа
был другой: «"Как победитель-ураган в разгар шторма | Неистово гонит в глубь
моря останки корабля, | К которому плыл несчастный, | И он внезапно
захлебывается и тонет, | Так, при внезапном произнесении этого имени, | Разбивается
последняя надежда Реймона". Жюль Лефе в р. Паризина». — Пер. Е.М. Шишма-
ревой. Жюль Лефевр Демье (1797—1857), французский поэт, которого цитиру-

672
Приложения
ет здесь Гюго, был близок ему своим байроническим романтизмом. Буквально
через несколько дней после выхода из печати «Гана Исландца» Гюго публикует
в журнале «Ревей» статью о сборнике стихотворений Лефевра. Вольный перевод
одноименной байроновской поэмы был опубликован в 1823 г., т. е. в год
публикации «Гана Исландца».
ХЫ
1 Раздался заунывный звук, в дверь постучал служитель правосудия и возвестил,
что его ждут. — Жозеф de Me стр. Санкт-петербургские вечера. — Вечер
первый. В изданиях 1823 г. В. Гюго называет автора «графом де Местром» и
поясняет в сноске, что фрагмент «Палач» цитируется по сборнику «Романтические
листки» 1823 г., с. 23. См. также примеч. 1 к гл. ХП.
ХЬП
1 Эльвира. Что приключилось с бедным Санчо?.. Ну но. Санчо наверняка сумел
хорошо укрыться. Лопе де Вега. Лучший алькальд — король. — Хорнада третья.
хпп
1 Так к правосудью потеряли \ Здесь уваженье! Так со мною \ Обходятся!
Кальдерой. Луис Перес Галисиец. — Хорнада третья, сц. 9. Пер. К. Бальмонта.
2 ...герцогом Священной империи... — Священная империя. — Имеется в виду
существовавшее с 962 по 1806 г. государство, объединявшее земли нескольких
европейских стран, ядром которого была Германия. С начала XVI в. носило
официальное название: Священная Римская империя германской нации.
3 ...кавалером немецкого ордена Золотого Руна... — Учрежденный Филиппом Ш
Бургундским в 1430 г. по случаю его бракосочетания с Изабеллой Португальской
орден Золотого Руна был унаследован австрийской и испанской линиями
Габсбургов. Роль и репутация ордена была особенно высока в XVII в. при германском
императоре Карле V, который награждал им не только королей Франции,
Шотландии, Польши и др., но и герцогов Баварии, Саксонии, Савойи и Дании.
4Английский Орден Подвязки. — Высший рыцарский орден Великобритании,
учрежденный королем Эдуардом Ш в 1348 г.
XLTV
1 Несчастье их уравняло. Шарль Нодье. — Нодье Ш. Альпийский слепец
(L'Aveugle des Alpes). Опубликовано в: Le Mercure de France au dix-neuviéme
siècle. P., 1830. Vol. 28. P. 273. В изданиях 1823 г. главе предшествовал другой
эпиграф: «"— Никогда!.. Скорая смерть освободит меня от оков. Медленная смерть
одна могла бы положить конец ее страданиям... Любящие умеют жертвовать
всем, кроме нежности, обходятся безо всего, но не без любви. Я всё для моей
супруги, она для меня больше, чем жизнь... И мне отказаться от нее, чтобы ку-

Примечания. Ган Исландец. Глава XLVI
673
пить вещь ничтожную, не имеющую без нее никакой цены! Ах, Кора!.. Из твоих
объятий меня вырвет лишь могила. — Хорошо, хорошо, если другого способа
спасти меня нет, я благодарю вас". Коцебу. Испанцы в Перу». Д. IV, сц. 3. Пер.
Н.Т. Пахсарьян.
XLV
1 — Живым иль мертвым кто доставит \ Луис Переса, честь моя\ Две тысячи
эскудо я | Ему в награду дам. Кальдерон. Луис Перес Галисиец. — Хорнадатретья,
сц. 15. Пер. К. Бальмонта. В изданиях 1823 г. были еще следующие эпиграфы.
Первый: «"Я научился хлопать в ладоши и издавать звуки радости, когда огонь
пожирал замки. Я орошал руки в крови и умывался этой кровью". Скотт В.
Гарольд Бесстрашный». Гл. XI. Цитата взята В. Гюго из рецензии на поэму Скотта
брата Виктора Гюго — Абеля, напечатанной в вып. 19 «Литературного
консерватора». И второй: «"Жизнь моя — засохшее дерево, и нет нужды налаживать ее".
Коцебу. Смерть Роллы». — Коцебу. Испанцы в Перу, или Смерть Роллы. Д. I, сц. 5.
Пер. Н.Т. Пахсарьян.
2 Ниффельхейм (Нифльхейм, Ниблъхейм) — в скандинавской мифологии
мир вечного льда, хаоса и мрака.
XLVI
1 Оставшимся у фонтана трупом... завладели мавры... они его и унесли в
Гранаду. Э. Г Пленник Охали. — Гюго Эжен. Пленник Охали. Пер. Е.М. Шишмаревой.
В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"По капризу судьбы ничтожные
обстоятельства порождают важные события и влияют на общий ход вещей".
Барон д'Экштейн.[0 тайных обществах]». Но Гюго не приводит названия. Барон
д'Экштейн — современник В. Гюго, ученый-эрудит (см. о нем: Le baron d'Eckstein
et ses contemporains: Correspondence avec un choix de ses articles / Ed. Louis de
Guillou. P.: Champion, 2003). Цитата из статьи «О тайных обществах» была
напечатана в т. X «Анналов литературы и искусства» (Annales de la littérature et des
arts: En 10 vol. P.: Bureau des annales de la littérature et des arts, 1820).
2 Руд бек Олаф (1630—1702) — шведский ученый, изучавший медицину,
ботанику, механику, музыку.
3 Мимир — персонаж скандинавской мифологии, воплощение мудрости.
В «Саге об Инглингах» рассказывается, как асы (основная группа скандинавских
богов, боги-воины во главе с Одином) послали мудреца Мимира заложником
к ванам (другая группа скандинавских богов, боги плодородия), те отрубили ему
голову и отправили назад асам. Один оживил эту голову при помощи колдовства,
и она открывала ему тайны.
4 Магомет и его голубь. — По легенде, изложенной во «Всемирной истории»
Уолтера Роли, современника Шекспира, и упоминаемой последним в хронике
«Генрих VI», Магомет, научив голубя клевать у него с уха пшеничные зерна,
внушил арабам, что это посланец Святого Духа, нашептывающий ему божест-

674
Приложения
5 Серторий и его лань. — В «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарха
изложена легенда о римском полководце Серторий Квинте (ок. 122—72 г. до н. э.).
Командуя войсками в Лузитании, он возил с собой ручную лань, утверждая, что
животное — дар богини Дианы и что лань предсказывает ему неведомое. Это
помогало ему подчинять суеверных воинов-варваров.
6 Некромантия — вид гадания, заключающийся в вызывании духов мертвых,
чтобы узнать будущее.
ХЬУП
1 Человек или дьявольский дух ~ живет в твоем сердце! Метьюрин.
Бертрам. — Д. 2, сц. 2.
XLvm
1 Злодей готов и душу унести, -и я, как он, в ответе. Граф А.де Виньи.
Тюрьма. — Виньи Альфред (1799—1863) — французский писатель-романтик. Поэма
«Тюрьма» входила в первый сборник Виньи 1822 г. Гюго цитирует ее по
альманаху «Романтические листки» (см. примеч. 1 к гл. ХП) 1823 г., с. 118—130. В
изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Готовят погребальный пир, | И плаху
покрывают черным, | Палач, чьих рук удар проворный | Освобождение сулит,
| На солнце лезвие точит, | И в ожидании кончины | Взгляд Хьюго устремлен
на мир". Лефевр. Паризина». Ч. XV. Пер. Е.М. Шишмаревой. Здесь цитируется
вольный перевод одноименной поэмы Дж.-Г. Байрона, сделанный Ж. Лефевром
в 1823 г. См. также примеч. 1 к гл. XL.
XIIX
1 Что за ужасная мысль наполняет его радостью! Сколько хочешь, пройдоха, за
свой ты скелет! За него и полушки не дам я в обед. Святой Михаил и Сатана.
Мистерия. — Эпиграф, по-видимому, представляет собой цитату из набросков Эжена
Гюго. В изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «Какая же чудовищная мысль
наполнила его радостью?" Фрагмент». Видимо, здесь также цитируется некое
произведение брата писателя.
2 ...по лестнице Иакова... — В Библии (Быт. 28: 12—16) приснившаяся Иакову
лестница, соединяющая землю с Небесами.
3 Королевский музей в Копенгагене. — Возможно, автор имел в виду
построенный в XVH в. дворец Розенборг, сохранившийся до наших дней и содержащий
богатую коллекцию драгоценностей, украшений, фарфора и других реликвий
королевской семьи. В настоящее время название «королевский» носит в
Копенгагене только Королевский морской музей, открытый в XX в. и размещающийся
в здании XVni в.
4 Кунсткамера в Бергене. — В XVII—XVTII вв. при многих королевских
дворах Европы имелись кунсткамеры — музеи диковинных вещей, однако сведений

Примечания. Бюг-Жаргаль.
675
о бергенской обнаружить не удалось. Вероятно, Гюго имеет в виду Королевскую
Датскую кунсткамеру, ок. 1650 г. образованную королем Фредериком Ш в
Копенгагене.
L
1 Ты надеялся умереть иначе! Алекс. Суме. Саул. — Д. Ш, сц. 6. В изданиях
1823 г. был еще один эпиграф: «Только сила зла всегда слепа, она не ведает
цели, хотя прекрасно умеет рассуждать о намерениях и выбирать средства».
Барон д" Экштейн. О секретных обществах. О бароне д'Экштейне и этой статье
см. примеч. 1 к гл. XLVI.
U
1 С ал а дин. Ну, Ибрагим, ты мне — желанный вестник\ ~ С ал а дин. Чего ж
тебе еще! Лессинг. Натан Мудрый. — Д. V, явл. 1. Пер. B.C. Лихачева. В
изданиях 1823 г. был еще один эпиграф: «"Итак, все злодеи получили сполна". Жеро.
Дети в лесу». Эдмон Жеро (1780—1831) — один из ранних французских поэтов-
романтиков, стихотворения которого, по мнению критиков начала XIX в.,
отличались оригинальностью и новизной. Цитата была взята В. Гюго из сборника
«Романтические листки» (см.: Tablettes romantiques 1823: 258—262).
Заключение
1Я сказал в шутку, а вы приняли всерьез. Из испанских романсеро. Король
Альфонс — Бернардо. — Источник цитаты установить не удалось. Вполне возможно,
что в данном случае В. Гюго, стилизуя собственное высказывание под цитату
из старинного романсеро, напоследок подчеркнул иронически-игровой характер
романа.
БЮГ-ЖАРГАЛЬ
1791
Впервые опубликован в 1826 году (см.: Hugo V. Bugjargal. P.: Hetzel, 1826). Роману
предшествовала одноименная новелла, созданная В. Гюго в 1818-м и
напечатанная в мае—июне 1820 года в журнале «Литературный консерватор». Поскольку
и новелла, и роман написаны на один сюжет, специалисты обычно называют их
первой и второй версией одного произведения. В трехтомном издании 1829 года
цельный текст романа был поделен на главы, в каждом томе нумеровавшиеся за-

676
Приложения
ново. В публикации 1832 года В. Гюго сделал нумерацию глав романа сквозной,
добавив еще одно предисловие. Последующие издания романа воспроизводили
вариант 1832 года.
В настоящем издании использован перевод, публиковавшийся в собр. соч.
В. Гюго 1953—1956 годов (см.: Гюго В. Бюг-Жаргаль // Гюго В. Собр. соч. В 15 т.
М.: ГИХЛ, 1953. Т. 1. С. 35—194), вновь отредактированный и сверенный с
современными французскими изданиями (см.: Hugo V. Le dernier jour d'un condamné,
précédé de Bugjargal / Préface, notices et notes de R. Borderie. P.: Gallimard, 1970;
Hugo V. Bugjargal // Hugo V. Œuvres completes: En 15 vol. Roman I / Présentation,
notices et notes par J. Seebacher. P.: Robert Laflont, 1985).
В написании испанских и креольских слов и выражений, использованных
В. Гюго, сохранена орфография автора.
Предисловие к изданию 1832 года
1 ...восстание негров на Сан-Дожито в 1791 году... — Сан-Доминго — западная
часть острова Гаити, в 1659—1804 гг. — французская колония. Восточная часть
острова принадлежала Испании и носила название Санто-Доминго. В колонии
широко использовался рабский труд. Став в конце XVIII в. богатейшей
колонией Франции, Сан-Доминго числило в плантаторах не только белых, но и мулатов
и негров. Однако ни те, ни другие не пользовались никакими правами.
Французская революция не облегчила участи ни рабов-негров, ни свободных мулатов,
что и послужило причиной большого восстания, вспыхнувшего в колонии в
августе 1791 г.
Предисловие к изданию 1826 года
1 Датировано январем 1826 г.
2 Сюжет... романа... может показаться навеянным известными
событиями... - Речь идет о выпущенном 17 апреля 1825 г. ордонансе короля Карла X
о признании независимости Гаити.
I
1 Леопольд дЮверне. — В первой версии (т. е. новелле 1820 г.) героя звали
Дельмар, что очевидно отсылало к традиции романических и театральных
имен XVTQ в. (достаточно вспомнить мужа Юлии — Вольмара из романа Руссо
«Юлия, или Новая Элоиза»). В окончательном варианте (т. е. в романе) Гюго
романтически усиливает личностно-биографический аспект: Леопольд — имя отца
писателя, а Оверне — его родной край, деревушка, расположенная в
окрестностях городка Шатобриана на западе Франции.
2 Антильские острова — острова Карибского моря, расположенные между
Северной и Южной Америкой. Большие и Малые Антильские острова, вместе
с Багамскими островами, входят в Вест-Индию. Следует подчеркнуть, что Гюго,
хотя и не бывал в описанных местах, старался тщательно соблюдать точность и
географических названий, и указаний на расположение упоминаемых реалий.

Примечания.Бюг-Жаргаль. Глава II
677
3 Латур дЮвернь Теофиль Мало Корре де (1743—1800) — французский солдат
времен революции, погиб в одном из сражений за республику. Посмертно ему
было присвоено почетное звание «первого гренадера Франции». Его имя обросло
легендами.
4 Настоящий Гибралтар* — То есть «неприступный, как скала». Данное
выражение, означающее в нашем случае твердость, неприступность характера,
приписывают известному французскому гастроному, автору книги «Физиология
вкуса» А. Брийа-Саварену (1755—1826), который называл «настоящим
Гибралтаром» страсбургский пирог — «огромный пирог в форме бастиона, начиненный
гусиным паштетом» (Brillât-Savarin 1834/1: 323). В XIX — пер. пол. XX в.
выражение «настоящий Гибралтар» было если и не широко распространено, то
достаточно известно. Во всяком случае, о нем можно встретить упоминание в
комментариях В. Набокова к английскому переводу «Евгения Онегина» (см.: Eugene Onegin:
a novel in verse in four vol. L.: RouÜedge and Kegan Paul, 1976. T. I. P. 74). Однако
впоследствии этот словесный оборот настолько вышел из употребления, что
известные французские филологи, участники «Группы Гюго», проводившие 26
сентября 2006 г. заседание, посвященное «Бюг-Жаргалю», не смогли найти какого-
либо объяснения этому выражению (см. материалы дискуссии: Groupe Hugo
2009).
5 ...толпу красных мундиров. — Имеются в виду английские солдаты. В нач.
XIX в. установились следующие предпочтения в цвете военных мундиров: у
англичан — красные, у французов — синие, у русских — зеленые, у пруссаков —
черные, у австрийцев — белые. Красные мундиры в английской армии ведут начало
от армии Оливера Кромвеля.
6 Турецкий барабан — большой барабан, применяющийся в военном оркестре.
Издает сильные, мощные звуки. Во время игры находится в лежачем положении.
По нему ударяют колотушкой, покрытой кожей или войлоком.
7 ...англичанин рухнул бездыханный - это были крепкие объятия... — В рукописи
порядок слов в этой фразе был иным: вначале стояло «Это были крепкие
объятья», затем - «англичанин рухнул бездыханный». В первом издании Гюго убрал
последние слова, а в последующих — восстановил, но изменил порядок фраз.
8 ...как нищий за семинаристом*. — То есть весьма настойчиво, но напрасно.
Смысл сравнения заключается в том, что у семинаристов, весьма плохо
обеспеченных, по существу тоже нищих, просить подаяния было бесполезно.
П
1 Капитан... был одним из тех людей, которые ~ внушают окружающим
невольное уважение, смешанное с интересом. — Эта характеристика персонажа, как и
глава в целом, отсутствовала в первой версии «Бюг-Жаргаля». Во второй версии
Гюго более явно описывает д'Оверне как романтического героя.
2 ...восстание рабов в этой богатейшей колонии. — Имеется в виду восстание
цветного населения во французской колонии Сан-Доминго, начавшееся в августе
1791 г. и завершившееся в 1803 г. победой восставших и обретением
независимости государством Гаити. Богатство Сан-Доминго определялось тем, что к 1789 г.

678
Приложения
(т. е. к началу Французской революции) колония вырабатывала 40% от мирового
объема производства сахара.
3 Народные представители, присланные в армию... — Декрет Национального
конвента о командировке в армию народных представителей вышел 9 апреля
1793 г. Эти представители обладали широкими полномочиями: наблюдали за
поведением солдат и офицеров, контролировали расходы продовольствия,
обмундирования и вооружения.
Ш
1 Мадера — крепкое вино, получившее название по месту первоначального
производства — острова Мадейра.
2 Баскские гусары. — В период правления Людовика XV в гусарских
подразделениях французской армии служили исключительно иностранцы, прежде
всего — венгры и немцы, но в конце XVTQ в. в них стали вступать и французские
подданные. В данном случае имеются в виду баски из той части Пиренеев,
которая принадлежит Франции.
3 «Mataperros». — Французский комментатор усматривает здесь возможную
аллюзию автора на испанскую пословицу «Por un perro que maté, mataperros me
llamaron» («За то, что я убил собаку, меня прозвали убийцей собак») (см.: See-
bacher 1985).
IV
1 Акюльская равнина — местность на севере французской части острова Сан-
Доминго, вблизи города Кап-Франсе.
2 Клуб' «Массиак» (или «Корреспондирующее общество французских
колонистов») — организация французских рабовладельцев, названная по имени
маркиза де Массиака, в парижском особняке которого в 1789 г. проходили собрания
членов клуба. Клуб вел переписку со своими отделениями в колонии. Гюго
допускает ошибку: клуб «Массиак» был не ассоциацией «негрофилов», а, напротив,
объединял крупных плантаторов, сторонников сохранения рабовладения.
По-видимому, писатель спутал клуб «Массиак» с возникшим в то же время
«Обществом друзей чернокожих», выступавшим за отмену рабства.
3 ...живший в Бразилии, приобрел там привычку к португальской роскоши... —
В первой версии вместо Бразилии было указано Перу и, соответственно, речь
шла об «испанской роскоши».
4 Моро де Сен-Мери Медерик (1750—1819) — французский колониальный
чиновник, автор первого обширного описания колонии Сан-Доминго.
V
1 Пенье Луи-Антуан Томассен (1731—1809) — французский генерал
колониальных войск, губернатор Сан-Доминго до восстания.

Примечания. Бюг-Жаргаль. Глава X
679
2Бланшланд Филибер (1735—1793) — генерал, назначенный губернатором Сан-
Доминго после восстания местных мулатов. Пытался проводить в жизнь декреты
правительства Франции, однако не смог предотвратить бунт солдат, не желавших
подчиняться представителю старого режима, ив 1791 г. был осужден и казнен в
Париже революционным трибуналом.
3Модюи дю Плесси Тома (1755—1791) — противник Французской революции,
который после назначения Бланшланда собрал в Сан-Доминго роялистский
отряд, не подчинявшийся губернатору. Проводил весьма жестокую политику и во
время бунта 4 марта 1791 г. был зарублен своими же гренадерами.
4 ...о борьбе за первенство между Капом и Порт-о-Пренсом. — Кап (Кап-Франсе,
ныне Кап-Аитьен) — город на северном побережье острова Гаити в Карибском
море. Основан французскими колонизаторами и до 1770 г. был
административным центром колонии Сан-Доминго. Порт-о-Пренс — главный порт на западе
острова Гаити, расположенный на берегу залива Гонаив Карибского моря. Основан
в 1748 г., с 1770-го — административный центр французской колонии
Сан-Доминго, с 1791-го — центр восстания гаитян против французского правительства. 1
ноября 1789 г. крупные рабовладельцы, испытывавшие сильнейшее беспокойство
по поводу того, что революционная Франция с ее лозунгом «Свобода. Равенство.
Братство» отменит рабовладение, созвали в городе Кал-Франсе (Северная
провинция Сан-Доминго) Провинциальное собрание, провозгласившее себя
верховной властью и потребовавшее сохранения рабовладения, а тем самым —
автономии Сан-Доминго. После солдатского бунта в марте 1791 г. в Западной
провинции (город Порт-о-Пренс) власть также захватили сепаратисты. Однако белое
население Порт-о-Пренса не поддержало северных сепаратистов.
vm
1 ...гренадского волшебника Алторнино... — Данного персонажа
идентифицировать не удалось.
2Если эта песня говорит правду... ~ Вот я и заработал las diez bolsasl» — Ж. Се-
башер указывает в комментарии: в буффонной речи Хабибры «Гюго заставляет
звучать голоса тех, кого большинство порядочных французов не слышит,
приводит резоны, которых разум не знает, напоминает о детях и отверженных,
которых граждане осознанно и цинично забывают, и, наконец, о разрушении
идентичности в век революций» (Seebacher 1985).
3 Мангровые заросли — прибрежные зоны рек или озер, заросшие мантрами —
растениями, развивающимися в очень влажной почве или стоячей воде.
X
1 ...на молодом кустике бенгальских роз... — В изд. 1826 г. Гюго заменяет этими
бенгальскими розами, весьма распространенными в Европе XVIII в.,
экзотическое растение «рандиа», фигурировавшее в тексте 1820 г.

680
Приложения
XII
1 Желтые драгуны. — Имеются в виду испанские драгуны, до начала XVTQ в.
носившие обмундирование желтого цвета, который в 1700 г. был заменен на
зеленый, однако аксельбанты остались желтыми.
ХШ
1 « Yo que soy contrabandista» — строка из народной испанской песни, звучавшей
в комической опере «Поэт-прожектёр», поставленной Мануэлем Гарсиа (1775—
1832) в Мадриде в 1804 г. Позднее в этой опере с огромным успехом выступала
дочь музыканта, знаменитая певица Мария Малибран (1808—1836), сестра
Полины Виардо и Мануэля Гарсия-младшего. Малибран сделала песню своего отца
популярной во всех салонах, исполняя ее не только в театре, но и на светских
вечерах (см. об этом: Wachtel Georgette. Victor Hugo et l'Espagne // Association des
professeurs de letters. Url: www.aplettres.org/Victor_Hugo_et_L_Espagne.pdf).
XIV
1 Баскина. — Здесь: пышная юбка в складку или платье с такой юбкой,
популярные в баскской женской одежде. Другое значение — стягивающий жесткий
лиф до талии, придающий фигуре пирамидальную форму.
XV
1 Оже Винсент (1755—1791) — свободный, богатый и образованный мулат,
лейтенант-полковник французской армии. В 1789 г., вернувшись на Гаити, вступил
в борьбу за права цветного населения, в 1790 г. поднял восстание местных
мулатов и попытался военной силой заставить администрацию Капа более широко
толковать Инструкцию Учредительного собрания, регламентирующую выборы
в колониях, но потерпел неудачу. После подавления восстания бежал на
испанскую часть острова, однако по требованию Северного провинциального
собрания Сан-Доминго был выдан испанским губернатором и показательно казнен
25 февраля 1791 г. — его заживо колесовали, а голову выставили на столбе для
всеобщего устрашения.
XVI
1 ...в Дондоне, Терье-Руже, городке Уанамент... — Эти населенные пункты были
главными центрами восстания рабов. Дондон — город на севере Сан-Доминго
в одноименной долине. Терье-Руж — городок на северо-западе Гаити. Уанамент -
городок в северо-восточном департаменте Гаити.
2 ...ваше собрание в полном составе отправилось во Францию... — 25 марта 1790 г.
в городе Сен-Марк так называемое Генеральное собрание французской части
населения Сан-Доминго (Сен-Маркское собрание) проголосовало за автономию

Ил. 35—36. Страницы рукописи романа «Бюг-Жаргаль». 1819.

Ил. 37—38. Страницы рукописи
романа «Бюг-Жаргаль». 1819.

Примечания. Бюг-Жаргаль. Глава XVI
683
Сан-Доминго, однако не получило широкой поддержки и под давлением войск
губернатора самораспустилось в начале августа. 85 членов Собрания отплыли во
Францию на военном корабле «Леопард», экипаж которого поддерживал их
позицию. Якобинцы устроили прибывшим торжественную встречу, но 12 октября
1790 г. Учредительное собрание признало деятельность Сен-Маркского
собрания незаконной.
3 «...ridiculus mus\». — Цитата из «Науки поэзии» (139) Горация. Ср. в пер.
А.А. Фета: «Горы томятся родами, и мышь смешная родится».
4 ...борьба «горбатых» с «кривобокими» ~ выдали свою принадлежность к «белым
помпонам». — Описывая политическое противостояние внутри белого населения
Сан-Доминго между сторонниками Генерального (Сен-Маркского) собрания
(«горбатыми», «красными помпонами»), выступавшими за автономию
Сан-Доминго, и членами Провинциального собрания Севера («кривобокими», «белыми
помпонами», как они назвали себя по контрасту со своими противниками), Гюго
опирается более всего на «Мемуары к истории революции на Сан-Доминго»
барона Памфила де Лакруа (1819). См. об этом: Cauna 1985: 5—6.
5 Букман (ум. 1791) — негр-священник, жрец вуду, поднявший восстание
чернокожих рабов в районе Кап-Франсе. Погиб в бою 16 августа 1791 г.
6 Кошениль — общее название нескольких видов насекомых из разных
семейств, которые используются для получения красной краски.
7 Индиго — краситель синего цвета, добываемый из тропических растений
семейства бобовых.
8 Пиастр — название испанских и американо-испанских мелких монет.
Американский пиастр — монета достоинством в 8 реалов. Здесь: мелкая разменная
25-центовая монета.
9 ...девятьсот тридцать ливров десять су французской монетой». — Су —
старинная французская монета, составляла 1/20 ливра, или 12 денье. Со второй
половины ХШ в. служила денежной единицей во Франции, чеканилась до 1793 г.
В 1795 г. заменена монетой в 5 сантимов. Гюго пытался произвести точный
пересчет на тогдашние денежные единицы, но, помимо того, что он все-таки допустил
ошибку (сумма должна составлять не 930 ливров 10 су, а 935 ливров), он наделил
своего колониста нереальным, сказочным богатством (см.: Seebacher 1985).
10 Крест Людовика Святого. — Людовик IX Святой (1214—1270) — король
Франции в 1226—1270 гг., руководитель 7-го и 8-го крестовых походов,
снискавший славу образцового христианского рыцаря. Умер от чумы при осаде Туниса.
В 1693 г. король Людовик XIV учредил Крест Людовика Святого для
награждения за воинские заслуги.
11 Остров Черепахи (Тортуга, Тортю) — скалистый остров в Карибском море
у северо-западного побережья Гаити, отделенный от него узким проливом.
У1Ериссо Жак-Пьер (1754—1793). — Выступал за отмену рабовладения. В 1778 г.
основанное им «Общество друзей чернокожих» направило его в Северную
Америку. Во время Французской революции — депутат Законодательного собрания,
лидер жирондистов, в первый период входивших в Якобинский клуб, а в 1792 г.
пришедших к власти.

684
Приложения
13 ...Прюно де Пом-Гужем во Франции ~ аббатом Пьетро Тамбурини в Италии*. —
Здесь перечислены имена, которые упомянуты в посвящении «всем отважным
людям, которые защищают негров и полукровок», к книге епископа А. Грегуара
«О негритянской литературе, или Исследования их умственных способностей,
моральных качеств и литературы», вышедшей во Франции в 1808 г. Помимо Брис-
со (см. примеч. 12 к данной гл.), среди названных лиц удалось
идентифицировать следующих: Слоан Ганс (1660—1753) — английский медик, натуралист, член
Лондонского Королевского научного общества и его президент в 1727—1741 гг.;
Авенданьо Фернандо (кон. XVI в. — 1665) — католический священник, миссионер
в Перу, изучавший обычаи и традиции индейцев кечуа. Ж. Себашер отмечает
лишь, что этого списка негрофилов в рукописи романа не было (см.: Seebacher
1985).
14 Вобан Себастьян Ле Претр де (1633—1707) — маршал Франции,
выдающийся военный инженер, писатель. Построил 33 новые крепости и модернизировал
300 старых.
15Фолар Жан-Шарль (1669—1752) — известный военный писатель и теоретик
военного искусства. Его принцип преимущества использования военной колонны
применялся в ходе революционных войн Франции. В книге «Новые открытия
в области войны» рассмотрел вопросы осады крепостей.
16 Везу Этьен (1739—1783) — французский математик, член Парижской
Академии наук (с 1758 г.). Преподавал в училище гардемаринов, а затем — в
Королевском артиллерийском корпусе. Часть трудов посвятил баллистике.
XX
1 Биассу (даты жизни установить не удалось) — чернокожий раб, ставший
одним из предводителей армии восставших рабов во время событий на Сан-Домин-
го. Присвоил себе воинское звание генерала.
2 Жан Франсуа (даты жизни установить не удалось) — чернокожий раб,
ставший вождем восставших после смерти Букмана.
3 Кола де Менье (даты жизни установить не удалось) — богатый владелец
плантаций на северо-востоке Сан-Доминго.
XXII
1 Укротитель Мулатов — реальное название горного ущелья на Сан-Доминго.
В версии 1826 г. Гюго широко использует экзотические имена и названия,
расширяя пейзажные описания, как полагают исследователи, не без влияния В.
Скотта.
ХХШ
1 ...принять смерть египетского фараона. — То есть утонуть. Имеется в виду
эпизод Ветхого Завета, повествующий о том, как перед пророком Моисеем и
его народом, уходившими из египетского плена, море расступилось, а преследо-

Примечания. Бюг-Жаргаль. Глава XXVIII
685
вавший их фараон утонул вместе со своим войском во вновь сомкнувшихся за
убежавшими евреями водах (Исх. 14).
2 Святой Этьен — христианский первомученик, которого до смерти забили
камнями за то, что, возбудив гнев синедриона (законодательного собрания
Иерусалима), он обвинил священников в «противлении Духу Святому» и убийстве
Мессии (Деян. 7: 2—56).
XXVI
1 Баядерка (баядера, от португ. Bailadeira — «танцовщица») — европейское
название индийской профессиональной танцовщицы, участвовавшей в
религиозных церемониях и общественных увеселениях. В широком смысле — восточная
танцовщица.
2Алмея (от араб. Almeh — «ученый») — египетская танцовщица, подобная
индийской баядерке.
3 Спинет — небольшой четырехугольный струнно-клавишный инструмент,
ранний вариант фортепьяно, названный в нач. XVI в. по имени венецианского
фортепьянного мастера Иоанна Спинетуса.
xxvn
1 Ямс — название нескольких видов съедобных растений из семейства диос-
корейных, растущих в тропиках и субтропиках Африки и Латинской Америки.
2 Караибская капуста... тайо. — Имеется в виду ксантосома (тайоба) —
распространенное в тропических странах растение из семейства ароидных,
имеющее 50 различных видов, часть из которых используется в пищу. У тайобы
толстый ствол или корневище, цветок в виде початка, сросшегося с яйцевидным
покрывалом, и крупные, рассеченные на доли листья.
xxvni
1 Лядунка — сумка на перевязи через плечо для пистолетных или
револьверных патронов.
2 Канифас — плотная хлопчатобумажная ткань с рельефными полосками
либо толстая парусина.
3 Белое знамя с лилиями. — С X в. белые лилии служили эмблемой
французских королей. С ХП в. белое знамя с тремя золотыми лилиями стало символом
королевской власти и преданности папскому престолу. Бурбоны узаконили это
знамя.
4 Трехцветный штандарт — флаг Французской республики, имеющий три
вертикальные полосы: синюю, белую и красную.
5 Орден Льва — светский рыцарский орден, известный во Франции с XI в.
6 Гедеон — персонаж Ветхого Завета, один из судей израильских, который,
вымолив помощь у Бога, с небольшим отрядом в 300 воинов победил много-

686
Приложения
численное войско кочевников-амадианитян. Его имя означает «отважный воин»
(Суд. 7).
7 Иисус Навин — предводитель евреев в период завоевания Ханаана,
преемник Моисея (Ис. Нав. 1—24).
8 Дюбюиссон Пьер-Улърик (1746-1794) — деятель Французской революции,
историк и драматург. В 1777—1778 гг. занимал пост генерального директора
Королевской почты на Сан-Доминго. Уехав во Францию, принимал участие в
штурме дворца Тюильри, примкнул к якобинцам и в августе 1792 г. стал секретарем
Якобинского клуба. По распоряжению Робеспьера был арестован и казнен за
попытку внести раскол в ряды якобинцев.
9 Туссен-Лувертюр (1743—1803) — сын чернокожего раба из Сан-Доминго,
примкнувший к восстанию 1791 г. Возглавил негритянскую армию, выказав себя
талантливым полководцем. Помог французским войскам вытеснить из
Сан-Доминго англичан и испанцев, установил на острове негритянскую монархию. По
распоряжению первого консула Наполеона был схвачен, отправлен во Францию
и заключен в тюрьму, где и умер.
XXIX
1 У святого Лупа два праздника... а у пасхального агнца — только один\ — Имя
Луп означает «волк», и, таким образом, аллегория Биассу построена на
противопоставлении силы и жестокости волка и смирения пасхального агнца.
Действительно, существуют два исторических персонажа с именем Луп, каждому из
которых в григорианском календаре посвящен свой день. Один, Луп Солун-
ский, — христианский мученик, живший в царствование императора Аврелиана
(кон. Ш — нач. ГУ в.), слуга Димитрия Солунского. Его день — 5 сентября (Луп
Брусничник). Другой, Луп Труаский (383—479), — епископ города Труа, в 451 г.
спасший город от осадивших его войск гуннов под предводительством Аттилы.
Согласно легенде, гунны, по молитве святого отца и с помощью Божьей,
лишились зрения и прошли через город, не заметив жителей и не причинив никому
вреда, но Лупа взяли в заложники. Его день — 29 июля.
2Алекто — одна из трех Эвменид, греческих богинь родовой мести, дочерей
Эреба и Ниобы.
3 Тобаго - остров в Атлантическом океане близ острова Тринидад. Входит
в состав государства Тринидад и Тобаго.
XXX
1 Сассапариль — род вьющихся вечнозеленых кустарников, имеющих гибкий
стебель и двурядные листья, снабженные усиками.
XXXI
1 Риго Бенуа Жозеф Андре (1761—1811) — мулат, возглавивший восстание
мулатов в 1791 г.

Примечания. Бюг-Жаргаль. Глава XXXV
687
2 Соломон, Зоровавель... Ракель Флинц, Альторнино\ — Как указывает Ж. Себа-
шер (см.: Seebacher 1985), некоторые имена в этом списке (Кардано, Бовтарихт,
Аверроэс, Хаген, Баратро, Огрумов) внесены в рукопись не рукой В. Гюго.
Идентифицировать удалось лишь часть из них: Соломон — легендарный правитель
Израильского царства в 965—928 гг. до н. э.; Зоровавель — вождь иудеев,
выводивший первую группу освобожденных из вавилонского плена; Кардано Джероламо
(1501/6—1576) — итальянский филосос]>неоплатоник, врач и математик; Аввероэс
(Ибн-Рушд) (1126—1198) — знаменитый арабский философ и врач; Альберт
Великий — ученый, философ, теолог, естествоиспытатель, видный представитель
средневековой схоластики, наставник Фомы Аквинского, Учитель Католической
Церкви, день которого отмечают 15 ноября; Боабдил (ум. ок. 1527 г.) — Мухаммад
XI, сын Абу аль-Хасана, халифа Гранады, после изгнания своего отца ставший
последним маврским халифом в Испании; Хаген Иоганн Розенбах фон (Иоанн из
Индагине) (ок. 1467—1537) — германский астролог XV—XVI вв., монах ордена
картезианцев.
3 ..линии образуют несколько Андреевских крестов... — Имеется в виду косой, так
называемый бургундский, крест. Именно на таком был распят св. апостол Андрей
Первозванный. В эпоху Средневековья изображение Андреевского креста
помещалось на бургундских штандартах.
хххш
1 ...у господина Лебатю, хозяина острова Черепахи. — Гюго неточно называет
фамилию владельца острова. Лабатю Реймон (даты жизни неизвестны) —
негоциант родом из Гаскони, действительно владел островом Черепахи. Принадлежал к
разветвленному роду торговцев и моряков Лабатю.
2 ...понес свою ученую тарабарщину. — Ж. Себашер отмечает в диалоге между
Биассу и С*** глубокий и типичный конфликт между «дикарями» и «друзьями
чернокожих». Последние, каковы бы ни были их идеальные высказывания,
действовали прежде всего как коммерсанты (см.: Seebacher 1985).
3 Тюрго Анн-Робер-Жак (1727—1781) — французский философ-просветитель,
экономист, известный государственный деятель, отстаивавший принципы свободы
экономической деятельности.
4Рейналь Гийом Тома-Франсуа (1713—1796) — историк и социолог, участник
просветительской «Энциклопедии», выходившей под редакцией Д. Дидро.
ъМира6о Виктор Рикетти (1715—1789) — французский философ и экономист,
отец знаменитого оратора и политического деятеля периода Французской
революции Оноре-Габриэля Рикетти де Мирабо (1749—1791).
XXXV
1 «In exitu Israël de Aïgypto»... — «Когда вышел Израиль из Египта» (Пс. 114: 1).
В сцене гротескно-издевательского суда и допроса, который ведет Биассу, Гюго
показывает, что привычные знаки школьной образованности не способны
защитить от душевной черствости, жестокости и дикости.

688
Приложения
2 ...перевранными на манер Сганареля... — Сганарель (от ит. Дзаннарелло/
Дзанни) — общее название комедийного слуги. Здесь имеется в виду
центральный персонаж нескольких комедий Мольера: «Летающий доктор» (1654),
«Сганарель, или Мнимый рогоносец» (1660), «Школа мужей» (1661), «Лекарь
поневоле» (1666), «Дон-Жуан, или Каменный гость» (1682). Именно в пьесе «Лекарь
поневоле» Сганарель, которого принимают за маститого доктора, вынужден
изображать ученость и к месту и не к месту сыпать исковерканными
латинскими цитатами.
XXXVI
1 Макайя (даты жизни неизвестны) — предводитель восставших негров, один
из соратников исторического Пьеро. 21 июня 1793 г., когда французские войска
были вынуждены оставить Кап, военачальники Польверель и Сонтонакс
обещали свободу всем неграм, которые сложат оружие. Пьеро, Макайя и Гоа поверили
этому и прибыли в распоряжение представителей Французской республики,
однако подверглись нападению.
2 Святой Саба (Сабас, Савва) (439—532) — христианский святой, день которого
отмечается 5 декабря.
XXXIX
1 Когда невероятные события... обрушиваются на нас... ~ жизнь для
несчастного - лишь видение, а сам он — только тень. — Вся эта глава представляет своего рода
романтический «пейзаж смятенной души» и соотносится с гл. XXI. В изд. 1829 г.
та и другая главы имели порядковый номер П: одна — во втором, другая — в
третьем томе романа.
XLVI
1 Каконго — местность в Нижней Гвинее на северном берегу Нижнего Конго.
L
1 Падрежан. — Здесь речь, по-видимому, идет о некоем восставшем рабе,
взявшем имя бунтовщика XVII в. Падрежан Педро Хуан (ум. 1679) — раб испанских
колонистов на Сан-Доминго, поднявший в 1676 г. восстание на севере острова
близ Порт-де-Пэ.
U
1 Катальпа — дерево с широкими раскидистыми ветвями, растущее на юго-
востоке Северной Америки вдоль берегов рек. Достигает в высоту 20 м.

Ил. 39. «Похищение (Бюг похищает Мари)». Рис. Ф. Фламана к
роману «Бюг-Жаргаль».

690
Приложения
LVn
1 ...случай с одним португальским капитанам в Гоа\ — Гоа — название
провинции на западном побережье Индии, а также города в этой провинции. В эпоху
колонизации Индии Гоа особенно долго сопротивлялся португальским
завоевателям под командованием Афонса д'Албукерке, которым только в 1510 г. удалось
овладеть городом. Указаний на какой-то «случай с португальским капитаном»
обнаружить не удалось. Возможно, это вымысел, правдоподобие которого
обеспечивается ссылкой на некоего португальца в Гоа. Французские исследователи
оставляют это место в романе без комментариев.
2 ...старушки в Селадасе... — Селадас — муниципалитет в Испании, входящий в
провинцию Теруэль. В версии 1820 г. вместо слова «старушки» (bonnes femmes)
стояло «верующие» (dévotes).
Послесловие
1 Этот раздел появился только во втором издании (1829) «Бюг-Жаргаля».
2 Красный колпак. — Имеется в виду головной убор революционера,
созданный по образцу фригийского колпака — мягкого, закругленного колпака со
свисающим вперед верхом, который в Древней Греции и Риме носили ремесленники
и другие свободные простолюдины. Обретя свободу, раб получал право носить
такой колпак. Символическое значение, которое имел этот колпак в период
Французской революции, усиливалось красным цветом, который в античности вовсе не
был обязателен для этого головного убора.
3Гора — в период Французской революции левая демократическая
группировка Конвента, представлявшая партию якобинцев и занимавшая в Конвенте
верхние скамьи.
4 Людовик XVI (23 августа 1754 — 21 января 1793) — французский король из
династии Бурбонов, при котором началась Революция 1789—1794 гг. Казнен на
гильотине.
5 Верденские девы — группа аристократок, которые в 1792 г. помогли прусским
войскам захватить город Верден и появились затем на балу, устроенном
победителями. Казнены революционерами как предатели.
6 Кюстин — фамилия нескольких французских аристократов,
репрессированных во время якобинского террора. Здесь имеется в виду, скорее всего, Арман де
Кюстин, отец французского писателя Астольфа де Кюстина (1790—1857),
казненный в том же, 1794 г., что и Андре Шенье (см. ниже примеч. 7), а не Арман де
Кюстин, дед писателя, революционный генерал, гильотинированный годом
ранее — в 1793-м.
7 Шенье Андре-Ызри (1762—1794) — французский поэт и публицист. С 1789 г.
печатал в «Общественной газете» критические памфлеты против Бриссо и
якобинцев, Робеспьера и Марата, за что был арестован и казнен на гильотине.
8 Фельянтинец — член Клуба фельянов, политической группы, выступавшей
за установление конституционной монархии. Более точное название — Общество

Примечания. Жерар де Нерваль. Ган Исландец 691
друзей конституции, заседающее у фельянов. Данное название связано с местом
проведения заседаний — в старинном монастыре ордена фельянтинцев,
уничтоженного во время Французской революции.
^Жирондист — член политической группировки в период Французской
революции. На первом этапе жирондисты входили в Клуб якобинцев, но после 1792 г.
вышли из его состава и стали его политическими оппонентами.
10 Бриссотисты - сторонники Ж.-П. Бриссо (см. примеч. 12 к гл. XVI).
Жерар де Нерваль
ГАН ИСЛАНДЕЦ
Пьеса, написанная по мотивам романа В. Гюго в 1829 году, была впервые
опубликована Жизелью Мари в кн.: Неизданные сочинения Жерара де Нерваля (Des
inédits de Gérard de Nerval. P.: Mercure de France, 1939). Рукопись этого
произведения считалась утраченной вплоть до 1988 года, когда она была обнаружена в
книжном магазине Симонсона в Брюсселе и выставлена на продажу 14 января
1989 года. Находясь вплоть до сегодняшнего дня в частной коллекции, она, тем
не менее, демонстрировалась на посвященной творчеству Нерваля выставке,
устроенной Исторической библиотекой Парижа в 1996 году. В 2007 году в
издательстве «Киме» был издан снабженный введением и откомментированный
Ж. Бони текст пьесы Нерваля, сверенный с авторской рукописью. Перевод
сделан по этому изд.: Nerval J. de. Han d'Islande (d'après Victor Hugo) /Éd.: De Jacques
Bony. P.: Editions Kimé, 2007. По этому изданию и сделан настоящий перевод. На
русском языке публикуется впервые.
1 Граф Топсберг — персонаж, соответствующий в романе В. Гюго Педеру
Шумахеру, графу Гриффенфельду. Топсберг — наименование древнейшего города
в Норвегии, основанного викингами в IX в. Располагается на южном побережье
Норвегии, в XVII в. входил в состав графства Вестфолл. Таким образом, Ж. де
Нерваль предпочел точности национального колорита, предполагающей
сохранение причудливо звучащих и труднопроизносимых для французов имен,
театральную звучность имени, эффектную, но легко фонетически
воспроизводимую.
2 Густав Альфельд — персонаж, соответствующий в романе Гюго Орденеру.
Принцип изменения имени героя здесь тот же, что и в случае с Шумахером (см.
выше, примеч. 1).
3 Мункхольм. — См. примеч. 5 к гл. I романа «Ган Исландец» (далее —
«ГИ»).
4 Дронтхейм. — См. примеч. 2 к гл. П «ГИ». Нерваль сохраняет в драме
место действия романа Гюго.

692
Приложения
9
10 ,
5 Урхталь. — См. примеч. 18 к гл. I «ГИ».
6 Комбисульсум — как и в романе Гюго, это вымышленный персонаж.
7 Скошен. — Возможно, имеется в виду Скаун (Skaun), небольшая
коммуна в административном округе (фюльке) Трённелаг. Вслед за Гюго, Ж. де Нер-
валь иногда использует либо фонетически и орфографически неточные, либо
вымышленные географические названия, которые, как указывает Ж. Бонн, не
фигурируют ни в книге Фабрициуса, ни у Малле (Bony 207: 106).
8 Кнуп. — Этот персонаж соответствует Жилю Стадту в романе Гюго.
} Ингольф. — См. примеч. 3 к гл. VI «ГИ».
Синдик. — Здесь: должностное лицо, ответственное за ведение дел в суде.
11 Клипстадур. — См. выше, примеч. 7.
12 ...тысячу королевских экю. — См. примеч. 12 к гл. VII «ГИ».
13 Святой Узуф. — См. примеч. 9 к гл. VI «ГИ».
14 Ган! Ган! — В тексте Гюго нет подобной стихотворной вставки, эта
баллада сочинена самим Нервалем.
15 Руины Арбара — вымышленное название.
16 ...зеленые мундиры Дронтхейма и Копенгагена. — На самом деле в конце
XVH в. не только датско-норвежская, но и армии других европейских стран
носили форму различных оттенков серого цвета.
17 Апсилкор — искаженное название местности Асфьельгард к юго-западу от
Дронтхейма (см. выше примеч. 7).
18 Вигла — искаженное название деревни Виггья близ Скауна (см. выше,
примеч. 7).
19 Святой Госпиций. — См. примеч. 10 к гл. VI «ГИ».
20 Молох — в древности — главное божество у семитских народов, одно из
воплощений Ваала. В жертву Молоху приносили младенцев, бросая их в огонь.
Со временем стал символом жестокой силы, требующей от людей огромных
жертв.
21 Берген. — См. примеч. 14 к гл. I «ГИ».
Орден Даннеброга. — См. примеч. 3 к гл. V «ГИ».
1 Вальдерхог. — См. примеч. 9 к гл. VTII «ГИ».
24 Святой Узуф. — См. примеч. 9 к гл. VI «ГИ».
25 Святой Сильвестр — Папа Римский Сильвестр I (Ш в. — 335 г.), с именем
которого связано несколько легенд (поимка морского змея Левиафана, излечение
императора Константина от проказы и т.п.). При нем христианство утвердилось
на территории Римской империи. День его смерти, 31 декабря 335 г., отмечается
западными христианами как день Св. Сильвестра.
26 Аевиг — вымышленное название.
27 ..лленя называли князем Волленским... — вымышленный титул.
28 Кристиан. — См. примеч. 10 к гл. I «ГИ».
29 Святой Вольдемар. — См. примеч. 8 к гл. VI «ГИ». Однако здесь, очевидно,
имеется в виду датский король Вальдемар П, прозванный Победителем,
поскольку с ним связана легенда о даровании датчанам Даннеброга флага,
представляющего красное полотно с ровным белым крестом. По преданию, 15 июня 1219 г.
22,
23

Ил. 40. Жерар де Нерваль. Худ. П.-Г.-Э. Ил. 41. Жерар де Нерваль. Худ. Э. Леей
Сталь
Ил. 42. Жерар де Нерваль в 23
года. Медальон. Скульптор
Ж.-Б. Дюсенъор

694
Приложения
во время битвы с эстами на войско Вальдемара с небес опустилось красное знамя
с белым крестом, и это вдохновило датчан, помогло им одержать победу. Кроме
того, историки полагают, что в 1239 г. Вальдемар П учредил орден Даннеброга,
прекративший свое существование в эпоху Реформации, а в 1671 г. король
Кристиан V восстановил его по случаю рождения своего первенца — Фредерика.

ОСНОВНЫЕ ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА
ВИКТОРА ГЮГО
1797 Гражданский брак Леопольда Гюго, докладчика Военного
совета, с Софи Требюше. В этом же году — брак Пьера Фуше,
будущего тестя Виктора Гюго и Анн-Виктуар Асслин, этот
брак тайно благословил священник, отказавшийся дать
присягу новому правительству.
Родился Абель Гюго.
Родился Эжен Гюго.
В Безансоне родился Виктор-Мари Гюго.
Родилась Адель Фуше.
Софи обосновалась с мальчиками в старинном монастыре
фельянтинок, где тайно укрывает осужденного Лагори,
гражданского крестного отца Виктора.
Семья живет в Мадриде. Политические расхождения между
отцом Виктора — генералом наполеоновской армии и
матерью-роялисткой. Леопольд Гюго подает на развод.
1812 Софи с Эженом и Виктором возвращаются из монастыря
фельянтинок в Париж. Лагори, участвовавший в заговоре
генерала Малле, расстрелян.
1815 Эжен и Виктор находятся в пансионе Кордье.
1816 Виктор серьезно увлечен занятиями литературой, сочиняет
стихи и прозу. Записывает в своем дневнике: «Хочу быть Ша-
тобрианом или ничем».
1817 Стихи Виктора одобряют на ежегодном поэтическом конкурсе
во Французской Академии, хотя он и не получает
официального приза.
1798
1800
1802
26 февраля
1803
1809
1811

696
Приложения
1818
1819
26 апреля
11 декабря
1820
январь
март
1821
март
31 марта
март, апрель
27 июня
30 июня
июль
сентябрь
октябрь
29 ноября
1822
март
апрель—май
8 июня
4 сентября
12 октября
Официальный развод супругов Гюго.
Начало любовного романа между Виктором Гюго и Аделью
Фуше.
Первый выпуск журнала «Консерватёр литтерэр».
Начало тайной переписки Виктора с Аделью («Письма к
невесте»).
Виктор получает от Людовика XVIII поощрение в пятьсот
франков за сочиненную им оду «На смерть герцога Беррий-
ского». Шатобриану приписывают знаменитую фразу о «чудо-
ребенке».
Возобновление переписки с Аделью, невеста посылает
Виктору свой локон.
Последний выпуск «Консерватёр литтерэр».
Начало работы над «Ганом Исландцем».
Смерть матери Гюго.
Виктор приходит к Адели: та еще ничего не знает о смерти
его матери, они вместе скорбят и с этого момента считают
себя помолвленными.
Пешее путешествие в Дрё к семье Фуше.
Новый брак генерала Гюго.
Работа над «Ганом» приостановлена.
Эжен издевается над локоном Адели, посланным брату.
Виктор посылает Адели рукопись романа, она просит его
продолжать и побуждает просить у отца согласия на их брак.
Генерал соглашается, с условием, что Виктор поправит свое
состояние. Возобновление работы над «Ганом».
Виктор гостит у семьи Фуше в Жентийи.
Публикация сборника «Оды и различные стихотворения».
Назначение королевской пенсии в 1000 франков.
Свадьба Виктора Гюго и Адели Фуше в церкви Сен-Сюлышс.
Во время праздничного ужина и ночью — приступ безумия у
Эжена.

Основные даты жизни и творчества Виктора Гюго 697
конец декабря Эжен помещен в больницу Валь-де-Грас. Договор о продаже
рукописи «Гана Исландца» издателям Персану и Эрто.
1823
январь Второй выпуск «Од». Рождение сына Виктора и Ад ели,
названного в честь отца Виктора Леопольдом. Ребенок умирает
9 октября.
4 февраля «Ган Исландец» поступает в продажу.
9 мая Договоренность о «втором издании» у Лекуанта и Дюре.
26 июля Второе издание романа.
1824 Выход из печати сборника «Новые оды». Родилась дочь Аде-
ли и Виктора Гюго Леопольдина.
1825 Виктор Гюго становится кавалером ордена Почетного
легиона, присутствует в Реймсе на короновании Карла X.
Возглавляет кружок молодых писателей «Сенакль».
1826 «Бюг-Жаргаль» (вторая версия). «Оды и баллады». Родился
Шарль Гюго, сын Виктора и Адели.
1827 Пьеса «Кромвель», предисловие к которой станет
манифестом французского романтизма.
1828 Смерть генерала Гюго, отца Виктора. Родился сын Виктора и
Адели Франсуа-Виктор.
1829 Поэтический сборник «Ориенталии». Повесть «Последний
день приговоренного к смерти». Запрет на постановку «Марь-
он Делорм».
1830 Драма «Эрнани», вокруг премьеры которой 25 февраля в Ко-
меди Франсез развернется «битва за романтизм» во
французском театре. Родилась дочь Виктора и Адели Адель Гюго.
Между Аделью-старшей (женой Гюго) и его другом, писателем и
критиком Ш. Сент-Бёвом, возникает любовный роман.
1831 Роман «Собор Парижской Богоматери». Поэтический
сборник «Осенние листья».
1832 Запрет на постановку пьесы «Король забавляется».
Семейство Гюго поселяется на Королевской площади (площадь
Вогезов).
1833 Постановка драмы «Лукреция Борджиа». В ней играет
будущая возлюбленная писателя, актриса Жюльетта Друэ, связь
с которой продолжится пятьдесят лет. В ноябре — премьера
пьесы «Мария Тюдор», главную роль в которой исполняет
знаменитая актриса мадемуазель Жорж.

698
Приложения
1833
1834
1835
1836
1837
1838
1839
1840
1841
1842
1843
4 сентября
1845
17 ноября
1846
7 июля —
10 ноября
1848
июнь
сентябрь
1849
1850
«Литературно-философская смесь». Повесть «Клод Гё».
Жюльетта Друэ уезжает в Бретань. Гюго следует за нею.
Поэтический сборник «Песни сумерек». Драма «Анджело,
тиран падуанский». Ссора Виктора Гюго и Сент-Бёва.
Первая (февраль) и вторая (декабрь) попытки Гюго войти во
Французскую Академию, закончившиеся неудачей.
Смерть Эжена Гюго в лечебнице Шарантон.
Драма «Рюи Блаз», поставленная в театре Ренессанс.
Путешествие с Джульеттой Друэ по Эльзасу, Швейцарии и
югу Франции.
Третья попытка стать членом Французской Академии, также
неудачная. «Лучи и тени». Путешествие по Рейну.
Гюго избирают членом Французской Академии (17 голосами
против 15).
«Рейн. Письма к другу».
Свадьба Леопольдины Гюго и Шарля Вакери. Драма «Бург-
графы», постановка которой не имела успеха.
Молодожены тонут во время пребывания в Вилькье.
По декрету Луи-Филиппа от 13 апреля Гюго становится пэром
Франции.
Начало романа «Жан Трежан». Работа над ним прервется
в 1848 г. «по причине революции», затем возобновится. Роман
получит название «Нищета», затем — «Отверженные».
Тридцать шесть датированных стихотворений, большая часть
которых войдет в сборник «Созерцания» (1856).
Депутат Национального собрания. «Эвенман», журнал «клана
Гюго».
Речь об отмене смертной казни.
Депутат Законодательного собрания. Речь об обездоленных,
о клерикальной реакции в Италии.
Речь против против «закона Фаллу» — реформы народного
просвещения, предложенной одним из вождей клерикальной
партии графом А.-П. Фаллу.

Основные даты жизни и творчества Виктора Гюго 699
1851 После государственного переворота Наполеона III 2 декабря
Гюго вынужден уехать из Франции в Бельгию, в Брюссель,
где начинает работу над «Историей одного преступления».
1852 Завершение «Истории одного преступления». Памфлет
«Наполеон Маленький». Гюго переезжает на о. Джерси.
1853
23—24 ноября Сборник «Возмездие».
1855 Смерть Абеля Гюго. Виктор Гюго поселяется на о. Гернсей.
1856 Публикация «Созерцаний».
1859 Первый выпуск «Легенды веков». Наполеон Ш объявляет
амнистию своим политическим противникам. Гюго отказывается
вернуться во Францию.
1861 Гюго приезжает в Брюссель. Завершение работы над
«Отверженными». Возвращение на Гернсей.
1862 Публикация романа «Отверженные». Гюго путешествует по
Рейну.
1863 Преследуя своего возлюбленного, лейтенанта Пенсона, Адель
Гюго, дочь писателя, бежит в Лондон, потом в Канаду. Она
сходит с ума.
1864 Статья «Вильям Шекспир».
1866 Роман «Труженики моря».
1868 Смерть жены, Адели Гюго, в Брюсселе. Ее погребают в Виль-
кье. Гюго завершает роман «Человек, который смеется».
1870 Гюго возвращается во Францию после девятнадцати лет из-
5 сентября гнания. Первое французское издание «Возмездия». Гюго
читает публичную лекцию в театре Порт-Сен-Мартен.
1871 Гюго становится депутатом Национального собрания и
уезжает с правительством в Бордо.
21 марта Гюго приезжает в Брюссель, чтобы уладить наследственные
дела после смерти своего сына Шарля.
1872 Дочь Гюго, Адель, интернируют в психиатрическую
лечебницу Сен-Манде. Публикация сборника «Грозный год».
1873 Гюго завершает роман «Девяносто третий год». Умирает его
сын Франсуа-Виктор.
1874 Публикация романа «Девяносто третий год».

700
Приложения
1876 Гюго избран сенатором. Он произносит речь в защиту
коммунаров, требуя их амнистии.
1877 «Искусство быть дедом». Второй выпуск «Легенды веков».
1882 Драма «Торквемада».
1883 Смерть Жюльетты Друэ. Третий выпуск «Легенды веков».
1885
23 мая Смерть Виктора Гюго. Погребение в Пантеоне.

СПИСОК СОКРАЩЕНИИ
Бальзак 1953
Лессинг 1953
Мюшемблед 2005
Aristide 1980
Bony 2007
Borderie 1970
Bozzetto. Gothique
Bozzetto 1998
Brillât-Savarin 1834
Castex 1949
Cauna 1985
Бальзак О. Собр. соч.: В 15 т. М.: ГИХЛ, 1953. Т. 6.
Лессинг Г.Э. Избранные произведения / Пер. с нем.
М.М. Бамдаса. М.: ГИХЛ, 1953.
Мюшем6ле<д> Р. Очерки по истории дьявола. М.:
Новое литературное обозрение, 2005.
Aristide M. Gérard de Nerval: le poète — l'homme.
Genève: Slatkine, 1980.
BonyJ. Notes et variantes//NervalJ. de. Hand'Islande /
Ed.J. Bony. P.: Ed. Kimé, 2007. P. 105-117.
Borderie R. Préface // Hugo V. Le dernier Jour d'un
condamné, précédé de Bugjargal. P.: Gallimard,
1970. P. 7-70.
Bozzetto R. Gothique et littérature. URL: http://www.
up .univ-mrs .fr/wctel/cours/bozetto/pages/gothlitt.htm.
Bozzetto R. Territoires des fantastiques. Des romans
gothiques aux récits d'horreur moderne. Aix-en-
Provence: Publications de l'Université de Provence,
1998.
Brillât-Savarin J. A. Physiologie du goût: En 2 vol.
4-me éd. P.:JustTessier, 1834.
Castex P.-G. Frénésie romanesque // Cahiers du Sud.
P., 1949. Numero special: Petits romantiques français.
P. 29-38.
Cauna J. de. Les sources historiques de
Bugjargal. Hugo et la révolution haïtienne // Conjonction. La
revue franco-haïtienne de l'Institut Français d'Haïti.
Port-au-Prince, 1985. Juin. № 166. P. 23-35.

702
Приложения
Charles 1999
Fabricáis 1802
Glinoer 2009
Group Hugo 2009
Hoveler, Cordova 2004
Laforgue 1989
Laforgue 2000
Leuilliot 1981
Maistre 1884-1886
Mallet 1787-1788
Millet 2006
Prungnaud 1994
Charles D. Langues nationales, «idiomes» et «langues
spéciales» dans les romans de Hugo // Groupe Hugo.
Communication du 23 octobre 1999. URL: groupugo.
div.jussieu.fr/groupugo/99-10-23charles.htm.
Fabricius J.-Chr. Voyage en Norvège, avec les
observations sur l'histoire naturelle et l'économie. P.:
Levrault, an X (1802).
Glinoer A. La littérature frénétique. P: PUF, 2009.
Groupe Hugo. Séance du 26 septembre 2009.
Discussion. URL: http://www.groupugo.univ-paris-diderot.
fr/Groupugo/09-09-26.htm.
Hoveler D.L., Cordova S.D. Gothic Opera in Britain
and France: Genre, Nationalism and Trans-Cultural
Angst // Erudit. Romanticism on the Net. 2004. May-
August. № 34—35. URL: http://www.etudit.org/revue/
ron/2004/V/n34-35/009435ar.html.
Laforgue P. Bugjargal ou la difficulté d'écrire en
«style blanc»// Groupe Hugo. 17 juin 1989. URL:
http://groupugo.div.jussieu.fr/Groupugo/89-06-17La-
forgue.htm.
Laforgue P. Han d'Islande, roman ultra, ou littérature,
idéologie et romantisme. Groupe Hugo. Séance de
22 janvier 2000. URL: http://www.div.jussieu.fr/Grou-
pugo/00-01-22Laforgue.htm.
Leuilliot B. Notes // Hugo V. Han d'Islande / Ed. de
Bernard Leuilliot. P.: Gallimard, 1981. P. 547-569.
Maistre J. De Soirées de Saint-Pétersbourg // Œuvres
complètes: En 14 vol. Lyon: VitteetPerrussel, 1884—
1886. T. IV [1884].
Mallet P.-A. Histoire de Dannemarc. Genève: En: 9
vol. 1787-1788.
Millet B. «Novel» et «Romance»: histoire d'un chassé-
croisé générique // Cercles. Revue pluri disciplinaire
du monde anglophone / Ed. Ph. Romanski. Lyon,
2006. Vol. 16. № 2. P. 85-96.
Prungnaud J. La traduction du roman gothique
anglais en France au tournant du XVIII siècle // Erudit.
1994. Vol. 7. № l.P. 11-46.

Список сокращений
703
Raulet 2003
Sacyl806
Seebacher 1985
Spires 1999
Staël 1844
Tablettes romantiques 1823
Raulet С. Hugo, ogre de son lecteur: Han d'Islande //
Groupe Hugo. Séance de 22 novembre 2003. URL:
http ://groupugo. div.jussieu.fr/Groupugo/03-11 -22Rau-
lethtm.
S асу I.S. de. Chresthomatie arabe, ou Extraits de
divers écrivains arabes, tant en prose qu'en vers, avec
une traduction française et des notes, à l'usage des
élèves de l'Ecole royale et spéciale des langues
orientales vivantes: En 3 vol. P., 1806.
Seebacher J. Notes // Hugo V. Œuvres completes: En
15 vol. Roman I / Présentation, notices et notes par
J. Seebacher. P.: RobertLafiont, 1985. P. 907-954.
Spires P.K. La voix/voie sociale dans les romans de
jeunesse de Victor Hugo. Edmonton (Alberta), 1999.
P. 26-28.
Staël J. De. De L'Allemagne. P.: Charpentier, 1844.
Tablettes romantiques / Ed. Abel Hugo. P.: Persan,
1823.

Ил. 43. «Большая дорога в будущее». Карикатура. Художник Б. Рубо. 1842.
Фрагмент. На крылатом Пегасе восседает король «погоистов» — В. Гюго,
вооруженный толедским кинжалом и знаменем Собора Парижской
богоматери, на котором начертано: «Прекрасное — это уродливое».
Ил. 44. «Большая дорога в будущее». Карикатура. Художник Б. Рубо. 1842.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИИ
Ил. на с. 5. Виктор Гюго. 27 лет. Портрет кисти Поля Гаварни (1804—1866).
Национальная библиотека Франции. Папка с документами: [Victor
Hugo: biographie: documents iconographiques]. 1829—1885. L. 1.
Ил. 1. Иллюстрация Жорж-Антуана Роштросса (1859—1938) «Ган в пещере
Вальдерхог» к роману «Ган Исландец» из изд.: Hugo V.M. Hans of
Iceland / Dessins de G. Rochegrosse. P.: E. Hugues, 1885.
Ил. 2. Иллюстрация Эдуара Зира (1856—1924) «Ган Исландец и его
медведь Френд» к роману «Ган-Исландец» из изд.: Bar bou A. Victor
Hugo et son temps. P.: E. Hugues, 1881. P. 89.
Ил. 3—6. Иллюстрации Джорджа Крукшенка (1792—1878) из изд.: Hugo V.M.
Hans of Iceland [an abridged tr. of V.M. Hugo's novel.]. L.:J. Robins
and C°, 1825.
(3) Ган в пещере Вальдерхог;
(4) Ган осматривает в морге тело погибшего сына;
(5) Ган нападает на Спьягудри, отбирая шкатулку;
(6) Солдаты пытаются поймать Гана.
Ил. 7—12. Иллюслрации Селестена Нантея (1813—1873) из изд.: Hugo V.M. Bug-
Jargal. P.: [E. Hugues], 1888. Впервые опубл. в 1832 г.
(7) Титульный лист. Сцена «Бюг спасает Мари от крокодила».
(8) Шут Хабибра.
(9) Танцы негров у костра.
(10) Сцена суда. Замаскированный колдун.
(11) Сцена суда. Пленный плантатор перед Биассу.
(12) Схватка подсудимых по приговору Биассу.
Ил. 13. Виктор Гюго. Карикатура Оноре Домье (1808—1879). 27,5x19,5 см.
Литография. Опубл. 20 июля 1849 г. в сатирической газете «Шари-
вари» («Le Charivari»), в рубрике «Шариварийский пантеон». По
правую руку В. Гюго — Театр у ворот Сен-Мартен. Правая нога
В. Гюго — на здании с надписью «Французский театр», левая — на-

706
Приложения
здании с надписью «Французская Академия», сам он облокотился
на Собор Парижской Богоматери и уселся на стопку из книг с
собственными творениями («Поэтические произведения»,
«Полное собрание сочинений», «Драмы», «Романы»). У подножия этой
стопки — сундук (с надписью «Ренты»), в который директора
театров тащат мешки с гонорарами, поклонники трубят писателю
в фанфары, а театральные критики и поклонники лобызают
подошвы его ботинок; у головы В. Гюго вьется всякая чертовщина.
Стихотворная подпись к гравюре (прозаический перевод): «Вот |
Этот человек, | Который | Разносит в пух и прах | Римских |
Стихоплетов | И писателишек | Из других мест. | | Его мощь |
Огромна: | Он сгущает | Смерть и пляску, | Смех и слезы. | Он
создает сочетания | Человека и ангела, | Нечистот и цветов. | |
Он велик, он велик, братья мои, | Он попирает ногами дворцы,
| У его ног толпятся министры, | А деятели | Доброго
французского театра | У него — в руках. | Его обширный лоб светится и
изливает мысль | На толпу, которая жадно и торопливо
поглощает | Манну его глагола и звук его голоса. | Ибо он — Император!
| Тогда как другие — всего лишь короли, | Герцоги, принцы, |
Графы, бароны. | У них — провинции, | У них — виньетки. | Но,
брюзжи они или не брюзжи — | Все, вплоть до самых разбитных
молодчиков, — | Он, не ведая стыда, | Хватает, треплет и
кромсает | Их гербы. | | Этот человек, | Этот гот, | Зовется | ГЮГО! |
Его след | Исчезает | Б<ыстро>, | Он уходит | Ja!., [нем. — Да!]
Ил. 14. «Господин Виктор Гюго — самая крепкая романтическая
голова». Карикатура Бенжамена Рубо (1811—1847). Эстамп. 27x20 см.
Опубл. 12 октября 1836 г. в сатирической газете «Шаривари» («Le
Charivari»).
Ил. 15. «Изгнание романтиков из храма». Карикатура по литографии де
Баррэ. Опубл. 23 декабря 1838 г. в газете «Карикатюр провизуар»
(«La Caricature provisoire»), № 8. Драматурги-романтики В. Гюго
и А. Дюма, а также любимый актер В. Гюго Фредерик Леметр
изгоняются из Комеди Франсэз актрисой Рашель,
прославившейся игрой в пьесах классицистов. Беглецы укрываются в
театре Ренессанс, где 8 ноября 1838 г. состоялась премьера драмы
В. Гюго «Рюи Блаз».
Ил. 16. Виктор Гюго. Карикатура Бенжамена Рубо (1811—1847). Опубл.
в 1841 г. в сатирической газете «Шаривари» («Le Charivari»).
Ил. 17. Юный В. Гюго с отцом. Иллюстрация из изд.: Barbou A. Victor
Hugo et son siècle. P.: Libraire gedalge & C1E, [б. г.]. P. 27.
Ил. 18. В. Гюго с матерью. Иллюстрация из изд.: Barbou A. Victor Hugo et
son temps. P.: E. Hugues, 1881. P. 65.

Список иллюстраций
707
Ил. 19. Жозеф-Леопольд Гюго (1773—1828), отец В. Гюго. Гравюра. Опубл.
в изд.: Barbou A. Victor Hugo et son siècle. P.: Libraire gedalge & C1E,
[б. г.]. P. 13.
Ил. 20. Софи Требюше (1772-1821), мать В. Гюго. Рисунок. URL:
https://geniusmothers.com/upload/iblock/88e/88e93f5d7ae778871857
fed9a7a784c5.jpg.
Ил. 21. В. Гюго в 17 лет. Акварель Леженизеля, 1819 г. Опубл. в изд.: Hugo
V.M. Œuvres choisies illustratees par Leopold Lacour: Poesies et drames
en vers /Preface de Gustave Simon. P.: Larousse, 1900. P. 8.
Ил. 22. В. Гюго в 28 лет. Портрет кисти Луи Буланже (1806—1867).
Ил. 23. Молодая Ад ель Фуше (1803—1868), будущая жена В. Гюго. Опубл.
в изд.: The love letters of Victor Hugo, 1820—1822/ With comment by
Paul Meurice. N.-Y.; L.: Harper & Brothers Publishers, 1901. P. 50.
Ил. 24. В. Гюго, влюбленный в Адель Фуше. Опубл. в изд.: The love letters
of Victor Hugo, 1820-1822 / With comment by Paul Meurice. N.-Y.;
L.: Harper & Brothers Publishers, 1901. Фронтиспис.
Ил. 25. Адель Фуше. Оригинальный гипсовый оттиск медальона.
Скульптор Давид д'Анже (Пьер-Жан Давид; 1788—1856). 1845 г.
Отдел монет и медальонов Национальной библиотеки Франции.
Ил. 26. Мадам Виктор Гюго (Адель Фуше). Портрет кисти Луи Буланже
(1806—1867). Ок. 1839 г. Музей Виктора Гюго, Париж.
Ил. 27. Любовное письмо В. Гюго к Адели Фуше. Опубл. в изд.: The love
letters of Victor Hugo, 1820-1822/With comment by Paul Meurice. N.-Y.;
L.: Harper & Brothers Publishers, 1901. P. 26.
Ил. 28. Жюльетта Друэ (возлюбленная Виктора Гюго). Литография
Альфонс-Леона Ноэля. 1832 г. Музей Виктора Гюго, Париж.
Ил. 29. Виктор Гюго. Портрет кисти Ашиль-Жан-Жак-Мари Девериа (1800—
1857). 1829 г. Литография по рисунку Девериа сделана Ш.-П.-Э. Мот-
том (1785-1836).
Ил. 30. Классик. Подпись: «Мне совсем не нравится эта туманная поэзия».
Рисунок Виктора Гюго. Опубл. в изд.: Barbou A. Victor Hugo et son
siècle. P.: Libraire gedalge & C1E, [б. г.]. P. 62.
Ил. 31. Романтизм. Иллюстрация из изд.: Barbou A. Victor Hugo et son temps.
P.: E. Hugues, 1881. P. 97.
Ил. 32. Век Виктора Гюго. Иллкхлрация Люк-Оливье Мерсона (1846—1920)
из изд.: Barbou A. Victor Hugo et son temps. P.: E. Hugues, 1881. P. 17.
Ил. 33. «Апофеоз Виктора Гюго». Афиша благотворительного тура
постановщика пьес В. Гюго А. Арналя 1887 г. Художник Эдуар Анкур
(19-20 вв.).

708
Приложения
Ил. 34. Памятник Виктору Гюго. Открыт в Париже 26 февраля 1902 г.
Скульптор Луи-Эрнест Барриа (1841—1905). Опубл. в изд.: Barbou
A. Victor Hugo et son siècle. P.: Libraire gedalge & C1E, [б. г.]. P. 253.
Ил. 35—38. Ограницы рукописи романа «Бюг-Жаргаль». 1819 г. Национальная
библиотека Франции.
Ил. 39. «Похищение (Бюг похищает Мари)». Иллюстрация Франсуа Фла-
мана (1856—1923) к роману «Бюг-Жаргаль» из изд.: Hugo V.M.
Œuvres complètes de Victor Hugo / Ed. définitive d'apráes les manuscrits
originaux. Illustrées de gravures a Peau-forte d'apráes les dessins de
François ilameng. P.: Hetzel-Quantin, Houssiaux, 1880. Vol. 19: Bug-
Jargal. Le dernier jour d'un condamnée. Claude Gueux.
Ил. 40. Жерар де Нерваль. Офорт. Художник и гравер Пьер-Гюстав-
Эжен Сталь (1817—1882). Опубл. в изд.: Delvau Alfred. Gérard de
Nerval: sa vie et ses œuvres / Eau-forte par G. Staal. P.: Bachelin-Deflo-
renne, 1865.
Ил. 41. Жерар де Нерваль. Портрет-гравюра, выполненная Эдуаром Леви
(1857—1911) — польским художником, работавшим в Париже, — по
фотографии французского фотографа Надара (псевдоним Гаспар-
Феликса Турнашона; 1820—1910), издавшего в 1850 г. галерею
портретов современников — писателей, музыкантов, художников, в том
числе Ж. де Нерваля. Опубл. в изд.: Gauthier-Ferrières Léon Adolphe.
Gérard de Nerval. La vie et l'œuvre, 1808—1855/avec un portrait d'après
Nadar, gravé par Ed. Loevy. P.: A. Lemerre, 1906. P. 8.
Ил. 42. Жерар де Нерваль в 23 года. Медальон. 1831. Скульптор Жан
Бернар Дюсеньор (псевдоним — Жеан Дю Сеньор; 1808—1866).
Опубл. в изд.: Œuvres choisies de Gérard de Nerval / Notice et
annotations par Gauthier-Ferrères. P.: Bibliothèque Larousse, 1913. P. 8.
Ил. 43. «Большая дорога в будущее». Карикатура. Художник Бенжамен
Рубо (1811—1847). Фрагмент. Опубл. 23 февраля 1902 г. в журнале
«Soleil de dimanche». На крылатом Пегасе восседает король
«погоистов» — В. Гюго, вооруженный толедским кинжалом и
знаменем Собора Парижской богоматери, на котором начертано:
«Прекрасное — это уродливое».
Ил. 44. «Большая дорогая в будущее». Карикатура. Серия «Писатели,
драматурги, романисты, актеры». Художник Бенжамен Рубо
(1811—1847). 1842. Опубл. в сатирической газете «Шаривари» (Le
charivari. P.: Auber & Cie, 1842).

Содержание
Виктор Гюго. ГАН ИСЛАНДЕЦ. Перев. ЕМ. Шишмаревой 7
Виктор Гюго. БЮГ-ЖАРГАЛЬ. 1791. Перев. ЕМ. Шишмаревой 377
ДОПОЛНЕНИЕ
Жерар де Нервалъ. Ган Исландец. Пьеса. Перев. Е.В. Трынкиной 531
ПРИЛОЖЕНИЯ
Н. Т. Пахсарьян. Ранний Гюго и готическая традиция во
французской литературе 579
Примечания. Сост. П. Т. Пахсарьян
В. Гюго. Ган Исландец 635
В. Гюго. БюгЖаргаль 675
Ж. де Нервалъ. Ган Исландец 691
Основные даты жизни и творчества Виктор Гюго. Сост. Н. Т.
Пахсарьян 695
Список сокращений 701
Список иллюстрацй 705

Гюго Виктор
Ган Исландец. Бюг-Жаргаль / Виктор Гюго; пер. с фр.; изд. подг. Н.Т. Пахса-
рьян. — М.: Ладомир: Наука, 2013. — 710, [64] с, ил. (Литературные памятники).
ISBN 978-5-94451-047-1
ISBN 978-5-86218-510-2
Один из самых популярных и читаемых классиков французской литературы,
Виктор Гюго (1802—1885) в настоящем томе представлен своими дебютными романами —
«Ган Исландец» и «Бюг-Жаргаль». Оба произведения созданы в 20-е годы XIX в., когда
их юный автор еще не переступил порог двадцатилетия, оба интересны не только
с точки зрения эволюции самого Гюго, поражающего своей рано проявившейся
одаренностью, а впоследствии и творческим долголетием, но и в контексте формирования
столь актуального для современной литературы жанра, как исторический роман.
Публикуемые романы оказались на перекрестке двух эпох — просветительской и
романтической, а потому впитали в себя и традицию готики, восходящую к Г. Уолпо-
лу, А Радклиф и М.-Г. Льюису, и живой интерес романтиков к разного рода экзотике
(красочно-южной, как в «Бюг-Жаргале», или сумеречно-северной, как в «Гане
Исландце»), к народным преданиям и, наконец, к истории, что ярчайшим образом
воплотилось в творчестве Вальтера Скотта.
Вышедший в самый разгар «моды на ужасное» во Франции, «Ган Исландец»
переполнен приключениями героев, попадающих то в мрачную крепость-тюрьму, то в
«заколдованные» пещеры, встречающих на своем пути палача и монаха, благородных
в своих устремлениях бунтовщиков и коварных безжалостных придворных. Но
заглавный герой «Гана Исландца» — чудовище, то ли человек, то ли зверь, кровожадный и
беспощадный — и его единственный друг, гигантский белый медведь, как узнает
читатель, — не главные враги благородного юноши, отправившегося в опасное путешествие
ради спасения чести и жизни любимой девушки и старого графа, ее отца. Главное зло,
которое ему предстоит победить, — подлое коварство облеченных властью недругов
старого графа и его собственных недоброжелателей.
«Ган Исландец» вызвал бурную дискуссию в литературных кругах, но и стал
источником вдохновения для других писателей. Молодой Жерар де Нерваль был
настолько впечатлен творением Гюго, что, заручившись разрешением автора,
воспользовался сюжетом и написал прозаическую мелодраму в трех действиях, которую
читатель найдет в разделе «Дополнения».
В романе «Бюг-Жаргаль» действие происходит тоже в экзотических краях и тоже
в переломную эпоху, но это перелом совсем иного толка: в 1790-е годы во Франции
начинается революция, а на ее заморских территориях активизируются выступления
борцов за автономию, а затем и за полную независимость колоний. То и дело
вспыхивающие бунты чернокожих рабов выливаются в полномасштабное восстание на
острове Санто-Доминго.

Научное издание
ВИКТОР ГЮГО
ГАН ИСЛАНДЕЦ
БЮГ-ЖАРГАЛЬ
Утверждено к печати
Редакционной коллегией серии «Литературные памятники»
Редакторы
Н.Н. Зарецкая
Корректор
ОТ. Наренкова
Разработка оригинал-макета, верстка и препресс
Е.В. Хлебникова
Издание выпущено при содействии
Эрика Александровича Роберта
ИД № 02944 от 03.10.2000 г. Подписано в печать 09.06.2012 г.
Формат 70х90У16. Бумага мелованная. Печать офсетная.
Гарнитура «Баскервиль». Печ. л. 55,0. Тираж 2000 экз.
Зак. № 2084/13, 2106/13.
Научно-издательский центр «Ладомир» совместно с ООО «ВРС»
124681, Москва, ул. Заводская, д. 6-а
Тел. склада: 8-499-729-96-70
E-mail: ladomirbook@gmail.com
Отпечатано в соответствии с предоставленными материалами
в ООО «ИПК Парето-Принт», г. Тверь,
www.pareto-print.ru

НАУЧНО-ИЗДАТЕЛЬСКИЙ ЦЕНТР «ЛАДОМИР»
ГОТОВИТ
Серия «Литературные памятники»
ЕКАТЕРИНА СИЕНСКАЯ
Письма
Святая Екатерина Сиенская (1347—1380), итальянская религиозная
деятельница и писательница, принадлежит к числу фигур, определивших облик той эпохи,
в которую ей выпало жить. Современница многих великих людей — Франческо
Петрарки, Джованни Боккаччо, Колуччо Салутати, Франко Саккетти, если
упоминать лишь наиболее известные имена, — она навсегда могла бы остаться на
втором или даже на третьем плане в ряду многочисленных религиозных деятелей
XIV в., сочинения которых едва пережили своих создателей. Но масштаб
личности Екатерины был таков, что и сегодня интерес к ней не угасает. Святой Престол
признал Екатерину Сиенскую небесной покровительницей Рима, Италии (вместе
со св. Франциском Ассизским), Римско-католической церкви, а также средств
массовой информации и коммуникации. По всему миру действуют общества,
монашеские конгрегации и общины, названные именем Екатерины.
Как автор литературных произведений, Екатерина Сиенская известна прежде
всего своими письмами, которые она посылала на протяжении десяти лет (с 1370 г.
и вплоть до своей кончины). Это редкий образец средневековой религиозной
прозы, принадлежащий перу женщины-монахини и отличающийся несомненными
художественными достоинствами. В письмах затрагиваются важнейшие
политические, общественные, религиозные проблемы той эпохи: перенесение Святого
Престола из Авиньона в Рим и борьба с расколом внутри Церкви, примирение
церковных и светских властей, реформа Церкви, взаимоотношения итальянских
городов, установление мира в Италии. Приходится только удивляться, что
скромная доминиканская монахиня, получившая весьма ограниченное образование,
оказалась в состоянии не только понять назревшие проблемы своего времени, но
и существенно повлиять на их решение. Адресатами ее писем, помимо простых
людей (ее родственников, знакомых, сестер по ордену, монахов других орденов и
т. д.), были Папы Римские, кардиналы, епископы, особы королевской крови,
представители аристократии и городской власти, люди искусства.
Письма Екатерины Сиенской — не только бесценное свидетельство ее
внутренней жизни, но и важный исторический источник, документ эпохи, в которую
произошло уникальное соединение мистического и исторического начал.
Неоспоримо и влияние Екатерины на духовную традицию, подтвержденное в 1970 г.
причислением святой (первой из женщин, наряду с Терезой Авильской) к числу
Учителей Церкви.

GRAND'. CHEMIN БОЛЬШАЯ ДОРОГА В БУДУЩЕЕ
Карикатура. Художник Бенжамен Рубо (1811—1847). Серия «Писатели, драматурги, романисты, актеры». Опубл. в 1842 г. в парижской иллюстрированной газете «Шари-
вари» (1832—1937; Le Charivari. P.: Auber & Cié).
1. На крылатом Пегасе восседает король «гюгоистов» — Виктор Гюго,
вооруженный толедским кинжалом (к которому привязан флакон с надписью «Яд»)
и знаменем собора Парижской Богоматери, на котором начертано:
«Уродство — это и есть красота». На книгах, которыми навьючен Пегас, написано:
«Поэтические произведения», «Драмы».
2. Теофиль Готье (1811—1872) в знаменитом красном жилете, который он
надевал на премьеру драмы В. Гюго «Эрнани» (1830). На перевязи — надпись:
«Пресса».
3. Бернар Адольф Гранье де Кассаньяк (1808—1880), сотрудник «Журналь де
деба».
4. Франсис Вей (1812—1882), друг Шарля Нодье, критик искусства, романист и
новеллист.
5. Поль Фуше (1810—1875), романист и драматург, шурин В. Гюго (брат жены).
6. Возлежащий на облаке Альфонс де Ламартин (1790—1869) предается
«политическим, поэтическим и католическим размышлениям». За ним — мешок с
надписью «Ренты», поверх мешка — лист бумаги с надписью «Поэтические и
религиозные гармонии» (так называется фортепианный цикл (1827) Ференца
Листа (1811—1886)).
7. Эжен Сю (1804—1857) (подпись: «Кровь и водица»).
8. Следом за первой группой торопится, ступая по горным вершинам, Александр
Дюма-отец (1802—1870), «Кук Средиземного моря», неустанно «сдающий в
печать впечатления о своих странствиях» (курсив наш. — Ред.). На шее у
него медаль с изображением императора Калигулы. Себе на спину он взвалил
стопку многочисленных переизданий своих путевых заметок.
9. Фредерик Сулье (1800—1847) верхом на чёрте (надпись: «Дьявол уносит Су-
лье на высокую гору»).
10. Оноре де Бальзак (1799—1850), «придумавший женщину бальзаковского
возраста».
11. Альфред деВиньи (1797—1863).
12. Леон Гозлан ( 1803—1866), французский писатель и драматург (подпись:«Го-
лова и когти льва»).
13. Жан-Понс Гийом Вьенне (1777—1868), политик, драматург и поэт.
14—15. Жермен Делавинь ( 1790—1868), французский драматург, тащащий
своего старшего брата поэта Казимира Делавиня (1793—1843), который
взгромоздился ему на плечи («и раздавил его»).
16. Жозеф Мери (1797—1866), журналист, драматург и либреттист,
«малоэлегический поэт».
17. Жак-Франсуа Ансело (1794—1854), драматург, супруг г-жи Ансело.
Нарисован в женском платье (надпись: «Месье Ансело»).
18. В образе пчелы — Альфонс Карр (1800—1890), романист и журналист
(надпись: «Кар-икатура»).
19. Маргарита Луиза Виржини Ансело (1792—1875), писательница и
художница. Изображена в мужском платье (надпись: «Мадам Ансело»).

DE LA POSTERITE!.
20. Эжен Скриб (1791—1861), известный драматург, специализировавшийся
на комедиях и водевилях, член Французской Академии, «работающий на
пару изготовитель драматических произведений, по 30 штук в час». Едет
на паровой машине мощностью 50 л. с. и выводит на большом листе бумаги
«Золото — это химера». Слово «химера» написано и на мешочках
(предположительно с золотом), на которые Скриб опирается. Из трубы машины
вылетают в виде пара комические оперы, драмы, балеты, мелодрамы, оперы,
водевили, комедии. За Скрибом на прицепе едут его сотрудники («кочегары
механической машины»), строчащие водевили.
21. Мельвиль (наст, имя — Анн Оноре Жозеф Дюверье) (1787—1865),
французский драматург и либреттист. Значительная часть сочинений Мельвиля была
создана в соавторстве, в частности с Э. Скрибом.
22. Жан Франсуа Альфред Байяр (1796—1853), французский драматург, автор
многочисленных комедий, водевилей и либретто; муж племянницы Эжена
Скриба, его друг и частый соавтор.
23. Пьер Франсуа Адольф Кармуш (1797—1868), драматург, автор водевилей,
шансонье; работал в соавторстве с Мельвилем, Э. Скрибом, П. де Коком и
др.
24. Г-н *** — неустановленное лицо. Некоторые авторы водевилей
подписывались именно таким образом, например Луи Денуайе. Так обозначалось
также наличие у произведения нескольких соавторов.
25. Жан Анри, барон Дюпен (1791—1887), французский драматург и
либреттист, автор более 200 пьес и водевилей (50 написаны в соавторстве с Э.
Скрибом).
26. Жозеф Бернар Розье (1798—1880), драматург, автор водевилей, комических
опер, комедий.
27. Огюстен-Теодоред Во-Руссель, по прозванию Лозанн (1805—1877), автор
водевилей, известен своей пародией на «Эрнани»; был женат на дочери Дю-
вера, с которым писал в соавторстве.
28. Феликс Огюст Дювер ( 1795—1870), автор водевилей, в том числе в
соавторстве со своим зятем Лозанном.
29. Поль де Кок ( 1794—1871 ), романист, драматург и либреттист.
30. Мишель Массой (1800—1883), драматург и романист, автор водевилей (в
том числе в соавторстве с Э. Скрибом); литературную деятельность начинал
с романов и сказок. Дювер, П. де Кок и Массой названы «веселой шайкой
водевилистов».
31. Арман де Рошфор (настоящее имя — Клод Луи Мари де Рошфор-Люсэ)
(1790—1871), писатель, автор водевилей.
32. Шарль (Виктор) Варен (1798—1869), «по прозвищу Ротозей», драматург,
автор водевилей; сотрудничал с Т. Дюмерсаном, Ф.О. Дювером, П.Ф.А. Кар-
мушем, П. де Коком и др.
33. Теофиль Дюмерсан (1780—1849), автор водевилей, шансонье, историк
французской песни; писал как один, так и в соавторстве с Мельвилем, Э.
Скрибом, Ш. Вареном и др.
34. «Женатый критик» Жюль Жанен (1804—1874; в одной из статей объявил
читателям о своей предстоящей свадьбе), французский писатель, критик и
журналист, член Французской Академии.
35. Гюстав Планш (1808—1857), литератор и критик, известный хроникер «Ревю
де дё Монд».
36. Жак Ипполит Ролль (1804—1883), театральный критик; «критик-холостяк»
(поскольку резко отреагировал на статью Ж. Жанена «Женатый критик»).
37. Эжен Гино (1812—1861), литератор и журналист, автор нескольких
водевилей; писал под псевдонимом Пьер Дюран.
38. «Меланхолик» Эжен Бриффо (1799—1854), журналист; печатался, в
частности, в изданиях «Корсар» и «Время».
39. «Звонарь "Шаривари"» Альбер Клер (1804—?), журналист и писатель, один
из основателей газеты «Шаривари»; подписывался также как Жюль де Бре-
валь.
40. Альберик Сегон (1816—1887), журналист, романист и драматург (надпись:
«Первый [, хоть и зовется вторым]»; игра слов: «Second», т. е. фамилия
журналиста, переводится как «второй»).
41. Луи Денуайе ( 1805—1868), журналист, автор водевилей и приключенческих
романов для юношества; первый директор газеты «Шаривари».
42. Ипполит Люка (1807—1878), писатель и переводчик с английского и
испанского языков, театральный критик.
43. Мари-Мишель Альтарош (1811—1884), журналист, памфлетист, шансонье,
поэт и политик; один из директоров журнала «Шаривари» (1834—1848 гг).
44. «Парижский испанец» Луи Виардо (1800—1883), журналист, писатель и
переводчик с испанского и русского языков; муж знаменитой певицы Полины
Виардо (урожд. Гарсия).