Научное приложение. Вып. LXIV
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

А. ДОЛИНИН
ПУШКИН И АНГЛИЯ
Цикл статей
Москва
Новое литературное обозрение
2007
УДК 821 161 1(092)Пушкин А С
ББК 83 3(2Рос=Рус)521-8Пушкин А С
Д 64
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
Научное приложение. Вып. LXIV
Долинин А.
Д 64 Пушкин и Англия: Цикл статей. М.: Новое литературное обозре-
ние, 2007. - 280 с
Центральный сюжет книги известного литературоведа — история пушкин-
ских замыслов, отсылающих к произведениям английских авторов, в чис-
ле которых не только часто обсуждаемые в пушкинистике Шекспир, Бай-
рон и Вальтер Скотт, но и Дж Мильтон и Дж Баньян, С Кольридж и
Р Саути, Барри Корнуол и Дж Вильсон Английские прецеденты, источ-
ники и модели, оказавшие значительное влияние на писательскую стра-
тегию Пушкина, рассмотрены с точки зрения тех литературных и куль-
турных контекстов, в которых они переосмыслялись в пушкинском
творчестве. Такой взгляд со стороны английской словесности дает возмож-
ность нового прочтения и оригинальной интерпретации многих пушкин-
ских текстов, в числе которых «Анчар» и «Из Пиндемонти», «Капитанская
дочка» и «Анджело», «Скупой рыцарь» и «Пир во время чумы»
ISBN 5-86793-520-5
УДК 821 161 1(092)Пушкин АС
ББК 83 3(2Рос=Рус)521-8Пушкин А С
© А Долинин 2007
© Художественное оформление «Новое литературное обозрение», 2007
Памяти моей матери
Лидии Моисеевны Гуревич

ВСТУПЛЕНИЕ
В воспоминаниях М.В. Юзефовича о встречах с Пушкиным в дей-
ствующей армии на Кавказе в 1829 году рассказывается:
С ним было несколько книг, и в том числе Шекспир. Одна-
жды он в нашей палатке переводил брату и мне некоторые из него
сцены. Я когда-то учился английскому языку, но, не доучившись
как следует, забыл его впоследствии. Однако ж все-таки мне оста-
лись знакомы его звуки. В чтении же Пушкина английское про-
изношение было до того уродливо, что я заподозрел его знание
языка и решил подвергнуть его экспертизе. Для этого на другой
день я зазвал к себе его родственника Захара Чернышева, знавше-
го английский язык, как свой родной, и, предупредив его, в чем
было дело, позвал к себе и Пушкина с Шекспиром. Он охотно при-
нялся переводить нам его Чернышев при первых же словах, про-
читанных Пушкиным по-английски, расхохотался: «Ты скажи
прежде, на каком языке читаешь?» Расхохотался, в свою очередь,
и Пушкин, объяснив, что он выучился по-английски самоучкой,
а потому читает английскую грамоту, как латинскую Но дело в
том, что Чернышев нашел перевод его совершенно правильным и
понимание языка безукоризненным* 1.
Из этого рассказа следует, что английский язык для Пушкина
не имел звучания, и потому его восприятие английской поэтиче-
ской речи не было полноценным. «Сжатость английской фразы —
залог ее содержательности, а содержательность — порука ее музы-
кальности, потому что музыка слова состоит не в его звучности, а
в соотношении между его звучанием и значением, — писал Борис
Пастернак. — В этом смысле английское стихосложение предель-
но музыкально»2. Вот эта «музыка» английского поэтического слова
оставалась Пушкину недоступной, даже если он, как утверждает
Юзефович, мог безукоризненно понимать его значение, то не слы-
шал звука и, следовательно, очень приблизительно представлял
себе, как они соотносятся между собой
1 Юзефович М В Памяти Пушкина// Пушкин в воспоминаниях современ-
ников 3-е изд / Вступ ст В.Э Вануро; сост и примем. В Э Вацуро, М.И Гил-
лельсона, Р В. Иезуитовой, Я Л Левкович и др. СПб , 1998. Т. 2. С. 114
1 Пастернак Б Л Собр соч В 5т Т 4 Повести. Статьи Очерки М , 1991
С 394
А. Долинин. Пушкин и Англия
Более того, долгое время — до самого конца 1820-х годов —
Пушкин, читая Байрона или Шекспира во французских прозаиче-
ских переводах, плохо знал, какую поэтическую форму имеет ори-
гинальный текст: каким образом организованы стих и строфа, ка-
ковы их ритмические особенности, какие слова и как рифмуются,
где пропущены или добавлены ударения, соблюдаются ли цезуры
и т.п. Именно этим его восприятие английской поэзии столь не-
сходно с тем, как он воспринимал поэзию французскую, говорив-
шую с ним, по определению Б.В. Томашевского, на его «втором
родном языке»3. В классической работе «Пушкин и французская
литература» Томашевский показал, что среди стихотворений Пуш-
кина, имеющих иностранные источники, больше всего переводов
и переложений с французского и что он «не стеснялся переносить
в свои произведения отдельные фразеологические формулы, заим-
ствованные из французской поэзии»4. Если таких «перенесений»
французской фразеологии и стилистики, обогащавших русскую
поэтическую речь, у Пушкина очень и очень много, то аналогич-
ные заимствования из британской поэзии единичны и относятся
только к 1830-м годам, когда он уже неплохо изучил английский
язык. Так, в «Евгении Онегине», при всей его зависимости от поэ-
мы Байрона «Дон Жуан», нет ни одного англицизма, а собственно
английские слова, имена и выражения (dandy, roast-beef, сплин,
poor Yorick, вист, квакер, vulgar и др.) вводятся в текст как новомод-
ные варваризмы, имеющие ауру непереводимости, причем дважды
ударение в них сдвигается на последний слог, по французской мо-
дели (Child-Harold, Мак-Адам).
Интересные примеры того, какие затруднения у Пушкина
вызывала английская фразеология и грамматика, дают его под-
строчные переводы из Байрона, Барри Корнуола и Вордсворта,
сделанные в 1830-е годы. Простую фразу Корнуола, обращенную
к океану: «thy sleep / Is as a giant’s slumber, loud and deep» («твой
сон, подобно сну гиганта, шумен и глубок»), он передает как
«Сон ему великому тяжел и глубок»; «пробужденный бурею воз-
дух» («the tempest-waken air») из того же текста превращается у
него в «бурно проснувшийся воздух», а Байронова риторическая
формула «guileless beyond Hope’s imagining» («естественная/бес-
хитростная настолько, что и Надежда не могла б такое вообра-
зить») — в «не обманчивая пред воображением Надежды»5. То и
' Томашевский Б В Пушкин и Франция. Л , 1960. С 62
J Там же. С. 75—77
' Рукою Пушкина Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот
к печати и коммент. М А Цяшювского, Л Б Модзалевского, Т.Г. Зенгер М.,
Л , 1935 С 94-95. 9S.
Вступление
дело попадающиеся в этих подстрочниках французские слова
показывают, что Пушкин сначала пытался переводить с англий-
ского на французский, а затем уже подбирал русские эквивален-
ты. В результате даже в пушкинских поэтических переводах анг-
лийских текстов иногда встречаются галлицизмы. Подобный
казус отметил Н.О. Лернер в поэме «Анджело», комментируя нео-
бычное словосочетание «избранная речь» в переведенном из пье-
сы Шекспира «Мера за меру» монологе Изабелы, обличающем
лицемерие героя:
Тот грозный судия, святоша тот жестокий,
Чьи взоры строгие во всех родят боязнь,
Чья избранная речь шлет отроков на казнь,
Сам демон ..
По точному объяснению Лернера, это галлицизм, где прила-
гательное «избранная» имеет значение французского «choisi» (о
высказываниях: взвешенный, хорошо обдуманный)6, и возник он,
добавим, в процессе двойного перевода, Пушкин явно искал точ-
ный эквивалент для английского «deliberate word» (букв.: осмотри-
тельное / взвешенное / обдуманное слово), которое во француз-
ском переводе «Меры за меру», служившем ему подстрочником,
было неверно передано как «I’austdre parole» («строгая речь»)7. За-
метив ошибку, Пушкин попытался ее исправить, но для этого ему
потребовалось правильно перевести словосочетание на француз-
ский язык, а затем уже дать с него фразеологическую кальку.
При этом, сравнивая отношение Пушкина к французской и
английской литературам, мы обнаруживаем очевидный парадокс.
Несмотря на привычное для него и людей его круга полное погру-
жение во французскую языковую и литературную среду, именно
английские авторы чаще оказывали более сильное и продуктивное
воздействие на его творчество и литературное поведение. По сути
дела, все крупные пушкинские формы так или иначе восходят к
английским моделям: южные поэмы — к ориенталистским поэмам
Байрона, «Евгений Онегин» и «Домик в Коломне» — к его же «Беп-
по» и «Дон Жуану», «Борис Годунов» и «Анджело» — к Шекспиру,
«маленькие трагедии» — к «Драматическим сценам» Барри Корнуо-
ла и «Городу чумы» Джона Вильсона, «Арап Петра Великого» и
''Лернер НО (Примечания к| «Анджело» // Библиотека великих писате-
лен под ред С А Венгерова. Пушкин. СПб , 1915. Т. VI С. 447.
7 Oeuvres completes de Shakspeare / Traduitcs de 1'anglais par Letourneur.
Nouvelle idition, revue ei comgde par F Guizot et A P, traducteur de Lord Byron.
Pans, 1821 T. VIII. P 223.
10
А. Долинин Пушкин и Англия
«Капитанская дочка» — к историческим романам Вальтера Скот-
та. Достаточно сильный след в творчестве Пушкина оставили и
некоторые другие английские писатели: Дж. Мильтон, Дж. Бань-
ян, Л. Стерн, Ч. Мэтьюрин, Э. Булвер-Литтон, Т. Мур, поэты
«озерной школы»8 *. Известно, что в первой половине 1820-х годов
молодой Пушкин не без участия своего окружения выстраивал
образ «русского Байрона» — вольнолюбивого поэта-изгнанника,
сходного со своим образцом даже в мелких привычках («хочу же-
ребцов выезжать: вольное подражание Al fieri и Байрону», — пишет
он брату из Михайловского 22—23 апреля 1825 года)’. В зрелые
годы, преодолев байронизм, он выбирает для себя иной тип пове-
дения, но опять-таки ориентируется на британских писателей, те-
перь уже на «просвещенных консерваторов» — В. Скотта, Р. Сау-
ти, У. Вордсворта.
Обостренный интерес Пушкина к английской словесности
был, несомненно, отчасти спровоцирован французской литера-
турной традицией, для которой еще с вольтеровских «Писем об
английской нации» (1733) было характерно повышенное, часто
восхищенно-завистливое внимание к британской поэзии и прозе.
Как заметил Б.В. Томашевский, «его увлечение английской лите-
ратурой — Байроном и Вальтером Скоттом — совпадает с годами
огромной популярности этих писателей во Франции, и именно во
французских переводах Пушкин знакомится с ними, точно так же
как позднее он обратится к изучению Вордсворта и лэкистов по
следам Сент-Бёва»10 11. Тем не менее авторитет французской тради-
ции и роль французской литературной моды не следует особенно
преувеличивать. Пушкин был способен самостоятельно оценить и
употребить в дело неизвестные во Франции произведения англий-
ских авторов, как это произошло с Барри Корнуолом и Джоном
Вильсоном"; по-своему откликнуться на Байрона или Вальтера
Скотта и, скажем, полностью разойтись с Франсуа Гизо, самым
’ См. полезный обзор В Д Рака и его же статьи об отдельных английских
писателях с основной библиографией Пушкин Исследования и материалы.
Т XVIII—XIX' Пушкин и мировая литература. Материалы к «Пушкинской эн-
циклопедии» СПб , 2004 (по указателю).
’ См. об этом: Немировский И В Творчество Пушкина и проблема публич-
ного поведения поэта. СПб., 2003 С. 34—39
10 Томашевский Б В. Пушкин и Франция. С 69
11 Возможно, Пушкин заинтересовался Барри Корнуолом, прочитав бла-
гожелательный отзыв о нем в письме Байрона к Джону Мьюрри от 4 января
1821 года, где были особо отмечены «Драматические сцены» Письмо вошло в
жизнеописание Байрона, изданное Т. Муром, которое Пушкин читал во
французском переводе поздней весной или летом 1830 года (см об этом С 31 —
32 наст изд).
Вступление 1 1
авторитетным французским интерпретатором Шекспира; найти в
английской книге (пусть даже во французском переводе) никем
не замеченный материал, который давал толчок его вполне ори-
гинальным замыслам. Изъяны в знании языка были для Пушки-
на не столько препятствием, сколько подспорьем в творческом
усвоении «чужого». Избавленный от давления «музыкальности»
английского слога, он получал свободу выбора собственных поэ-
тических средств; лишенный возможности понимать некоторые
частности текста, он лучше схватывал целое, восполняя пробелы
интуитивными догадками, которые часто приводили его к важ-
ным художественным открытиям. Поэтому, наверное, с конца
1820-х годов английская литература становится едва ли не глав-
ным стимулятором пушкинской творческой эволюции. От нее
Пушкин отталкивается и на нее ориентируется в «Анчаре» и «ма-
леньких трагедиях», в «Анджело» и «Страннике», в «Родриге» и
«Из Пиндемонти», в «Капитанской дочке» и ряде статей и черно-
вых набросков 1830-х годов.
Разнообразные связи этих произведений Пушкина с англий-
ской литературой и рассматриваются в данной книге. Работая над
темой «Пушкин и Англия», я старался решать две основные зада-
чи. Во-первых, это была задача комментирования пушкинских
текстов — обнаружение их английских (и не только английских)
источников, не замеченных моими предшественниками, рас-
крытие неопознанных реминисценций, цитат и тематических па-
раллелей, объяснение аллюзий. Занимаясь филологическими и
историческими разысканиями, я руководствовался принципом,
который можно сформулировать наподобие «Бритвы Оккама»:
«Подтексты не должны быть умножаемы сверх необходимого».
Ббльшая часть моих предположений не выходит за пределы доку-
ментально устанавливаемого или, по крайней мере, гипотетически
очень вероятного круга чтения Пушкина и его «культурной эн-
циклопедии». Немалую пользу мне принес фронтальный про-
смотр книг из библиотеки Пушкина, в той или иной степени
имеющих отношение к английской словесности. Как я убедился
на собственном опыте, исследователи, которые не довольствуются
замечательным, но неисчерпывающим описанием этой библиоте-
ки, составленным Б.Л. Модзалевским, могут надеяться на инте-
ресные находки.
Я разделяю уверенность В.Э. Вацуро, непревзойденного мас-
тера историко-литературного комментария, что установление под-
текстов у Пушкина — «вовсе не бесплодное занятие. Цитата, реми-
нисценция может функционировать в тексте как “чужое слово” и
менять в нем акценты, может дать нам материал для наблюдений
над технологией поэтической работы, — наконец, она наглядно
12 А. Долинин. Пушкин и Англия
показывает нам связи великого поэта с традицией и плотность поэ-
тической среды, из которой он вырос»12. В случае, когда мы имеем
делос иноязычными подтекстами, смысловые сдвиги, переакцен-
тировка, образование новых связей становятся неизбежными: об-
разы. идеи, сюжеты, воспринятые и «переведенные» на свой язык
чужим сознанием, функционирующим в инородной литературной
среде, не могут не попадать в ранее несвойственные им контексты,
где они деформируются, вступают в новые конфигурации, вы-
зывают неожиданные инокультурные ассоциации. Например, когда
в драме Байрона «Сарданапал» ее герою, ассирийскому царю, во
сне является призрак — «полуожившая статуя» его легендарного
предка Нимврода, основателя ассирийской империи и ее столицы
Ниневии, ни сам английский поэт, ни его англоязычные или
французские читатели и критики не связывали этот образ с каки-
ми бы то ни было русскими историческими событиями и лично-
стями. У Пушкина, однако, она сразу же вызвала ассоциацию с
Петром и Петербургом. «В лице Нимврода изобразил он [Бай-
рон. — АД.] Петра Великого», — пишет Пушкин в «Отрывках из
писем, мыслях и замечаниях» в 1827 году, а шесть лет спустя ожив-
шая статуя русского царя поскачет в его поэме по улицам столич-
ного города на Неве.
Исследование литературных и культурных контекстов, в кото-
рых переосмыслялись использованные Пушкиным английские
источники и модели, и было моей второй задачей. Под этим углом
зрения я осмелился заново обратиться к темам, многократно об-
суждавшимся в пушкинистике, — «Дон Жуан» Байрона и «Евгений
Онегин», «Город чумы» Вильсона и «Пир во время чумы», «Мера
за меру» Шекспира и «Анджело», исторические романы Вальтера
Скотта и «Капитанская дочка» — и предложить несколько новых
решений проблем, с этими темами связанных.
Для этой книги я основательно переработал вступительный
очерк «Пушкин и Англия», публиковавшийся ранее в «Эткиндов-
ских чтениях-1» (СПб., 2003), и написал две работы: «“Пир во вре-
мя чумы” и проблема единства “маленьких трагедий”» и «Байрон
в пушкинском зеркале: два отражения» Все остальные статьи, во-
шедшие в книгу, публиковались раньше в научных изданиях (см.
библиографию). Они печатаются с исправлениями и дополнения-
ми, а в одном случае с маленьким postsriptum’oM. Многими библио-
графическими и стилистическими уточнениями я обязан редакто-
ру книги Алине Бодровой, чьи замечания были для меня очень
полезными. О таком знающем, внимательном и деликатном по-
мощнике я не мог и мечтать.
12 Вацуро В Э Записки комментатора СПб , 1994 С 6
Вступление 13
Для проведения разысканий в Рукописном отделе Пушкинско-
го Дома, необходимых для работы над темой, я получил стипендию
Американского Философского Общества (American Philosophical
Society Sabbatical Award) на 2000/01 учебный год, за что выражаю
искреннюю признательность донаторам. В этих разысканиях я
пользовался и продолжаю пользоваться щедрой помощью главно-
го хранителя пушкинского архива Т.Н. Краснобородько, которую
я не устану благодарить за сочувственное и терпеливое отношение
к моим вопросам и просьбам.
Многие положения включенных в книгу работ были сначала
представлены в качестве докладов на различных научных конфе-
ренциях, а также на заседаниях Отдела пушкиноведения Пушкин-
ского Дома и заинтересованно обсуждались коллегами. Не в силах
поблагодарить здесь всех, кто участвовал в дискуссиях или ото-
звался на последующие публикации, я должен особо упомянуть
Д. Бетеа, А.Б. Блюмбаума, М.Н. Виролайнен, Л.И. Вольперт,
А.К. Жолковского, Л.Н. Киселеву, Е.О. Ларионову, Г.А. Левинто-
на, Р.Г. Лейбова, Н.Н. Мазур, В.А. Мильчину, М.С. Неклюдову,
А.С. Немзера, М.Б. Плюханову, В.Д. Рака, О. Ронена, Р.Д. Ти-
менчика, К. Эмерсон. Я горжусь тем, что некоторые из исследова-
ний, вошедших в книгу, успели получить отклик важнейших для
меня авторитетов в филологии — Ю.М. Лотмана, В.Э. Вацуро и
М.Л Гаспарова, которых я всегда буду числить среди моих «вооб-
ражаемых собеседников».
Я давно привык обсуждать все мои пушкиноведческие идеи,
доклады и статьи с моими коллегами и ближайшими друзьями —
Б.А. Кацем и А.Л. Осповатом. Без их советов, замечаний, знаний
и ободрения эта книга не могла бы появиться на свет. Я очень на-
деюсь, что они отнесутся к ней сочувственно и примут мою благо-
дарность без иронии.
Больше всего меня радует, что идею этой книги с самого начала
одобрили мои жена и дочь, Галина и Елизавета Лапины, вдохнови-
тели и строгие критики всех моих работ. Не стану рассказывать, чем
и как они смогли мне помочь, а скажу только: спасибо за все!
14
А. Долинин. Пушкин и Англия
Условные сокращения
Для удобства читателей цитаты из произведений Пушкина даются по
стереотипному изданию: Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В Ют.
4-е изд. Т. 1-10. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977-1979. Ссылки в тек-
сте с указанием тома и страницы арабскими цифрами.
Материалы, не вошедшие в десятитомник, цитируются по акаде-
мическому изданию 1937—1959 годов: Пушкин А.С. Полное собрание
сочинений, 1837-1937: В 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937-1959.
Ссылки в тексте с пометой Акад, и указанием тома римской цифрой и
страницы — арабской. Ссылки на Справочный том — Акад. XVII.
Рукописи Пушкина, хранящиеся в Рукописном отделе ИРЛ И (Пуш-
кинского Дома), обозначаются по общепринятой системе: ПД с указани-
ем номера.
Курсив в приводимых цитатах, кроме специально оговоренных слу-
чаев, мой — АД.
Библиотека Пушкина — Модзалевский Б.Л. Библиотека А.С. Пушки-
на (Библиографическое описание) // Пушкин и его современники: Ма-
териалы и исследования. СПб., 1910. Вып. IX/X. С. 1—370.
ПУШКИН И АНГЛИЯ
Великобритания — для русского сознания первой половины
XIX века, по формуле современника, страна «свободы, / Худо-
жеств, чудаков, / Карикатур удачных, / Радклиф, Шекспиров
мрачных, / Ростбифа и бойцов»1 — привлекала пристальное вни-
мание Пушкина на протяжении едва ли не всей его взрослой,
послелицейской жизни. Для него, как и для многих образованных
русских его поколения, английское государственное и политиче-
ское устройство, английская умственная, литературная и практи-
ческая жизнь, английское отношение к традициям обладали осо-
бой привлекательностью, и характерно, что, мечтая о бегстве на
Запад, Пушкин прежде всего воображает «Лондон, чугунные до-
роги, паровые корабли, английские журналы», а только потом
уже — «парижские театры и <бордели>» (10, 161).
Если не считать юношеского увлечения оссианизмом, который
не имел никакой специфически британской окраски, краткую ле-
топись важнейших контактов Пушкина с английской литературой
можно начать с лета 1820 года, когда в Гурзуфе (а может быть, еще
на Кавказе) он под руководством Николая Раевского и его сестер
пытался читать по-английски «Сочинения Байрона» и под сильным
впечатлением от «Корсара» начал «Кавказского пленника»2 *. В
1 Вяземский П А Стихотворения / Вступ ст Л Я Гинзбург Сост , подгот
текста и примем КА Кумпан Л , 1986 (Библиотека поэта Большая серия.
3-е изд) С 98
2 Неоднократно высказывавшиеся предположения, что Пушкин уже в
1819-м или в начале 1820 года читал Байрона во французских переводах, были
убедительно опровергнуты В Д Раком в статье «Раннее знакомство Пушкина
с произведениями Байрона» (Русская литература 2000 № 2 С 3—25, то же
Рак ВД Пушкин, Достоевский и другие Вопросы текстологии, материалы к
комментариям СПб , 2003 С 64—99) Хотя еще до южной ссылки Пушкин,
как отмечает В Д Рак, должен был иметь какое-то представление о Байроне,
оно явно носило самый поверхностный характер Так, Пушкин, несомненно,
знал отдельные цитаты из французского перевода «Паломничества Чайльд
Гарольда», приведенные в письмах П.А Вяземского к А И Тургеневу Код-
ной из этих цитат («Vaisseau leger' V&isseau propice' Tu voles sur 1’onde ecumante'
Peu m’importe le rivage, oil tu me conduis, pour vu que ce ne soit pas le mien'» —
Остафьевский архив князей Вяземских Переписка кн П А. Вяземского с
А И Тургеневым Т. 1. 1812—1819 СПб, 1899 С 338) восходит реминисценция
из прощальной песни Чайльд Гарольда в первой южной элегии Пушкина «По-
гасло дневное светило » (1820) — стихи «Лети, корабль, неси меня к преде-
А. Долинин. Пушкин и Англия
1822 году Пушкин не без удовольствия отмечал (в письме Н.И. Гне-
дичу от 27 июня), что «английская словесность начинает иметь
влияние на русскую», и надеялся, что влияние это «будет полезнее
влияния французской поэзии, робкой и жеманной» (10, 33); в
1824—1825 годах в Михайловском восхищался Вальтером Скоттом
(10, 85) и Шекспиром (10, 127; 609—610), мечтал о журнале напо-
добие «какой-нибудь Edinburgh Review» (10, 99), заказывал обедню
за упокой души Байрона (10, 80) и сетовал на то, что в ссылке не
имеет способов выучить английский язык, который ему так нужен
(10, 147); в 1828 году в Петербурге наконец серьезно занимался
английским языком3, а год спустя, во время путешествия на Кав-
каз, поражал Захара Чернышева и Михаила Юзефовича уродливым
английским произношением и отменным пониманием Шекспира4;
в 1830 году в Болдине переводил сцену из «Города чумы» Джона
Вильсона и изучал Барри Корнуола и Сэмюэля Кольриджа; в 1831
году просил П.А. Плетнева переслать ему в Москву книги «Crabbe,
Wardsworth, Southey и Schakespeare» (10, 267) и тревожился о бун-
тах английской черни (10, 259); в 1834-м или 1835 году, по воспо-
минаниям Я.К. Грота, требовал у книгопродавца Диксона «книг,
относящихся к биографии Шекспира»5; в 1835 году в очередной раз
лам дальным / По грозной прихоти обманчивых морей, / Но только не к бре-
гам печальным / Туманной родины моей» (2, 7), которые синтаксически и
лексически значительно ближе к французскому переводу, чем к оригиналу (ср
«With thee, my bark, I’ll swiftly go / Athwart the foaming bnne, / Nol care what land
ihou bear’st me to, / So not again to mine» — Lord Byron. Selected Poems / Ed by
Susan J. Wblfson and Peter J Manning L ; N.Y., 1996 (Penguin Classics). P 67)
Недаром именно эти строки элегии Вяземский назвал «байроншизной» и пред-
положил, что Пушкин узнал их от него (Остафьевский архив князей Вяземс-
ких. Переписка кн ПА Вяземского с А.И. Тургеневым Т. 2 1820—1823. СПб ,
1899. С 107). Однако, как недавно показал О А Проскурин, элегия в целом
имела к Байрону лишь косвенное отношение, ибо ее реальным фоном была
система элегий К.Н. Батюшкова (см Проскурин О Поэзия Пушкина, или
Подвижный палимпсест М., 1999. С 58—67)
5 Свидетельства современников об этом приводятся в статье Цявлов-
ский М. Пушкин и английский язык // Пушкин и его современники Мате-
риалы и исследования СПб., 1913 Вып. XVII—XVIII. С. 48—73. М.А Цяалов-
ский, в частности, цитирует письмо П.А Муханова М П Погодину от
11 августа 1828 года, где говорится. «Пушкин учится английскому языку, а ос-
тальное время проводит на дачах», а также заметку в «Московском телеграфе»
(1829, № 11, июнь), в которой сообщалось, что Пушкин выучился английско-
му языку за четыре месяца и теперь читает Байрона и Шекспира в подлинни-
ке, «как на своем родном языке» (С 70).
J См.: Юзефович М.В Памяти Пушкина// Пушкин в воспоминаниях со-
временников. 3-е изд /Вступ ст В Э Вацуро;сост и при меч В.Э Вацуро,
М И. Гиллельсона, Р В Иезуитовой, Я.Л Левкович и др СПб , 1998 Т 2 С 114
3 Грот Я.К Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. Статьи и
материалы Я Грота 2-е изд , доп , с приложением неиэд письма Пушкина /
Под ре д К Я. Грота СПб, 1899 С 246, 275-276.
Пушкин и Англия 1 7
перечитывал Вальтера Скотта в Тригорском, задумывал журнал
«наподобие английских трехмесячных Reviews» (10, 434), перелагал
стихами начало «Пути Паломника» Джона Баньяна и заводил книгу
заметок по образцу «Table Talk» Кольриджа6; в 1836 году отстаивал
честь Джона Мильтона (а опосредованно и свою собственную) в
незаконченной статье «О Мильтоне и шатобриановом переводе
“Потерянного рая”»7; и, наконец, в январе 1837 года, в заметке-
мистификации «Последний из свойственников Иоанны д’Арк»,
произнес последний приговор своему времени и своему окруже-
нию — «Жалкий век! Жалкий народ!» — устами вымышленного
английского журналиста (7, 352), а в последнем письме, написан-
ном вдень дуэли, заказывал А.О. Ишимовой переводы из Barry
Cornwall для «Современника» (10, 486).
В цитатном фонде Пушкина наличествует хрестоматийный
Шекспир — «Гамлет» 8, «Ричард 111»9, «Как вам это понравится»10,
а также Дж. Мильтон", Л. Стерн12, Э. Берк11 и, конечно же, поэты-
6 Где, кстати, среди прочего обсуждал, как и Кольридж, характеры шекс-
пировских героев См., например, замечание Пушкина о том, что Отелло от
природы нс ревнив, а доверчив (8, 65), перекликающееся с записью Кольрид-
жа: «I do not think there is any jealousy <. .> in the character of Othello. There is no
predisposition to suspicion» (Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor
Coleridge L , 1835. Vbl I P. 67).
' См об этом подробнее С. 216—225 наст изд
* «Все это, видите ль, слова, сюва, слова» («Из Пиндемонти») и «“Poor
Yonck1” — молвил он уныло» («Евгений Онегин», гл. 2, XXXVII).
’ См в письме П.А Вяземскому от 11 июня 1831 года «А horse, a horse!
Му kingdom for a horse!» (10. 276).
10 См. заметку 1830 года' «В одной из Шекспировых комедий крестьянка
Одрей спрашивает “Что такое поэзия9 вещь ли это настоящая?"» (7, 353; кур-
сив оригинала) Ср в «As You Like It» (3, 3 15—16). «Audrey I do not know what
“poetical” is. Is it honest in deed and word9 Is it a true thing9»).
11 См. заметку 1830 года «Мильтон говаривал “С меня довольно и мало-
го числа читателей, лишь бы они достойны были понимать меня”» (7, 354)
Пушкин перефразирует формулу из «Потерянного рая» «Fit audience find,
though few» (кн VII, ст. 31, букв. «Найди понимающих читателей, хотя бы и
немногочисленных»), которую часто использовали английские писатели. На-
пример, критик Уильям Хэзлитт в безусловно хорошо известном Пушкину
очерке о поэзии Уильяма Вордсворта писал- «Не has probably realised Milton’s
wish,—and “fit audience found, though few”» («Он, вероятно, выполнил пожела-
ние Мильтона и “нашел себе понимающих, хотя и немногочисленных читате-
лей”» — Hazhtt W The Spirit of the Age; or, Contemporary Portraits Pans, 1825
P 113 Это издание было в библиотеке Пушкина' Библиотека Пушкина. № 973.
С 246, соответствующие страницы разрезаны) Эти же слова Мильтона пере-
фразировал и сам Вордсворт во вступлении к поэме «Прогулка». «I sing — “fit
audience let me find though few'” / So prayed, more gaining than he asked, the Bard»
(Wordsworth W. The Poems / Ed. by John O. Hayden Harmondsworth (Penguin
Books), 1989. Vbl II. P. 38) Кроме того, в статье «О Мильтоне и шатобриано-
I 8 А Долинин. Пушкин и Англия
современники: лорд Байрон14, Томас Мур15, Роберт Саути16, Чарльз
Вулф17. Уильям Вордсворт1", Сэмюэль Кольридж19, Барри Кор-
вом переводе...» Пушкин цитировал в переводе на русский язык 26-й стих из
VII книги «Потерянного рая» «в злые дни, жертва злых языков» (7, 338; курсив
оригинала; ср.: «On evil days though ГаП’п, and evil tongues»), а также — по-анг-
лийски — первый стих сонета Мильтона «Cromwell, our chief of теп!» (7, 338)
12	См. в «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях» «Стерн говорит, что
живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным»
(7, 38). Как установил Б Л Модзалсвский, это аллюзия на фразу из «Сенти-
ментального путешествия» (часть II, глава «Паспорт»), которое Пушкин, по
всей вероятности, читал по-французски еп regard с оригиналом (Модзалев-
ский Б J1. Пушкин и Стерн // Модзалевский Б Л Пушкин Воспоминания
Письма Дневники М . 1999. С 331 — 333) Ср • «Je connais de graves theologiens
qui vont jusqu'A soutemrque lajouissance meme est accompagnde d’un sou pit, et que
la plus ddlicieuse qu’ils connaissent, se termine ordinairement par quelque chose
approchant la convulsion» (Sterne Laurent. Voyage sentimental, suivi des Lettres
d'Yonck й Elisa En anglais et en frantjais Nouvelle ddition Paris, Ап VII (1799).
Vbl. 11 P 55, Бибиютека Пушкина №1412 С 343: букв пер. «Я знавал серь-
езных богословов, которые доходят до того, что утверждают, что само наслаж-
дение сопровождается стоном, а сладчайшее из наслаждений, им известных,
обычно кончается чем-то похожим на содрогание»)
" Предполагавшийся эпиграф к «Евгению Онегину» — максима Берка
«Nothing is such an ennem> (sic1) to accuracy of judgment as a coarse discrimination»
(5. 487) из его политэкономической записки «Thoughts and Details on Scarcity»
(1795) Источник был установлен Ю Семеновым и В В Набоковым См об
этом. Алексеев М.П Заметки на полях |2—3] // Пушкин Временник Пуш-
кинской комиссии 1974 Вып 12 Л , 1977 С 98—109; то же Алексеев М П.
Эпиграф из Э Берка в «Евгении Онегине» // Алексеев М.П Пушкин и миро-
вая литература Л , 1987 С. 560—57]. ср также Рак В.Д. Берк// Пушкин Ис-
следования и материалы Т XVIII—XIX Пушкин и мировая литература Ма-
териалы к «Пушкинской энциклопедии» СПб , 2004 С 63—64
14	Эпиграф к «Полтаве» — три стиха из поэмы «Мазепа», а к восьмой гла-
ве «Ев1ения Онегина» — первые сгроки стихотворения «Fare thee well, and if
forever I Still for ever fare thee well» В рецензии на «Фракийские элегии»
В Г Теплякова неточно цитируется начальный стих песни Чайльд Гарольда,
помешенной между 13-й и 14-й строфами I песни поэмы: «Adieu, adieu, my
naiive land1» (7, 287). В оригинале «Adieu, adieu1 My native shore I Fades o’er the
waters blue» Пушкин, по-видимому, спутал этот стих с восклицанием, завер-
шающим 1-ю и 10-ю строфы песни- «Му native Land — Good Night!» (Lord
Byron Selected Poems. P 65) Иначе, но тоже неточно и с похожей контамина-
цией, этот же стих цитируется в отрывке «Участь моя решена Я женюсь. .»
(1830) «Му native land — adieu» (6, 389)
15	В «Путешествии в Арзрум» цитируются четыре стиха из поэмы Т. Мура
«Свет гарема» («The Light of the Haram»), вошедшей в его книгу «Лила Рук»
(1817) «...a lovely Georgian maid, / With all the bloom, the freshen’d glow / Of her
own country maiden’s |sic! В оригинале maidens’] looks. / When warm they nse from
Teflis’ brooks» (6. 446—447) Об этой цитате см. Алексеев М П Русско-англий-
ские литературные связи XVIII век — первая половина XIX века (Литератур-
ное наследство Т. 91) М , 1982 С 700—701
Пушкин и Англия
19
нуол20. Из 1420 наименований в основных разделах описания биб-
лиотеки Пушкина, составленного Б.Л. Модзалевским, 171 прихо-
16	Эпиграф к неоконченной статье «Опыт отражения некоторых нелите-
ратурных обвинений» (1830) взят из письма Р. Саути в газету «Курьер» (январь
1822 года), где он отвечал на нападки Байрона «Сколь ни удален я моими
привычками и правилами от полемики всякого роду, еще не отрекся я со-
вершенно от права самозашншения» (7, 137) Источник был установлен
Н.В. Яковлевым в заметке «Пушкин и Соути» (см Яковлев Н В Из разыска-
ний о литературных источниках в творчестве Пушкина IV Пушкин и Соути
//Пушкин в мировой литературе Сборник статей. Л , 1926 С 151—152) Од-
нако мимо внимания исследователя прошел тот факт, что письмо Саути было
полностью приведено в анонимном предисловии («Memoir of Robert Southey»)
к однотомному собранию его сочинений парижского издательства Галиньяни
(The Poetical Wbrks of Robert Southey Complete in one volume Pans, 1829 P XVI—
XVII), имевшемуся в библиотеке Пушкина (Библиотека Пушкина № 1399
С. 340; все страницы предисловия разрезаны)
17	В «Путешествии в Арзрум» цитируется его «Погребение сэра Джона
Мура» (1817): «. .like a warnor taking his rest / With his martial cloak around him»
(6, 439) Это стихотворение, известное в России по переводу И И Козлова,
долгое время печаталось без имени автора и приписывалось известнейшим
английским поэтам — Байрону, Томасу Муру и др
111	Эпиграф к «Сонету» (1830) — «Scorn not the sonnet, critic» (3, 158) —
неполный первый стих сонета Вордсворта, который открывал вторую книгу его
«Miscellaneous Sonnets» (1827). В источнике после слова «sonnet» стоит точка с
запятой, а со слова «critic» начинается новая фраза «Scorn not the Sonnet, Cntic,
you have frowned, / Mindless of its just honours. » (Wordsworth W. The Poems
Vbl II P 635, букв . «Не презирайте сонет, Критик, ты хмуришься, не пони-
мая его истинных достоинств»). Меняя знаки препинания, Пушкин изменяет
и смысл оригинала.
'’Первоначальный эпиграф к «Анчару», не вошедший в окончательный
текст стихотворения, — «It is a poison-tree that pierced to the inmost / Wfeeps only
tears of poison» (3, 441) — стихи 23—24 первой сцены первого акта трагедии
С. Кольриджа «Раскаяние» («Remorse»; возможный вариант перевода «Со-
весть»), впервые поставленной в 1813 году и тогда же вышедшей тремя отдель-
ными изданиями Его источник был указан сначала в эмигрантской печати
Сергеем Штейном (см его заметку. Штейн С. Пушкин и Кольридж (К вопросу
о происхождении стихотворения «Анчар») // Звено (Париж). 1926 10 окт
№ 193, я благодарен Е Верниковой, обратившей мое внимание на эту публи-
кацию), а затем Д.П Якубовичем в СССР (см • Якубович Д П Заметка об «Ан-
чаре» //Литературное наследство. Т. 16/18. А С. Пушкин М , 1934 С 869;
приведенная Якубовичем библиографическая справка о «Раскаянии» содержит
неверные сведения) Строки, выписанные Пушкиным, были частью эпигра-
фа, печатавшегося на титульном листе отдельных изданий трагедии (см. их
описание: The Complete Poetical Wbrks of Samuel Taylor Colendge / Edited wiih
Textual and Bibliographical Notes by Ernest Hartley Coleridge Vbl 11 Dramatic
Wks and Appendices Oxford, 1912. P 1149—1150). Этот факт был замечен Ри-
чардом Густафсоном, который предположил, что Пушкин не читал «Раская-
ние», а лишь сделал выписку из эпиграфа к пьесе (см Gustafson Richard F The
Upas Tree- Pushkin and Erasmus Darwin //PM LA March 1960 Vbl 75 № 1 P 104)
20 А Долинин. Пушкин и Англия
дится на издания английских и американских авторов либо в ори-
гинале, либо в переводах на русский или французский язык, при-
чем в ряде случаев речь идет о многотомных сериях, конволютах и
собраниях сочинений. В библиотеке Пушкина были хорошо пред-
ставлены Шекспир, Мильтон и ряд других английских классиков,
почти все самые заметные авторы XVIII века, а также современные
поэты, романисты и эссеисты.
Все эти и многие другие факты, давно введенные в обиход ми-
ровой пушкинистики, легли в основу ряда работ, посвященных
пушкинскому восприятию Англии и английской литературы. Тру-
дами главным образом Н.В. Яковлева, В.М. Жирмунского,
Д.П. Якубовича, М.П. Алексеева, Ю.Д. Левина, В.Д Рака и
В А. Сайтанова в России, а также Э. Симмонса, Т. Шоу, В. Вике-
ри и Дж. Гибиана на Западе были уяснены основные вопросы, свя-
занные с предметом нашего рассмотрения, и в первую очередь с
Известна также неточная цитата из эпиграмматического стихотворения Коль-
риджа «Complaint» (1802, печатается также под заглавиями «The Good, Great
Man» и «Epigram»), записанная Пушкиным в альбом Анны Николаевны Вульф
под отрывком из строфы XLVI шестой главы «Евгения Онегина» «How seldom,
friend, a good / great man obtain I elc» (Рукою Пушкина Несобранные и нео-
публикованные тексты / Подгот к печати и коммент М А Цявловского,
Л.Б Модзалевского, Т.Г. Зенгер М ,Л , 1935 С 664, в оригинале «How seldom,
friend' a good great man inherits . » — Specimen of the Table Talk of the Late Samuel
Taylor Coleridge Vbl II P 360) Как и в случае с цитатой из песни Чайльд Га-
рольда, Пушкин заменяет последнее слово первого стиха на последнее слово
всего текста (у Кольриджа: «Or any merit thal which he obtains»), при этом он
допускает грамматическую ошибку, отбрасывая окончание «-s» Как установи-
ла Т Г Зенгер, эту эпиграмму Кольриджа Пушкин пытался перевести на рус-
ский язык (черновой набросок «За все заботы и досады...» — Акад. Ill 1, 470,
ср 3, 329) См подробнее Рукою Пушкина С 664—666
20 «Here's a health to thee, Магу» — эпиграф к стихотворению «Из Barry
Cornwall» (3, 194) — первая строка стихотворения Корнуола «Song», от которого
отталкивается Пушкин и которое, в свою очередь, предваряется сходным эпи-
графом из Р Бернса «Here’s a health to thee, Jessy» (Barry Cornwall’s Poelical
Warks//The Poetical Warks of Milman, Bowles, Wilson, and Barry Cornwall Pans,
1829 P 152, в этом издании собрание стихотворений каждого из четырех поэтов
имеет свою пагинацию, что в дальнейшем — при соответствующих ссылках —
не оговаривается) Фраза Доны Анны в четвертой сцене «Каменного гостя»
« бедная вдова, / Все помню я свою потерю Слезы / С улыбкою мешаю, как
апрель» (5, 342) почти дословно повторяет реплику Изабеллы, героини драма-
тической сцены Корнуола «Людовнко Сфорца», также вдовы, беседуюшей с
убийцей своего мужа: «...a widow, not divested of / Her sorrows quite, am here in the
midst oftears, /To smile, like April, on you» (Barry Cornwall's Poetical Warks. P 6)
В той же сцене Изабелла, угошая обидчика отравленным вином, восклицает.
«Should — should you drink without me?» (Ibid P 7; ср в «Моцарте и Сальери» (5,
314) «Постой, постой1 * * * * * * * Тывыпил' безмсня9») Обе эти цитаты отмечены в кн
Благой Д Социология творчества Пушкина Этюды М , 1929 С 167—169
Пушкин и Англия
21
воздействием на Пушкина творчества Байрона, Шекспира и
Вальтера Скотта. Как известно, именно эти три британца — один
за другим — играли важнейшую роль на разных этапах творческой
эволюции Пушкина, едва ли не всякий раз, когда он осваивал но-
вый жанр за пределами лирики. Восточные поэмы Байрона послу-
жили ему жанровой моделью для «южных поэм», а «Беппо» и «Дон
Жуан» — для «Евгения Онегина» и «Домика в Коломне»; истори-
ческие хроники Шекспира — для «Бориса Годунова», романы
Вальтера Скотта — для «Арапа Петра Великого» и «Капитанской
дочки». Неудивительно поэтому, что «байронизм», «шекспиризм»
и «вальтер-скоттизм» Пушкина исследованы полнее всего: не
слишком глубоко, с обычными реализмоцентричными и культо-
выми аберрациями — в теоретическом плане, но зато почти исчер-
пывающе — в частностях21. Относительно неплохо изучены и не-
которые другие частные аспекты темы: прояснены важнейшие
биографические эпизоды, с ней связанные, установлены английс-
кие источники и подтексты целого ряда пушкинских стихотворе-
ний и фрагментов, прокомментированы наиболее существенные
аллюзии. Однако тема «Пушкин и Англия» в целом, в совокупно-
сти и взаимодействии нескольких аспектов, до сих пор никогда еще
не обсуждалась, и поэтому представляется необходимым кратко
рассмотреть хотя бы основные ее составляющие.
Наименее достойным внимания мне представляется собствен-
но биографический аспект темы, а именно личные встречи Пуш-
кина с англичанами, досконально изученные М.П. Алексеевым в
специальной работе22. Как кажется, ни одна из этих встреч боль-
шого значения для Пушкина не имела, и даже самые заметные из
двух десятков его английских знакомцев — скажем, домашний врач
Воронцовых Уильям Хатчинсон, тот самый «англичанин, глухой
философ, единственный умный афей», у которого, как сообщал
Пушкин в перехваченном письме не то Кюхельбекеру, не то Вязем-
скому, он брал «уроки чистого афеизма» (Акад. XIII, 92)23, или со-
21 См основополамюшие работы. Жирмунский В.М. Байрон и Пушкин Из
истории романтической поэмы Л . 1924; переиздание — Жирмунский В М. Бай-
рон и Пушкин, Пушкин и западные литературы (Избранные труды) Л., 1978;
Алексеев М П Пушкин и Шекспир//Алексеев М П Пушкин Сравнительно-
исторические исследования Л , 1972. С 240—280. переиздание — Л . 1984.
С. 253—292, Левин Ю.Д Шекспир и русская литература XIX века / Отв. ред.
М П Алексеев Л.. 1988 С. 32—63. Алътшуллер М Г Эпоха Вальтера Скотта в
России Исторический роман 1830-х годов. СПб., 1996
22 Алексеев МП Пушкин и английские путешественники в России // Алек-
сеев М П Русско-английские литературные связи С. 574—656
21 См о нем: Гроссман Л. Кто был «умный афей»? // Пушкин Временник
Пушкинской комиссии М , Л., 1941 |Вып]6 С 414—419 АринштейнЛ.М.
22 А Долинин. Пушкин и Англия
ветник английского посольства Артур Чарльз Меджнис, который
едва не стал секундантом Пушкина в дуэли с Дантесом, — остают-
ся на дальней периферии его биографии. Никто из них, очевидно,
не разделял литературных и житейских интересов Пушкина, и по-
тому о них можно говорить лишь как о его эпизодических (часто
докучных) собеседниках, от которых он, в лучшем случае, мог по-
лучить некоторые дополнительные сведения об Англии и англича-
нах. При этом надо учесть, что основным источником Пушкину
все-таки служили разговоры с русскими знатоками Великобрита-
нии — А.И. Тургеневым. С.А. Соболевским, П.Б. Козловским и др.
Любопытно, что косвенно это признает и М.П. Алексеев, посвящая
три четверти своей работы «Пушкин и английские путешественни-
ки в России» писателю-полиглоту и фантастическому вралю Джор-
джу Борроу. единственному петербургскому англичанину, разгово-
ры с которым, несомненно, могли бы Пушкина позабавить, но с
которым он так ни разу не встретился.
Незначительной роли заезжих англичан в жизни Пушкина со-
ответствует то место, которое они занимают в его художественном
мире. Пожалуй, только мисс Жаксон, гувернантка Лизы Муром-
ской в «Барышне-крестьянке» — «сорокалетняя чопорная девица»,
«которая белилась и сурьмила себе брови, два раза в год перечиты-
вала "Памелу”, получала за то две тысячи рублей и умирала со ску-
ки в этой варварской России» (6, 101; курсив оригинала) — это об-
раз. не лишенный важных историко-культурных и литературных
коннотаций, поскольку в 1820-е годы гувернантки-англичанки
стали все чаще появляться в дворянских семьях, что нашло отра-
жение в художественной прозе и публицистике того времени24.
Играя с бытовым и литературным стереотипом, Пушкин подсме-
ивается над безобидной старой девой, которой не удается укротить
свою воспитанницу. Очевидная ирония по отношению к британ-
ской чопорности чувствуется и в «Пиковой даме», где появляется
безымянный англичанин, которому сообщают на похоронах ста-
рой графини, что Германн ее побочный сын, и который холодно
отвечает на это: «011?» (6, 232). Что же касается еще одного безы-
мянного британца, «человека лет 36», который в черновом вариан-
те главы «Русская изба» «Путешествия из Москвы в Петербург»
беседует с рассказчиком, объясняя ему, что «свободный англича-
нин» намного несчастнее «русского раба», который на самом деле * 21
Одесский собеседник Пушкина // Пушкин. Временник Пушкинской комис-
сии 1975. Вып 13 Л , 1979. С 58—69; Черейский Л А. Гутчинсон (Хатчинсон)
// Черейский Л.А Пушкин и его окружение 2-е изд., доп. и перераб. Л ,
1989 С 123-124
21 См. об этом Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи.
С 489-492
Пушкин и Англия
23
наслаждается большей свободой, чем «английский работник» (7,
443—445), то это наспех придуманный идеологический конструкт,
повествовательная публицистическая маска «чужого» наблюдателя,
за которой скрывается сам автор. Хотя импульсом для создания
таковой маски, как показал Б.В. Казанский, вполне могла послу-
жить беседа Пушкина с английским путешественником Кольвил-
лем Френклендом в мае 1831 года в Москве, а также запись о ней
в путевых заметках последнего, имевшихся в библиотеке Пушки-
на* * * 25, она используется для выражения «протославянофильской»
идеи о превосходстве особого русского уклада над западным обще-
ственным устройством, совершенно невозможной ни для Френк-
ленда, ни для любого англичанина того времени, будь он вигом
или тори.
Куда более занимателен вопрос о том, насколько хорошо Пуш-
кин знал английский язык, — вопрос, который до сих пор остает-
ся не вполне решенным. Около 80 лет назад М.А. Цявловский,
досконально исследовавший биографический аспект проблемы,
пришел к выводу, что только в 1828 году, после нескольких неудач-
ных попыток, Пушкин наконец овладел английским языком и с тех
пор свободно читал англоязычных авторов в подлиннике26. Боль-
шинство позднейших исследователей приняло эту точку зрения, и
потому любое обращение Пушкина к английской словесности,
начиная с 1828 года, обычно возводят непосредственно к оригина-
лу. Противоположного мнения придерживался Владимир Набоков,
который утверждал, что Пушкин до конца своих дней знал англий-
ский язык на уровне начинающего, и в качестве доказательства
указывал на грубые ошибки, допущенные им в дословных перево-
дом об этом1 Казанский Б Разговор с англичанином//Пушкин Времен-
ник Пушкинской комиссии М,Л, 1936 |Вып]2 С 302—314 Вслед за со-
общением о разговоре с Пушкиным («русским Байроном») и кратким изложе-
нием его мнения о том, что всякие перемены в обшественном строе России
должны совершаться не иначе как «постепенными и осторожными шагами» и
требуют времени, Френкленд в своей книге пускается в длинные рассуждения
о наложении русских крестьян, причем остается неясным, в какой степени его
мысли соответствуют содержанию беседы В частности, Френкленд замечает,
что распространенное представление о крепостных как о несчастных рабах
«есть чистый жупел», на самом деле, выплатив оброк, крестьянин, принадле-
жащий богатому и рачительному хозяину, «свободен, как воздух, которым он
Дышит» и его положение лучше, чем обычно думают, — «он отнюдь не несча-
стен, не бедствует и не недоволен своей участью» (FranklandC. Colville Narrative
of a Visit io lhe Courts of Russia and Sweden, in the Years 1830 and 1831 L , 1832.
Vol || p 238—242 — Библиотека Пушкина. № 928 С 235). Сходные идеи выс-
казывает и англичанин у Пушкина.
’ь См Цявловский М. Пушкин и английский язык С 69—73
24
А. Долинин. Пушкин и Англия
дах и заметках, сделанных уже в 1830-е годы27. По убеждению На-
бокова, Пушкин во всех без исключения случаях читал английские
тексты с помощью французских или русских переводов-посредни-
ков; вопреки очевидности, он отрицал даже тот бесспорный факт,
что источником «Пира во время чумы» послужила сцена драмати-
ческой поэмы Джона Вильсона «Город чумы», прочитанная Пуш-
киным в оригинале, и без всяких на то оснований постулировал
существование какого-то ее французского перевода, который так
никогда и не был обнаружен28.
Как это часто бывает в подобных случаях, истина, пожалуй,
лежит где-то посередине. Безусловно, в конце 1820-х годов Пуш-
кин серьезно занимался английским языком и овладел им в такой
степени, что стал регулярно читать по-английски, покупать англий-
ские книги и переводить английских авторов. Не случайно все ци-
таты из англоязычных авторов на языке оригинала появляются у
него не ранее 1828 года. В то же время его английский язык был
весьма далек от совершенства. По воспоминаниям М.В. Юзефови-
ча, Пушкин сам признавался, что выучил его «самоучкою»29, и
потому знал его как очень способный самоучка — с большими про-
белами, вызванными недостаточным знанием грамматики, ограни-
ченным словарным запасом и инерционным воздействием навы-
ков чтения по-французски. Об этом свидетельствуют однотипные
ошибки почти во всех его переводах с английского. Так, в «Пире
во время чумы» Пушкин неправильно понимает реплику Предсе-
дателя, отсылающую к только что прозвучавшей песне Мэри
(«...none / Fitter to make one sad among his mirth / Than the tune yet
faintly singing through our souls30»; букв.: «...ни одна [из песен) / Не
способна сильнее опечалить среди веселья, / Чем эта песня, до сих
пор негромко звучащая в наших душах»), и превращает ее в обоб-
щающую сентенцию:
...Нет! ничто
Так не печалит нас среди веселий,
Как томный, сердцем повторенный звук1 (5, 353)
Ошибку в грамматическом анализе —ing'oebix форм он допус-
кает и при переводе фразы Луизы о проезжающей мимо телеге
27 Pushkin A Eugene Onegin / Translated from the Russian, with a commentary,
by Vladimir Nabokov Paperback edition in two volumes Vbl IP Commentary and
Index Pnnceton University Press, 1990 P 162—163
2“ Ibid. Vbl. II. P ISO; Nabokov V Notes on Prosody From the Commentary to
his translation of Pushkin's Eugene Onegin. N.Y., 1964 P 26—27.
24 Юзефович M. В Памяти Пушкина С 114
“The Poetical Wbrks of John Wilson//The Poetical Wbrks of Milman, Bowles.
Wilson, and Barry Cornwall. P. 36
Пушкин и Англия
25
смерти, управляемой негром. Если в оригинале девушку пугает
страшное, непонятное бормотание возницы («Не beckon’d on me to
ascend the cart / Fill’d with dead bodies, muttering all the while / An
unknown language of most dreadful sounds31 *»; букв.: «Он манил меня
в телегу, переполненную мертвыми телами, все время что-то бор-
моча на неведомом языке, очень страшно звучащем»), то у Пуш-
кина бормочет не негр, а сами мертвецы:
Лежали мертвые — и лепетали
Ужасную, неведомую речь... (5, 354)’:
С помощью словаря Пушкин способен был правильно понять и
перевести текст средней степени сложности (например, большую
часть сцены из «Города чумы» или стихи Барри Корнуола с их от-
носительно бедным словарем и простым синтаксисом), но явно ис-
пытывал затруднения, когда сталкивался с нетривиальным слово-
употреблением (архаизмы, диалектизмы и т.п.) и усложненными
грамматическими конструкциями. В подобных случаях он, не-
сомненно, предпочитал разбирать текст с помощью перевода-по-
средника, если таковой имелся в его распоряжении, и, как правило,
следовал скорее за ним, нежели за оригиналом. Например, в не-
скольких диалогах из комедии Шекспира «Мера за меру», вклю-
ченных в поэму «Анджело», хорошо заметны лексемы и синтакси-
ческие конструкции, идущие не от английского оригинала, а от
французского прозаического перевода пьесы. Характерно, что
единственную лексическую ошибку в них Пушкин сделал, дове-
рившись французскому переводчику, который неверно передал
фразеологизм «make friends to» (войти в доверие к кому-то, по-
дольститься) как «employer des amis» (использовать / действовать
через друзей)33. Если у Шекспира Клавдио хочет, чтобы.его сестра
Изабелла «подольстилась к суровому наместнику» («Implore her, in
my voice, that she make friends/To the strict deputy» — 1, 2: 170—171),
то у Пушкина, как и во французском переводе, вместо этого речь
идет о каких-то неведомых друзьях: «Скажи, <...> чтоб поспешила/
Она спасти меня, друзей бы упросила...» (4, 254).
11 Ibidem
Целый ряд переводческих ошибок и неточностей в «Пире во время
чумы» отмечен в работах- Gifford Н. Pushkin’s «Feast in the Time of Plague» and
Its Original // The Amencan Slavic and East European Review. 1949. Vbl. 8 P. 37—
46, Terras V. Pushkin's «Feasi dunng the Plague» and Its Original. A structural
confrontation // Alexander Pushkin A Symposium of the 175lh Anniversary of His
Dinh / Ed. by A Kodjak and К Taranovsky. N Y. 1976 P 212-215
31 Oeuvres complies de Shakspeare / Traduites de I'anglais par Leiourneur.
Nouvelle ddition. revue et corrigde par F Guizot et A P, iraducteur de Lord Byron.
Paris. 1821 T VIII. P 170.
26
А Долинин. Пушкин и Англия
Даже если Пушкин знал, что перевод-посредник не отличает-
ся большой надежностью, и имел возможность сравнить его с анг-
лийским оригиналом, он все равно пользовался им как основным
источником. Так Пушкин поступил, скажем, с неточным и устарев-
шим русским переводом аллегорического романа Джона Баньяна
«Путь паломника» («The Pilgrim’s Progress»), первые страницы ко-
торого он вольно переложил в «Страннике»”. В специальной рабо-
те об источниках этого стихотворения А.Г. Габричевский показал,
что в нем, с одной стороны, имеется место, которое передает ори-
гинал точнее, чем русский перевод34 35, а с другой — есть целый ряд
стихов, в которых «выражения почти слово в слово те же, что и в
переводе»36. Явные следы работы именно с переводом обнаружи-
ваются и в не учтенной Габричевским первоначальной редакции
«Странника», где Пушкин еще в нескольких случаях отталкивает-
ся непосредственно от русского источника37. Поэтому выводы
Д.Д. Благого, увидевшего в наблюдениях Габричевского доказа-
тельство того, что «Пушкин пользовался и английским оригина-
лом, и данным русским переводом»38, представляются верными, но
34 Первый русский перевод «Пути паломника» вышел в 1782 году в Мос-
кве под заглавием «Любопытное и достопамятное путешествие Христианина
к вечности чрез многие приключения с разными странствующими лицами пра-
вым путем, где различно изобразуются разные состояния, успехи и щастливыи
конец души Христианина к Богу стремящагося. Сочиненное нааглинском язы-
ке Иоанном Бюнианом А переведено с французского языка». Новая редакция
этого перевода, «исправленная с немецкого языка», вошла в первый том «Со-
чинений Иоанна Бюниана» (с пометой «Издание второе»), выпущенных
Н И Новиковым в 1786—1787 годах и вскоре конфискованных по указу Ека-
терины II В 1819 году новиковские «Сочинения Иоанна Бюниана» были пе-
реизданы в Москве, и именно это. третье, издание сохранилось в библиотеке
Пушкина (Библиотека Пушкина №59 С 17)
" Деепричастный оборот в стихе «Сказал мне юноша, даль указуя перстом»
(3, 311) точно соответствует синтагме «pointing with his finger over a very wide
field», тогда как в переводе слово «перст» опущено
34 См.. Габричевский А «Странник» Пушкина и его отношение к англий-
скому подлиннику // Пушкин и его современники Материалы и исследова-
ния Вып XIX—XX Пг, 1914 С 47. прнмеч I
37 Ср., например
И стал он трепетать и тюкать
Что буду я творить?
<. > тяжкое несносно давит бремя
< . > начал тюкать и трепетать
«Что ми подобает творити9»
тяжкое бремя мое причиною
погибели моей
вместо сна всю ночь воздыхал и тюкал
Русский перевод «Пути паломника»
(1819) — Сочинения Иоанна Бю-
ниана. М . 1819 Ч. I С 11-13
34 Благой ДД. Джон Беньян, Пушкин и Лев Толстой // Пушкин Иссле-
дования и материалы. М . Л . 1962 Т IV С 54
целу ночь все плакал и вздыхал
«Странник» (Акад III. 2, 979—9802
Пушкин и Англия
27
недостаточными. Скорее здесь можно говорить о радикальном пе-
ределке архаичного переводного текста, к которому отчасти восхо-
дит стилизованный язык «Странника», тогда как английский ори-
гинал отражается в стихотворении лишь одной малозначимой
деталью.
Недостаточное знание английского языка и, как следствие, не
всегда верное понимание оригинала во многих случаях весьма бла-
готворно влияли на сам ход творческого процесса, ибо активи-
зировали творческую фантазию Пушкина, заставляли его домыс-
ливать недостающие элементы или создавать собственные их
заменители. Так, можно предположить, что песней Мэри в «Пире
во время чумы» мы не в последнюю очередь обязаны обильным
шотландским диалектизмам подлинника, которые Пушкин в Бол-
дине, без специальных пособий и словарей, едва ли имел возмож-
ность перевести. Допущенные при переводе Вильсона граммати-
ческие и лексические ошибки, о которых мы упоминали выше, в
конечном счете получают определенное художественное обоснова-
ние, входя в новую систему смысловых отношений и соответствий,
мотивированных не столько оригиналом, сколько структурно-те-
матическими связями внутри «Пира во время чумы» и его контек-
стов. Г. Гиффорд уже писал о том, что пушкинский смелый образ
говорящих мертвецов, зовущих к себе Луизу,— это поэтическая
удача, оживляющая описание, несмотря на то что образ этот по-
явился вследствие оплошности39. К этому следует добавить, что он
не просто «украшает» монолог Луизы, но и входит в разветвленную
сеть мотивов, связанных с одной из главных тем как «Пира...», так
и цикла «маленьких трагедий» (и, шире, всего творчества Пушки-
на 1830—1831 годов), — с двойной темой «вызывания мертвыми —
живых, а живыми — мертвых»40.
Не исключено, что сама продуктивность воздействия на Пуш-
кина Байрона и Шекспира в 1820-е годы не в последнюю очередь
объясняется тем обстоятельством, что он, по сути дела, имел дело
не с Байроном, а с его переводчиком А. Пишо, не с Шекспиром, а
с Летурнером и Гизо, а также с сопутствующей литературой, в ос-
новном на французском языке. Вместо изучения оригиналов Пуш-
кин руководствовался их иноязычными прозаическими переложе-
ниями и чужими критическими оценками, что позволяло ему
создавать для себя идеальные модели творчества обоих поэтов, аб-
страгированные от поэтического языка оригинала, и выделять в
них те свойства, которые были созвучны его собственным художе-
ственным установкам. В результате он получал возможность интег-
” Gifford Н Pushkin’s «Feast in the Time of Plague» and Ils Original P 45
40 Подробнее см. С. 117—129 наст изд.
28
А Долинин. Пушкин и Англия
рировать новые темы, структурные принципы и композиционные
приемы в свою поэтическую систему, которая при этом развивалась
независимо от Байрона или Шекспира. Работая в 1820-е годы с
французскими переводами-посредниками, Пушкин неизменно
обращает внимание на «изобретение», «план», «систему» авторитет-
ных текстов, и его «шекспиризм» или «байронизм» в основном ог-
раничиваются областью архитектоники.
Наиболее яркий и, как ни странно, наименее изученный при-
мер подобного присвоения чужого — влияние «комических поэм»
Байрона на замысел «Евгения Онегина»'”. Известно, что, сообщая
Вяземскому о начале работы над «романом в стихах» в 1823 году,
Пушкин отметил сходство этой формы с «Дон Жуаном» (10, 57), а
в предисловии к отдельной публикации первой главы писал, что
она «напоминает “Беппо”, шуточное произведение мрачного Бай-
рона» (5, 427). В то же время, отвечая на критику А.А. Бестужева,
он резко возразил против сравнения «Евгения Онегина» с поэмой
Байрона: «Никто более меня не уважает “Дон-Жуана” (первые пять
песен, других не читал), но в нем ничего нет общего с “Онегиным”»
(10, 104). В этих суждениях Пушкина на самом деле нет никакого
противоречия. «Евгений Онегин» действительно не имеет ничего
общего ни с авантюрно-эротическим сюжетом «Дон Жуана», ни с
характерами его героев, ни с центральной для Байрона установкой
на тотальное сатирическое осмеяние всех общественных институ-
•" Интересные соображения о преемственной связи «Евгения Онегина» с
«Дон Жуаном» в том, что касается формы, манеры повествования, структуры,
отношения автора к своему тексту, были высказаны в московском докладе
американского исследователя Л.Н Штильмана, вызвавшем большой перепо-
лох в советском литературоведении (см.. Штильман Л Н Проблемы литератур-
ных жанров и традиций в «Евгении Онегине» А С Пушкина Препринт //
Атепсап Contributions to the Fourth International Congress ofSlavists Moscow.
September 1958 Mouton's-Gravcnhage, 1958. C 12—23) Типологические парал-
лели, объясняющиеся общностью жанровых установок и моделей, обсуждались
в работе. Vickery W N. Byron’s Don Juan and Pushkin’s Evgeni) Onegin- The Question
of Parallelism//Indiana Slavic Studies. 1967. Vbl 4. P 181 — 191 Дж Гаррард срав-
нивал письмо Татьяны с прощальным письмом Джулии в Первой песни «Дон
Жуана» и пытался доказать, что в образах обеих героинь есть «множество па-
раллелей и созвучии» (см рус пер Гаррард Дж Сравнительный анализ геро-
инь «Дон Жуана» Байрона и «Евгения Онегина» Пушкина // Вопросы ли-
тературы. 1996 № 6. С 153—177), против чего возражала Н.В. Драгомирецкая
в книге. Драгомирецкая Н В. АС Пушкин «Евгений Онегин». Манифест
диалога-полемики с романтизмом. М., 2000. Некоторые конкретные переклич-
ки между «Евгением Онегиным» и поэмами Байрона отмечены в работах
В С Баевского I) Присутствие Байрона в «Евгении Онегине» // Известия РАН.
1996 Т 55. № 6 С 4—14, 2) О присутствии Байрона в «Евгении Онегине» //
Sludia metrica et роеиса Сборник статей памяти П А Руднева СПб , 1999.
С 214—223, 3) Байрон // Онегинская энциклопедия / Под общей рсд
Н.И. Михайловой М . 1999 Т 1 A-К. С. 75-80
Пушкин и Англия
29
тов, нравов и верований, которого требовал от Пушкина декабрист
Бестужев. Однако в том, что касается пушкинской «формы плана»,
самой структуры повествования, где ведущую роль играет образ
«забалтывающегося» автора, «Евгений Онегин» во многом следует
за «Дон Жуаном», явившимся для него моделью и катализатором.
Как резюмировал В.М. Жирмунский, «композиционный замысел
“комической поэмы” отражается в характере отступлений, в игре
с сюжетом. Ее манера повествования определяет собой ирониче-
ский тон поэта-рассказчика по отношению к герою и событиям его
жизни»'’2. К манере «Дон Жуана», в котором Пушкин, вслед за
Вальтером Скоттом, усматривал «удивительное шекспировское
разнообразие» (7, 50)41 * * 44 45, восходят важные особенности поэтики
«Евгения Онегина»: деление текста на нумерованные строфы,
стилевое многоголосье, не исключая и резких, снижающих перехо-
дов от «поэтического» к «прозаическому»44; прерывание рассказа
всевозможными отступлениями в духе Стерна (байроновское
digression), в которых иногда обнаруживаются тематические парал-
лели45; автометаописательные комментарии, особенно в концовках
глав46; игра с «чужой речью» (цитаты, реминисценции, пародии,
*’ Жирмунский В М. Байрон и Пушкин; Пушкин и западные литературы.
(Избранные труды). С. 218
41 В некрологической заметке «Характер Лорда Байрона» (1824) Вальтер
Скотт писал, что все, кто знаком с «Дон Жуаном», согласятся с тем, что он так
же разнообразен, как Шекспир («As various in composition as Shakespeare himself
(this will be admitted by all who are acquainied with Don Juan) he has embraced every
topic of human life .»). Эта заметка была напечатана во франкфуртском изда-
нии сочинений Байрона, которое Пушкину подарил А. Мицкевич (Sir Waller
Scon A Character of Lord Byron // The Works of Lord Byron Complete in One
Vblume Francfort О M , 1826. P. XIII—XIV Библиотека Пушкина. № 697. С 182).
Пушкин должен был знать и ее русский перевод в «Московском телеграфе»
(1825 Ч. 1. № 1. Отд. 1. С. 28-34)
44 Ср., например, знаменитую концовку строфы XVII шестой главы «Ев-
гения Онегина» («Все это значило, друзья: / С приятелем стреляюсья» — 5, 109)
и концовку строфы CXLV1II Второй песни «Дон Жуана», где поэтический пор-
трет героя, данный с точки зрения «дикарки» Гайде, снижается стихами: «In
short, he was a very pretty fellow, / Though his woes had turned him rather yellow»
4’ Любопытно суждение о «Дон Жуане» У Хэзлитта, с которым Пушкин
мог познакомиться уже ближе к концу работы над «Евгением Онегиным»' «Го-
ворят, что это “Тристрам Шенди" в стихах; скорее, это поэма, написанная о
<-амои себе» (Hazhtt W. The Spin! of the Age. P 19, note). He из этого ли замеча-
ния вышли идеи В Б Шкловского о «Евгении Онегине» как стернианском
романе’’ По Шкловскому, Пушкин, усложняя роман отступлениями, следовал
Стерну, «по всей вероятности, через влияние Байрона, разработавшего тот же
прием» (Шкловский В. «Евгений Онегин» (Пушкин и Стерн) // Очерки по поэ-
тике Пушкина Берлин. 1923 С 210).
46 См. об этом. Штильман Л.Н Проблемы литературных жанров и тради-
ции в «Евгении Онегине» А С Пушкина. С 19—20
30
А. Долинин Пушкин и Англия
иноязычные вкрапления и т.д.) Как «смиренно сознался» сам
Пушкин в «Опровержении на критики», две выпущенные строфы
в «Дон Жуане» послужили образцом для пропущенных строф в
«Евгении Онегине» (7, 122). То же самое можно утверждать и в
отношении ряда других приемов — например, авторских обраще-
ний к читателям и собратьям по перу, иронических a parte в скоб-
ках, каталогов имен и предметов, межстрофических enjambement^1.
Сама творческая история «Дон Жуана» — поэмы, писавшейся
пять лет с перерывами, публиковавшейся по частям и оставшейся
неоконченной, — была для Пушкина ориентиром и фоном игры с
читательскими ожиданиями. Очевидно, именно ее он имел в виду,
когда писал в предисловии к первой главе «Евгения Онегина», что
это «большое стихотворение», несколько «песен, или глав» которо-
го уже готовы, «вероятно, не будет окончено» (5, 427). По наблю-
дению Л.Н. Штильмана, явная параллель к «Дон Жуану» (на кото-
рую сам Пушкин намеревался указать в примечаниях к полному
изданию романа 1833 года'”*) есть и в заключительной строфе пер-
вой главы47 48 49. Подобно последней строфе Первой песни «Дон Жуа-
на», она содержит ироническое напутствие автора своему творению
на манер первой из «Скорбных элегий» Овидия:
Иди же к невским берегам,
Новорожденное творенье,
И заслужи мне славы дань:
Кривые толки, шум И брань1 (5, 30)
В «Дон Жуане» сходное обращение дано в кавычках («Иди,
книжка, прочь из моего уединения1 / Я посылаю тебя по водам, иди
своим путем! / И если, как я думаю, ты хороша по своему духу, /
Мир найдет тебя много дней спустя»), ибо, как объясняет ниже
Байрон, оно представляет собой цитату из его заклятого врага Ро-
берта Саути («Первые четыре стиха написал Саути, каждую строч-
ку / Ради Бога, читатель, не спутай их с моими»), Байрон издева-
ется над претензиями благопристойного «поэта-лауреата» на роль
47 О переносах из строфы в строфу у Пушкина как особом приеме, нару-
шающем читательские ожидания, см. Томашевский Б.В. Строфика Пушкина
//Пушкин Исследования и материалы М.; Л., 1958 ТИС 114—116. В «Дон
Жуане», как и в «Евгении Онегине», этот прием используется редко и создает
резкий ритмический эффект (ср , например, строфы VI и VII Второй песни или
VIII—IX песни Пятой)
48 См запись в рукописных примечаниях и поправках к тексту для изда-
ния 1833 года «Конец первой песни (из D J )» (Акад. VI, 534)
49 Штилъман Л Н Проблемы литературных жанров и традиций в «Евгении
Онегине» А.С Пушкина С 20
Пушкин и Англия
нового Овидия, которую он присваивает себе как современному
певцу «науки страсти нежной» и изгнаннику par excellence. Пушкин
же цитирует не Саути (для него нерелевантного), а сам байронов-
ский прием, актуализируя его классический подтекст и уподобляя
себя двум прославленным изгнанникам: подобно тому как Овидий
посылал свое творенье из Том в Рим, а Байрон — из Италии в Ан-
глию, он шлет «Евгения Онегина» из ссылки «к невским берегам»,
куда, говоря словами «Скорбных элегий», ему, «увы, доступа нет
самому».
Важно, что отсылка к «Дон Жуану» появляется в строфе, где,
как писал Ю.М. Лотман, декларированы «важнейшие творческие
принципы поэта: свободное движение плана действия <...> и прин-
цип совмещения противоречий»50. Определенные проявления этих
же принципов Пушкин должен был заметить и у Байрона, особен-
но в том, что касается изменений планов и композиционных реше-
нии. Называя свою Музу «своенравной феей» (песнь IV, строфа
LXXIV; ср. в седьмой главе «Евгения Онегина»: «С моею музой
своенравной» — 5, 123), Байрон в Первой песни «Дон Жуана»
объявлял, что его поэма будет построена как классический эпос из
двенадцати книг и трех эпизодов (строфа СС); во Второй уточнял,
что число песен может дойти до двадцати четырех (строфа CCXVI);
в конце Третьей сокрушался, что пишет «слишком эпично», и пред-
лагал разделить песнь надвое (строфа CXI), в Четвертой сообщал,
что у него вообще нет никакого плана, кроме нового для него на-
меренья «предаваться мимолетному веселью» (строфа V); в Двенад-
цатой (которая, согласно первоначальному замыслу, должна была
стать последней) неожиданно утверждал, что собственно поэму, в
которой будет сотня песен, он еще не начал писать и только рабо-
тает над ее планом, а известные читателю части — это лишь вступ-
ление к ней, «прелюдии», «проба струны или двух на лире» (стро-
фы LIV—LV, LXXXVI1). В 1830—1831 годах, когда Пушкин обдумы-
вал завершение или продолжение «Евгения Онегина», он знал — из
прочитанного им по-французски собрания писем и дневниковых
записей Байрона, изданного Томасом Муром51, — о неосуществ-
Лотман Ю М. Роман А.С Пушкина «Евгений Онегин» Комментарий
//Лотман Ю.М Пушкин СПб. 1995. С 586
51 Memoires de Lord Byron, publics par Thomas Moore, traduits de 1'Anglais par
M-mc Louise Sw.-Belloc Pans, 1830 (Библиотека Пушкина. № 696. С 182). Имея
в виду книгу Мура, 27 мая 1830 года П.А Вяземский писал жене из Петербур-
г<* в Москву, где тогда находился «жених»-Пушкин; «Я теперь читал в запис-
ках о Байроне эпоху его женитьбы, и сердце часто сжималось от сходства с
нашим женихом» (Вяземский ПА Письма к жене за 1830 год / Прсдисл и ком-
мент М С. Боровковой-Майковой // Звенья Сборники материалов и докумен-
тов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX пека М . Л ,
32 А. Долинин. Пушкин и Англия
ленных и весьма противоречивых планах продолжения и заверше-
ния «Дон Жуана». В письме к Джону Мьюрри от 16 февраля 1821
года Байрон сообщал, что он намеревался отправить своего героя
в путешествие по Европе, сделав его «cavalier servente» в Италии,
«причиной развода» в Англии, вертерианцем в Германии. Кончить
свой путь Дон Жуан должен был во время Французской револю-
ции, «как Анахарсис Клотц», то есть на гильотине, где кончил
жизнь неистовый атеист52. При этом Байрон добавляет, что еще не
решил, каким будет конец героя: окажется ли он в аду, как того
требует испанская легенда, или в несчастливом браке53. Как мож-
1936. [Вып.] VI С. 261) Как явствует из другого письма Вяземского без даты,
написанного, по всей вероятности, в первой половине июня, Вера Федоровна
передала слова мужа Пушкину, который сам тогда читал ту же книгу. «. Сле-
довательно, у вас есть записки Байрона или о Байроне. Ты пишешь, что и у
Пушкина сердце сжимается от сходства» (Пушкин в письмах П.А. Вяземско-
го к жене (1830—1838). [Отрывки из писем] / Публ , предисл и коммент. В Не-
чаевой//Литературное наследство Т 16/18 АС Пушкин. С 806)
52 О том, что «бедный Дон Жуан» должен кончить свои дни «на гильоти-
не во время Французской революции», Байрон рассказывал и капитану Мел-
вину, чью книгу «Разговоры с Байроном» Пушкин, скорее всего, читал еще в
Михайловском, в 1825 году (см. Conversations of Lord Byron: Noted during a
residence with his Lordship at Pisa, in the years 1821 and 1822, by Thomas Medwin,
Esq. ...A New Edition London, 1825. Vbl 1 P. 240, фр nep.: 1825). В связи с сю-
жетом «Евгения Онегина» следует отметить, что, согласно записям Мелвина,
Байрон одно время предполагал завершить петербургские эпизоды поэмы тем,
что Дон Жуан убивает на дуэли «молодого русского» и уезжает из России в
Западную Европу (Ibid. Р. 249) Книга Медвина была хорошо известна в Рос-
сии (см об этом. Козмин Н.К. Примечания к историко-литературным, крити-
ческим, публицистическим и полемическим статьям и заметкам //АС Пуш-
кин. Сочинения. Изд. Имп Акад. Наук (АН СССР). Т IX (2) Л , 1929 С 668,
Алексеев М.П Русско-английские литературные связи С 459, примеч 72). В
конце 1824-го — начале 1825 года Пушкин трижды просил брата прислать ему
ее французский перевод и, надо полагать, в конце концов добился своего. О
том, что он читал «Разговоры с Байроном» до 1827 года, свидетельствует фра-
за в «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях» (1827) «Байрон не мог изъяс-
нить некоторые свои стихи» (7, 40), — которая восходит к следующей записи
Медвина: «Я попросил Лорда Байрона объяснить мне смысл одного пассажа в
“Пророчестве Данте” Он рассмеялся и сказал “Наверное, я что-то имел в
виду, когда это писал, и, уверяю Вас, тогда понимал написанное"» (Conver-
sations of Lord Byron. Vbl. 1. P. 233).
53 «Je pretends faire faire A mon h£ros son tour d’Europe, avec le melange
convenable de sieges, batailles et avenlures, et le faire finir, comme Anacharsis Cloots,
dans la Evolution fran^aise. A combien de chants cela pourra s’dtendre, e'est ce que
j’ignorc, et meme (en supposant que je vive assez), je ne sais si je 1’acheverai
N’importe, e’est li mon plan. Je veux en faire un cavalierservente en Italic, une cause
de divorce en Angleterre, et une sennmentale figure й la Wferther en Allemagne, de
fa<;on й тенге en relief les ridicules de la societd en chacun de ces pays, et A ddvelopper
mon homme, graduellemcnt gatd et blast!, i mesure qu’il vieillit, amsi que cela doit
Пушкин и Англия
33
но заметить, с этими планами перекликаются некоторые недоосу-
шествленные или потенциальные варианты развития сюжета «Ев-
гения Онегина», — долгое путешествие героя, его участие в декаб-
ристском восстании, адюльтер54.
Байрон в «Дон Жуане» постоянно колеблется между двумя по-
вествовательными стратегиями. С одной стороны, эпическая тра-
диция и легенда о Дон Жуане побуждают его искать способ «зак-
рыть» сюжет одним из двух возможных финалов — гибелью или
женитьбой героя (ср. в строфе IX Третьей песни поэмы: «Все тра-
гедии заканчиваются смертью, / Все комедии кончаются женить-
бой»). С другой стороны, линейная авантюрная фабула (которая
допускает нанизывание событий, стремящееся к бесконечности) и
стернианская техника задержки действия отступлениями дневни-
кового типа позволяют длить повествование бесконечно долго,
откладывая ожидаемую развязку все дальше и дальше, до гипоте-
тической сотой (или тысячной) песни. Судьба распорядилась так,
что «Дон Жуан» получил открытый финал вполне в духе Стерна.
Для читателей XIX века, не знавших начатой Байроном Семнадца-
той песни, поэма обрывалась «на самом интересном месте»: герой,
подобно Йорику из «Сентиментального путешествия», протягивал
руку в темной спальне и обнаруживал, что перед ним не привиде-
ние, а замужняя светская дама, готовая ему отдаться.
По тонкому замечанию А.С. Немзера, начиная «Евгения Оне-
гина», Пушкин читал «Дон Жуана» как «открытое» повествование,
которое в то же время может — «в любой момент — обрести впол-
не определенный сюжетный итог», и «композиционная двойствен-
ное гь» его романа восходит именно к этим структурным особенно-
стям поэмы Байрона55. Согласимся с А.С. Немзером и в том, что
оборванная концовка «Евгения Онегина» в определенной степени * 4
etгс. Je n'ai pas encore determine si je le ferai fimr par 1'enfer, ou par un mauvais
manage; ignorant quel est le pire? C'esl en enter que la traduction espagnol le mene,
probablement par altegone A 1’autre 6tat» (Mdmoires de Lord Byron T. IV. P 310;
курсив оригинала) Русский перевод письма см . Байрон Дж.Г Дневники.
Письма / Изд подгот 3 Е Александрова и др. М., 1963. С 229—230.
4 Как следует из анонимной рецензии на последнюю главу «Евгения Оне-
гина» в «Литературных прибавлениях к “Русскому Инвалиду”» (1832 № 22,
16 марта), читатели ожидали продолжения романа именно по модели «Дон
Жуана»: «Некоторые <. > думали, что Евгении Онегин должен был объехать це-
-ibiii свет и говорить о разных странах его или эпиграммами, или выходками
поэтического восторга; другие назначали ему на каждой станции < > донжуа-
новские похождения: словом, ожидали, что это будет la chromque scandaleuse
современной эпохи Евгений Онегин обманул их ожидания» (цит по Пушкин
в прижизненной критике 3-е изд Т 3 1831 —1833. СПб , 2003 С. 169)
'5 См Немзер А «Евгений Онегин» и творческая эволюция Пушкина//
Одиссей: Человек в истории М , 1999 С 289—290.
34
А. Долинин. Пушкин и Англия
перекликается с непредумышленным обрывом повествования в
Шестнадцатой песни «Дон Жуана», получившей статус финальной
из-за того, что автор рано оставил «праздник жизни»: «...мнимая
незавершенность пушкинского романа становилась эквивалентом
реальной незавершенности байроновской поэмы»56. Сама сцена в
будуаре Татьяны тогда может рассматриваться как инверсия сце-
ны в спальне Дон Жуана — любовная драма пародирует (в тыня-
новском смысле) фривольный фарс.
Отзываясь в 1824 году на смерть Байрона в письме к Вязем-
скому, Пушкин подчеркивал резкие изменения в его поэзии:
«...постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал —
пропел и замолчал; и первые звуки его уже не возвратились — после
4-й песни Child-Harold Байрона мы не слыхали, а писал какой-то
другой поэт с высоким человеческим талантом» (10, 74). Очевид-
но, что в это время (когда у него были готовы только две главы
«Евгения Онегина») он стремился дистанцироваться от позднего —
«другого», «созревшего» — Байрона, то есть от автора «Дон Жуана»,
который в Первой же песни поэмы напоминал, что ему исполни-
лось тридцать лет, и прощался с ушедшими «днями любви», с
«маем» своей «жаркой юности», когда его «сердцем владела страсть,
а умом — рифмы» (строфы CCXI11—CCXV11). Два года спустя, в
конце шестой главы, Пушкин сам, подобно Байрону, прощается с
«весной своих дней», напоминает, что ему скоро тридцать лет, и
говорит о том, что пускается «ныне в новый путь / От жизни про-
шлой отдохнуть» (5, 119). О наступившей трезвой зрелости, проти-
вопоставляя ее «жару» и «волшебной тоске» юности, он писал и в
«Путешествии Онегина»:
Какие б чувства ни таились
Тогда во мне — теперь их нет:
Они прошли иль изменились. .
Мир вам, тревоги прошлых лет!
В ту пору мне казались нужны
Пустыни, волн края жемчужны,
И моря шум, и груды скал,
И гордой девы идеал,
И безыменные страданья...
Другие дни, другие сны;
Смирились вы, моей весны
Высокопарные мечтанья,
И в поэтический бокал
Воды я много подмешал. (5, 174)
% См. Немзер А «Евгении Онегин» и творческая эволюция Пушкина.
С 296
Пушкин и Англия
35
Нельзя не согласиться с Л.Н. Штильманом, писавшим, что
тема наступившей зрелости в «Евгении Онегине» — данная «без
элегических затей», в автобиографическом аспекте — идет от «Дон
Жуана» и что в обоих случаях она подчеркивает «переход от одно-
го жанра к другому, от одной поэтики к другой»57. Сходство здесь,
однако, представляется куда менее значимым, чем смещение. Пе-
реход от юности к зрелости в «Дон Жуане» есть свершившийся
факт, главная предпосылка и мотивировка текста, определяющая
образ автора и его отношение к своим героям. Трезвомыслящий до
цинизма, навсегда расставшийся с пылкими романтическими чув-
ствами и мечтами, разочарованный и пресыщенный автор остает-
ся неизменным на протяжении всего повествования; меняться же
дозволяется только его юному и наивному герою, который, по за-
мыслу Байрона, должен с возрастом становиться все более «gate и
blase» — все более развращенным и пресыщенным, — то есть дол-
жен постепенно приближаться к авторской позиции. Такой же пе-
реход у Пушкина — это не предпосылка, а один из важнейших ито-
гов романа, его центральное сюжетное событие, приуроченное к
гибели юного Ленского и влекущее за собой перенос авторского
внимания с героя, подражающего «певцу Гяура и Жуана», на герои-
ню. Пушкинский повзрослевший автор не теряет способность чув-
ствовать, но обретает «иные желания», «новую печаль», «другие
сны» и в конце концов снова сближает себя с Онегиным, когда тот
преодолевает свой наигранный и стерильный «байронизм».
Для того чтобы уяснить себе, развить и обыграть основные
принципы и приемы повествовательной стратегии Байрона, Пуш-
кину было вполне достаточно французского прозаического пере-
вода. Показательно, что единственная цитата из «Дон Жуана» в
«Евгении Онегине» — стих «Унижусь до смиренной [черновой ва-
риант: презренной — Акад. VI, 578] прозы» (гл. 3, строфа XIII; ср.:
«If ever 1 should condescend to prose» — Песня I, строфа CC1V)58 —
имеет, как показал В.Д. Рак, не английский, а французский источ-
ник, где к слову «проза» добавлен эпитет «vile» (презренная, ни-
чтожная, убогая), отсутствующий в оригинале* 5’. Правда, сатири-
” Штильман Л.Н Проблемы литературных жанров и традиций в «Евгении
Онегине» А.С. Пушкина. С. 22
5' Там же. С. 19.
” См. Рак В Д. Заметки к теме «Байрон и Пушкин» 11. «Унижусь до пре-
зренной прозы» // Рак В.Д Пушкин, Достоевский и другие С. 100—111.
Добавим, что «смиренная проза» — это калька с другого английского и фран-
йузского клише «humble prose», часто употреблявшегося в XIX веке при про-
тивопоставлении прозы и поэзии. Ср , например, в пятой главе «Сен-Ронанс-
ких вод» Вальтера Скотта «Тугге! disclaimed, with earnestness and gravity, the
charge of poetry, and professed, far from attempting the art itself, he read with
36
А Долинин Пушкин и Англия
ческое описание высшего света в строфах XXIV—XXVI восьмой
главы «Евгения Онегина» строится на той же анафоре, что и сход-
ный по значению и функции перечень гостей на светском рауте в
строфах LXXXIV—LXXXVIII Тринадцатой песни «Дон Жуана»
(«Тут был...», «Тут были...», «Тут было ..» и «There was...», «There we-
re .»)“, но эти строфы были написаны Пушкиным очень поздно,
осенью 1830 года в Болдине, когда он уже овладел английским язы-
ком и несомненно посмотрел, как «сделан» оригинал На более
ранних стадиях работы над романом он могтолько строить догадки
о поэтическом языке «Беппо» и «Дон Жуана», полагаясь на сужде-
ния авторитетных французских переводчиков и критиков, в первую
очередь Амадея Пишо, утверждавшего в предисловии к французс-
кому изданию сочинений Байрона, что главное достоинство его
«комических поэм» — это «полностью испаряющаяся в переводе»
прелесть стиля, отличающегося «легкостью и естественностью»
(«1’aisance et le naturel»). В «Беппо», например, «фривольный тон
фамильярного разговора сохраняется несмотря на меру версифи-
кации»61. Ставя перед собой задачи, якобы успешно решенные
этим воображаемым Байроном, и вступая с ним в творческое со-
ревнование, Пушкин создавал собственный легкий и естественный
стиль «романа в стихах», весьма далекий от реального прототипа,
но опосредованно обязанный ему своим рождением.
С другой стороны, обращение Пушкина непосредственно к
английской поэзии в 1830-е годы, его попытки освоить новые для
него поэтические языки приводят к обратным результатам. В слу-
чае с «Прогулкой» Вордсворта, «Марцианом Колонной» Барри
Корнуола и вступлением к «Чайльд Гарольду» Байрона дело не идет
дальше черновых подстрочных переводов62; неотделанными
reluctance all but the production of the very first-rate poets, and some of these — he
was almost afraid to say — he should have liked better in humble prose» (Scon Walter.
Saint Ronan’s Well / Ed by M Weinstein Edinburgh Edition of Waverley Novels.
Vbl 16 Edinburgh, N Y., 1995 P 46) В предисловии к своим переводам Байро-
на на французский язык Амадей Пишо оправдывал решение передать стихи
прозой риторическим вопросом «L'humble prose ne vaut-elle pas mieux que les
vers mediocres’’» (Pichot Amedee Essai sur le genie et le caractere de Lord Byron //
Oeuvres de Lord Byron. Cinquidme edition, entierement revue et corrigee Par A P. T,
prdcedec d'unc notice sur Lord Byron, par M Charles Nodier Paris, 1823 T I
P 182).
“ Заимствование было отмечено в комментарии В.В Набокова к «Eeie-
нию Онегину» (Pushkin Л Eugene Onegin / Translated from the Russian, with a
commentary, by Vladimir Nabokov. Vbl II Part 2 P 194) и, независимо от него, в
заметках А А Ахматовой о восьмой г паве романа (Ахматова А Сочинения В
2т М. 1987 Т 2 Проза Переводы С 138)
м Pichot Amddee Essai sur le g6me et le caractere de Lord Byron P 134
“ Рукою Пушкина С 90—92, 94—103
Пушкин и Англия
37
остаются переводы начала «Медока в Уэльсе» («Madoc in Wales») и
«Гимна Пенатам» («Hymn to the Penates») Саути, драматической
сцены Барри Корнуола «Сокол» («The Falcon, a Dramatic Sketch»),
«Жалобы» Кольриджа («Complaint»). Особый интерес представля-
ет неудачная попытка Пушкина перевести в 1833 году первую сце-
ну комедии Шекспира «Мера за меру», основная проблематика ко-
торой — конфликт правосудия и милосердия — в то время его
крайне занимала. Он довольно верно передает обший смысл всту-
пительного монолога Дука, хотя и подвергает его существенным со-
кращениям (15,5 стихов у Пушкина против 19 стихов оригинала),
затем точно переводит короткие реплики Эскала, Дука и Анджело
и наконец обрывает работу, споткнувшись о достаточно сложно по-
строенную шекспировскую фразу, открывающую второй монолог
Дука.
Angelo,
There is a kind of character in thy life.
That to th’ observer doth thy history
Fully unfold (I, 1: 26-29) -
(букв.: «Анджело, в твоей жизни есть такой характер, который пол-
ностью раскрывает наблюдателю твою историю»). Вариант Пуш-
кина, отталкивающийся от ошибочного французского перевода
этой фразы61, неудовлетворителен во всех отношениях («Анджело,
жизнь твоя являет / То, что с тобою совершится впредь» — 3, 256)
и показывает, насколько чужд и неудобен ему шекспировский
стиль, которому он не находит русского эквивалента. Только дис-
танцировавшись от Шекспира, только вольно пересказав основную
сюжетную линию «Меры за меру» в поэме «Анджело» (причем пе-
ресказав. как показал Ю.Д. Левин, не столько по оригиналу, сколь-
ко по прозаическому переложению для детей Чарльза Лэмаи), —
другими словами, только приспособив «чужое» к «своему», — Пуш-
кин смог творчески освоить шекспировскую проблематику и даже
ввести в повествование фрагменты перевода комедии.
В собственно авторской речи «Анджело» отголосков «Меры за
меру» относительно немного, и все они стилистически маркирова-
ны с помощью сравнений и метафор как архаизированное «чужое
слово». Когда рассказчик в начале поэмы, описывая мягкое, бла-
годушное правление Дука, сравнивает его с «дряхлым зверем», а
1,1 Ср «Angela voire conduite passee prdsenle un charactire oil I’oeil observatcur
Pcui lire d’avancc toute la suite de votre vie» (Oeuvres completes de Shakspeare
т VIII p 158)
ы Левин ЮД. Шекспир и русская литература XIX века С 58—59
38 А Долинин Пушкин и Англия
распустившийся народ, начавший «щелкать по носу правосу-
дие», — с младенцем, кусающим грудь кормилицы (4, 252), за эти-
ми тропами стоит источник — монолог Герцога в первом акте ко-
медии:
Wfe have strict statutes and most biting laws < ..>
Which for this fourteen years we have let slip;
Even like an o’ergrown lion in a cave,
That goes not out to prey < >
And Liberty plucks Justice by the nose.
The baby beats the nurse, and quite athwart
Goes all decorum (1,3 19,21-23,29-31)
Непосредственно к Шекспиру восходит и метафорическое опи-
сание лицемерных молитв Анджело: «Устами праздными жевал он
имя Бога» (4, 259), которое представляет собой перифразу соб-
ственных слов героя: «. .Heaven tn my mouth, / As if 1 did but only
chew his name» (11, 4: 4—5). В остальном же стиль повествования —
это характерный для Пушкина быстрый рассказ, временами окра-
шенный легкой иронией по отношению к самой его фабуле. Зато
прямая речь всех основных персонажей поэмы (занимающая при-
мерно 60% текста), как показывает сопоставление с соответствую-
щими фрагментами «Меры за меру», представляет собой не пуш-
кинскую вольную переделку, а выборочный перевод Шекспира. Из
280 стихов, содержащих прямую речь, не имеют соответствия в
первоисточнике лишь 4 стиха в первом монологе Анджело, а так-
же 13 — в заключительной части поэмы, которая, как неоднократ-
но отмечалось ранее, по смыслу отклоняется от финала комедии и
выводит на первый план мотив милосердия65. Пушкин передает
шекспировский текст со степенью точности, которая не отличает-
ся от других его переводческих опытов, а в некоторых пассажах
даже превосходит их. Вопреки сложившемуся в пушкинистике
мнению, он не превращает «Меру за меру» в стихотворную новел-
лу, а создает особый жанровый и видовой гибрид: поэтическое
6S См.: Левин ЮД Шекспир и русская литература XIX века С 62, Лот-
ман Ю М. Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело» // Лотман Ю М
Пушкин СПб.. 1995 С 250 К наблюдениям исследователей следует добавить,
что оскорбленная Изабела в заключительной сцене «Анджело» просит у Дука
милости (« . Помилуй, государь' / Ты щит невинности, ты милости алтарь, /
Помилуй!. » — 4, 271), тогда как у Шекспира она просит правосудия («Justice,
О royal duke' Vhd your regard / Upon a wrong’d, I'd fain have said, a maid' / < >
justice'Justice'Justice'Justice'» — V, I 21—22.26) Подробнее см C 151 — 153
наст изд
Пушкин и Англия 39
повествование в «Анджело» вбирает в себя драматический диалог,
точно так же как вольный пересказ шекспировской комедии вби-
рает в себя фрагменты ее перевода. На неоднородную жанровую
природу поэмы прямо указывает драматизированная форма трех ее
ключевых сцен, в которых Изабела разговаривает с Анджело и со
своим братом, приговоренным к смертной казни. Они столь резко
отделены от авторского новеллистического повествования именно
потому, что являются большими цитатами из «Меры за меру» и
образуют особый пласт текста — драматический по жанру и пере-
водной по типу соотнесенности с источником66.
Обсуждая пушкинские переводы 1820-х годов из французской
лирики, Е.Г. Эткинд заметил, что Пушкин, как правило, стремил-
ся освободить переводимое стихотворение «от того, что представ-
лялось ему случайным. Он хотел дать жанр оригинала в чистом, бес-
примесном виде и потому иногда редактировал оригинал»67. В
отношении же большой драматической формы английских авторов
установка Пушкина в 1830-е годы прямо противоположна: он раз-
рушает жанр оригинала, перекодирует его, смешивает с чужерод-
ными элементами, включает в новые контексты. Из огромной дра-
матической поэмы Вильсона он вырезает одну небольшую сцену,
превращая ее в «маленькую трагедию»; из пятиактной шекспиров-
ской комедии он воспроизводит лишь около 250 стихов, помещая
их в новеллистическую рамку и подчиняя художественной логике
поэмы. Характерно, что, переводя целые сцены из «Меры за меру»
в «Анджело», Пушкин не переходит на белый пятистопник, а со-
храняет рифмованный шестистопный ямб, которым ведется по-
вествование, — язык поэмы как бы стирает обязательный жанро-
образующий признак шекспировской драмы, в новой системе
оказавшийся ненужным.
Разрушению жанра сопутствует у Пушкина та же «редактура»
оригинала, которая в переводах лирики, по мнению Е.Г. Эткинда,
была мотивирована ориентацией на жанр как «большой контекст».
Переводческий метод, реализованный в «Анджело», был уже с ус-
пехом опробован Пушкиным при создании «Пира во время чумы»:
он систематически сокращает и упрощает диалоги и монологи,
пропуская не только отдельные слова и синтагмы, но и целые фра-
зы и некоторые реплики. Однако если в случае с «Городом чумы»
Вильсона он избавлялся от нелепостей и излишеств дурного ро-
мантического стиля — от пышных перифрастических оборотов,
излишне цветистых, или, наоборот, стертых эпитетов, тавтологий,
66 Подробнее см С 140—148 наст изд
1,7 Эткинд Е Русские поэты-переводчики от Тредиаковского до Пушки-
на Л, 1973 С 216 (курсив оригинала)
40
А. Долинин. Пушкин и Англия
банальных олицетворений, неуклюжих абстрактных метафор и
сравнений68, то подобная «редакторская правка» «Меры за меру» не
могла не затронуть самые основы шекспировского поэтического
языка. Рассмотрим в качестве примера пушкинский перевод зна-
менитого монолога Клавдио о смерти (111, 1: 116—130):
Так — однако ж... умереть.
Идти неведомо куда, во гробе тлеть
В холодной тесноте .. Увы! Земля
прекрасна,
И жизнь мила. А туг. войти в немую
мглу,
Стремглав низвергнуться в кипящую
смолу,
Или во льду застыть, иль с ветром
быстротечным
Носиться в пустоте, пространством
бесконечным...
И все, что грезится отчаянной
мечте...
Нет, нет: земная жизнь в болезни,
в нищете,
В печалях, в старости, в неволе..
будет раем
В сравненье с тем, чего за гробом
ожидаем.
(4, 267-268)
Ay, but to die, and go we know not
where;
To lie in cold obstruction and to rot;
This sensible warm motion to become
A kneaded clod, and the delighted
spirit
To bathe in fiery floods, or to reside
In thrilling regions of thick-ribbed ice;
To be impnson'd in the viewless winds,
And blown with restless violence round
about
The pendant world, or to be worse than
worst
Of those that lawless and uncertain
thoughts
Imagine howling. *tis too horrible!
The weariest and most loathed worldly
life
That age, ache, penury and
imprisonment
Can lay on nature is a paradise
To what we fear of death69
Пушкин точно передает общий смысл монолога и его эмоцио-
нальную окраску. Ему удается сохранить основную синтаксиче-
“ См. об этом Владимирский ГД Пушкин-переводчик // Пушкин Вре-
менник пушкинской комисии. М , Л , 1939 |Вып | 4/5 С 325—327.
69 Подстрочный перевод: «Да, но умереть и идти неведомо куда; / Лежать
в холодной преграде и гнить, / Эта наделенная чувствами, теплая марионетка
станет / сдавленным комочком; а дух, созданный для наслаждений, / будет
купаться в огненных потоках, или пребывать / в наводящих дрожь областях
толсторсброго льда, / попасть в неволю к невидимым ветрам, / которые будут
с неослабной яростью носить [тебя] вокруг / подвешенного мира; или претер-
петь участь более страшную, чем самая страшная участь / тех. чьи вопли спо-
Пушкин и Англия 41
скую конструкцию рассуждения о загробном мире, строящегося на
цепочке инфинитивов, и даже кое-где найти великолепные анало-
ги шекспировским звуковым повторам. Однако образный строй
перевода заметно упрощен по сравнению с оригиналом. Пушкин
отказывается от важной для Шекспира метафоры, уподобляющей
человеческое тело живой, теплой кукле, а вместе с ней и от проти-
вопоставления бренной плоти и бессмертного духа, созданного для
земных наслаждений, но обреченного на загробные муки, заменяя
его тривиальной формулой: «Земля прекрасна и жизнь мила». Если
Клавдио у Шекспира с ужасом говорит о том, что в загробном мире
ему, быть может, суждена участь более страшная, чем самые страш-
ные муки воющих от ужаса грешников, которые только может во-
образить «беззаконная и неопределенная» человеческая мысль, то
у Пушкина этому соответствует слабое оборванное восклицание:
«И все, что грезится отчаянной мечте...». Пропадает в переводе и
целый ряд выразительных эпитетов — a kneaded clod, thick-ribbed ice,
viewless winds, the pendant world, — и игра co сквозным мотивом тю-
ремного заключения. Переводя Шекспира, Пушкин отнюдь не
стремится освоить «метафизический» поэтический язык и образ-
ную систему оригинала, а довольствуется легкой архаизацией сти-
ля и, по сути дела, вступает с ними в борьбу, пытаясь подчинить их
себе, — он заимствует шекспировские ситуации, характеры, психо-
логические мотивировки, отдельные тропы и конструкции, но без-
жалостно отказывается от всего, что не укладывается в его соб-
ственную поэтику. Примерно так же Пушкин обращается и с
вальтер-скотговским историческим романом в «Капитанской доч-
ке». С одной стороны, он открыто пользуется отлично знакомыми
читателю «Роб Роя», «Пуритан» или «Эдинбургской темницы» фа-
бульными формулами, а с другой, подрывает самые основы рома-
собна вообразить беззаконная и неуверенная мысль / Это слишком жутко' /
Самая тяжелая и самая ненавистная жизнь на этом свете, / какой только ста-
рость. болезнь, нишета и неволя / могут поразить природу — это рай / по срав-
нению с тем, чего мы со страхом ждем от смерти». В не вполне точном фран-
цузском переводе, которым пользовался Пушкин, этот монолог передан
следующим образом «Oui: mats mourir. et aller on ne sait ой; etre gissant dans une
froide tombe. et у tomber en corruption; perdre celte chaleur vitale et doude de
sentiment, pour devenir une argile docile; tandis que Гате ассоиштёе ici-bas d des
jouissances se baignera dans les (lots brtilans, ou sera plong6e dans des regions d’une
glace epaisse, — empnsoruwe dans les vents invisibles, pour etre етропёе violemment
Par les ouragans aulour de ce globe suspendu dans 1'espace, ou pour subir des £lats
Plus afTreux que le plus affreux de ceux que la pens6e erranle el incertaine imagine
avec un cn d'epouvante, oh! cela est Irop homble. La vie de ce monde le plus рётЫе
ct la plus odieuse que la vieillesse, ou la misire, ou la douleur, ou la pnson puissent
imposcr A la nature, est encore un paradis auprds de lout ce que nous app^hendons
de la mort» (Oeuvres competes de Shakspeare. T VIII P 225—226).
42
А Долинин. Пушкин и Англия
нической модели репрезентации исторических конфликтов, кано-
низированной Вальтером Скоттом и его многочисленными подра-
жателями70.
Собственно говоря, непосредственное знакомство Пушкина с
английской литературой в 1830-е годы имеет значительные твор-
ческие последствия только в тех случаях, когда он использует ее как
источник новых тем и сюжетов, подхватываемых и развиваемых в
диалоге-соревновании с оригиналом. Подобная стратегия отчетли-
во прослеживается во всех поздних стихотворениях Пушкина, ко-
торые, как давно установили исследователи, восходят к английским
источникам. Так, «Заклинание» («О, если правда, что в ночи...»,
1830), «Я здесь, Инезилья...» (1830), «Эхо» («Ревет ли зверь в лесу
глухом...», 1831) и «Пью за здравие Мери...» (1830) отталкиваются
от стихотворений Барри Корнуола71, «Цыганы» («Над лесистыми
брегами...», 1830) — от стихотворения Уильяма Боулза72 Особо
важное место среди этих поэтических рефлексий занимает «. .Вновь
я посетил...» (1835)— единственное лирическое стихотворение
Пушкина (если не считать неоконченного наброска «Он между
нами жил...», 1834), написанное белым пятистопным бесцезурным
ямбом. Когда в 1818 году Жуковский впервые использовал этот
размер в переводе идиллии немецкого поэта И.П. Гебеля «Тлен-
ность» («Послушай, дедушка, мне каждый раз...»73), молодой Пуш-
кин не принял новацию и, по воспоминаниям его брата Льва, вы-
разил свои претензии к ней в форме пародии:
Послушай, дедушка, мне каждый раз,
Когда взгляну на этот замок Ретлер,
Приходит мысль, что, если это проза,
Да и дурная?74
Впоследствии он освоил белый ямб в драматургии, но, видимо,
продолжал считать его непригодным для лирики. Вполне возможно,
70 Подробнее об этом см. С 237—258 наст, изд и мою статью: Dolinin
Alexander. Swerving from Waller Scott. The Captain’s Daughter as a Metahistoncal
Novel // Elementa 2000. УЫ 4. P 313-329.
71 См.. Яковлев H.B. «Последний литературный собеседник Пушкина»
(Бари Кориуоль) // Пушкин и его современники Материалы и исследования
Пг, 1917. Вып XXVHI. С 5-28
72 См.. Яковлев Н.В. К вопросу об английских источниках стихотворения
Пушкина «Цыганы» («Над лесистыми брегами») // Пушкин и его современ-
ники. Материалы и исследования. Пг., 1923. Вып. XXXVI. С 63—70
” Жуковский В А. Полное собрание сочинений и писем: В 20 т Т 2 Сти-
хотворения 1815—1852 годов М., 2000 С 81—84
’* Пушкин Л.С Биографическое известие об А С Пушкине до 1826 года
И Пушкин в воспоминаниях современников Т 1 С 48.
Пушкин и Англия 43
что изменить мнение его побудило изучение современной англий-
ской поэзии, в которой нерифмованный и бесцезурный пятистоп-
ный ямб утвердился как канонический метр медитативной лирики
и философских поэм. В частности, таким метром написан целый
ряд лучших стихотворений Кольриджа и Вордсворта, а также поэма
последнего «Прогулка», которую Пушкин переводил прозой в сере-
дине 1830-х годов. Знаменательно, что в черновом наброске 1828 го-
да «О поэтическом слоге» («В зрелой словесности приходит вре-
мя.. ») Пушкин с похвалой отзывается о программной установке
этих поэтов на освобождение поэзии «отусловных украшений сти-
хотворства» и приближение поэтического слога «к благородной
простоте»75 и тут же — по аналогии с ними — вспоминает переводы
Жуковского из Гебеля (7, 58). Теперь уже они кажутся ему не «дур-
ной прозой», а интересным опытом, который в свое время просто не
мог быть оценен по достоинству. В 1829—1830 годах Пушкин и сам
пробует переводить белыми ямбами, обращаясь — что симптома-
тично — к английской поэзии он набрасывает начало «Гимна Пе-
натам» («Еще одной высокой, важной песни...» — 3, 150) и поэмы
«Медок» («Попутный веет ветр. — Идет корабль...» — 3, 195) Р. Сау-
ти, хотя по жанру, интонации, лексике и структуре стиха это еще
отнюдь не лирика нового типа (как у других «лейкистов»), а нериф-
мованные неоклассическая ода и эпос.
В стихотворении «...Вновь я посетил..» (3, 313—314) Пушкин,
продолжая опыты Жуковского, явно отталкивается от модели, за-
данной в белых ямбах Вордсворта и Кольриджа. Начиная его ех
abrupto, с середины стиха после многоточия, он повторяет прием,
использованный Вордсвортом в стихотворении «Сбор орехов»
(«Nutting»), а в тематической структуре текста нетрудно заметить
параллели к другому знаменитому стихотворению Вордсворта —
«Строки, сочиненные в нескольких милях от Тинтернского аббат-
ства, при посещении берегов реки Уай во время путешествия.
13 июля 1798 г » («Lines Composed a Few Miles above Tintem Abbey,
on Revisiting the Banks of Wye during a Tour. July 13, 179876»). Как
в «Тинтернском аббатстве», так и во «...Вновь я посетил . » поэт
возвращается в любимый сельский «уголок земли» по прошествии
многих лет (ср. «five years have passed» [букв., «пять лет прошло»]
У Вордсворта и «уж десять лет ушло» у Пушкина); осматривает
75 Формулировки Пушкина напоминают характеристику, данную «новой
поэтической системе» Вордсворта У Хэзлиттом Ср • «inartificial style gets nd
< of all the trappings of verse, of all the high places of poetry» («безыскусствен-
ный стиль освобождается < > от всех условных украшений стихотворства, от
всякой поэтической напыщенности» — Наг)ш W The Spint of the Age P. 104)
76 Wordsworth W The Poems Vbl. I P 357-362
44 А Долинин. Пушкин и Англия
знакомые места; вспоминает прошлое, оживающее в его памяти
(ср. «the picture of the mind revives agatn; / While here I stand»
(«картина памяти оживает вновь, когда я стою здесь»| и « ..но
здесь опять / Минувшее меня объемлет живо»); размышляет о
произошедших с ним переменах (ср. «Though changed, no doubt,
from what I was when first / I came among these hills...» («Хотя, без
сомнения, я переменился и уже не тот, каким был, когда впервые
бродил по этим холмам»] и «И сам, покорный общему закону, /
Переменился я ..») и, наконец, думает о будущем и о том, как его
будут вспоминать родные (у Вордсворта — сестра, у Пушкина —
внук). Характерно, что в обоих стихотворениях смена темы обо-
значается разделением стиха надвое, и оба заканчиваются апост-
рофой77 Подхватывая темы, метр и приемы Вордсворта, но не его
моралистическое многословие, Пушкин на собственном биогра-
фическом материале экспериментирует с новыми для него форма-
ми и прививает русской поэзии «благородную простоту» англий-
ской медитативной лирики.
Тот факт, что в 1830-е годы интерес Пушкина к английской
литературе заметно усилился, объясняется, конечно, не только
обретенными им в это время навыками чтения по-английски, бла-
годаря чему его читательский кругозор не мог не расшириться.
В первую очередь это было связано с поиском новых тем, жанров,
художественных средств за пределами современной французской
словесности, развитие которой его не удовлетворяло. Как показа-
но в классических работах Б.В. Томашевского, в это время Пуш-
кин, за немногими исключениями, резко отрицательно оценивает
новейшую французскую поэзию и драму и с негодованием отзыва-
ется о модных «неистовых» романах”* Он пишет об «отвратитель-
ной подлости нынешней французской литературы» (10, 323), о ее
бесстыдном заискивании перед господствующими модами (7,442)
и отказывает французским писателям в «бескорыстной любви к
искусству и к изящному» (7, 450). «Подлым» французам Пушкин
нередко противопоставляет «благородных» англичан — великого
Мильтона, который «в бедности, в гонении и в слепоте сохранил
непреклонность души и продиктовал “Потерянный рай”» (7, 338),
Вальтера Скотта, не похожего «(как герои французские) на холо-
пей, передразнивающих la dignite et la noblesse» (7, 366), P. Саути,
чью антивольтерьянскую поэму о Жанне д’Арк он назвал «плодом
благородного восторга» и, повторив свою оценку «Истории госу-
” Подобным же обращением к новорожденному сыну завершается и сти-
хотворение Кольриджа «Frost at Midnight» («Мороз в полночь»), также напи-
санное белыми пятистопными ямбами
’“См Томашевский Б В Пушкин и Франция С 162—167.360—371
Пушкин и Англия
45
дарства Российского» Карамзина, «подвигом честного человека» (7,
352) По всей видимости, именно в английской литературе Пуш-
кин, чувствующий все большую изоляцию и неудовлетворенный
оценками своего положения в культуре и обществе, в середине
1830-х годов ишет прецеденты и парадигмы литературного и обще-
ственного поведения, которые могли бы определить (и в известной
степени оправдать) его собственную позицию.
Этим, кстати сказать, отчасти объясняется неожиданное воз-
рождение интереса Пушкина к Байрону, в 1835 году он начинает
работу над его жизнеописанием79, в 1836-м делает подстрочный
перевод посвящения «Паломничества Чайльд Гарольда» с его темой
«младого племени» и посмертной памяти80 и с сочувствием отзы-
вается о байронизме Теплякова в рецензии, напечатанной в третьем
томе «Современника» (7, 287—296). Однако самые близкие парал-
лели предоставляли Пушкину судьбы литературных и политических
противников Байрона — поэтов «озерной школы» Саути, Ворд-
сворта и Кольриджа, чрезвычайно интересовавших его в последнее
десятилетие жизни. Общее для всех троих направление развития от
радикализма и якобинства в молодые годы к просвещенному кон-
серватизму в зрелости и от скептицизма — к религиозности (что
повлекло за собой, с одной стороны, обвинения в предательстве от
былых единомышленников и необходимость отвечать за «грехи
юности» перед новыми союзниками — с другой); обращение Сау-
ти из республиканца и демократа в убежденного тори, его деятель-
ность в качестве придворного «поэта-лауреата», официального
историографа и редактора; отверженность и одиночество полуза-
бытого Кольриджа; насмешки молодой критики над «непонятным»
и «устаревшим» Вордсвортом — все эти отлично известные Пуш-
кину сюжеты слишком явно перекликались с обстоятельствами его
собственной биографии, чтобы остаться незамеченными и неот-
рефлексированными.
Знал Пушкин и о том, что поэтический идеал «лейкистов» —
это личная свобода, которая достигается в сельском уединении (по
формуле Вордсворта, «rustic life and solitude»), где поэт-отшельник
может наслаждаться семейственным покоем, созерцанием приро-
ды, самопознанием и творчеством Эта мысль отчетливо звучит в
переведенном им «Гимне Пенатам» Р. Саути, лирический герой
которого оставляет «людское племя», дабы стеречь «огнь уединен-
ный» домашних богов, «беседуя с самим собой» (3. 150); ту же
мысль многократно варьирует Вордсворт в поэме «Прогулка», вос-
певая свою «мирную долю и счастливый выбор» («peaceful lot and
happy choice»)
” Подробнее об этом замысле Пушкина см С 202—215 наст изд
40 Рукою Пушкина С 97—103
А. Долинин. Пушкин и Англия
A choice that from the passions of the world
Withdrew, and fixed me in a still retreat;
Sheltered, but not to social duties lost,
Secluded, but not buned; and with song
Cheenng my days, and with industrious thought;
With the ever-welcome company of books;
Wtth virtuous friendship’s soul-sustaining aid,
And with the blessings of domestic love’1.
Как подчеркивали современные критики, «лейкистам» удалось
не только прокламировать, но и осуществить программу «ухода»:
Вордсворт, сообщали они, «удалился от страстей и событий боль-
шого света» и «живет в покое и тишине»* 82; жизнь Саути протекает
«спокойно в уединенной даче», где его беспрестанно занимают
«ученые труды»83. Защищая свое доброе имя от нападок парламен-
тария-вига Уильяма Смита, публично обвинившего его в ренегат-
стве, Саути моделировал точку зрения своих будущих биографов,
которые, по его словам, должны будут признать, что «он жил в лоне
своей семьи, в абсолютном уединении; что все его сочинения ды-
шали неизменной ненавистью к угнетению и безнравственности,
неизменным религиозным духом и неизменной страстной мечтой
об улучшении человечества; и что единственное обвинение, кото-
рое смогла выдвинуть против него злоба, состоит в том, что он с
годами изменил свое мнение относительно тех средств, которыми
это улучшение может быть достигнуто, и что, научившись пони-
мать институты своей страны, он научился и ценить их по до-
стоинству, уважать и охранять»84. Когда в середине 1830-х годов
Пушкин, чьи взгляды к тому времени претерпели подобную же эво-
люцию, попытался защититьсвое личное достоинство и начал меч-
Wordsworth W The Poems Vbl. 11. P 159 Букв nep.: «Решение удалиться
от страстей мира, / которое привело меня в спокойное убежише, / где я защи-
щен, но не потерян для общественного долга, / уединен, но не погребен; / где
дни мои услаждает поэзия и неустанное раздумье, / общество книг, которому
я всегда рад, / питающая душу помощь благодетельной дружбы / и благосло-
вение семейственной любви»
82 Hazlitt W. The Spint of the Age. P. 110, Чтения о новейшей изящной сло-
весности. Сочинение Д О Л. Б. Вольфа, профессора Йенского университета.
М , 1835 С 210 (Библиотека Пушкина № 78. С. 23, соответствующие страни-
цы разрезаны) Ср. также: Poites et romanciets de la Grande-Bretagne. V William
Wjrdsworth // Revue des deux mondes T III 1835 P. 350.
” Чтения о новейшей изящной словесности С 186.
и Southey Robert. Essays, Moral and Political: In 2 vol. L , 1832 Vol 2. P. 30—
31 Книга была в библиотеке Пушкина Библиотека Пушкина. № 1398. С. 340;
все страницы разрезаны.
Пушкин и Англия 47
тать о «покое и воле», о побеге «в обитель дальную трудов и чис-
тых нег»85, позиция «лейкистов» должна была показаться ему
особенно привлекательной. По сути дела, та неосуществленная
программа идеального уединения, которую он набросал после сти-
хотворения «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит...»86, — «О,
скоро ли перенесу я мои пенаты в деревню — поля, сад, крестья-
не, книги; труды поэтические — семья, любовь etc. — религия,
смерть» (3, 464), — полностью совпадает с жизненной философи-
ей, исповедуемой Саути и Вордсвортом87.
Через «лейкистов» Пушкин воспринял и современную англий-
скую традицию просвещенного консерватизма, восходящую к «Раз-
мышлениям о революции во Франции» Эдмунда Берка, которого
Кольридж, Вордсворт и Саути почитали как своего идейного учи-
теля и великого пророка. В основе этой традиции лежит категори-
ческое неприятие любых радикальных политических перемен в
обществе, нарушающих его устойчивость, которым противопостав-
ляется постепенное улучшение нравов — по выражению Саути,
истинные реформы «привычек мысли и принципов действия»,
посредством которых «человек делается умнее и лучше, а благосо-
стояние государства умножается и укрепляется благодаря тому, что
возрастает количество образованных, трудолюбивых, нравствен-
ных, религиозных и, следовательно, удовлетворенных и счастливых
людей»88. В последние годы жизни Пушкин — возможно, не без
влияния английских консервативных мыслителей — приходит к
сходным выводам. «Конечно: должны еще произойти великие пе-
ремены; но не должно торопить времени, и без того уже довольно
деятельного, — пишет он в “Путешествии из Москвы в Петер-
бург”. — Лучшие и прочнейшие изменения суть те, которые про-
исходят от одного улучшения нравов, без насильственных потря-
сений, страшных для человечества...» (7, 200). Ту же формулу он
вкладывает в уста Петра Гринева в «Капитанской дочке», свидете-
ля «русского бунта, бессмысленного и беспощадного» (6, 349).
*' См. об этом в ст.. Эйдельман Н.Я Уход // Эйдельман Н.Я. Статьи о Пуш-
кине. М , 2000. С 391-397.
116 В.А. Сайтанов обоснованно связал это стихотворение с идеями поэтов
«озерной школы», хотя его предположение о том, что оно имело конкретный
источник в эпиграмме Кольриджа «Inscription for a Time-Piece» («Надпись для
часов»), не представляется убедительным. См.. Сайтанов В А Пушкин и Коль-
ридж // Известия АН СССР Сер. лит. и яз 1977 Т. 36. № 2. С. 153—154
’’ Весь спектр источников этой программы и ее обширное «смысловое
поле» подробно рассмотрены в капитальной работе- Мазур Н Н. «Пора, мой
ДРУГ, пора' покоя сердце просит...» источники и контексты // Пушкин и его
современники. Сборник научных трудов СПб , 2005 Вып. 4 (43) С. 364—419.
Southey Robert Essays, Moral and Political. Vbl 1 P. 194, 421
48 А Долинин. Пушкин и Англия
Как Э. Берк, так и его последователи видели корень зла в «ме-
тафизических абстракциях», ради которых «горячие головы», фа-
натики, доктринеры затевают «насильственные потрясения» — и
прежде всего в соблазнительной, но вредоносной концепции поли-
тических прав человека, несостоятельность которой, по их убежде-
нию, доказала Французская революция. Критике этой концепции
посвящены самые яркие страницы «Размышлений...» Э. Берка,
который доказывал, что права, провозглашенные Французской
революцией, — это обман, фикция, пустые словеса и что стремле-
ние к полной свободе и равенству для всех неизбежно приводит к
установлению тирании «свинского множества» (которая, как он
писал, ничем не лучше «тирании одного»), к ущемлению свободы
личности и в конечном счете к «резне, пыткам и казням». Абстрак-
тным правам Берк противопоставлял то, что он называл «реальным
правом человека» — «право делать все, что каждый человек по от-
дельности может сделать для себя, не нанося ущерба другим, и
получать справедливую долю всего того, что общество, в полной
совокупности своих умений и сил, может сделать для его блага»89.
В свое время революционные идеи вскружили голову молодым
«лейкистам», которые тогда, говоря словами «Прогулки» Вордсвор-
та, «бездумно уверовали в трансцендентальную мудрость своего
века и его понятий»90 — и в том числе понятий о гражданских пра-
вах и свободах. Полностью разочаровавшись в них, «лейкисты»
использовали аргументы Берка в английских политических дебатах
1810—1820-х годов, выступая против парламентской реформы, рас-
ширяющей прямое представительство, ослабления цензуры и дру-
гих радикальных демократических перемен Сторонники реформ —
писал, например, Саути — это «пустоголовые софисты, опираю-
щиеся на абстрактные права и воображаемые договоры, без малей-
шей отсылки к обычаю и истории: о первом они ничего не знают,
а вторую презирают»91. По убеждению Кольриджа, «самые страш-
ные потрясения в обществе вызывают такие фразы, как Права чело-
века, Суверенитет народа и т.п., которых никто не понимает и ко-
торые относятся ко всем вообще и ни к кому в частности»92 Рас-
89 См  Burke Е. Reflections on the Revolution in France New Rochelle, N Y,
n. a R 71—72, 99, 239. Французский перевод книги Берка был в библиотеке
Пушкина: Библиотека Пушкина № 690. С. 180. все страницы разрезаны
90 «...there arose IN proud and most presumptuous confidence / In the transcen-
dent wisdom of the age, /And her discernments» (Wordsworth W The Poems Vbl. 11.
P. 74)
91 Southey R Sir Thomas More: or, Colloquies on the Progress and Prospect of
Society In 2 vol L, 1829 Vbl I P 254.
92 Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Colendge. Vbl. 1 P 261
(курсив оригинала)
Пушкин и Англия
49
суждения о правах (и в том числе обсуждавшийся тогда в Англии
тезис о том, что право облагать налогами имеет только парламент,
всенародно избранный прямым голосованием) он считает «первым
заметным симптомом, предвестьем, которое само становится силь-
нодействующей причиной разложения, дезорганизации и анар-
хии»93. Поскольку высшей ценностью для Кольриджа является сво-
бода личности в рамках исторически сложившихся установлений
и законов, он крайне скептически относится к любым попыткам
реформировать государственную систему с целью, по известной
формуле Бентама, сделать счастливыми максимально большое ко-
личество людей. «О каком счастье идет речь? Вот в чем вопрос [That
is the question!, — восклицает он, цитируя “Гамлета”. — <...> Я бы
скорее предпочел, чтоб меня отпустили с этого пиршества счастья.
То, что вы почитаете за счастье, меня бы повергло в отчаяние»94.
При этом, по свидетельству его сына, в критике реформ Кольридж
руководствовался не партийными пристрастиями, а «глубоким
убеждением, что делу свободы и истины сейчас серьезно угрожает
демократический дух, который с каждым днем становится все бо-
лее фанатичным и предвещает грядущую тиранию»95.
Весь этот комплекс консервативных идей следует, на наш
взгляд, учитывать при рассмотрении пушкинской декларации не-
зависимости — стихотворения «Из Пиндемонти» (3, 336), вошед-
шего в так называемый каменноостровский цикл. Презрительно
отвергая «громкие права» как соблазнительное пустословие и при-
равнивая «тиранию одного» к «тирании многих» («Зависеть от царя,
зависеть от народа — / Не все ли нам равно?..»), Пушкин явно при-
соединяется к традиции Берка и его последователей, причем в ци-
тате из «Гамлета», напоминающей «That is the question» Кольрид-
жа, можно видеть сигнал, который указывает на связь текста с
английской проблематикой и английскими источниками96. Как яв-
ствует из пушкинских саркастических определений прерогатив
парламента — «оспоривать налоги» и «мешать царям друг с другом
воевать», — речь в первой, «политической» части стихотворения
идет не о республиканском строе, а о конституционной монархии,
и за этим просматриваются западноевропейские политические реа-
лии 1830-х годов — не только Июльская монархия во Франции, где,
по слову Пушкина, народ властвовал «со всей отвратительной вла-
стию демокрации» (7, 273), но и Англия после парламентской ре-
Ibid Vbl 2. Р. 234—235; Leiters, Conversations and Reflexions of S T
Coleridge- In 2 vol L , 1836. Vbl 2 P. 90
Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge Vol 1
P 258-260.
” Ibid P XXVII-XXVIII
См подробнее C 226—236 наст над.
50
А Долинин Пушкин и Англия
формы 1832 года. Новый английский избирательный закон унич-
тожил тот аристократический парламент XVIII века, где, как отме-
чал Кольридж, всегда царил «дух джентльменства»’7, — тот «двой-
ственный собор», о котором Пушкин с восхищением отзывался в
стихотворении «К вельможе» («Здесь натиск пламенный, а там от-
пор суровый, / Пружины смелые гражданственности новой» — 3,
161) ив котором, судя по всему, он находил единственную более
или менее приемлемую модель государственного устройства. Но-
вые формы деспотии для Пушкина, как и для «лейкистов», ничуть
не лучше старых, и, подобно им, он отказывается от выбора «из
двух зол», противополагая ему позицию полной личной независи-
мости и свободы: «...Никому / отчета не давать, себе лишь самому
/ Служить и угождать; для власти, для ливреи / Не гнуть ни совес-
ти, ни помыслов, ни шеи». Как уже было замечено, эти строки сти-
хотворения перекликаются с максимой «чтить самого себя», пере-
веденной Пушкиным из «Гимна Пенатам» Саути’8. К этому нужно
добавить, что первая часть «моторной» формулы, выражающей
идеал свободного духа, — «По прихоти своей скитаться здесь и там,
/Дивясь божественным природы красотам», — точно соответствует
вордсвортианской программе «независимого счастья» («independent
happiness») наедине с природой (ср., например, в четвертой книге
«Прогулки»: «...How divine, / The liberty, for frail, for mortal, man /
To roam at large among unpeopled glens / And mountainous retirements
<...> Turn your steps / Wherever fancy leads <...> rejoice in Nature»").
97 Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge Vol. I
P 196-198, note
9,1 ToMec EA К вопросу о каменноостровском цикле // Проблемы пуш-
киноведения. Сборник научных статей Рига, 1983 С 38 Сама максима (лат
«Decora teipsum»), выделенная и у Саути, и у Пушкина курсивом как чужое
слово, была включена Эразмом Роттердамским в составленный им сборник
затинских пословиц и изречений «Adagia» (IV, 2. 10) Другим источником вы-
ражения были названы так называемые «Золотые стихи» Пифагора (см об
этом Мазур Н «Брожу ли я вдоль улиц шумных » и стоическая философия
смерти //Стих, язык, поэзия Памяти Михаила Леоновича Гаспарова М , 2006
С 368, примеч 33), гае оно, правда, заключает наставление не совершать по-
стыдных поступков лаже наедине с самим собой и потому не имеет того смыс-
ла, который вкладывают в него Сауги и Пушкин Ср во французском перево-
де Андре Дасье «Ne commets jamais aucune action honleuse, nt avec les autres, Ni
en ton particuher, et sur tout restpecte-toy loy-mesme» (La Vic de Pythagorc, ses
symboles, ses vers dorez et la vie d’Hi£roclis, par M Dacier. Les commentaire
d’Hidrocles Pans, 1706 T I. P CCLXI; см. также моралистический коммента-
рий Гиерокла к этой фразе Ibid ТИР 58—59)
99 Wordsworth W The Poems Vbl II. P 135—136 Букв nep.. «Как божествен-
на / свобода, для слабого, смертного человека, / скитаться повсюду среди без-
людных долин / и пустынных гор < > Направь свои шаги туда, / куда ведет
тебя твоя прихоть < > наслаждаться Природой»
Пушкин и Англия 5 1
Всякое сходство с «лейкистами», однако, заканчивается, ког-
да в один ряд с созерцанием природы Пушкин ставит созерцание
великих произведений искусства: «И пред созданьями искусств и
вдохновенья / Трепеща радостно в восторгах умиленья...». Если
отношение «лейкистов» к природе носит религиозный, пантеисти-
ческий характер и они убеждены, что через нее человек постигает
Бога и моральный закон, то для Пушкина здесь она есть предмет
чисто эстетического восторга. Разделяя политические взгляды и
жизненные принципы английских поэтов, он, как кажется, кате-
горически не принимает присущий им тип религиозности, подчи-
няющий эстетику вере и морали, и, в полемике с ними, отвечает на
их пантеизм своим панэстетизмом. Его собственные религиозные
искания отразились в других — духовных — стихотворениях камен-
ноостровского цикла, в контексте которых «Из Пиндемонти» мо-
жет показаться кощунственной антитезой христианской молитве о
даровании терпения и смирения («Отцы пустынники и жены не-
порочны...»), тем более что оба эти стихотворения, как блестяще
показал Е.А. Тоддес, «связаны целой сетью смысловых перекличек,
поддерживающих постоянную игру сходствами и различиями»100.
Не вдаваясь в обсуждение этой весьма сложной темы, заме-
тим только, что сопоставление молитвы и эстетического «восторга
умиленья» принадлежит не собственно Пушкину, а восходит к
главе «Как и каким образом, в сущности, следует созерцать кар-
тины художников Земли, употребляя их для блага своей души» в
прославленной книге немецких романтиков В.-Г. Вакенродера и
Л. Тика «Сердечные излияния отшельника — любителя искусств»
(1797). «Наслаждение благородными творениями искусства я
сравниваю с молитвой, — писал Вакенродер. — <...> тот любим
небесами, кто в смиренной тоске ждет тех избранных часов, когда
ласковый небесный луч по своей воле низойдет к нему, разорвет
оболочку земной незначительности, что обычно покрывает смер-
тную душу, развяжет и истолкует его более благородную внутрен-
нюю сущность; тогда он преклоняет колена <...>, потом он встает
и радостный и печальный, с сердцем и более полным и более лег-
ким, и творит великие и добрые дела. <...> И в точности так же,
я полагаю, надобно обходиться с великими произведениями ис-
кусства, дабы по достоинству использовать их на благо своей
Души. <„.> Произведения искусства в своем роде так же чужды
обыкновенному течению жизни, как и мысль о Боге; они выходят
за пределы обыкновенного и повседневного, и мы должны возвы-
ситься до них всем нашим сердцем, дабы они предстали нашим
замутненным глазам такими, какие они есть в силу своего возвы-
Тоддес Е.А. К вопросу о каменноостровском цикле. С 38—42
52
А Долинин Пушкин и Англия
шейного существа. < .> Искусство — выше человека, мы можем
лишь восхищаться и почитать прекрасные творения искусства и
для возвышения и очищения всех наших чувств раскрывать перед
ними всю нашу душу»101. Представляется, что в каменноостровс-
ком цикле Пушкин, подобно Вакенродеру, не противопоставляет
религиозное чувство молящегося эстетическому чувству созерца-
теля как духовное — светскому, а, наоборот, сближает их как со-
природные моменты трансценденции, возносящей сознание в
«области заочны». Уход из мира пустых слов и социального при-
нуждения в чистое созерцание красот природы и искусств — это
путь к божественному, доступный лишь немногим избранным,
«единого прекрасного жрецам»; при этом он не исключает и
открытый для каждого христианина путь веры, который начина-
ется, как в «Страннике», с осознания своей греховности и раская-
ния. Высшие христианские ценности «смирения, терпения, люб-
ви» для Пушкина универсальны по своей природе и выходят
далеко за рамки догматической религии или церковности: они
«падшего крепят неведомою силой», обещают воздаяние за зло и
спасают от «мирской власти». В этом смысле показательно, что
источники стихотворений каменноостровского цикла принадле-
жат к различным конфессиям, эпохам и национальным культу-
рам: переложение старинной молитвы Ефрема Сирина соседству-
ет в нем с переложениями стихотворения итальянского католика
конца XVII1 — начала XIX века Ф. Джанни («Подражание ита-
льянскому») и начала аллегорического романа английского пури-
танина XVII в. Джона Баньяна («Странник»), которому Пушкин
придал некоторое сходство с началом «Ада» Данте102; а отголоски
101 Вакенродер В-Г Фантазии об искусстве М . 1977 С 74—77 (курсив
оригинала)
1И См об этом Долинин А А К вопрос}' о «Страннике» и его источниках //
Пушкинские чтения в Тарту Тезисы докладов научной конференции 13—
14 ноября 1987 г Таллин, 1987 С 34—37. В этой работе нс указано, что интерес
Пушкина к «Пути паломника» Баньяна могло вызвать чтение заметок Кольрид-
жа в сборнике «Table Talk», где дана исключительно высокая оценка как само-
му роману, так и его новейшему изданию под редакцией и со вступительной
статьей Р Саути (см. Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Coleridge
Vbl 1 P 160—161, 174) Это обстоятельство, как справедливо заметил В А Сай-
танов (см. его статью" Пушкин и Кольридж. С 163), следует учитывать при об-
суждении датировки «Странника», имеющего в рукописи помету «26 ию 835»,
которая может относиться либо к июню, либо к июлю. Поскольку по записи
Пушкина на принадлежавшем ему экземпляре «Table Talk» нам известно, что он
купил эту книгу 17 июля 1835 года (.Библиотека Пушкина № 760. С. 198). умест-
но. вслед за В А Сайтановым. предложить следующую гипотетическую ис-
торию создания «Странника» между 17 и 26 июля 1835 года Пушкин про-
сматривает только что купленную киигу Кольриджа, замечает отзыв о «Пути
Пушкин и Англия
53
политической философии и жизненной позиции английских «лей-
кистов» — с отголосками эстетического трансцендентализма не-
мецких романтиков.
Если взглянуть на недлинный список стихотворений и поэм
Пушкина 1835—1836 годов, нельзя не заметить, что в это время его
поэзия по большей части отталкивалась от «чужого слова», пре-
вращаясь в диалог с мировой культурой. Он перелагает Анакреона
и Горация, книгу Юдифь и арабскую лирику, Андре Шенье и
Ф. Джанни. Пушкин предельно расширяет круг своих источников,
словно бы стремясь, по замечанию Ю.М. Лотмана, создать «гран-
диозную картину мировой цивилизации как некоего единого пото-
ка»"’3. В этой картине, оставшейся незавершенной, английская
составляющая играет одну из ведущих ролей: в 1835 году Пушкин
обращается к Джону Баньяну в «Страннике», вслед за поэмой
Р. Саути «Родрик, последний из готов» пишет «Родрика» («На Ис-
панию родную...» — 3, 305—308), а вслед за «Тинтернским аббат-
ством» Вордсворта — «...Вновь я посетил...», переводит начало
монолога Фредериго из драматической сцены Барри Корнуола
«Сокол» («О бедность! затвердил я наконец...» — 3, 324) и эпиграм-
му Кольриджа («Как редко плату получает...» — 3, 329); в 1836 году
делает для себя подстрочник посвящения поэмы Байрона «Палом-
ничество Чайльд Гарольда» и, как мы видели, подхватывает темы
«лейкистов» в «Из Пиндемонти». Создается впечатление, что к
концу жизни Пушкина именно английская литература становится
той питательной средой его поэзии, откуда она начала получать
стимулы для дальнейшего развития. Переадресуя Пушкину его соб-
ственные слова, обращенные к П.Б. Козловскому, можно сказать,
что он заканчивал свой путь «другом бардов английских» (3, 346),
к которым все сильнее тянулась его русская Муза.
паломника», вспоминает о том, что в его библиотеке имеется русский перевод
Романа (см. выше, примем. 34), читает начало текста и по его мотивам пишет
стихотворение, сверяясь с английским оригиналом, который, согласно жандар-
мской описи, также был в его библиотеке, ио не сохранился (см Модзамв-
t'KuUJl Б Библиотека Пушкина Новые материалы//Литературное наследство
Т 16/18-А.С. Пушкин. М ;Л . 1934 № 154. С. 1016)
1,11 Лотман Ю М Александр Сергеевич Пушкин Биография писателя //
Лотман ЮМ Пушкин СПб, 1995 С. 169
ИЗ РАЗЫСКАНИЙ ВОКРУГ «АНЧАРА»
(Источники, параллели, истолкования)
Вопрос об источниках «Анчара» очень давно привлекает внима-
ние исследователей и комментаторов Пушкина. Еще в 1900 году
Н.Ф. Сумцов проницательно указал на параллель между описа-
ниями «пустыни чахлой и скупой» в «Анчаре» и «долины чудной»
в Шестой песни «Руслана и Людмилы», отметил упоминание об
упасе, или древе яда (англ, upas-tree), в «Странствиях Чайльд Га-
рольда» Байрона и предположил также, что Пушкин, вероятно,
заимствовал сведения об анчаре «из какого-нибудь путешествия
по азиатскому Востоку»1. В.Ф. Саводник назвал возможным ис-
точником «Анчара» стихотворение Мильвуа «Le Mancenillier»
(1812)2, несмотря на то что в основе «Манценила» лежит легенда
об ином чудесном дереве, растущем в лесах Латинской Америки
и повергающем путников в сладостный, но губительный сон3.
В 1919 году Я.И. Перельман, будущий автор «Занимательной
физики» и прочих научно-популярных книг, опубликовал под
псевдонимом Я. Лесной статью «Откуда Пушкин заимствовал об-
раз Анчара?», в которой он назвал два действительно важных ис-
точника сведений о фантастическом древе яда: заметку якобы по-
бывавшего на Яве врача Голландской Ост-Индийской компании
Фурша (Foersch), впервые опубликованную на английском языке в
'АС Пушкин Исследования профессора Императорского Харьковского
университета Н Ф Сумнова Харьков, 1900. С. 186—187.
’ Саводник В Заметки о Пушкине V О происхождении «Анчара» // Рус-
ский архив 1904 № 10 С 151 — 153.
’ В своем примечании к стихотворению Мильвуа сообщает «Le mancenil-
lier, arbre des Antilles, faisait. dit-on, passer du sommeil & la mort quiconque reposait
sous son ombre. On ajoute, jc ne sais sur quel tdmoignage, que ce genre de mort dtait
prdcdde de sensations ddlicteuses» (Oeuvres de Millevoye. Pans, 1837 Pl 16) О рус-
ских переводах «Манценила» см. Благой Д.Д «Анчар» Пушкина//Академику
Виктору Владимировичу Виноградову к его шестидесятилетию. Сборник ста-
тей М , 1956. С. 101, примеч 3. С утверждением Благого о том, что «по содер-
жанию “Анчар” никак не совпадает со стихотворением Мильвуа», нельзя не
согласиться. Отметим, правда, что Роберт Саути в поэме «Проклятие Кехамы»
(«The Curse of Kchama», 1810), послужившей, по-видимому, источником сти-
хотворения Мильвуа, перенес манценил в мифическую Индию и отождествил
его с упасом героиня поэмы едва не погибает под ядовитым манценилом, с
ветвей которого «капает смертоносная роса» (См : The Poetical Vforks of Robert
Southey, Complete In One \folume London, 1850 P 561—565)
55
Из разысканий вокруг «Анчара»
1783 году в лондонском журнале «London Magazine*4, и основанное
на этой заметке развернутое описание ядовитого дерева упас (Upas)
во второй части поэмы английского врача, ученого и стихотворца
Эразма Дарвина (деда Чарльза Дарвина) «Ботанический сад») («The
Botanic Garden, a Poem in Two Parts», 1789)5. Это открытие имело
тем большее значение, что заметка Фурша была, несомненно, из-
вестна русским читателям, ибо ее сокращенный перевод, как уста-
новили впоследствии Е.П. Привалова и А.Л. Слонимский, печа-
тался в «Детском чтении для сердца и разума» Н.И. Новикова6.
Однако пушкинисты 1920—1930-х годов почему-то не обратили
особого внимания на сведения, сообщенные Перельманом. Лишь
Н.В. Яковлев, обсуждая обнаруженный в одном из автографов «Ан-
чара» эпиграф из Кольриджа: «It is a poison-tree, that pierced to the
inmost / Weeps only tears of poison»7 *, мельком заметил, что в поэме
4 Descnption of the Poison-Tree, in the Island of Java, by N.P. Foersch. Translated
from the Onginal Dutch, by Mr. Heydmger // The London Magazine, Enlarged and
Improved 1783. Vbl. 1. December. P. 512—517 (раздел «Natural History»)
’ Лесной Я Откуда Пушкин заимствовал образ Анчара9 // В мастерской
природы 1919 №4 С 35-37.
6 О некотором ядовитом дереве, находящемся на острове Яве. в Ост-Ин-
дии//Детское чтение для сердца и разума 1786 Ч VII С 101 —109, 2-е изд
1803 Ч VII. С. 86—93, 3-е изд.: 1819 Ч VII. С. 43—53. Этот источник был впер-
вые указан в неопубликованном докладе Е.П Приваловой, на который сослал-
ся АЛ. Слонимский в комментариях к юбилейному трехтомнику Пушкина в
Деггизе (М , Л., 1937 Т. 1. С. 747—748). Известие о ядовитом дереве было на-
печатано также в журнале «Муза» (1796. Ч III [Август]. С. 183—186) Как лю-
безно сообщила мне М С Неклюдова, перевод заметки Фурша с немецкого
языка появился и в калужском альманахе «Урания» за первую четверть 1804 го-
да под названием «О дереве Богон-Упас на острове Яве» (С 159—169)
7 Источник эпиграфа — стихи 23—24 первой сцены первого акта трагедии
С Кольриджа «Раскаяние» («Remorse», возможный вариант перевода. «Со-
весть»), впервые поставленной в 1813 году и тогда же вышедшей тремя отдель-
ными изданиями, — был указан позднее, сначала в эмигрантской печати Сер-
геем Штейном (Штейн С Пушкин и Кольридж (К вопросу о происхождении
стихотворения «Анчар») // Звено (Париж) 1926 10 окт. № 193, я благодарен
Е Верниковой, обратившей мое внимание на эту публикацию), а затем
Д П Якубовичем в СССР (см. Якубович Д П Заметка об «Анчаре» // Лите-
ратурное наследство М , 1934 Т 16/18 А. С Пушкин С. 869; приведенная
Якубовичем библиографическая справка о «Раскаянии» содержит неверные
сведения) Строки, выписанные Пушкиным, были частью эпиграфа, печатав-
шегося на титульном листе отдельных издании трагедии (см. их описание The
Complete Poetical Works of Samuel Taylor Coleridge / Edited with Textual and
Bibliographical Notes by Ernest Hartley Coleridge. Vbl. II Dramatic Wbrks and
Appendices Oxford, 1912. P 1149—1150) Этот факт был замечен Ричардом Гу-
стафсоном, который предположил, что Пушкин не читал «Раскаяние», а лишь
сделал выписку из эпиграфа к пьесе (см.. Gustafson Richard F The Upas Tree
Pushkin and Erasmus Darwin // PMLA Vbl. 75 N° 1. March 1960 P. 104) Отнюдь
56 А Долинин Пушкин и Англия
Эразма Дарвина «Ботанический сад» содержится близкое к «Анча-
ру» описание ядовитого дерева «Upas»* 8 По мнению Н.В. Измайло-
ва, находки Перельмана не разрешили вопроса: «Ни Фурш, ни
Эразм Дарвин не являются непосредственными источниками Пуш-
кина, должны быть еше звенья — предшествующие или промежу-
точные».9 Одно из таких промежуточных звеньев вскоре определил
Д.П. Якубович, обнаруживший изложение легенды о ядовитом дре-
ве, которое «на много верст грозит погибелью <...> и все растущее
своим дыханьем губит», в драме английского драматурга Джорджа
Кольмана «Закон Явы» («The Law of Java», 1822)10. Уже в пяти-
десятые годы Д.Д. Благой не согласился с Н.В. Измайловым и
Д.П. Якубовичем и, подхватив идею Перельмана, утверждал, что
основным источником «Анчара» явился «своего рода гео-ботани-
ческий “документ’’ — сообщение доктора Фурша»". Сходство меж-
ду «Анчаром» и этим «документом» (который он обильно цитиру-
ет по переводу в «Детском чтении для сердца и разума»), с точки
зрения Благого, настолько велико, что нет никакой необходимос-
ти заниматься поисками каких-либо иных источников. Само же
название дерева «анчар» (которого нет ни у Фурша, ни у других за-
падных писателей, упоминавших о древе яда) Пушкин, как предпо-
не в пользу этого предположения говорят некоторые параллели к «Раскаянию»
в «маленьких трагедиях». Так. знаменитые строки из «Скупого рыцаря», ко-
торые обычно считаются образцом пушкинского «шекспиризма» «И совесть
никогда не грызла, совесть, / Когтистый зверь, скребущий сердце, совесть» (5,
298), — по всей вероятности, восходят к следующим стихам из «Раскаяния»:
«<.. > Remorse might fasten on their hearts, / And cling with poisonous tooth,
inextricable / As the gored lion’s bite» (I, 2 310—312 «Совесть вцепится им в сер-
дце / и вонзится отравленным клыком, / от которого, словно от пасти ране-
ного льва, ист спасения») На связь «маленьких трагедий» с «Раскаянием»
указал В В Вейдле. писавший. «Раскройте “Совесть" Кольриджа, и вам пока-
жется, что вы читаете no-англински “Каменного гостя", до такой степени близ-
ки к пушкинским в этой драме и строение стиха, и система образов, и инто-
нации действующих лиц, и все неопределимое в словах течение стихотворной
речи» (Вейдле В Об английской литературе//Возрождение 1930 20 февр
№ 1724)
8 Яковлев Н В Из разысканий о литературных источниках в творчестве
Пушкина Ц Пушкин в мировой литературе Л , 1926 С 138 и примем 5
’ Измайлов И В Из истории пушкинского текста «Анчар, древо яда» //
Пушкин и его современники Материалы и исследования. Л , 1927
Вып XXXI—XXXII С 3, примем. 1
|и Якубович ДП Заметка об «Анчаре» С 872—874 Как полагает Якубович,
Пушкин мог узнать о содержании этой драмы из книги французского писате-
ля и переводчика Амадея Пишо «Историческое и литературное путешествие
по Англии и Шотландии» (Vbyagc histonque et littdraire еп Angletcrre et en Ecosse
Par Amedee Pichot T 1—3 Paris, 1825), которая была ему хорошо известна.
"См Благой ДД «Анчар» Пушкина С 99—102
Из разысканий вокруг «Анчара»
57
дожил Благой, мог заимствовать из заметки об экспериментах с
древесными ядами естествоиспытателя Томаса Хорсфилда, напеча-
танной в петербургской газете на французском языке, «Journal de
St. Pdtersbourg, politique et htt£raire» (1825, 20 octobre)12. С доводами
Благого не согласилась В.Г. Боголюбова, которая в пространной и
весьма наивной статье пыталась доказать, что Пушкин должен был
интересоваться не малодостоверными легендами, а строго научны-
ми данными о флоре, фауне и политических событиях на Яве. В
этой связи она привлекла внимание к трудам французского бота-
ника Жана Лешено де ла Труа, который одним из первых опроверг
баснословные сведения Фурша и описал несколько разновид-
ностей яванских ядовитых деревьев, назвав одну из них Antiaris
|!Тамже С 102 Вопреки утверждению Благого, Томас Хорсфилд (Thomas
Horsfield, 1753—1859) был не английским, а американским ученым. Некото-
рое время он работал на Яве и в 1813 году по поручению вице-губернатора
острова Томаса Раффлза занимался вопросом о ядовитом дереве Он пришел
к выводу, что сообщение Фурша об упасе представляет собой «экстравагант-
ную подделку», хотя одно из произрастающих на Яве деревьев действительно
содержит ядовитый сок. Местное название этого дерева Хорсфилд первым
передал как «анчар» (the anchar of Java), тогда как до него оно было известно
лишь в формах «antiar» или «antjar» (см., например: Notice sur le pohin-upas ou
arbre A poison Extrail d'un Voyage mddit dans I'intdneur de I’lle de Java, par
L A Deschamps, D. M. P. <...> // Annales des voyages, de la gdographie et de I’ltistoire
<.. > publides par M. Malle-Brun. Second edilion Paris, 1809. T. 1. P. 70—71). Его
отчет, первоначально опубликованный в специальном научном издании
(Transactions of the Batavian Society of Artsand Science. 1814 Vol. 7 P 1—59),был
в сокращенном виде помещен в популярной книге Раффлза «История Явы»
(The History of Java by Thomas Stamford Ruffles. In Two \blumes with a Map and
Plales. Vol. 1. London, 1817. P. 44—49) и получил широкую известность в раз-
ных странах Европы. Как установил В.Н. Турбин, в России краткая заметка о
работе Хорсфилда появилась еще в 1818 году, в четвертом номере журнала
«Благонамеренный», который входил в круг чтения Пушкина (см . Турбин В.Н
Пушкин. Гоголь Лермонтов. М , 1978. С. 43—44) В этой заметке сообщалось,
что данные, полученные «доктором Горсфилыюм», опровергли «нелепую сказ-
ку» хирурга Фурша о том. будто бы в окружности славного ядовитого дерева
«boon upas» на «10 или 12 миль не растет пи дерева, ни травы, и будто для со-
бирания с него яду посылаются обыкновенно осужденные на смерть» В дей-
ствительности же ядовитое дерево Явы, называемое «Ангар» (sic!), растет по-
среди лесов, и на него «можно влезать без малейшей опасности». Неверная
транслитерация названия дерева свидетельствует, что заметка в «Благонамерен-
ном» была не единственным источником, из которого Пушкин знал о работе
Хорсфилда.
11 Боголюбова В Г Еще раз об источниках «Анчара» // Пушкин. Исследо-
вания и материалы. М., Л , 1958 Т. II. С. 310—323 Боголюбова ссылается на
статью Лешено о ядовитых растениях острова Ява, напечатанную в 1810 году
п шестнадцатом томе «Анналов» парижского Музея естественной истории:
Memoire sur le Strychnos tieuie et 1’Antians toxicana. plantcs vdneneuses de I’lle de
58
А. Долинин Пушкин и Англия
toxicaria13. Однако решающее слово в споре об источниках «Анча-
ра» было сказано американским ученым Ричардом Густафсоном,
чья обстоятельная и великолепно документированная статья «Дере-
во упас: Пушкин и Эразм Дарвин» лишь совсем недавно была вве-
дена в обиход отечественной пушкинистики14. Тщательно рассмот-
рев все известные упоминания древа яда и сопоставив с ними
различные редакции стихотворения, строфа за строфой, Густафсон
пришел к тому же выводу, что и Перельман за сорок лет до него.
Как показал его анализ, при создании «Анчара» Пушкин опирался
прежде всего на сообщение доктора Фурша и описание яванского
упаса у Эразма Дарвина в поэме «Ботанический сад», которая, по
весьма убедительному предположению исследователя, была извес-
тна Пушкину, скорее всего, во французском переводе15, о чем сви-
детельствуют совпадения некоторых деталей, отсутствующих в
оригинале. Густафсон показал, что именно французское издание
поэмы могло послужить Пушкину главным, если не единственным,
источником всех сведений о легендарном дереве, поскольку в при-
мечаниях к нему (как, впрочем, и во всех английских изданиях «Бо-
танического сада») приводился полный текст сообщения Фурша.
Кроме того, Густафсон первым обратил внимание на то, что приме-
чания к «Ботаническому саду» содержат и еще один любопытней-
ший документ — реферат защищенной в Упсале диссертации неко-
его Кристиана Аджмелиуса, в котором ядовитое дерево Явы (the
Boa Upas Tree) описывалось как реально существующая диковина,
хотя и без явных преувеличений и красочных подробностей Фурша.
В реферате утверждалось, что упас «всегда растет в одиночестве,
Java, avec le sue dcsquelles les mdigdnes empoisonncnt leurs (leches // Annales du
Musdum d'Histoirc naturelle. Pans, 1810. T. 16 P 459—482. Добавим, что пере-
вод этой работы на английский язык быт напечатан в книге [Stockdale GG.\
Sketches, Civil and Military, оГ the Island of Java and Its Immediate Dependences
Comprising Interesting Details of Batavia, and Authentic Particulars of the Celebrated
Poison-Tree Second Edition, with Additions London, 1812. P 323—344 Кроме
того, на исследования Лешено ссылается Уильям Марсден в третьем издании
своей «Истории Суматры» (см Marsden William F R S. The History of Sumatra.
Containing an Account of the Government, Laws, Customs, and Manners of the
Native Inhabitants, with a Description of the Natural Productions, and a Relation of
the Ancient Political State of That Island The Third Edition, with Corrections,
Additions, and Plates London, 1811 P 110, nole 2)
ч См.' Березкина С В Стихотворение Пушкина «Анчар» // Русская лите-
ратура. 1997 № 4 С 67—80. Обстоятельный обзор литературы об «Анчаре» и
его источниках, содержащийся в этой работе, избавляет нас от необходимос-
ти более подробно освящать историю вопроса.
” Les Amours des plantes, роете en quatre chants, suivi de notes et de dialogues
sur la poesie. ouvrage tradun de I’Anglais de Darwin: Par J P F Deleuze. Pans, An
Vlll [1800|
Из разысканий вокруг «Анчара»
59
почва вокруг него бесплодна, как будто выжжена; застывший сок
темно-коричневого цвета расплавляется при нагревании, как дру-
гие смолы». Испарения, испускаемые деревом, настолько вредо-
носны, что птицы, садящиеся на его ветви, тут же падают замертво;
туземцы собирают его ядовитый сок, которым они пропитывают
свои стрелы, с превеликими предосторожностями, не подходя
близко к стволу. Автор реферата замечает также, что преувеличения
в рассказах о ядовитом дереве, видимо, отражают местные религи-
озные верования, согласно которым «пророк Мухаммед посадил
это жуткое дерево в наказание за грехи человечества»14 * 16.
Таким образом, основной круг возможных источников «Анча-
ра» можно считать установленным. Однако целый ряд важных во-
просов, связанных с бытованием и восприятием легенд о ядовитом
дереве в европейской культуре, а также с их отражением в тех «про-
межуточных звеньях», о которых говорил Измайлов, до сих пор
остается нерешенным. Нет никакого сомнения в том, что за 45 лет,
прошедших с первой публикации «сообщения Фурша» до написа-
ния «Анчара», популярная легенда успела обрасти некоей смысло-
вой аурой — истолкованиями, уточнениями, опровержениями,
литературными отголосками — и пришла к Пушкину и его читате-
лям-современникам не в чистом виде, непосредственно из одного
или нескольких источников, а многократно преломленной и за-
крепленной в памяти культуры. Цель данной статьи как раз и за-
ключается в том, чтобы попытаться реконструировать эту смысло-
вую ауру легенды, на фоне которой создавался и воспринимался
«Анчар».
I
В своей полемической работе об источниках «Анчара»
В Н. Турбин обратил внимание на то обстоятельство, что описа-
14 Реферат впервые появился в четвертом издании «Ботанического сада»
(1794), которое затем перепечатывалось несколько раз и считается канони-
ческим Я цитирую его по перепечатке 1799 года Darwin Erasmus The Botanical
Garden, a Poem in Two Parts. < . > Part II The Loves of the Plants With Philoso-
phical Notes. The Fourth Edition London. 1799 P 261—265 Французский пере-
вод реферата см в. Les Amours des plantes P 331—334 По-вилимому, Эразм
Дарвин заимствовал его из медицинского и естественно-научного альманаха
“Medical and Philosophical Commentanes» (Edinburgh Vol V 1790). В реферате
без ссылок на источник почти дословно воспроизводится малодостоверное,
основанное иа слухах описание ядовитого дерева из латинского трактата гол-
ландского ботаника Румфия (1628—1702) «Herbarium Amboiniensis» (опубл
1741 — 1750, см английский перевод соответствующей главы: The Poison Tree
Selected Writings of Rumphius on the Natural History of the Indies / Ed and iransl
бу E M. Beekman Amherst, Mass, 1981 P 127—158) Тоже описание вероят-
ио, лежит в основе и «сообщения Фурша»
60
А. Др/шнин, Пушкин и Англия
ние ядовитого дерева было известно Пушкину в двух версиях —
легендарной, которая восходила к сообщению Фурша, и докумен-
тальной, основанной на данных современной науки, — и что он
явно отдал предпочтение легенде перед фактом Из этого критик
делает вывод о пушкинском демократизме: согласно Турбину,
поэт отвергает «ученость» и «книжность», бросая вызов элитарно-
му «царству доктора Горсфельда, помавающего ортодоксальной
ботаникой», и протягивает руку (как Моцарт — слепому скрипа-
чу) «рядовому человеку», «неунывающему хирургу», фантазеру
Фуршу, чья антидогматическая небылица была подхвачена «на-
родной молвой»17. Пренебрежительное отношение к «учености»,
как это часто бывает, сыграло с Турбиным злую шутку. В полеми-
ческом пылу он упустил из виду, что на самом деле, как давно
установили английские исследователи, никакого «голландского
эскулапа», скорее всего, не было и что «сообщение Фурша» —
это, вопреки мнению Благого, отнюдь не удивительный «гео-бо-
танический документ» и, вопреки Турбину, отнюдь не бахтиниан-
ский карнавальный «глас народа», а достаточно изощренная ли-
тературная мистификация, игра ученого ума с полузабытыми
латинскими трактатами18.
Хотя имя мистификатора нельзя считать окончательно уста-
новленным, «Оксфордский словарь английского языка» предпола-
гает, что им был Джордж Стивенс (George Steevens, 1736—1800),
один из ученейших людей своего времени, комментатор Шекспи-
ра, мизантроп, известный своим вздорным характером, пристрас-
тием к скандалам и весьма низким мнением об умственных способ-
ностях рода человеческого19. Впрочем, кто бы ни был подлинным
17 Турбин В Н Пушкин Гоголь Лермонтов С. 41—43, 47
18 См Hobson-Jobson A Glossary of Colloquial Anglo-Indian Words and
Phrases, and of Kindred Terms Etymological, Historical, Geographical and Discursive
by Col Henry Yule, R E , С В and AC Burnell, Ph D , С I E New Edition by
William Crooke London, 1903. P. 952—955. Авторы этого замечательного спра-
вочника отмечают сходство «сообщения Фурша» с более ранней журнальной
статьей, положившей начало легенде об анаконде, |игантской змее, якобы
обитающей на Цейлоне, и предполагают, что у обеих мистификаций был один
и тот же автор (Р. 24)
19 The Oxford English Dictionary Second Edition Vbl XIX Unemancipated —
Whu-Whu. Oxford. 1989 P 287 Приведенная в журнальной публикации фами-
лия переводчика «сообщения Фурша» на английский язык — Хейдингер
(Hcydinger), вероятно, отсылает к рефрену песни в комедии Шекспира «Как
вам это понравится» (V, 3. 19—37 «When birds do sing, hey dmg a ding, ding»),
что косвенно подтверждает версию об авюрстве Стивенса Выслушав песню с
этим рефреном, персонаж комедии заявляет' «Слушать такие глупые песни
только время терять» (V. 3' 44—45) — оценка, которая может быть переадре-
сована «сообщению Фурша» Ср также англ, выражение «for the birds» — ерун-
да. бессмыслица
Из разысканий вокруг «Анчара»
61
автором «сообщения Фурша», сама форма его первой публикации
0 «London Magazine» заставляла предполагать мистификацию. Как
заметил еще в 1920-е годы Джон Лоуз, обсуждавший возникнове-
ние легенды о ядовитом дереве в связи с биографией С. Кольрид-
жа, едва ли случайно в начале и в конце заметки приведены различ-
ные инициалы автора — соответственно Н.П. Фурш (N.P. Foersch)
и Дж.Н. Фурш (J.N. Foersch), а завершает публикацию чрезвычай-
но двусмысленное примечание редакции: «Мы будем счастливы
познакомить публику с любыми подлинными сочинениями мистера
фурша через посредство “London Magazine”»20. Не менее двусмыс-
ленно звучит и редакционное предисловие21, где, с одной стороны,
утверждается, что существование ядовитого дерева и губительное
денствие его смолы и испарений не вызывают сомнений, но, с дру-
гой, говорится, что «степень достоверности» описаний лежит на
совести Фурша, а само сообщение сравнивается с небылицами зна-
менитого мистификатора Джорджа Псалманазара, француза, кото-
рый, приехав в Англию, выдавал себя за уроженца острова Формо-
за, где он никогда не был22. Наконец, в уведомлении о том, что в
настоящее время Фурш исполняет должность хирурга на неназван-
ном английском корабле («Мг Foersch <...> is at present abroad, in
the capacity of surgeon on board an English vessel»), можно усмотреть
отсылку к «Путешествиям Гулливера» Дж. Свифта, герой которых
также служит корабельным врачом на английских кораблях и к
тому же знает голландский язык.
Если своей мистификацией Джордж Стивенс (или какой-то
другой шутник, оставшийся неизвестным) стремился доказать, что
широкая публика и в век разума готова принять на веру любую,
самую нелепую выдумку, облеченную в форму наукообразного со-
общения или свидетельства очевидца, то эта затея, надо признать,
увенчалась полным успехом. «Сообщение Фурша» произвело сен-
сацию в Англии и вскоре распространилось по всей Европе; его
немедленно перевели на иностранные языки и начали печатать —
Уже без всяких оговорок, намеков и шутливых параллелей, ставя-
щих под сомнение подлинность текста, — в различных журналах,
альманахах, антологиях и календарях2’. Хотя в конце XV11I — на-
2,1 См Lowes John Livingston. The Road lo Xanadu A Study in the Ways of
Imagination N Y, 1959 (Vintage Books) P 420, n 79
11 The London Magazine, Enlarged and Improved 1783 Vol 1 December
P. 511-512
” О мистификациях Псалманазара см Todorov Tzvetan The Morals of
Hision, Minneapolis; London, 1995. P 91-99
’’ Нам известен сокращенный французский перевод (Extrait d'une lettre
COl'tcnam des details cuneux sur la gomme cmployie par les indicns pour empoisonner
62 А. Долинин Пушкин и Англия
чале XIX века сенсационные известия подобного рода, как прави-
ло, годами кочевали из одного издания в другое, ни одно из них по
длительности жизни, вероятно, не могло сравниться с «сообще-
нием Фурша», которое перепечатывалось снова и снова на протя-
жении почти тридцати (!) лет* 24.
В научном мире «сообщение Фурша» с самого начала было
встречено с изрядным недоверием. По поручению Нидерландско-
го научного общества два натуралиста, Пальм и Ван Рейн, в кон-
це 1780-х годов провели проверку сведений, приведенных Фур-
шем, и пришли к заключению, что по большей части его рассказ
абсолютно не соответствует действительности25. С их выводами
согласился и немецкий ботаник Мартиус, посвятивший «ядовито-
му дереву Макассара» небольшую монографию26 *. В своем отчете
о посольстве графа Макартни в Китай, предпринятом в 1792 году,
Джордж Стаунтон сообщает, что во время остановки посольства
на Яве он наводил справки о легендарном упасе (Upas) и выяс-
leur armcs// L’Espnt des Joumaux Pans 1785. Juin T VI P 310—315), который,
судя no примечанию в конце публикации, был, в свою очередь, заимствован
из какого-то другого французского журнала или альманаха Немецкий ботаник
Эрнст Вильгельм Мартиус в своей книге о ядовитом дереве Макассара называет
три первые немецкие публикации — в «Das Leipziger Magazin zur Mathematik,
Naturlchre und Okonomic» (1784), в «Der Gottmgischen Taschenkalender» (1784)
и в четвертом томе «Onomatologia mcdico-practica» (см.. Marttus Ernst Wilhelm
Gcsammelte Nachnchten uberden Macassanschen Giftbaum Erlangen, 1792 S 37)
Можно утверждать с большой степенью вероятности, что заметка в «Детском
чтении для сердца и разума» представляла собой перевод одного из этих фран-
цузских или немецких источников
24 В начале XIX века «сообщение Фурша», помимо многочисленных изда-
нии «Ботанического сада» Дарвина, было перепечатано по-английски по край-
ней мере в двух книгах: Pennant Thomas The View of the Malasian Isles, New
Holland, and the Spicy Islands//Outlines of the Globe London, 1800. Vbl. 4. P 45—
51, [Stockdale G G ) Sketches, Civil and Military, of the Island of Java and Its
Immediate Dependences Comprising Interesting Details of Batavia, and Authentic
Particulars of the Celebrated Poison-Tree. P 311—322 В примечании к французс-
кому переводу «Ботанического сада» Делюз замечает, что он приводит сооб-
щение Фурша в сокращении, ибо оно уже было полностью напечатано в пер-
вом томе альманаха «Melanges de literature dtrangire» (Les Amours des plantes
P 330), кроме того, известный натуралист и путешественник Соннини де Ма-
нонкур включил его в свое издание путевых заметок Пьера Соннера. Sonnerat
Pierre \byage aux Indes Onentales et i la Chine. Pans, 1806.
2' Отчет Пальма и Ван Рейна был опубликован в голландском журнале
«Nieuwe algemeene vaderlandsche letter-oefeningen» (1789 Vierde Deel Tweede
Stuk P 104—180). подробный реферат на немецком языке cm Sammlungen zur
Physik und Naturgeschichte von eimgen Liebhabem dieser Wissenschaften Band 4
St 4 Leipzig, 1790 S 439-453
26 Cm.: Marttus Ernst Wilhelm Gesammelte Nachrichten uber den Macas-
sanschen Giftbaum S 38—42
Из разысканий вокруг «Анчара»63
нил, что такое дерево на острове неизвестно. Он ссылается на
работу некоего голландского ученого, полностью опровергающую
сообщение Фурша, которое, по его словам, «явилось не чем
иным, как наглой попыткой злоупотребить доверчивостью пуб-
лики»27. В примечании к своему переводу «Ботанического сада»
Дарвина на французский язык Делюз также выражает серьезные
сомнения в достоверности «невероятных» описаний Фурша и
приводит мнение побывавшего на Яве натуралиста Ла Бийардера,
назвавшего «чудеса», которые рассказывают о древе яда, пустыми
фантазиями2'1. Знаменитый английский путешественник Джон
Барроу, исследовавший Малайский архипелаг, пишет в своей
книге, что он повсюду расспрашивал местных жителей о пресло-
вутом древе яда, но результаты его поисков оказались малоутеши-
тельными для тех, кто поверил сообщению Фурша. В связи с
этим он замечает, что само сообщение уже
внутри себя содержало явные черты бессмыслицы. Требуется не-
которая изобретательность, дабы вообразить существование уни-
кального дерева, единственного представителя своего вида, кото-
рое стоит посередине голой долины и имеет столь зловредную
природу, смертоносную не только для птиц, зверей и всех живых
существ, которые, попадая в атмосферу, отравленную его ядови-
тыми испарениями, немедленно погибают, но и для всех других
растений; сжигая и убивая их, оно не щадит даже собственную по-
росль, пробивающуюся из его корнет но уничтожает ее, как Са-
турн, пожирающий собственных детей. Такой природный монстр
со своей «тысячью языков, пропитанных убийственным ядом», мог
бы показаться почти чрезмерным преувеличением даже для стра-
ниц романа или самого неистового поэтического вымысла Одна-
ко сообщение о нем не было полностью дискредитировано. «То,
что “странно”, — говорит доктор Джонсон, — доставляет удоволь-
ствие, и никому не хочется исправлять пленительное заблужде-
ние» Волшебное перо доктора Дарвина, поспевшее чудеса этого
чудесного дерева, сделало заблуждение еще более пленительным и,
так сказать, увековечило небылицу об упасе29.
r An Histoneal Account of lhe Embassy Io lhe Emperor of China, Undertaken
by Orderofthe KingofGreai Bntain < > As Compiled by Sir George Staunion, Ban
London, 1797 P 133
2k Les Amours des plames. P 334—335
29 Barrow John A Xbyage Io Cochinchina London. 1806 P 191 — 192 В биб-
лиотеке Пушкина имелся французский перевод другой книги Барроу Barrow
John Voyage en Chine, formant le Complement du \byage de Lord Macartney < >
Pan<>. 1805 (Библиотека Пушкина №581 С 150)
64
А. Долинин. Пушкин и Англия
Соображения Джона Барроу заслуживают самого серьезного
внимания, ибо действительно, благодаря «Ботаническому саду»
Дарвина, «небылица об упасе» поменяла свой эпистемологический
статус, перейдя из области сомнительных слухов о чудесных явле-
ниях природы в сферу поэтического вымысла, и тем самым обре-
ла вторую — значительно более продолжительную — жизнь. Хотя
сам Дарвин, как предполагают, был осведомлен о недостовернос-
ти «сообщения Фурша»10, воображение поэта в этом случае взяло
верх над осмотрительностью ученого. Любопытно, что изображе-
ние фантастического, невиданного дерева по мощи и яркости поэ-
тического слога заметно превосходит все остальные, верные дей-
ствительности описания растений в поэме, и именно оно произвело
сильное впечатление на целый ряд английских поэтов В 1794 году
Уильям Блейк, один из иллюстраторов «Ботанического сада», пи-
шет стихотворение «Древо яда» («А Poison-Tree»), где зависть и зло-
ба, разрастающиеся в сердце, уподоблены ядовитому дереву, плод
которого убивает ненавистного врага. Примерно тогда же, в се-
редине 1790-х годов, молодой Сэмюэль Кольридж, как свиде-
тельствует помета в его записной книжке, под влиянием «Ботани-
ческого сада» обдумывает замысел стихотворения или эссе о древе
упас30 31 * 33. В ту же книжку он заносит и мелькнувший у него образ: «Лес
Тартара, состоящий из одних только упасов»12. Наконец, на рубе-
же веков Роберт Саути обращается к легенде о древе яда в первой
редакции своей героико-фантастической поэмы «Талаба-разруши-
тель» («Thalaba the Destroyer», 1801), запутанный сюжет которой
основан на сказках «Тысячи и одной ночи», а также арабских ми-
фах и преданиях.
Место действия поэмы Саути — условная, мифологизирован-
ная Аравия, простирающаяся от египетских пирамид до Персии; ее
герой — молодой богатырь, уроженец Аравийских пустынь Талаба,
который сражается со злыми волшебниками и демонами, мстя им за
гибель своего отца. В эпизоде, завершающем девятую книгу «Та-
лабы» и не имеющем прямого отношения к основной сюжетной
линии повествования, жестокий Султан, правитель некоего аравий-
ского острова, и его приближенные наблюдают за ужасными пытка-
ми и казнью пленника-христианина. Злая волшебница Хавла с ча-
шей в руках ждет, когда мученик испустит дух, ибо из пены, которая
стечет с губ жертвы, можно изготовить смертоносный яд Однако в
решающий момент, когда «сама агонизирующая Природа, упоен-
30 См Hobson-Jobson Р 953. Logan J V The Poetrv and Aesthetics of Erasmus
Darwm Princeton, 1936 P 19
11 См об этом: Lowes John Livingston The Road to Xanadu P 14
33 Ibid P 18
Из разысканий вокруг «Анчара»
65
ная муками, готова прекратить страдания» («Convulsing Nature with
her tortures drunk / Ceases to suffer now»), происходит чудо:
Enough the Island crimes had cried to Heaven,
The measure of their guilt was full,
The hour of wrath was come
The poison burst the bawl,
It fell upon the earth
<.. >
For lo! from that accursed venom springs
The Upas Tree of Death”.
[Злодеяния островитян слишком долго взывали к Небесам, / Мера
их вины исполнилась, / Час гнева настал. / Ял разорвал чашу на
куски / И пролился на землю. / <. > О диво1 из этого проклятого
яда вырастает / Упас, древо смерти [
Описанием «древа смерти» Саути начинает десятую книгу по-
эмы:
Alone, besides a nvulet it stands
The Upas Tree of Death
Through baren banks the baren waters flow,
The fish that meets them in the unmingling sea
Floats poisoned on the waves.
Tree grows not near, nor bush, nor fiower, nor herb,
The Earth has lost its parent powers of life
And the fresh dew of Heaven that there descends,
Steams in rank poison up33 34
[Один, у ручья, стоит он, / Упас, древо смерти / Меж бесплодных
берегов текут бесплодные воды, / И рыбы, встречающие их не-
слиянную струю в море, / Всплывают, отравленные, на волнах. /
Вблизи не растет ни деревие, ни куст, ни цветок, ни травинка, /
Земля утратила свои родительские животворящие силы, /
И когда сюда падает свежая небесная роса, / Она испаряется гад-
ким ядом ]
Очевидные переклички между приведенными выше строфами
Саути и «Анчаром» заставляют предположить, что именно они
33 Southey Robert. Thalaba the Destroyer. London, 1801 P. 200 Саути исклю-
чил эпизод казни и описание древа яда из последующих изданий поэмы.
14 Ibid Р 203-204
66
А Долинин Пушкин и Англия
могли сыграть для Пушкина роль того «промежуточного звена», в
существовании которого когда-то был убежден Н В. Измайлов
Прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что
Пушкин, в отличие от Фурша и Дарвина, помещает свое древо яда
не в яванскую долину, окруженную лесами и горами, а в некую
бесплодную пустыню, «жаждущую степь» со всеми ее атрибутами —
зноем, раскаленной почвой, «песком горючим» и «вихрем чер-
ным», — напоминающими об аравийском пустынном антураже у
Саути1’ В одном из черновых вариантов «Анчара» Пушкин назы-
вает древо яда порождением «природы Африки»36, в чем можно
усмотреть еше более сильный отголосок «Талабы», ибо пустыня
поэмы — это универсальный Восток, сказочно-мифическое про-
странство, включающее в себя и Африку, так, например, среди его
обитателей упоминается «испуганный Африканец» («the afTrighted
African»), который во время солнечного затмения, во тьме, на ко-
ленях молится своему богу.
Вторая строфа «Анчара», в которой речь идет о происхождении
древа яда («Природа жаждущих степей / Его вдень гнева породи-
ла/ И зелень мертвую ветвей / И корни ядом напоила» — 3, 79), как
представляется, прямо восходит к финалу девятой книги «Талабы».
Пушкинский «день гнева» (ср. лат. dies irae, англ, the day of wrath)
соответствует «часу гнева» у Саути, «природа жаждущих степей»
варьирует мотив «агонизирующей Природы», а сам образ древа,
напоенного ядом, вероятно, был подсказан Пушкину фантастичес-
кой картиной дерева, мгновенно вырастающего из пролитого яда* 17.
Нетрудно заметить, кроме того, что конструкция «Стоит — один»
в первой строфе «Анчара» весьма близка к «Alone <. > it stands» у
Саути, что выражение «древо смерти» в четвертой строфе буквально
" Описания пустыни как в тексте «Талабы», так и в обширных авторских
примечаниях к поэме содержат примерно тот же набор атрибутов, что и «Ан-
чар»' зной, горячий, раскаленный песок (например, «the sands оГ the scorching
Tehama» или «hot sands < > under the hot sun»), вихрь («ihe Blasi of the Desert»),
который несет с собой ядовитые испарения («whirlwind of poisonous exhalauons»)
и от которого темнеет воздух («the sky becomes dark and heavy»), и даже геогра-
фически невозможный тигр
«Природа Африки моей / Его в день гнева породила / И жилы мош-
н<ые> корней / Могучим ядом напоила» (Акад 111 2, 693)
17 Вполне возможно, что Пушкин в данном случае неправильно понял
значение глагола «spring» (возникать, появляться) как «поить» (по аналогии с
существительным «spring» — поток, источник) Следует, впрочем, отметить,
что Саути в примечании ссылается на то место в «сообщении Фурша». где
упоминается малайское предание, согласно которому Аллах сотворил древо
яда, дабы наказать местных жителей «за грехи Содома и Гоморры» (Description
of the Poison-Tree, in the Island of Java by N P Foersch. P 514) Об аналогичной
легенде говорит и Аджмелиус в своем реферате (см примсч 16)
Из разысканий вокруг «Анчара»
67
совпадает с повторяющимся дважды «Tree of Death»38 и что мотив
дождя, отравленного ядом анчара, в пятой строфе (который отсут-
ствует во всех основных источниках) имеет прямой аналог в двух
стихах, завершающих описание упаса в «Талабе» (ср. также лекси-
ческую перекличку: «оросит» / «dew <...> descends»).
Хотя знакомство Пушкина с «Талабой» документально не под-
тверждено, оно, во всяком случае, представляется весьма ве-
роятным. Напомним, что Пушкин начал работу над «Анчаром» в
августе — сентябре 1828 года, то есть как раз тогда, когда он, по
свидетельству современников, усиленно занимался английским
языком39. Судя по всему, эти занятия главным образом сводились
к выборочному чтению в оригинале тех английских авторов, кото-
рые его особенно интересовали, и нет никакого сомнения в том,
что едва ли не центральное место среди них занимали поэты «озер-
ной школы» — Вордсворт, Саути и Кольридж40. Об интересе Пуш-
кина к Саути именно в это время свидетельствуют его незавершен-
ные переводы двух произведений британского «поэта-лауреата» —
поэмы «Медок» и стихотворения «Гимн Пенатам» («Еше одной
высокой, важной песни...»), — которые обычно датируют 1829 го-
дом. Как заметил Н.В. Яковлев, важнейшим посредником в зна-
комстве Пушкина с Саути явился, конечно же, Жуковский, пере-
водчик и большой ценитель его поэзии41; поэма «Талаба-разруши-
тель» была Жуковскому хорошо известна42, и вполне возможно, что
он и порекомендовал ее Пушкину.
Если Пушкин действительно читал строфы «Талабы...» о ядо-
витом дереве, то он не мог не обратить внимания на авторское
примечание к ним. «Вымысел об упасе (“The fiction of the Upas”), —
14 Как отмечает Густафсон, сочетание «Tree of Death» имеется у Дарвина,
но отсутствует во французском переводе «Ботанического сада», которым, по
его правдоподобной гипотезе, пользовался Пушкин (см Gustafson Richard F
The Upas Tree- Pushkin and Erasmus Darwin P 104)
” См. об этом подробнее С 16 наст изд , примеч 3.
Косвенным подтверждением того, что замысел «Анчара» был связан с
занятиями Пушкина англииским языком и литературой, может служить ан-
глийский эпиграф из Кольриджа в черновой редакции стихотворения (см. при-
меч 7). По воспоминаниям С П Шевырева, Пушкин, изучив английский язык,
читал Вордсворта (Шевырев С П Рассказы о Пушкине // Пушкин в воспоми-
наниях современников. 3-е изд / Вступ ст В Э Ваиуро; сост. и примеч.
В Э Вацуро, М И. Гиллельеона. Р В Исзуитовой, Я.Л. Левкович и др СПб ,
998 Т. 2 С 46)
41 Яковлев Н.В. Из разысканий о литературных источниках в творчестве
Пушкина IV Пушкин и Соути // Пушкин в мировой литературе С 146. См
также Костин В.М В А Жуковский — читатель Р Саути // Библиотека
В А Жуковского в Томске. Томск, 1984 Ч 2 С 450—476
42 Еше в 1814 году Жуковский в письме к А И Тургеневу просил последнего
Раздобыть для него у С.С Уварова поэму Саути «Талаба-истребитель» (Письма
В А Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу М , 1895 С 133).
68 А Долинин. Пушкин и Англия
писал Саути, — слишком хорошо известен по “Ботаническому
саду”, чтобы его повторять. <...> Об этом дереве не упоминает ни
один из ранних путешественников, а они так любили чудеса, что
никогда не пропустили бы столь чудовищную повесть, если б она
была правдивой. Странно, что подобную историю придумал какой-
то голландец»1'3. Это примечание не только отсылало к первоисточ-
никам легенды о древе яда — к «Ботаническому саду» Дарвина и
через него к «сообщению Фурша», но и давало представление о том,
как она воспринималась романтическим сознанием. Отказывая
«вымыслу об упасе» в какой-либо связи с реальностью и в то же
время вплетая его в свой волшебно-героический эпос наравне с
множеством канонических сказочных и мифологических сюжетов,
Саути явно интерпретирует его как некий новый (или, вернее, об-
новленный) миф, что соответствовало общей романтической
установке на создание, говоря словами Фридриха Шлегеля, «новой
мифологии»* 44. Мифопоэтические потенции легенды были выявле-
ны уже в «Ботаническом саде» Дарвина, где смертоносное дерево
отождествляется с Лернейской Гидрой (The Hydra-Tree of Death) и
ее головами (far-diverging heads), ветви — со змеями (serpents) и,
следовательно, с ужасным ликом Медузы, а ствол — с неким че-
шуйчатым чудовищем или драконом (the scaly monster)45, разеваю-
щим пасть, из которой высовываются тысячи ядовитых язычков;
убийственную же силу у паса Дарвин сравнивает с действием неумо-
лимого времени, стирающего с лица земли империи и творения
искусства. То, что олицетворением ала, порока, страха смерти те-
перь становится не воображаемое хтоническое существо, а неви-
данное, уникальное явление природы, «феномен роковой», как
назван анчар в одном из пушкинских черновиков (Акад. III: 2, 693),
лишь отвечает изменившимся потребностям культуры, которая, по
словам французского переводчика «Ботанического сада», больше
45 Southey Robert Thalaba the Destroyer P. 203—204
44 См главу «Речь о мифологии» в трактате Ф Шлегеля «Разговор о поэ-
зии» (Шчегель Ф. Эстетика Философия Критика- В 2т М , 1983 Т 1 С 386—
393) Об идее «новой мифологии» у романтиков см.. Abrams М Н. Natural
Supematuralism Tradition and Revolution in Romantic Literature. New York, 1973
(The Norton Library) P 67—68
4' С драконом, охраняющим сады Гесперид (ср у Пушкина «как грозный
часовой»), отождествил упас и Том Пеннант: см.: Pennant Thomas The View of
the Malasian Isles, New Holland, and the Spicy Islands // Outlines of the Globe
Vbl 4. P. 44 Ср. описание дракона у A H Афанасьева «Дракон < > пожигает
зеленые травы и заражает воздух своим ядовитым дыханием < > он или па-
лит своего врага огнем, или изрыгает на него жгучий яд» (Афанасьев А Н Поэ-
тические воззрения славян на природу Опыт сравнит изучения слав преда-
ний и верований в связи с миф. сказаниями др родств. народов Т. 1—3. М ,
1868. Т 2 С 520)
Из разыскании вокруг «Анчара»
69
не может довольствоваться конвенциями классической мифологии:
«Чудесное, без сомнения, необходимо, но это чудесное должно
быть правдоподобным, дабы возбуждать интерес и захватывать
внимание. Чудесное существует в великих феноменах природы, и
этот необъятный источник никогда не будет исчерпан»46. В этом
смысле вопрос о фактической точности инициальной легенды,
породившей миф, оказывается неважным. Как проницательно за-
метил Томас Раффлз в своей «Истории Явы», написанной через
тридцать лет после первых публикаций известия о чудесном дере-
ве, «серьезное опровержение сказки Фурша об упасе или прослав-
ленном яванском древе яда, некогда бесстыдно одурачившей Ев-
ропу, в настоящее время может показаться в большой степени
излишним, так как мир давно уже перестал верить его рассказам.
<,.,> Почти все слышали об этой небылице, которая благодаря
своему экстравагантному характеру, хорошо пригодному для поэ-
тической обработки, и своим ассоциациям с жестокостью деспоти-
ческого правления, а также благодаря сверкающему гению Дарви-
на, который, руководствуясь собственными целями, использовал ее
для персонификации духа зла, <...> стала почти столь же общеупот-
ребительной, как и чудеса Лернейской гидры. Химеры и других
классических мифов античности»47.
Характерно, что по мере превращения инициальной легенды в
миф от нее постепенно отпадают лишние или ненужные подроб-
ности, которые, так сказать, портят ее мифопоэтичность. Так, в
«сообщении Фурша» упоминается о том, что рядом со старым дре-
вом яда растут пять-шесть молодых побегов; у Дарвина — их чис-
ло сокращено до двух; а уже у Саути и всех более поздних авторов
вплоть до Пушкина речь идет о единичном дереве: мифологичес-
кий «феномен роковой» не подлежит воспроизведению; он — как
и его античные прототипы и как его антипод, «древо жизни», —
может быть только «один во всей вселенной»48, так как он создан
не в историческом или биологическом, а в сакральном времени (в
час или день гнева) и воплощает абсолютную, неизменяемую реаль-
ность зла и смерти. Точно так же забываются и всевозможные псев-
До-этнографические сведения, в изобилии приводимые Фуршем:
например, рассказ о некоем восстании 1775 года, участники кото-
рого вместе со своими семьями были переселены на территорию по
* Les Amours des plantes P 3
47	The History of Java by Thomas Stamford Ruffles Vol I P. 44
48	Как отмечают Ю M Лотман и Б.А Успенский в статье «Миф — имя —
культура», мифологическое сознание предполагает, что мир состоит из одно-
кратных объектов (см Лотман Ю М Избранные статьи ВЗт Таллин, 1992
т 1 С 59).
70 А Долинин. Пушкин и Англия
соседству с упасом и в большинстве своем погибли от его испаре-
ний, или эффектное описание публичной казни тринадцати невер-
ных наложниц императора, убитых легким уколом острия, отрав-
ленного ядом упаса, в обнаженную грудь. В памяти культуры
сохраняется лишь образ страшного дерева, уничтожающего вокруг
себя все живое, и — в значительно меньшей степени — легенда о
том, что приговоренным к смерти на Яве предоставляют возмож-
ность попытать счастья и добыть яд упаса: большинство смертни-
ков погибают, а немногим счастливцам, возвратившимся с ядом,
даруется свобода
В отличие от своих классических прототипов, миф об упасе не
был связан с каким-либо героическим сюжетом (ведь если само
дерево легко отождествляется с Гидрой, то преступники, отправ-
ляющиеся к упасу за смертоносным ядом, едва ли соотносимы с
подвигом Геракла, Гидру убивающего) и потому в английской куль-
туре быстро редуцировался до расхожей метафоры, олицетворения
или аллегории, обозначающей зло и пороки в любых возможных
проявлениях — психологическом, морально-философском, социа-
льном или политическом. Весьма показательна в этом смысле вы-
шеупомянутая фраза из «Раскаяния» Кольриджа, которую Пушкин
намеревался использовать в качестве эпиграфа к «Анчару», ибо она
уподобляет древу яда «гордое и мрачное сердце» («the heart < . >
proud and gloomy»), способное плакать лишь «ядовитыми слезами»
(«tears of poison»4'*). У Байрона в Четвертой песни «Чайльд Гароль-
да» образ ядовитых деревьев («trees whose gums аге poisons») исполь-
зуется в строфе СХХ как метафора страстей, вырастающих из юно-
шеских привязанностей (в свою очередь, уподобленных воде,
орошаюшей пустыню)50, а затем, в строфе CXXVI, поэт называет
«безграничным упасом, этим всеуничтожающим древом» («This
boundless upas, this all-blasting tree») человеческую жизнь, преиспол-
ненную грехов и страданий, рабу болезней и смерти51 В ином * 41
49 См выше, примеч 7
411 The Warks of Lord Byron Wire, Hertfordshire, 1994 (The Wordsworth Poetry
Library). P 235
41 [bid P 236 Во французском прозаическом переводе, который был знаком
Пушкину лучше, чем оригинал, соответствующий пассаж несколько удлинен и,
по сравнению с подлинником, логически более упорядочен Ср «< > nous
sommcs sous un arbre destructeur, sous un upas aux vastes rameaux Sa racme est toute
la terre, ses branches el ses feuilles sont les cieux qui disullcnt sur I’homme, commc une
rosee, leurs intarissables lleaux; la maladie, la mort, I’esclavage, tous les maux que nous
voyons. et, plus funestes encore, ceux que nous ne voyons pas, assidgenl 1’ame par des
tortures rcnouvelees sans cesse» (Oeuvres de Lord Byron. Cinquidme Edition Entice-
ment revue et corrigde par A P....T, < .> Pans, 1823 T. IV. P 89, буквальный перевод,
«мы находимся под губительным древом, под неким упасом с раскидистыми
Из разысканий вокруг «Анчара»
жанровом и стилевом ключе транспонирует миф о древе яда паро-
дист и сатирик Джеймс Смит (James Smith, 1775—1839). Его сти-
хотворение «Упас на Мерибоун Лейн» («The Upas in Marybone
Lane»), написанное на злобу дня — по поводу открытия в Лондоне
нового питейного заведения, — начинается с краткого пересказа
известной легенды:
A tree grew in Java, whose pestilent rind
A venom distilled of the deadliesl kind;
The Dutch sent their felons its juices to draw.
And who returned safe, pleaded pardon by law.
Face-muffled, the culprits crept into the vale.
Advancing from windward to ‘scape the death-gale,
How few the reward of their victory earned!
For ninety-nine perish’d for one who return’d52.
[На Яве росло одно дерево, чья отравленная кора / Сочилась ядом
самого ужасного свойства; / Голландцы посылали арестантов за его
соками, / И тот, кто возвращался живым, получал помилование по
закону. / Закрыв лицо, преступники прокрадывались в долину, /
Двигаясь с подветренной стороны, дабы избежать смертоносного
дуновения; / Мало кому удавалось добыть награду за победу! / Ибо
на одного вернувшегося приходилось девяносто девять погибших.]
В сатире Смита упас (this Upas-tree) — это кабак, смертонос-
ный яд — это джин, а смертники, из которых мало кому удается
избежать гибели, — гуляки и пьяницы, предающиеся губительно-
му пороку.
Благодаря широкому распространению мифа о древе яда и
многократному его использованию в литературе и журналистике51,
само слово «upas» к середине XIX века прочно входит в основной
словарный состав английского языка как в своем прямом, так и в
ветвями. Его корень — это вся земля; его ветви и его листва — это небеса, изли-
вающие па человека, будто росу, свои нескончаемые беды: болезнь, смерть, раб-
ство. все страдания, которые мы видим, и, кроме того, еще более ужасные муки,
которых мы не видим, терзают душу бесконечными пытками»)
52	Beeion’s Great Book of Poetry from Caedmon and King Alfred’s Boethius to
Browning and Tennyson London, 1870. N p,№ 1417
4	B.B Набоков в своем комментарии к «Евгению Онегину» цитирует ста-
тью в «Эдинбургском обозрении» (Edinburgh Review \Ы 38. February, 1823.
В fl), где со смертоносным упасом сравнивается поэзия Байрона (Pushkin А.
Eugene Onegin / Translated from the Russian, with a commentary, by Vladimir
Nabokov Paperback edition in iwo volumes. Vbl. Il Commentary and Index
Princeion University Press, 1990 P. 136.).
72 А. Долинин. Пушкин и Англия
переносном значении: «губительное, смертоносное влияние или
явление».
Параллельно с мифическим упасом как растительным анало-
гом Гидры или дракона в европейской культуре с начала XIX века
существовал его более скромный и бледный естественно-научный
«двойник» — описанное путешественниками и ботаниками ядови-
тое дерево Antiaris toxicara, которое английские авторы, вслед за
доктором Хорсфилдом, неизменно именуют «анчаром»54 55. Об этом
дереве читающей публике Европы было известно следующее:
•	анчар растет в лесах Явы, не причиняя ни малейшего вреда окру-
жающей флоре и фауне;
•	молочный сок анчара ядовит и при попадании на кожу вызыва-
ет болезненные ожоги;
•	местные жители с минимальными мерами предосторожности,
без большого труда добывают сок анчара3' и, смешивая его с дру-
гими веществами, изготовляют сильнодействующий яд;
•	«самые дикие из островитян» в войнах друг с другом и с евро-
пейцами пользуются стрелами, отравленными ядом анчара56.
Можно предположить, что замысел «Анчара» возник у Пушки-
на, когда он соотнес два образа ядовитого дерева Явы, сосущество-
вавшие в культуре, и переназвал фантастический упас именем его
реального двойника, записав на полях рабочей тетради: «upas —
анчар»57. Вводя в миф название из научного лексикона, Пушкин не
только выбирал более «поэтичное» слово, имеющее удобное ямби-
ческое ударение и порождающее звуковые ассоциации с «чарами»,
'4См., например Crawfurd John. History of the Indian Archipelago Containing
an Account of the Manners, Arts, Languages, Religions. Institutions, and Commerce
of Its Inhabitants. \bl. 1. Edinburgh, 1820 P. 467—469.
55 Из всех авторов, писавших об анчаре, только Лешено упоминает еди-
ничным случай, когда местный житель, взобравшийся на дерево и делавший
зарубки в коре, внезапно почувствовал головокружение и тошноту от эмана-
ций ядовитого сока и потом несколько дней был нездоров (Мётойе sur le
Strychnos lieuie et I’Antians loxicana. plantes v£n6neuses de I’ile de Java avec le sue
desquelles les indigenes empoisonnent leurs fleches P 477, [Stockdale G.G ] Sketches,
Civil and Military, of the Island of Java and Its Immediate Dependences < . > P 340;
Боголюбова В.Г. Еще раз об источниках «Анчара». С 315)
56 Crawfurd John. History of the Indian Archipelago < > P. 469—470
57 В такой форме запись Пушкина на л. 19 тетради № 2371 (ныне ПД 838,
воспроизведено- Пушкин А С. Рабочие тетради. (Факсимильное издание] =
Pushkin Alexander. The working notebooks. T 1—8. СПб.; Лондон; Болонья. T. 5.
1996), на полях черновых стихов «Давно Украйна волновалась . », приведена
М.А. Цяаловским в книге- Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликован-
ные тексты / Подгот. к печати и коммент М А Цяаловского. Л Б. Модзалев-
ского. Т.Г Зенгер М., Л , 1935 С 316.
73
Из разысканий вокруг «Анчара»
«чернотой», «мрачностью» и «царем»311, но и определял свою худо-
жественную стратегию. Его поэтическое воображение работало на
пересечении двух смысловых рядов — фантастического и реально-
го, фикции и факта, — и, обновляя миф о древе яда, он придавал
«упасу» некоторые черты «анчара» и облекал чудесное в более прав-
доподобные формы Сравнение «Анчара» с его источниками пока-
зывает. что Пушкин отказывается от всех преувеличенно-сказоч-
ных элементов легенды, явно противоречащих здравому смыслу и
физическим законам. Как заметил А.Л Слонимский, он вычерки-
вает прямо восходящую к Фуршу и Дарвину строфу, рисующую
невероятную картину гибели птиц и зверей подле «страшного Ан-
чара» («И тигр, в пустыню забежав, / В мученьях быстрых издыха-
ет, / Паря над ней орел стремглав, / Кружась, безжизненный, спа-
дает» — Акад. ПГ 2, 700; ср.: 3,418): «Вместо этого в окончательном
тексте всего полторы строки:
К нему и птица не летит,
И тигр нейдет.. (3, 79)
Оно в то же время и естественнее, так как животные и птицы
обладают острым чутьем, не позволяющим им идти навстречу опас-
ности»3’ Пушкинский анчар, в отличие от упаса Фурша, Дарвина
и Саути, не уничтожает растительность вокруг себя, потому что его
изначально окружает бесплодная пустыня; он не испускает немыс-
лимые эманации, убивающие все живое в радиусе нескольких (по
Фуршу — восемнадцати, по Дарвину — двенадцати—четырнадца-
ти) миль, а заражает своим ядом воду и ветер. Если, согласно «со-
общению Фурша», люди, попадающие в сферу действия упаса, не-
медленно гибнут, а избранным счастливцам дается сказочное,
чудесное спасение и они возвращаются живыми и здоровыми, то
«бедный раб» у Пушкина возвращается назад смертельно больным,
что, с одной стороны, увеличивает правдоподобие происходящего,
а с другой, сообщает ему трагическую неотвратимость. Принесен-
ная рабом «ветвь с увядшими листами» — деталь того же порядка,
заимствованная Пушкиным из какого-либо описания анчара60 (или
*е им придуманная): она корректирует в сторону большего прав-
доподобия рассказ Фурша о том, что туземцы, несмотря на все его
й См. об этом. Благой ДЛ. «Анчар» Пушкина С. 107—112
” Слонимский А Л. Мастерство Пушкина М., 1959 С. 62—63
“ Уильям Марсден, например, упоминает в своей «Истории Суматры», что
ветвь упаса вместе с небольшим количеством ядовитой смолы была в 1806 году
Доставлена в Англию неким доктором Роксбургом (Marsden William F R S The
History of Sumatra < .> P 111)
74 А Долинин. Пушкин и Анг.шя
просьбы, не смогли добыть для него ветвь упаса и лишь однажды
принесли ему два засохших листа.
Все эти поправки и отклонения от источников, конечно же, не
имели никакого отношения к «гео-ботанической» точности или к
«реализму», но лишь вносили внутреннюю, непротиворечивую
логику в мифическую структуру, которая лежит в основе «Анчара».
Сама композиция стихотворения отчетливо выявляет эту логику
натурфилософского мифа: первая строфа устанавливает «вселенс-
кие» масштабы «феномена рокового» и, через сравнение с «гроз-
ным часовым», соотносит его с традиционными мифологемами (ср.
известный мифологический и сказочный мотив сторожа, охраняю-
щего волшебный предмет); вторая строфа говорит о сакральном
происхождении анчара; третья строфа раскрывает сущность анча-
ра как обладателя смертоносного яда (антитеза живительному свя-
щенному меду, пропитывающему мировое древо в скандинавской
мифологии, а также сказочной живой воде или золотым яблокам)
и вписывает его в природный временной цикл: в четвертой и пя-
той строфах анчар представлен во взаимодействии с миром приро-
ды как полный антипод древу жизни; в шестой — девятой строфах
рассказывается о добывании яда ценой человеческой жизни, при-
чем резкий переход к глаюльным формам совершенного вида (по-
слал, потек, возвратился, принес и т.д.) указывает на то, что речь
здесь идет — сообразно с законами мифа — о самом первом посы-
лании к анчару, о прецеденте, от которого ведет свое начало обыч-
ная для человеческого общества практика, так сказать, о первород-
ном грехе социума.
По сути дела, последними строфами «Анчара» Пушкин, впер-
вые за сорок с лишним лет хождения легенды о древе яда, придает
ей «мифоподобный» сюжет, соотнесенный с универсальными про-
блемами социального бытия, — анчар как символ первородного зла
связывается с отношениями господства/подчинения и насилием
человека над человеком В пушкинском сюжете можно усмотреть
некоторые отдаленные параллели к мифу о втором подвиге Герак-
ла. Раб в «Анчаре» отправляется за ядом по приказу князя/царя, по-
добно тому как Геракл отправился убивать Лернейскую Гидру по
приказу царя Эврисфея, у которого он находился в услужении; в
обоих случаях добытым ядом отравляют стрелы; именно этот смер-
тоносный яд приносит гибель как рабу, так в конечном счете и
Гераклу. Однако эти отголоски лишь подчеркивают резкий кон-
траст между классическим и новым мифом: у Пушкина раб не со-
вершает никакого героического подвига, ибо не пытается уничто-
жить источник мирового зла, а черпает из него. Начисто лишенный
собственной воли, он подчиняется воле другого человека, которая
превращает его в неодушевленный предмет, в инструмент, и парал-
Из разысканий вокруг «Анчара»75
лелизм однокоренных слов «послушно»/«послушливые» и «по-
слал»/«разослал» соприравнивает послушного посланца к по-
слушливым стрелам, к орудиям войны, используемым «непобеди-
мым владыкой» в борьбе с себе подобными (ср. также пословицу:
«царь — что лук, а стрелы — что посланнички»). В этом смысле
«Анчар» входит в один ряд не со «свободолюбивыми» произведе-
ниями Пушкина, к которым его обычно относят, а с самыми пес-
симистическими пушкинскими высказываниями о том, что чело-
век везде и всегда — «тиран, предатель или узник» (ср. 2, 298) и что
для его «глупости и злобы» у него всегда и везде найдутся «бичи,
темницы, топоры» (ср. 3, 86).
Поскольку коллизия «Анчара» носит не социально-историчес-
кий, а архетипический характер, все попытки истолковать ее в ал-
легорическом ключе следует признать глубоко ошибочными. Таких
попыток предпринималось достаточно много, но наиболее любо-
пытной была самая первая из них, когда в роли интерпретаторов
стихотворения вскоре после его публикации в альманахе «Север-
ные цветы» выступили сотрудники Третьего отделения. Этот эпи-
зод заслуживает отдельного рассмотрения.
II
События, последовавшие за публикацией стихотворения, оза-
главленного тогда «Анчар, древо яда», в альманахе «Северные цве-
ты на 1832 год», хорошо известны. Оно, как мы знаем, привлекло
слишком пристальное внимание Третьего отделения, в результате
чего Пушкину пришлось уничтожить почти все экземпляры уже
отпечатанной брошюры, «Стихотворения А.С.Пушкина (Из “Се-
верных цветов” 1832 года)»61, а также внести некоторые изменения
в текст «Анчара». В пушкинистике многократно обсуждалась заме-
на слова «царь» на «князь» в последней строфе («А царь/князьтем
ядом напитал / Свои послушливые стрелы...» — 3, 80; 441—442),
которую Пушкин, по-видимому, вынужден был сделать под давле-
нием А.Х. Бенкендорфа. Еще Н.В. Измайлов в 1927 году обратил
внимание на то, что история с «Анчаром» совпала с запрещением
журнала «Европеец» за статью И.В. Киреевского «Девятнадцатый
век», в которой Николай I и Бенкендорф усмотрели не что иное,
как «совершенное рассуждение о высшей политике» под видом
литературы, и предположил, что «Анчару» были предъявлены пре-
61 См об этом. Смирнов-Сокольский Н.П Рассказы о прижизненных изда-
ниях Пушкина М., 1962 С 289-303
76
А Долинин Пушкин и Англия
тензии сходного характера62. Однако, как представляется, далеко не
все в этой истории полностью прояснено и некоторые ее аспекты
требуют дополнительных уточнений.
Прежде всего изложим известные нам обстоятельства в хроно-
логической последовательности
7 февраля 1832 года, то есть через шесть недель после выхода
«Северных цветов», Пушкин получает официальный запрос из Тре-
тьего отделения, в котором его просят «доставить <...> объяснение,
по какому случаю помещены в изданном на сей 1832 год альманахе
под названием Северные цветы некоторые стихотворения его, и
между прочим Анчар, древо яда, без предварительного испрошения
на напечатание оных высочайшего дозволения» (Акад. XV, 10; кур-
сив оригинала) В тот же день Пушкин отвечает на запрос Бен-
кендорфа, поясняя свою позицию. «Я всегда твердо был уверен, —
пишет он, — что высочайшая милость, коей неожиданно был я удо-
стоин, не лишает меня и права, данного государем всем его поддан-
ным- печатать с дозволения цензуры. В течение последних шести
лет во всех журналах и альманахах, с ведома моего и без ведома, сти-
хотворения мои печатались беспрепятственно, и никогда не было о
том ни малейшего замечания ни мне, ни цензуре. Даже я, совестясь
беспокоить поминутно его величество, раза два обратился к Ваше-
му покровительству, когда цензура недоумевала, и имел счастие
найти в Вас более снисходительности, нежели в ней» (Акад. XV, 10;
курсив оригинала). В этом же письме Пушкин просит Бенкендорфа
назначитьему аудиенцию, чтобы он мог лично объяснить «некото-
рые затруднения».
Беседа Пушкина с Бенкендорфом состоялась 10 февраля (как
раз в то самое время, когда шеф жандармов занимался вопросом о
политически опасных публикациях в московских журналах), но что
именно на ней обсуждалось, нам доподлинно неизвестно. Однако
из чернового наброска неотосланного пушкинского письма Бен-
кендорфу, написанного не ранее 18 и не позднее 24 февраля, яв-
ствует, что на этой встрече Пушкин получил два приказания —
одно частного, а другое общего характера, — которые привели его
в ярость.
Во-первых, вместе с письмом Пушкин должен был, выполняя
прямое приказание Бенкендорфа, препроводить ему некое стихо-
творение, по уточнению поэта, «взятое <. > в альманах и уже про-
пущенное цензурою» Это стихотворение в тот момент находилось
62 Измайлов И В Из истории пушкинского текста «Анчар, древо яда»
С 3—14 Фрагменты из переписки Бенкендорфа, связанные с запрещением
«Европейца», см Лемке М К Николаевские жандармы и литература 1826—
1855 гг По подлинным делам Третьего отд-ния собств е и величества кан-
целярии 2-е изд СПб, 1909 С 73—78
Из разысканий вокруг «Анчара»77
в печати, ибо Пушкин добавил: «Я остановил его печатание до
В.<ашего> разрешения» (Акад. XV, 13).
Во-вторых, Пушкину было приказано впредь обращаться пря-
мо к Бенкендорфу с теми стихотворениями, которые, как сказано
в черновике письма, он сам или журналисты пожелают напечатать.
Иными словами, Бенкендорф предпринял попытку ввести для
Пушкина особый цензурный режим, полностью поставив его под
контроль Третьего отделения и лишив права «относиться к обык-
новенной цензуре», а затребованное им стихотворение должно
было послужить прецедентом этой новой, унизительной практики.
Смириться с такой «стеснительной цензурой» Пушкин не мог и в
черновике письма решительно и дерзко объяснял свои резоны:
«<...> сия ценсура будет смотреть на меня с предубеж<дением> и
находить везде тайные применения, allusions и затруднительнос-
ти — а обвинения в применениях и подразумениях не имеют ни
границ, ни оправданий, если под слов<ом> дерево будут разуметь
конституцию, а под словом стрела самодержавие» (Акад. XV, 14;
курсив оригинала).
Сам выбор двух слов — дерево и стрела — как предметов про-
извольного политического истолкования не оставляет никаких со-
мнений в том, что Третье отделение приписало подобные «тайные
применения» именно «Анчару, древу яда», о чем Пушкин, по-ви-
димому, узнал из беседы с Бенкендорфом. Тем не менее в оконча-
тельном варианте письма Бенкендорфу, датированном 24 февраля,
от возмущения не остается и следа: теперь он вообще не упомина-
ет ни о подозрениях в политической неблагонадежности, ни о на-
мерении Бенкендорфа подвергнуть его индивидуальной цензуре, а,
напротив, благодарит могущественного адресата за «благосклон-
ность». Единственное место черновика, которое воспроизводится
с небольшими изменениями в отосланном письме, — это доклад о
выполнении конкретного распоряжения Бенкендорфа. «По прика-
занию Вашего высокопревосходительства, — пишет теперь Пуш-
кин, — препровождаю к Вам одно стихотворение, данное мною в
альманак <sic!> и пропущенное уже цензурою. Я остановил печа-
тание оного до разрешения Вашего высокопревосходительства»
(Акад. XV, 14-15).
Таковы дошедшие до нас факты, которые сразу же вызывают
несколько вопросов. Уже само сообщение об отправке Бенкендор-
фу, по его требованию, некоего стихотворения, отданного в альма-
нах, прошедшего цензуру и находящегося в печати, всегда ставило
большинство комментаторов в тупик, поскольку нам неизвестны
какие-либо сборники или альманахи с участием Пушкина, готовив-
шиеся к печати в январе — феврале 1832 года. «О каком стихотво-
рении, препровожденном Пушкиным А.Х. Бенкендорфу, говорится
в комментируемом письме, сказать не можем», — писал, например,
78
А. Долинин. Пушкин и Англия
Л.Б. Модзалевскии в примечаниях к третьему тому «Писем» Пуш-
кина6’. Единственная гипотеза на этот счет принадлежит американ-
скому исследователю Томасу Шоу, высказавшему осторожное
предположение, что речь в данном случае шла не о каком-то неус-
тановленном тексте, предназначавшемся для какого-то неустанов-
ленного альманаха, а все о том же злополучном «Анчаре, древе яда»
и его публикации в «Северных цветах»64.
Это предположение кажется нам весьма убедительным. Дей-
ствительно, если Бенкендорф в беседе с Пушкиным дал ему понять,
что в «Анчаре» подозревают тайные «подразумения» из области
«высшей политики», то Пушкин не мог не сообщить шефу жандар-
мов о намерении вторично напечатать «Анчар» в третьей части
своих «Стихотворений», находившейся в печати. Именно этот
сборник, еще в январе прошедший цензуру (цензурное разрешение
20 января 1832 года), был тогда единственной книгой, напечатание
которой Пушкин мог приостановить. Вполне вероятно, что он уве-
домил Бенкендорфа о том, что текст стихотворения должен не-
сколько отличаться от варианта в «Северных цветах» (фраза в пись-
ме о «стихотворении, данном в альманах» вполне может быть
понята как ссылка на эту публикацию), и получил приказание
представить его на повторное рассмотрение.
В таком случае Пушкин намеренно не упомянул в письме за-
главие «Анчар, древо яда», потому что собирался его изменить.
Если это так, то немногочисленные коррективы, внесенные
Пушкиным в текст, Бенкендорфа удовлетворили и успокоили, ибо
третья часть «Стихотворений», где «Анчар» помешен в разделе
«Разных лет» под номером VII, через месяц вышла в свет. Кроме за-
мены «царь» на «князь» в последней строфе Пушкин перенес сло-
восочетание «древо яда» из заглавия в подстрочное примечание, а
также указал — в качестве эпиграфа — год написания стихотворе-
ния: 1828.
Тот факт, что эта минимальная правка оказалась приемлемой
для Бенкендорфа, полностью опровергает сложившееся мнение,
будто бы он усмотрел в «Анчаре» иносказательное обличение рус-
ского самодержавия — то есть прочитал стихотворение примерно
так, как его будут интерпретировать учебники литературы в совет-
ское время. Ясно, что в этом случае косметическая замена одного
слова не спасла бы Пушкина от немедленного цензурного запре-
" Пушкин А.С. Письма / Под ред. и с примем Л Б Модзалевского. М.;
Л , 1935 Т. ПГ 1831-1833. С. 481.
ы The Letters of Alexander Pushkin. Three Volumes in One / Transl , with
preface, introduction, and notes by J. Thomas Shaw Madison, Milwaukee, L , 1967.
P. 582
Из разыскании вокруг «Анчара*
79
тения. Скорее, Третье отделение беспокоили совсем иные, более
конкретные «применения», на что косвенно указывают изменения
в оформлении «Анчара». Подчеркивая, что стихотворение написа-
но четыре года назад, и устраняя из заглавия мотив яда, Пушкин,
как кажется, хотел избежать ассоциаций с недавними событиями —
с Польским восстанием 1830—1831 годов и с пришедшейся нате же
годы эпидемией холеры Именно эти ассоциации вполне мог иметь
в виду Бенкендорф, когда потребовал у Пушкина объяснений по
поводу «Анчара».
Дело в том, что, понятые аллегорически, основные образы и
мотивы стихотворения — смертоносные ядовитые испарения, уби-
вающие раба-посланника, и война, которую жестокосердый царь
ведет со своими соседями в «чуждых пределах» с помощью отрав-
ленных стрел, — перекликались с тем, как Польское восстание и
эпидемия холеры воспринимались и соотносились друг с другом в
представлениях современников. Поскольку распространение бо-
лезни по времени и направлению совпало с продвижением русских
войск на территорию Польши и тысячи солдат с обеих сторон гибли
не на поле боя, а в холерных бараках, «война и грозный мор» не-
редко мыслились взаимосвязанными и взаимообусловленными
бедствиями — как фигурально, так и буквально. В русской и рус-
ско-польской печати попадались эффектные сравнения польско-
го бунта и холеры65; в народе, по свидетельству очевидца, укорени-
лась «молва, что холера происходит оттого, что Поляки отравляют
воду в реках и колодцах»66; в петербургском свете отголоском этой
молвы был упорный слух, будто бы фельдмаршала Дибича, умер-
шего от холеры во время польской кампании, отравили неизвест-
ные злоумышленники67.
С другой стороны, польская пропаганда возлагала ответствен-
ность за распространение холеры в западном направлении на Рос-
сию, обвиняя Николая I в том, что он намеренно, невзирая на по-
следствия, отправил в Польшу зараженных солдат, дабы эпидемия
‘'См об этом Inglot М. L'msurrectionvueparlesjoumauxpolonaisdcrEmpire
Russe // Pologne [/insurrection de 1830—1831 Sa reception en Europe dctes du
Colloque orgamsd les 14 et 15 mai 1981 parle Centre d’dtude de la Culture Polonaise
de I’Universitd de Lille III Lille. Wroclaw, 1982 P 185
“ Воспоминания Г И Филипсона//Русский архив 1883. Кн 3 №5
С 138 Срлакже «Откуда появились слухи об отраве, сказать не могу, но все-
общая молва была, что поляки старались разорять, отравлять и изводить рус-
ский народ всячески и во что бы то ни стало» (Фон-дер-Ховен И Р Холера в
Санкт-Петербурге в 1831 году Рассказ современника и очевидца // Русская
старина 1884 Т 44. № 10 С 397)
6' См , например Письма Ф И Кристина к знакомой ему даме на фран-
цузском языке В особом приложении//Русский архив 1884 Кн 3 С 148
80 А Долинин Пушкин и Англия
нанесла урон повстанцам и посеяла панику среди местного насе-
ления. В манифесте от 1 июня 1831 года польское правительство,
обращаясь за помощью и поддержкой к западным странам, заяв-
ляло: «Европа не может не замечать союзника, которого Россий-
ский Император призвал себе на помощь с целью завершить тру-
ды по уничтожению польского народа <...> холера охватила всю
русскую армию, и всякий физический контакт с противником
представляет опасность»68. Эти обвинения подхватили многие ли-
беральные политики и деятели культуры Западной Европы — те
самые «клеветники России», которые поддерживали восставшую
Польшу и требовали вмешательства западных держав. Так, депутат
французского парламента Лараби призывал свое правительство
срочно отправить войска на Рейн, пока русская армия «не принесла
нам бедствие, которое в десять раз страшнее войны»6’. Луи Блан не-
годовал по поводу того, что русские принесли в Польшу холеру,
«более убийственную, чем война»70. Немецкий поэт Август фон
Платен в латинской эпиграмме назвал Николая 1 «сеятелем холе-
ры» («cholerae salon»)71, а француз Огюст Барбье в драматической
поэме «Варшава» персонифицировал холеру в образе жуткой отра-
вительницы, помогающей русским уничтожать поляков72 * *.
На фоне этой холерной топики совершенно закономерным
представляется прямое уподобление Российской империи ле-
гендарному упасу, смертоносному «древу яда», использованное
видным английским поэтом и общественным деятелем Томасом
Кембеллом. Слывший «самым преданным другом поляков в Ан-
глии», Кембелл энергично выступал в защиту польской независи-
мости, был организатором и председателем комитета помощи
Польше, а позднее и фонда помощи польским эмигрантам, с ко-
торыми поддерживал самые тесные контакты75. На падение Вар-
шавы он откликнулся очень резким публицистическим стихотво-
рением «Власть России» («The Power of Russia»), опубликованным
в журнале «The Metropolitan». Стыдя западные правительства за
“ Цит по McGrew Roderick Е Russia and the Cholera 1823—1832. Madison
and Milwaukee, 1965 P. 102
69 Цит по. Францев BA Пушкин и польское восстание 1830—1831 Опыт
исторического комментария к стихотворениям «Клеветникам России» и «Бо-
родинская годовщина»//Пушкинский сборник npaia, 1929 С 76.
711 Цит по Chevalier L Le cholera la premiere 6pid6mie du XIX-е sidcle. La
Roche-sur-yon, 1958. P. 15—16
71 Цит no: Lednickt W Aleksander Puszkin Studja Krak6w, 1926 S 87.
72 Cm. Ibid S 94-95.
” См. об этом. Life and Letters of Thomas Cambell / Ed by William Beattie
In 3 vol L, 1849 Vbl. Ill P 87—89, Miller R M Thomas Cambell. Boston, 1962
P 41—42; Dutkiewtcz Jdzef. Anglia a sprawa polska w lalach 1830—1831. L6di. 1967
S 53, 79
Из разысканий вокруг «Анчара»
предательство польского дела, Кембелл предсказывал, что рано или
поздно Европе придется вступить в войну с «русским гигантом»,
которого он сравнил с древом яда:
But this is not the drama’s closing act!
Its tragic curtain must arise anew
Nations! mute accessories to the fact!
That Upas-tree of power, whose fostering dew
Was Polish blood, has yet to cast o’er you
The Lengthening shadow of its head elate —
A deadly shadow, darkening nature’s hue!
To all that’s hallowed, nghteous, pure and great,
Wbe' woe! when they are reached by Russia’s wuhenng hate74
[Но это не последний акт драмы! / Ее трагический занавес должен
подняться еще раз. / Народы! Немые пособники свершившегося!
/ Этот могущественный упас, напитавший себя / польской кровью,
еше набросит на вас / Удлиняющуюся тень своей высоко подъя-
той головы — / смертоносную тень, от которой померкнут краски
природы1 / Всем, кто свят, честен, чист и велик, / горе, горе, ког-
да их настигнет испепеляющая ненависть России!]
По иронии литературной истории, легендарный образ упаса,
преобразованный Пушкиным в универсальный миф, в неуклюжем
стихотворении Кембелла получил то самое политическое «приме-
нение», которое впоследствии будет приписано «Анчару».
Поскольку в ведомствах Бенкендорфа и Нессельроде крайне
внимательно следили за реакцией на польские события в западных
странах, там могли обратить внимание на подозрительное сходство
«Анчара, древа яда» с антирусской риторикой Кембелла и других
английских и французских сторонников Польши. Как раз в самом
конце 1831-го — начале 1832 года Министерство иностранных дел
и Третье отделение, действуя через своего главного агента в Анг-
лии, княгиню Д.Х. Ливен, тщетно пытались воспрепятствовать
визиту в Лондон президента польского сената и национального
правительства Адама Чарторижского, которому был оказан госу-
дарственный прием75. Более всего в данном случае русское пра-
74 The Complete Poetical Wbrks of Thomas Cambell / Ed . with notes by J Logie
Robertson, M.A L., N. Y., Toronto, 1907. P. 223.
” См об этом: Letters of Dorothea, Princess Lieven, dunng her residence in
London. 1812-1834 / Ed. by Lionel G Robinson L„ N.Y., 1902. P. 321; The
Lieven — Palmerston Correspondence. 1828—1856 / Transl and ed. by Lord Sudley
L , 1943. P. 31. Следует отметить, что Томас Кембелл играл важную роль в орга-
иизации визита Чарторижского (см. Life and Letters ofThomas Cambell. Vol 111.
p Ю6-Ю7)
82 А Долинин Пушкин и Англия
вительство волновала позиция Англии по отношению к польской
конституции, которую оно готовилось отменить, так как с точки
зрения западных держав конституция была гарантирована Венским
договором и отмене не подлежала76. В этом контексте любой намек
на польский вопрос приобретал особую остроту, чем, по-видимо-
му, и объясняется необычное внимание Бенкендорфа к «Анчару,
древу яда». Об этом косвенно свидетельствуют примеры нелепых
истолкований стихотворения, которые Пушкин саркастически
привел в черновике письма. Конечно, разуметь под древом яда
конституцию, а под стрелами самодержавие — абсурдно, но, пере-
ставив означающие и означаемые местами, мы получаем вполне
злободневную аллегорическую картину в духе западных «клеветни-
ков России»: ядовитые стрелы российского самодержавия, направ-
ленные в польскую конституцию.
Если в Третьем отделении действительно прочитали «Анчар» по
аналогии со стихотворением Кембелла, то подозрения в сочувствии
польским инсургентам должны были оскорбить Пушкина, который
не так давно — в «Бородинской годовщине» и «Клеветникам Рос-
сии» — восславил «плен Варшавы» и дал гневную отповедь «му-
тителям палат» и «легкоязычным витиям». Получалось, что его за-
подозрили в двуличии, в несоответствии открытых деклараций
«тайным применениям». Очевидно, Пушкин не сразу понял, что
Бенкендорф намекал отнюдь не на общий смысл «Анчара», а на его
нежелательные ассоциации с грядущей отменой польской консти-
туции и хотел от него лишь каких-то уточнений, которые не позво-
лили бы связать стихотворение с польскими событиями. Этим и
объясняется тон и содержание чернового наброска письма к шефу
жандармов. Однако за две недели, прошедшие после беседы с Бен-
кендорфом, Пушкин мог узнать из своих источников, что прави-
тельство намеревается объявить о замене польской конституции на
так называемый Органический Статут (он был подписан Нико-
лаем 1 и обнародован 26 февраля 1832 года), и догадаться об истин-
ной подоплеке начальственных опасений. Более того, полученный
им 24 февраля подарок от царя — «Полное собрание законов Рос-
сийской Империи» — с любезным сопроводительным письмом
Бенкендорфа должен был окончательно убедить его в том, что речь
идет не об очередной опале, а исключительно о соображениях выс-
шей государственной политики77. В таком случае «Анчар» требовал
См. The Unpublished Diary and Political Skelches of Princess Lieven Together
with Some of Her Letters/Ed with elucidations by Harold Temperley. L , 1925 P 169.
DuikiewiczJdzef. Anglia a sprawa polska w latach 1Я30—1831 S 74—80.
77 Любопытно, что Бенкендорф запросил средства для покупки дорого-
стоящего подарка 11 февраля 1832 года, то есть на следующий день после бе-
седы с Пушкиным (см.: Летопись жизни и творчества Александра Пушкина:
В 4т Т 3 1829-1832 /Сост НА Тархова М . 1999 С 450)
Из разыскании вокруг «Анчара»
83
лишь минимальных изменений, которые исключили бы возмож-
ность его истолкования как отклика на злободневные события, и
поэтому Пушкин нашел простое решение: он ввел в текст датиров-
ку стихотворения 1828 годом и убрал выражение «древо яда» в при-
мечание, где оно, утратив опасный аллегорический смысл, стало
просто переводом редкостного иноязычного слова. Что же касает-
ся пресловутой замены «царь» на «князь» в последней строфе (кото-
рая для Пушкина явилась лишь возвращением к первоначальной
редакции стихотворения), то она, необязательная в цензурном пла-
не, окончательно снимала «тайное применение» «Анчара» к поль-
ским событиям или, вернее, тонко инвертировала его’ ведь главой
польского правительства, как мы знаем, был князь Адам Чарто-
рижский.
III
В своем классическом труде «Архаисты и Пушкин» Ю.Н. Ты-
нянов подробно рассмотрел «тайную полемику» 1828 года между
П.А. Катениным и Пушкиным, начало которой положило катенин-
ское стихотворение «Старая быль», содержавшее ядовитые намеки
на «Стансы» Пушкина («В надежде славы и добра...» — 2, 307) с их
панегириком Петру и призывом к Николаю «во всем быть пращуру
подобным». Изображая поэтическое состязание при дворе князя
Владимира между умудренным опытом русским певцом «среднего
роста и средних годов», отказывающимся «петь о великих царях и
князьях», и сладкоголосым скопцом-греком, воспевающим «царей
державных, / Непобедимых, православных, / Носящих скипетр и
венец»78 *, Катенин, как показал Тынянов, имел в виду соответствен-
но самого себя и Пушкина, которого он тем самым хотел предос-
теречь от раболепия перед властью и вернуть на истинный путь
вольнолюбивой, гражданственной поэзии. «Старую быль» Катенин
сопроводил стихотворным посланием-посвящением Пушкину,
которое до известной степени нейтрализовало смысл самого пам-
флета: в нем Пушкин был назван «настоящим поэтом», законным
обладателем кубка, некогда полученного «русским певцом» от кня-
зя Владимира, и Катенин призывает отступника снова наполнить
чашу его, катенинским, волшебным напитком и огласить дру-
жескую беседу «Бейронским пением»7’. В язвительном «Ответе Ка-
тенину» («Напрасно, пламенный поэт... » — 3, 82), написанном
Катенин П.А. Стихотворения / Вступ ст , подгот текста и примем
Вл Орлова. Л , 1954. (Библиотека поэта Малая серия) С 177.
"Там же С. 185.
84
А. Долинин. Пушкин и Англия
10 ноября 1828 года и напечатанном вместе со «Старой былью» в
«Северных цветах на 1829 год», Пушкин резко отказался от пред-
ложенного ему «чудного кубка», наполненного «упоительной отра-
вой», и пожелал Катенину с похмелья пожинать «лавр Корнеля или
Тасса» в полном одиночестве80.
Отталкиваясь от работы Тынянова, В В. Виноградов в свое
время предложил гипотезу (впоследствии поддержанную и разви-
тую Д.Д. Благим), согласно которой Пушкин парировал обвине-
ния, содержащиеся в «Старой были», не только «Ответом Катени-
ну», но и законченным за день до него «Анчаром»81. В основе этой
гипотезы лежит сопоставление образа «неувядающего дерева»
византийских императоров, которое у Катенина воспевает «грек из
Царьграда», с контрастно противопоставленным ему образом «дре-
ва смерти» у Пушкина. Согласно Виноградову и Благому, в обоих
случаях речь идет о символах самодержавной власти: если Катенин
обвиняет Пушкина в том, что «милосердие царево» подобно для
него бессмертному прекрасному древу, под сенью которого он ишет
«блаженнейшей неволи», то Пушкин в ответ уподобляет самодер-
жавие смертоносному анчару82.
Сама по себе мысль о связи «Анчара» со «Старой былью» за-
служивает внимания, поскольку в обоих стихотворениях действи-
тельно тема власти так или иначе сопряжена с символикой чудес-
ного дерева. В дополнение к аргументам Виноградова и Благого
можно указать и на перекличку — впрочем, довольно слабую —
отдельных мотивов. Так, певец-грек у Катенина именует себя «вер-
ным рабом» княгини, черпающим силу «в глазах владычицы пре-
красной»83 (ср.: «И человека человек / Послал к анчару властным
взглядом»)-, в своей песне он называет царей «непобедимыми» и
упоминает о медных львах — символах царского гнева, — лежащих
у ног «царя-самодержителя» (ср.: «И умер бедный раб у ног / Непо-
бедимого владыки»); в катенинских стихах «И зрит в душе смушен-
110 См : Тынянов Ю Н Архаисты и Пушкин // Тынянов Ю.Н. Архаисты и
новаторы Л, 1929 С 160—175
81 Летопись жизни и творчества Александра Пушкина: В 4 т Т. 2: 1825—
1828 / Сост М А Цявловский, Н А Тархова. М , 1999. С. 433—434. Как отме-
тила С.В. Березкина, «тверской автограф ПД 102 объединяет два произведе-
ния — вторую черновую редакцию “Анчара” и послание “Ответ Катенину”,
датированные последовательно 9 и 10 ноября 1828 года» (см.: Березкина С.В.
Стихотворение Пушкина «Анчар» С. 76).
82 См.: Виноградов В. О стиле Пушкина // Литературное наследство
Т 16/18: АС Пушкин М . 1934. С. 143—148; Виноградов В.В. Стиль Пушки-
на. М , 1941 С. 422—426; Благой ДД Творческий путь Пушкина (1826—1830)
М , 1967. С. 180-202
” Катенин ПА Стихотворения. С 177.
Из разысканий вокруг «Анчара»
85
ныи раб, / Сколь пред царем он мал и слаб»84 при желании можно
усмотреть параллель пушкинской антитезе «царь [или князь) / по-
слушный раб».
Однако если «Анчар» и связан с полемикой 1828 года между Ка-
тениным и Пушкиным, то далеко не так прямо, как это представ-
лялось Виноградову и Благому. Прежде всего нетрудно заметить,
что их интерпретация «Анчара» как попытки оправдаться перед Ка-
тениным полностью противоречит всему сюжету полемики, ибо
исходит из предположения, что Пушкин, хотя бы неявно, был го-
тов признать правоту своего оппонента. В действительности же,
судя по известной нам реакции Пушкина на «Старую быль» и при-
ложенное к ней посвящение, выпады Катенина его задели, но ни
в чем не убедили. Для ответного удара Пушкин избрал двойную
стратегию. С одной стороны, он — в расчете на не посвященного
в «тайный смысл» полемики читателя — постарался сделать вид,
что не понимает обращенных к нему намеков и не узнает себя в
«скопце-эллине». С этой целью он не напечатал в альманахе «Се-
верные цветы» примирительное послание Катенина, но поместил
свой ответ его автору — внешне комплиментарный, но проникну-
тый скрытым сарказмом, — сразу же вслед за «Старой былью». В
таком контексте непосвященные читатели должны были воспри-
нять «Ответ Катенину» как прямой отклик исключительно на «Ста-
рую быль»: Пушкин как бы отвергал тот кубок, которым князь Вла-
димир наградил «русского певца», и тем самым именно с этим
певцом — а не со скопцом-греком — себя отождествлял. Аналогич-
ную цель преследовал и публичный отзыв Пушкина о «Старой
были» в рецензии на «Сочинения и переводы в стихах Павла Ка-
тенина» (1833), где он лукаво говорит о ее «простодушии» (7, 184),
словно бы не понимая далеко не простодушную «агпёге pensee»
ехидного стихотворения. С другой стороны, посвященный читатель
(и прежде всего сам Катенин) не мог не понять «тайный смысл»
пушкинских ядовитых комплиментов; в них, как отмечает В Э. Ва-
нуро, «героическая фигура, сведенная с пьедестала, обнаруживала
почти жалкую манию величия — но жало убийственных сарказмов
было увито лавровым венком»85. Допустить, что Пушкин одновре-
менно «сводил Катенина с пьедестала» и оправдывался перед ним
за «Стансы», — значит заподозрить его в невероятном двуличии.
При ближайшем рассмотрении весьма шатким оказывается и
краеугольный камень гипотезы Виноградова — его тезис о кон-
трастном параллелизме символики дерева в «Старой были» и
м Катенин П А Стихотворения С 178
и Вацуро В Э «Северные цветы» История альманаха Дельвига—Пушки-
на М . 1978 С 145
86
А. Долинин Пушкин и Англия
«Анчаре». Виноградов не обратил внимания на то, что Пушкин и
Катенин изображают явления разного порядка. В то время как ми-
фическое «древо яда» в «Анчаре» — это уникальное, единственное
в своем роде порождение природы, Божья кара человечеству или,
по формуле одного из черновиков стихотворения, «феномен роко-
вой» (Акад. Ill: 2, 693), эллин-скопец у Катенина, как точно заме-
тили в разное время А.И. Белецкий и В.Э. Вацуро86, воспевает от-
нюдь не «древо жизни», а артефакт, великолепное произведение
декоративного искусства. «Неувядающее древо» в «Старой были»
сделано из серебра, а его листья — из золота; на «прямых ветвях»
дерева сидят рукотворные птицы «из камней и драгих и честных»,
созданные умелым «творческим резцом»87.
Обсуждая песнь грека-скопца, Тынянов ошибся, заявив, что в
ней полностью отсутствует «греческий», «византийский» колорит,
а «даны черты, либо характерные для русского самодержавия <...>,
либо общие», причем для «затушевки реального смысла» описанию
царского дворца придан сказочный характер88. На самом деле изо-
бражение «священного чертога» византийских императоров и
основных деталей его убранства в «Старой были» — трон, слитый
«из металлов дорогих», к которому ведет многоступенчатая лест-
ница; два льва «из звонкой меди», лежащие у престола, искус-
ственное древо с золотыми ветвями, на которых сидят птицы из
разноцветных драгоценных камней, — полностью соответствует
историческим фактам. В упомянутых выше работах А.И. Белецко-
го и В.Э. Вацуро со ссылкой на некоторые источники уже было
указано, что в песне грека-скопца описаны не сказочные чудеса, а
византийские реалии — большой тронный зал (Хрисотриклин)
Магнаврского дворца в Константинополе, где во времена импера-
тора Феофила были установлены хитроумные автоматы: золотой
платан с поющими птичками и два рыкающих льва89.
Сведения об этих «диковинках» содержатся в целом ряде ви-
зантийских памятников — например, в хрониках Михаила Глики,
“6 Белецкий А И. Из наблюдений над стихотворными текстами А.С. Пуш-
кина // Белецкий А.И. Избранные труды по теории литературы / Под общ. ред
Н.К Гудзия, сост. А.А Гозенпуд. М., 1964. С 411, Вацуро В Э Сюжет «Старой
были» П.А Катенина // Труды отдела древнерусской литературы. СПб , 1996.
Т. 50 С. 789.
” Катенин П.А. Стихотворения С 178—179
"" Тынянов Ю Н Архаисты и Пушкин С 164
См. об этом1 Липшиц Е.Э Очерки истории византийского общества и
культуры VIII — первая половина IX века М ; Л , 1961 С. 352, 365; Культура
Византии Вторая половина VII—XII в. М , 1989. С 317 Устройству и истории
византийских автоматов посвящена специальная работа: Brett G. The Automata
in the Byzantine «Throne of Solomon» // Speculum. A Journal of Medieval Studies.
1954 Vbl XXIX. № 3 P 477-487
Из разысканий вокруг «Анчара»
87
Георгия Монаха, Продолжателя Феофана, Скилицы-Кедрина,
Константина Манассии. Так, Михаил Глика сообщает о золотом
платане, «на котором сидели птички, издававшие с помощью
механизма звуки», и о механических львах, «изготовленных для
того, чтобы приводить народы в изумление (потому, что удивляют-
ся их рычанию)»1Ю; у Георгия Монаха также упоминается, среди
прочих чудес Магнавры, «золотое дерево, с сидевшими на нем
птичками, которые при помощи особого механизма музыкально
пели»” Аналогичные сведения имеются и в нескольких русских
источниках — в Никоновской летописи92, в «Слове о благочести-
вом царе Михаиле»93, в списках сказаний о византийском импера-
торе Льве Премудром, который, согласно одной из версий, сам
«сотвори доброкованно древо во вид платону древу о чистаго зла-
та, на нех же сидяху многоразличный птицы златыя, таже и два лва
златыя... »94. Демонстрация действующих автоматов, которые
неизменно приводили посетителей в изумление и благоговейный
ужас, была важнейшей частью ритуализованного приема чуже-
земных послов при византийском дворе, символизировавшей ве-
личие и мощь империи. В трактате «О церемониях византийского
двора» Константина Порфирородного — по предположению
В.Э Вацуро, одном из источников «Старой были»95 —этот ритуал
передан во всех деталях: «Когда логофет заканчивает свои обычные
вопросы, то львы начинают рычать, птицы (на седалище трона и
на деревьях) начинают петь и звери, находящиеся на троне, подни-
маются на своих подножиях. <...> В это время иноземными посла- * 91
*’ Michaelis Glycac Annales Rec. J Bekker. Bonnae, 1836 P. 543. Цит no:
Липшиц Е.Э. Очерки истории византийского общества и культуры VIII — пер-
вая половина IX века. С. 352
91 Georgii nionachi vitae imperatomm recentiorum Rec J. Bekker. Bonnae,
1838 P 793 Цит no Липшиц Е.Э Очерки истории византийского общества и
кутьтуры VIII — первая половина IX века С 352.
’’См Айналоа Д В Княгиня Ольга в Царьграде//Известия Таврической
Ученой археографической комиссии М. 1918. Т. 57 С. 181; Айналоа Д В За-
мечания к тексту «Слова о полку Игореве» // Сборник статей к сорокалетию
У'чеиой деятельности академика А.С Орлова. Л., 1934 С. 189. Обратив внима-
ние на цитату, приведенную в последней работе. В В Виноградов предполо-
жил. что Никоновская летопись была «источником образа животворящего де-
рева тля Катенина» (Виноградов В.В. Стиль Пушкина С 424)
” Сперанский М.Н. Эволюция русской повести в XVII веке // Труды отде-
1а древнерусской литературы М : Л., 1934 Т 1 С 157, 164 Указано в работе
Вацуро В Э. Сюжет «Старой были» П.А Катенина. С. 789
н Яворский Ю А Византийские сказания о Льве Премудром в русских
списках XVII—XVJ1I веков // Известия отделения русского языка и словесно-
сти Императорскон Академии Наук. СПб., 1909 Т 14 Кн. 2. С 21.
” Вацуро В Э Сюжет «Старой были» П А Катенина С 789.
88 А Долинин Пушкин и Англия
ми вносятся дары и вслед за тем начинают играть органы, львы
успокаиваются, птицы перестают петь и звери садятся на свои ме-
ста»96. Один из послов, представлявшихся Константину Порфиро-
родному, Лиутпранд, епископ Кремонский, оставил классическое
описание приема во дворце Магнавра:
Перед троном императора возвышалось дерево, сделанное из
позолоченной меди На ветвях его сидели птицы разных пород,
также из позолоченной меди, которые пели хором, каждая на свой
манер Трон императора был устроен так искусно, что он време-
нами поднимался вверх и какое-то мгновение висел в воздухе.
Престол словно бы охраняли огромные львы — не знаю, медные
или деревянные, но снаружи покрытые золотом: они разевали па-
сти. рычали, шевеля языками, и хвостами сотрясали пол Двое
евнухов на плечах внесли меня в зал. и я предстал перед импера-
тором При моем появлении львы зарычали, а птицы запели, каж-
дая на свой манер < > Трижды я преклонился перед императо-
ром, простершись ниц у подножья трона”.
Нет никакого сомнения в том, что Катенину были хорошо из-
вестны исторические свидетельства о приемах при дворе визан-
тийских императоров. В песне грека-скопца воспроизведены почти
все основные элементы ритуала, упомянутые у Константина Пор-
фирородного и Лиутпранда Перед императорским престолом
<.. > из звонкой меди < ..>
Два льва, как алчущие снедн,
Лежат, разинув страшну пасть”
При появлении посетителя, которым может оказаться «И пол-
ководец-победитель, / И чуждыя страны посол».
Они встают ему на страх,
Очами гневными вращают,
Рычат и казнью угрожают”.
Прикосновенье «всеавгустейшего перста» приводит в действие
механических птиц:
w Constantini Porphyrogemu imperaions De senmonus aulae Byzantinae libn
duo graece et latino Rec I. Reiskii Bonnae, 1830 \bl 2 P 569
” Liiitprand Antapodosis NY, 1962 P 284 Ср другой перевод Лиутпранд
Кремонский Антаподосис, или Воздаяние // Памятники средневековой латин-
ской литературы X—XII веков М , 1972 С 63
” Катенин ПА Стихотворения С 178
” Там же
Из разыскании вокруг «Анчара»
89
Ты наполняешь сладким пеньем
Их вдруг отверстые уста,
И львы, рыкавшие дотоле.
Внезапно усмиряют гнев
И, кроткой покоряясь воле,
Смыкают свой несытый зев
Наконец, потрясенный увиденными чудесами, посетитель, как
Лиутпранд, преклоняется перед императором:
И к Августа стопам священным,
В сидонский пурпур обувенным,
Главою припадает ниц||Х|
Для того чтобы распознать историческую подоплеку «Старой
были», ее читателю отнюдь не требовалось знание редких источни-
ков, ибо вся необходимая информация была приведена в книге,
которая входила в обязательный круг чтения каждого образованно-
го человека первой трети XIX века и из которой Катенин, по всей
вероятности, и почерпнул все сведения о византийских «чуде-
сах», — в знаменитой «Истории упадка и разрушения Римской
империи» Эдуарда Гиббона101.
Катенин П А. Стихотворения С 180
1111 Комментируя упоминание о Гиббоне в восьмой главе «Евгения Онеги-
на» (строфа XXXV), Ю М Лотман замечает «В пушкинскую эпоху Гиббон —
классический автор Егочитают МП Погодин в 1831 г просит П<ушкина> ку-
пить ему Гиббона (<Акад > XIV 171), в 1836 г Вяземский просигу П<ушкина>
мемуары Гиббона (<Акад.> XVI, 128) В Чите кружок ссыльных декабристов пе-
ревел "Историю упадка ’’ » (Лотман Ю М. Роман А С Пушкина «Евгений
Онегин» Комментарий //Лотман Ю М Пушкин СПб, 1995 С 724 ) Кроме
«Евгения Онегина», Пушкин упомянул Гиббона в незаконченной статье 1834 г
«О ничтожестве литературы русской» (ср.: «Англия в лине Юма, Гиббона и
Вальполя приветствует энциклопедию» — 7, 215). В библиотеке Пушкина име-
лось тринадцатитомное издание 1828 г «Истории упадка и падения Римской
Империи» во французском переводе (Библиотека Пушкина № 941. С 239, год
издания указан в описании неверно) Как заметил Б.В. Томашевский, в «Исто-
рии села Горюхина» Пушкин пародировал «Мемуары» Гиббона (Томашевский
Б В. Заметки о Пушкине 2 Белкин и Гиббон//Пушкин Временник Пушкин-
ской комиссии М ,Л , 1939 [Вып J 4/5 С 483—485) Известна также маргина-
зия Пушкина «Сам ты Гиббон» против тою места в книге П А Вяземского
«Биографические и литературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине»,
глс упоминалось «мнение Гиббона о французах» (см.: Новонайденный автограф
Пушкина Заметки на рукописи книги П А Вяземского «Биографические н ли-
тературные записки о Денисе Ивановиче Фонвизине» / Подгот текста, статья и
Коммент В Э Вацуро и М И Гиллельсона М , Л . 1968. С 39)
90
А Долинин Пушкин и Англия
Опираясь на свидетельства Константина Порфирородного и
Л иутпранда, Гиббон в седьмом томе своего труда подробно описы-
вает как тронный зал и автоматы Магнавры, так и торжественную
церемонию приема чужеземных послов. «Золотое дерево с листья-
ми и ветвями, на которых прячется множество птиц, щебечущих
искусственными голосами, и два льва излитого золота в натураль-
ную величину, неотличимые по виду и рычанию от их лесных бра-
тьев» вызывают у него иронию и сарказм1112. Гиббон подчеркивает,
что эти «диковинки» использовались для устрашения и унижения
подданных и чужестранцев, как в случае с Лиутпрандом, которо-
му пришлось, простершись ниц перед троном, трижды удариться
лбом об пол под аккомпанемент рева золотых львов и пения зо-
лотых птиц1"3.
В иронической трактовке византийских «чудес» Катенин пря-
мо следует за Гиббоном, у которого, кстати сказать, он заимствует
несколько деталей, отсутствующих в других источниках. Так,
именно у Гиббона Катенин мог найти сведения о том, что золо-
той императорский трон, украшенный драгоценными камнями,
некогда стоял не на подвижной платформе (о чем пишет Лиутп-
ранд), а на высокой террасе, к которой вела мраморная лестни-
ца"3'; стих о львах, которые в «Старой были» не только рычат, но
и «очами гневными вращают». — цитата из французского перево-
да «Истории упадка и разрушения Римской империи» (ср.: «deux
lions d’or <...> qui tournaient leurs yeux avec un air de fureur»'°s), ко-
торый должен был читать Катенин; замечание Гиббона о том, что
в Византии только императоры могли носить обувь пурпурного
цвета106, отзывается в строке о стопах императора, «в сидонский
пурпур обувенных».
Адресуя песнь грека-скопца Пушкину, Катенин, конечно же,
рассчитывал на то, что поэт определит ее источник и сопоставит
ядовитые намеки «Старой были» с просветительской концепцией
византийской культуры, изложенной в труде Гиббона. Согласно
этой концепции, Византия являла собой ужасающий пример «без-
IW Gibbon Е The Hisiory оГ llic Decline and Fall of ihe Roman Empire / Ed
by David Womersley L, NY. Harmonsworth (Penguin Classics). 1995 Vol 3
P 393.
Ibid P 398
lw Ibid P 393 Ср у Катенина. «Внутри священного чертога. / Слит иэ
металлов дорогих. / Ступеньми многими украшен. / Высок, неколебим и стра-
шен, / Поставлен Августов престол» (Катенин ПА Стихотворения С. 177)
|0' Hisloire de la decadence el de la chute de 1'Empire Romain par Eduard
Gibbon Pans, 1819 T. 2 P. 539 В английском орш инале эта фраза отсутствует
"* Gibbon Е The Hisiory of lhe Decline and Fall of lhe Roman Empire Vol 3
P 394
Из разысканий вокруг «Анчара»91
граничного деспотизма» и предрассудка, погрузивших сознание
греков в «летаргический сон рабства». Лишенные прав и законов,
они уповали лишь на личные качества самодержца, на его милосер-
дие, которое, не имея никакой санкции, кроме божественной, ос-
тавалось «произвольным и неопределенным». В условиях деспотии
культура полностью деградировала. За десять веков, как утверждает
Гиббон, в Византии не было сделано ни одного открытия, которое
«возвысило бы человеческое достоинство или способствовало сча-
стию человечества», не было создано ни одного исторического,
философского или литературного сочинения, которое не заслужи-
вает забвения. На каждой странице произведений византийских
авторов, с возмущением пишет Гиббон, «наш вкус и наш разум
оскорбляют их выбор помпезных и устаревших слов, неуклюжая и
усложненная фразеология, диссонанс образов, детская игра фаль-
шивых и неуместных украшений, их постыдные попытки возвы-
сить самих себя, поразить читателя и окутать банальные идеи ды-
мом сложности и преувеличений»107.
Византийскому искусству Гиббон вменяет в вину два взаи-
мосвязанных порока: с одной стороны, его содержание сводится к
прославлению деспотии и укреплению предрассудков, а с другой —
для него характерно стремление к пустому украшательству, к «фри-
вольной» демонстрации технического мастерства. В этом смысле
золотое древо, поющие птицы и рыкающие львы Магнавры ока-
зываются символом всей византийской культуры, ибо они одно-
временно выполняют необходимую прагматическую функцию,
внушая верноподданнические чувства, и являют собой пример
самоцельной эстетики. То, что так восхитило в византийских
«диковинках» великого английского поэта начала XX века У. Йейт-
са, обнаружившего в них «искусность вечности» («the artifice of
eternity») и уподобившего им свое поэтическое творчество108, было
с точки зрения просветительского сознания чудовищным извраще-
нием классического художественного вкуса, в лучшем случае, ре-
бяческой игрой — если угодно, прообразом «чистого искусства»,
лишенного всякого общественно полезного содержания104.
Ibid Р 420-421
10,1 Ср последнюю строфу его стихотворения «Sailing to Byzantium» (1927):
«Once out of nature I shall never take / My bodily form from any natural thing, / But
such a form as Grecian goldsmiths make / Of hammered gold and gold enameling /
To keep a drowsy Emperor awake, / Or set upon a golden bough to sing / To lords
and ladies of Byzantium / Of what is past, or passing, or to come» (Selected Poems
and Two Plays ofWilham Butler Yeats / Ed by M L. Rosenthal. N. Y, 1962 P 96)
Вслед за Гиббоном в том же ключе о «чудесах» Магнавры писали и дру-
гие историки конца XVIII — начала XIX века Так, граф Луи-Филипп де Се-
Г|°Р в своей «Истории Византии» (1819), выдержавшей несколько издании.
92
А. Долинин. Пушкин и Англия
Отсылая читателя к труду Гиббона, Катенин не только проеци-
рует просветительские представления о византийской деспотии на
российское самодержавие* 110, но и проводит параллель между визан-
тийской «искусностью» и поэзией Пушкина. В его системе ино-
сказаний византийство ассоциируется прежде всего с гиперэстети-
ческим началом: греческая царевна Анна заражает Русь любовью
к хитрым искусствам; ее приближенные «поют, словно птицы в
дубравной тени, / И пляшут, на лютнях играя»111; грек-скопец
восхваляет не столько деспотию как таковую, сколько произведе-
ния искусства, ее обслуживающие. Сама песня грека изобилует
мотивами, которые прямо указывают на эстетизм как главный
объект катенинской критики: царский престол украшен, львы оду-
шевлены чудесной силой искусства, дерево красуется и пленяет око,
птицы созданы творческим резцом. Для грека-скопца самоценное
искусство важнее самой жизни — его символ, «неувядающее дре-
во», дает бессмертные плоды, тогда как обыкновенные деревья бле-
стят лишь временной красой. Ради «чистого искусства» художник
готов пожертвовать «мнимой свободой» и, как декоративная пти-
ца, вечно сидящая на ветке, навсегда остаться в «блаженнейшей
неволе» (здесь Катенин иронически инвертирует топику пушкин-
ского «Узника» и «Птички»). Таким образом — через аналогию с
Византией — Катенин связывает верноподданнические тенденции
в поэзии Пушкина с его поворотом к «чистой поэзии», наметив-
шимся, как он считал, в «Графе Нулине»112, и предостерегает
заключает сиой рассказ о приемах при византийском дворе, где он описывает
и бронзовых львов у подножья трона, и золотое дерево с поющими птицами,
следующей фразой' «История могла бы не обращать внимания на эти ребяче-
ские подробности, если б они не изображали нравов, упадок которых неотде-
лим от упадка империи» (Le Comte de Sigur Histoire du Bas-Empire. Scpti^me
Edition Pans, 1844 P. 118-119).
110 Основание для подобной проекции было положено самим Гиббоном,
который заметил, что «церемонии Византийского двора до последнего века
сохранялись великими князьями Московии или России» (Gibbon Е The History
of the Decline and Fall оГ the Roman Empire Vbl 3. P 398) О византийских
корнях русской культуры писал П Я Чаадаев в первом из «Философических
писем»' «По воле роковой судьбы мы обратились за нравственным учением,
которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету глу-
бокого презрения этих [т.е. западных. — АД ] народов» (Чаадаев П Я Сочине-
ния / Сост , подгот текста и примеч В.Ю. Проскуриной; вступ. ст. В А Миль-
чиной. АЛ Осповата М, 1989 С 26)
111 Катенин П.А. Стихотворения С. 173
112 В письме Пушкину от 27 марта 1828 года, к которому были приложе-
ны «Старая быль» и посвящение к ней, Катенин сообщает, что недавно про-
читал третью главу «Евгения Онегина» и «Графа Нулина», и замечает. « < .>
оба прелестны, хотя без сомнения Онегин выше достоинством» (Л/cad. XIV, 8).
Из разысканий вокруг «Анчара»
93
апостата от впадения в грех бессодержательности. Ключ к подоб-
ному прочтению намеков «Старой были» содержался в сопроводи-
тельном письме Пушкину, где Катенин писал: « <...> поскучай и ты
немножко, чтобы меня и еще кое-кого одолжить; я ведь тебя слиш-
ком уважаю, чтобы считать в числе беспечных поэтов, которые,
кроме виршей, ни о чем слушать не хотят» (Акад. XIV, 8; курсив
Катенина). В ироническом панегирике чудесным творениям ви-
зантийских мастеров Пушкин должен был расслышать осуждение
своей «беспечной поэзии», которую Катенин — сделав ее певца
скопцом — уничижительно оценивает как «кастрированную», не-
полноценную, бесплодную.
Если в «Анчаре» Пушкин и отвечал на «Старую быль», то это
был ответ на просветительские иллюзии Катенина и его критику
«беспечной поэзии». Первобытный мир, изображенный Пушки-
ным, антитетичен «византийской» роскоши, осмеянной Катени-
ным, поскольку он до-культурен и в нем полностью отсутствуют
какие-либо неутилитарные «созданья искусств и вдохновенья», —
это примитивная цивилизация, где есть постройки и орудия, но нет
«золотого древа».
В «Вечных спутниках» Д.С. Мережковский писал: «Природа —
дерево жизни; культура — дерево смерти, Анчар.
Но человека человек
Послал к Анчару властным взглядом
На этом первобытном насилии воздвигается вся вавилонская
башня»"3.
С этой интерпретацией «Анчара» никак нельзя согласиться,
поскольку мифическое древо яда у Пушкина есть неотъемлемая
часть природы («Природа жаждущих степей / Его в день гнева по-
родила») — символ смерти как природного зла, а утилитарное ис-
пользование его смертоносных соков — убийство как средство по-
рабощения человека человеком — лежит не в основе культуры, как
считал Мережковский, или определенного политического строя,
как считал Катенин, а в основе всей истории человечества. Отно-
шения господства и подчинения, неравенство, вражда людей друг
В этом комплименте, если сопоставить его со «Старой былью», нельзя не за-
метить изрядную долю иронии, поскольку само слово «прелестны» отсылает
к портрету грека-скопца (ср «Высок и прелестен, как дёвица, грек. / Красав-
11а в младенстве скопили» — Катенин ПА Стихотворения С 176) и восхва-
лению византийских «чудес» в его песне (ср . «На сучьях сребряных древесных
/ Витает стадо птиц прелестных» — Там же С 179).
113 Мережковский Д.С Пушкин // Пушкин в русской философской крн-
1ике Конец XIX — первая половина XX в. М., 1990 С 124
94
А Долинин Пушкин и Англия
с другом представлены в «Анчаре» как неизменные, универсальные
свойства человеческого существования, истоки которых лежат не
в форме общественного устройства и не в отказе от руссоистского
«естественного права», а в самой природе человека как разумного
общественного существа.
Единственная же гуманистическая альтернатива мировому злу,
с точки зрения Пушкина, есть культура, которая «укрощает нравы»,
противопоставляя воле к власти и деструкции волю к милосердию
и волю к прекрасному Без «древа искусства» как «символа ми-
лосердия», над которым издевался Катенин, мир превращается в
«пустыню чахлую и скупую», где растет только «древо яда» и где не-
кому пожалеть «бедного раба», — в этой мысли, пожалуй, и заклю-
чается суть ответа Пушкина на ядовитые намеки «Старой были».
О ПОДЗАГОЛОВКЕ
«СКУПОГО РЫЦАРЯ)
Как уже неоднократно отмечалось, некоторые метафоры и срав-
нения в «Скупом рыцаре», выданном Пушкиным за перевод сцен
из несуществующей трагикомедии Ченстона, стилизованы под то,
что И.С. Тургенев назвал «чисто английской, шекспировской ма-
нерой»1. На Шекспира явно ориентировался Пушкин, создавая
характер скупца, который — в терминах известной пушкинской
антитезы «шекспировский Шейлок— мольеровский Гарпагон» —
«не только скуп»2. В этой связи обращает на себя внимание и
придуманное Пушкиным название мифического английского
1 Тургенев И.С Поли, собр соч и писем В 28 т. Письма В 13 т М..Л.,
1961 — 1968 Т. 2-Письма 1851 —1856 С 120—121 (письмо П В Анненкову от
2 февраля 1853 г ). См.: Лернер Н О. Рассказы о Пушкине Л , 1929 С 218—220.
Алексеев М.П Пушкин Сравнительно-исторические исследования. Л.. 1984.
С. 286, Мануйлов В.А К вопросу о возникновении замысла «Скупого рыцаря»
Пушкина // Сравнительное изучение литератур. Сборник статен к 80-летию
академика М П Алексеева. Л., 1976. С. 260—262, Левин Ю.Д Шекспир и рус-
ская литература XIX века. Л., 1988 С 54—56 Все авторы, вслед за Тур|еневым,
обсуждают главным образом следующий фрагмент из монолога Барона «Когти-
стый зверь, скребущий сердце, совесть, / Незваный гость, докучный собе-
седник. / Заимодавец грубый, эта ведьма. / От коси меркнет месяц и могилы /
Смущаются и мертвых высылают» (5, 298). В этой связи заметим, что к установ-
ленным исследователями шекспировским источникам образа могил, высылаю-
щих мертвых, следует добавить еще один — куплет песни Пака из комедии «Сон
в зетнююночь» «Now it is the time of night /Thai ihe graves, all gaping wide, / Every
one lets forth his sprite, / In the church-yard paths to glide» (V. 2 9—12, букв, nep.:
«Настало такое время ночи, когда все могилы до единой, широко разверзшись,
высылают своих духов скользить по кладбищенским дорожкам») Известно, что
именно Пушкин рекомендовал А.Ф. Велы ману перевести «Сон в летнюю ночь»
на русский язык (см Левин ЮД «Волшебная ночь» А.Ф. Велымана. Из исто-
рии восприятия Шекспира в России // Русско-европейские лит связи М.; Л ,
1966 С 83—92) Ср. перевод Ф.И Тютчева, опубликованный в 1833 году. где.
как и у Пушкина, появляется месяц, отсутствующий в оригинале «Все кладби-
ща, сей порой, / Из зияющих гробов, / В сумрак месяца сырой / Высылают
иергвецов!. » {Тютчев Ф И Лирика / Изд подгот. К В. Пигарев М., 1966 (Лит.
памяшики) Т. 2 С 105) Этот и предшествующий куплет песни Пака были ис-
пользованы В. Скоттом в качестве эпиграфа к гл. XV романа «Вудсток»
2 Ср.: «Лица, созданные Шекспиром, не сузь, как у Мольера, типы такой-
то страсти, такого-то порока, но существа живые, исполненные многих страс-
тей. многих пороков, обстоятельства развивают перед зрителем их разнообраз-
ные и многосторонние характеры У Мольера скупой скуп — и только; у Шек-
спИра Шайлок <sic’> скуп, сметлив, мстителен, чадолюбив, остроумен» (8, 65).
96
А Долинин Пушкин и Англия
оригинала — «The Covetous Knight», — значение которого много
шире, чем у русского «Скупой рыцарь». Дело в том, что прилага-
тельное «covetous» (от глагола «covet» — вожделеть, сильно желать
чего-либо, домогаться) означает не столько «скупой» (то есть ска-
редный, патологически бережливый), сколько «жадный», «алч-
ный», «корыстолюбивый», о чем свидетельствуют хотя бы контек-
сты его употребления в англиканской Библии короля Иакова
(Джеймса). Ср, например, английский и канонический русский
переводы:
For the wtcked boasteth of his
heart desire, and blesseih the covet-
ous .. (Ps„ 9, 24)
And the Pharisees also, who were
covetous, heard all these things.
(Lk, 16. 14)
Yet not altogether with the forni-
cators of this world, or with the covet-
ous (I Cor, 5, 10)
For this ye know, that no whore-
monger, nor unclean person, nor cov-
etous man (Eph , 5, 5)
Ибо нечестивый хвалится по-
хотию души своей; корыстолюбец
ублажает себя.. (Пс , 9, 24)
Слышали все это и фарисеи,
которые были сребролюбивы...
(Лк., 16, 14)
...Впрочем, не вообще с блуд-
никами мира сего или лихоимцами ..
(I Кор , 5, 10)
. .ибо знайте, что никакой
блудник, или нечистый, илилюбо-
стяжатель. (Эф , 5, 5)
В начале XIX века слово «covetous» уже было весьма малоупот-
ребительным3, воспринималось как библеизм или архаизм, и пото-
му тот факт, что Пушкин из всех возможных синонимов остановил
свой выбор именно на нем, требует объяснения, причем в данном
случае речь не может идти о недостаточном знании английской
лексики. Ведь наиболее точный и распространенный эквивалент
русского «скупой», «скупец» — существительное «miser» (прил.
«miserly») — был, несомненно, хорошо известен Пушкину хотя бы
по ироническому «гимну скупости» из XII песни «Дон Жуана» Бай-
рона, где оно повторяется четыре раза, и прежде всего по песне
Вальсингама из той самой 4-й сцены I акта «Чумного города» Джо-
на Вильсона4, которая послужила основой для «Пира во время
3 См Аринштеин Л М Пушкин и Шенстон (К интерпретации подзаго-
ловка «Скупого рыцаря»)//Болдинскне чтения |19791 Горький, 1980 С 89,
примеч 25
4 Скупец (a miser), заболевающий среди своих богатств, — одна из жертв
Чумы, о которых поет Вальсингам (см английский текст сцены н его дослов-
О подзаголовке «Скупого рыцаря»
97
чумы», написанного, как и «Скупой рыцарь», осенью 1830 года в
Болдине.
Логичнее всего было бы предположить, что Пушкин обнару-
жил прилагательное «covetous» во французско-английском слова-
ре, где оно в то время приводилось как один из переводов «avare»
(скупой). Однако в обоих экземплярах комбинированного кар-
манного словаря (изд. 1823 и 1828 годов), которые сохранились в
библиотеке Пушкина5 и которыми, судя по состоянию второй —
англо-французской — части, он часто пользовался при чтении ан-
глийских текстов, страница 20 первой пагинации, где и находится
соответствующая статья (avare a. covetous, sordid; srn. a miser), оста-
лась неразрезанной (РО ИРЛ И, de visu). Из этого следует, что Пуш-
кин, вероятно, не просто взял словарный эквивалент французско-
го слова, а шел от какого-то английского литературного источника,
в котором он и натолкнулся на прилагательное «covetous». А по-
скольку к 1830 году круг английского чтения в подлинниках у Пуш-
кина был еще ограничен и включал прежде всего Байрона и Шек-
спира6, то искать такой источник следует, очевидно, именно в
шекспировских пьесах, где «covetous» встречается восемь раз.
В семи случаях из восьми Шекспир использует «covetous» как
обычный, рядовой эпитет и лишь однажды — в знаменитом моно-
логе Генри V, героя одноименной хроники, — обыгрывает его двой-
ное значение, строя на нем афористическую апологию чести. Едва
ли Пушкин, читая Шекспира, мог не обратить внимания на сле-
дующие гордые слова «короля-рыцаря», столь созвучные его соб-
ственному жизненному кредо:
By Jove, 1 am not covetous for gold,
Nor care 1 who doth feed upon my cost;
ныи перевод в комментарии H В Яковлева Пушкин АС Поли собр соч. / Под
общ. ред М. Горького, В.П. Волгина, Ю Г Оксмана, Б В Томашевского и М.А.
Цяаловского Т 71 Драм произведения Л., 1935. С 587,598). На параллелизм
этого образа Вильсона (не вошедшего в пушкинский текст) и сюжетной кол-
лизии «Скупого рыцаря» обратили внимание Н В. Беляк и М.Н Виролайнен
в своей статье1 «“Маленькие трагедии” как культурный эпос новоевропейской
истории. (Судьба личности — судьба культуры)» // Пушкин Исследования и
материалы Т XIV. Л , 1991 С 75
5 Nouveau Dictionnaire de poche Franpois-Anglois et Anglois-Francois.. / Par
Thomas Nugent augmentd par J Ouiseau ... 18-me edition, revue et corrig£e par
S.-F Fain Paris, 1823, Nouveau Dictionnaire de poche Franijais-Anglais, et Anglais-
Tranpais. par Thomas Nugent et J Ouiseau . 21-rne Edition revue, corrigde et
augmentee par M Samuel Stone Pans, 1828 (Библиотека Пушкина. № 1225, 1226
С 302)
ь См 1 Цявловский МА Пушкин и английский язык // Пушкин и его со-
иременники Материалы и исследования СПб , 1913 Вып. XVII—XVIII. С. 66,
98
А. Долинин. Пушкин и Англия
It yearns me not if men my garments wear,
Such outward things dwell not in my desires
But if it be a sin to covet honour,
I am the most offending soul alive7. (IV, 3 24—29)
Жадность к «внешним вещам» (корыстолюбие, скупость) Шек-
спир резко противопоставляет «жадности к чести», и это же про-
тивопоставление лежит в основе «Скупого рыцаря», где, по за-
мечанию Ю.М. Лотмана, «вещи вытесняют людей», а «живое,
природное и неотчуждаемое выглядит обесцененным»8. Собствен-
но говоря, отношение к оппозиции «алчность — честь» определяет
характеры всех основных действующих лиц «маленькой трагедии»,
симметричная конфигурация которых напоминает четырехступен-
чатую лестницу внизу — «проклятый жид, почтенный Соломон»
(5, 289), хитрый корыстолюбец, «чужак», для которого понятия
чести вообще не существует, ибо он находится вне социокультур-
ной системы и ее морали, искуситель, побуждающий Альбера по-
ступиться честью’; наверху — герцог, который, подобно шекспи-
ровскому королю, полагает честь высшей ценностью и пытается
судить своих подданных по ее законам; а в центре, в промежутке
между двумя крайними позициями, — скупой рыцарь и его сын,
которыми движут оба вида «жадности», вступающие в конфликт
между собой. Старый барон, по определению герцога, «верный,
храбрый рыцарь» в прошлом, все еще сохраняет формальную вер-
ность традиционному кодексу — он почтителен перед своим сюзе-
реном, он готов выполнить свой воинский долг («Бог даст войну,
так я / Готов, кряхтя, влезть снова на коня; / Еще достанет силы
старый меч / За вас рукой дрожащей обнажить» — 5, 300), он по-
рыцарски реагирует на публичное обвинение во лжи («Я лгу1 и пе-
ред нашим государем!.. / Мне, мне .. иль уж не рыцарь я?» — 5, 304).
Однако все это не более чем автоматическое выполнение внешней
стороны ритуала, ибо по сути своей поведение барона бесчестно —
ведь он отказывается выполнить волю государя, обманывает его,
7 Буквальный перевод «Клянусь Зевсом, я не жаден к золоту, и мне без-
различно, кто кормится за мой счет, меня не трогает, когда носят мою одеж-
ду, столь внешние вещи не входят в мои желания, но если грешно быть жад-
ным к чести, то тогда моя душа — самая грешная на этой земле»
* Лотман Ю М В школе поэтического слова Пушкин Лермонтов Гоголь
М„ 1988 С. 135-136.
’ Когда Соломон просит Альбера: «Не можете ль хоть часть отдать » (5,
289), это звучит почти как предложение отдать честь. Отметим кстати, что в
звуковом составе «Скупого рыцаря» комплекс ЧеСТ играет весьма заметную
роль и, возможно, с ним связана замена «Ш» на «Ч» в фамилии Ченстон
О подзаголовке «Скупого рыцаря»
99
клевещет на родного сына, обвиняя его в «злом преступлении»
(5, 302).
В статье Вальтера Скотта «Рыцарство» и в IV томе «Средневе-
ковой Европы» английского историка Генри Халлама — работах,
по-видимому послуживших Пушкину основными источниками
сведений о рыцарской эпохе10, — личная честь названа высшей, аб-
солютной ценностью для совершенного рыцаря, который должен
сочетать воинскую доблесть с благочестием и чувством любви к
ближним. Основные рыцарские качества, согласно Вальтеру Скот-
ту, — это «щедрость, галантность и безупречная репутация»11; три
добродетели, которые, согласно Халламу, обязательны для рыца-
ря, — это «преданность, куртуазность и щедрость»12. Как уточняет
Халлам, истинный рыцарь презирал деньги и с легкостью расста-
вался с богатствами, раздавая их менестрелям, паломникам и ме-
нее удачливым членам своего ордена13. Алчность, «неизвестная
институтам рыцарства», была одной из главных причин их вырож-
дения и гибели в Испании, замечает Вальтер Ckottn.
Маниакальная жадность к золоту пушкинского героя нарушает
одну из основополагающих рыцарских заповедей и неизбежно при-
водит к тому, что все его представления о чести, о долге, о Боге
искажаются, деформируются. Как социальные, так и сакральные
«верх» и «низ» в его картине мира профанически переворачивают-
ся — подвал, подземелье становится заместителем и королевского
дворца, и храма, и даже небес. Хотя барон неукоснительно следует
стереотипам и языку рыцарского поведения, его объект и, следо-
вательно, значения меняются на противоположные15: он служит
сокровищам, как рыцарь должен служить господину («О! мой отец
не слуг и не друзей / В них <деньгах> видит, а господ; и сам им
служит...» (5, 291), — говорит о нем Альбер); он поклоняется зла-
ту, как рыцарь должен поклоняться Святому Граалю (ср. упо-
добление денег «священным сосудам» — 5, 297), Мадонне или
,Г| Сборник прозаических произведений В. Скотта, куда вошла данная ста-
тья. и труд Халлама во французском переводе представлены в библиотеке
Пушкина, соответствующие страницы в книгах разрезаны' The Prose Warks оГ
Sir Walter Scolt ХЫ V Paris. 1827, L'Europeau Moyen age Traduit de 1’anglais de
M Henry Hallam . Vol. I—IV Pans, 1828 (Библиотека Пушкина. № 1369 С 333;
№ 966 С. 244; автор благодарит Н Л. Дмитриеву, обратившую ею внимание
на эти источники)
11 The Prose Warks оГ Sir Walter Scott Vol V. P 630.
12 L'Europe au Moyen age. Vol IV P. 301
” Cm? Ibid. P 304
14 The Prose Warks of Sir Walter Scott. Mai. V. P 632.
” Ср.. Беляк H.B., Виролайнен M H «Маленькие трагедии» как культурный
Э|1ос новоевропейской истории. С 80
100 А. Долинин. Пушкин и Англия
Прекрасной Даме (отсюда — эротические мотивы в его монологе);
он охраняет его с тем самым мечом в руках, который будет лице-
мерно обешан герцогу («При мне мой меч: за злато отвечает / Чес-
тной булат...» — 5, 296). Золото в его сознании приобретает сак-
ральные свойства, занимает место «богов, спящих в глубоких
небесах» (5, 297)16, а сам он, верный вассал высших сил, становит-
ся их помазанником (ср.: «Он грязь елеем царским напоит» (5, 297),
царем-демоном, который властвует над миром: «Я царствую!.. Ка-
кой волшебный блеск! / Послушна мне, сильна моя держава; / В
ней счастие, в ней честь моя и слава!» (5, 297). Отождествляя честь
с властью и перенося ее вовне личности, барон совершает самый
страшный грех с точки зрения рыцарской культуры — честь как
абсолютный нравственный императив превращается для него во
«внешнюю вещь», а «внешние вещи» — в объект истовой веры и
санкцию эгоистического поведения. Генри V у Шекспира — истин-
ный король, исповедующий идеалы человеколюбия, милосердия,
справедливости, — побеждает в себе низменные страсти и даже
слову «covetous» придает возвышенный смысл; Скупой рыцарь у
Пушкина — самозваный «король», выстроивший свою державу из
чужих «обманов, слез, молений и проклятий» (5, 296), — отвергает
эти идеалы и возвращает тому же слову его первозданное, «низмен-
ное» значение. Может быть, именно для того, чтобы подчеркнуть
иронический контраст между этими двумя «монархами», Пушкин
и использовал устаревшее «covetous» в подзаголовке своей «малень-
кой трагедии».
Еще более вероятно, что с Шекспиром связана и сама конст-
рукция названия-мистификации, которое образовано по принци-
пу оксюморона и строится на контрасте между семантикой слова
«рыцарь» и несовместимого с ним эпитета, антиномичного одной
из основных рыцарских добродетелей. Аналогичные сочетания су-
ществительного «knight» с пейоративным эпитетом многократно
встречаются у Шекспира в комедии «Виндзорские насмешницы» и
нескольких исторических хрониках, причем чаше всего они упот-
реблены как устойчивая характеристика сэра Джона Фальстафа —
героя, которого Пушкин считал «гениальным созданием» и о ко-
тором подробно писал в заметке из «Table-Talk» (8, 66). В «Винд-
зорских насмешницах» Фальстафа именуют «greasy knight» (II, 1:
112; «засаленный рыцарь»), «paltry knight» (II, 1: 164; «презренный
рыцарь»), «dissembling knight» (III, 3. 153; «фальшивый рыцарь»),
«fat knight» (IV, I: 29; «жирный рыцарь»), «unvirtuous fat knight» (IV,
16 См. об этой фразе- Лотман Ю М. Пушкин и проблемы французского
либертннажа XVII века (к постановке проблемы) // Лотман Ю М. Пушкин.
СПб . 1995 С 357-362
О подзаголовке «Скупого рыцаря»
101
2: 235; «недостойный жирный рыцарь»), «unclean knight» (IV, 4: 59;
«грязный рыцарь»); в «Генри V», где рассказывается, как умер
Фальстаф17 18, о нем снова вспоминают как о «жирном рыцаре» (IV,
7 50). Кроме того, еще один лжерыцарь со сходным именем Джон
фастольф (историческое лицо) появляется в первой части хрони-
ки «Генри VI», но на сей раз это не центральный комический пер-
сонаж, а второстепенный отрицательный герой, бежавший с поля
боя и опозоривший рыцарское звание. Он «узурпировал священ-
ное имя рыцаря и осквернил наш достойнейший орден» (IV, 1:
40), — говорил о Фастольфе благородный лорд Тальбот, называя
его «подлым рыцарем» (base knight — IV, I: 14). Едва ли можно со-
мневаться в том, что эти шекспировские оксюмороны, включаю-
щие слово «knight», и послужили Пушкину моделью, когда ему
понадобилось английское название для мифической трагикомедии
о рыцаре, который, подобно Фальстафу и Фастольфу, служит
прежде всего самому себе.
Таким образом, у нас, как кажется, есть достаточные основа-
ния видеть в названии «The Covetous Knight» не просто кальку с
русского, но осознанную реминисценцию, прямо отсылающую к
тем подтекстам, на которые ориентирован «Скупой рыцарь». Едва
ли случайно Пушкин перечеркнул английское название в рукопи-
си, где оно было дано без имени автора, и восстановил его лишь
тогда, когда, усложнив мистификацию, приписал авторство драмы
некоему Ченстону, — лишенное защитной маскировки правдопо-
добно звучащей фамилии, оно слишком явно выдавало свое шек-
спировское происхождение и потому не годилось для задуманной
Пушкиным игры.
POSTCRIPTUM
После выхода в свет этой статьи профессор Томас Шоу указал,
что слово «covetous» в значении «скупой» однажды встречается в
статье Вальтера Скотта «Рыцарство», которую я считаю одним из
главных пушкинских источников (см. примеч. 10)'“. Контекст, в
17 Этот рассказ трактирщицы о смерти Фальстафа (II, 5) имел п виду Пуш-
кин. когда писал п своих заметках, что Фальстаф «умер у своих приятельниц»
(К. 92)
18 Shaw Thomas J Pushkin’s Poeucs of Unexpected The Nonrhymed Lincs in
•he Rhymed Poetry and the Rhymed Lines in the Nonrhymed Poetry. Columbus,
Ohio. 1994 P. 327—328 Рус пер : Шоу Томас Дж Поэтика неожиданного у
Пушкина Нерифмованные строки в рифмованной поэзии и рифмованные
стРоки в иерифмованной поэзии / Пер с англ Т В Скулачевой, МЛ Гаспа-
рова М . 2002 С 398, примеч 7
102 А. Долинин, Пушкин и Англия
котором оно употреблено, весьма интересен. Как пишет Скотт, в
мемуарах Бертрана де Гесклена (1320—1380), коннетабля Франции,
есть забавный рассказ о том, как в молодые годы, когда он еще не
был посвящен в рыцари, ему удалось уговорить своего дядю, «ску-
пого/жадного старого священника» («а covetous old churchman»),
ссудить его деньгами на покупку снаряжения для демонстрации
воинской доблести. Хотя речь у Скотта идет не о старом бароне, а
о старом священнике, определенная перекличка с сюжетом «Ску-
пого рыцаря» налицо: юный Бертран де Гесклен добивается от ску-
пого дяди того, чего не получает юный рыцарь Альбер от скупого
отца — денег на покупку рыцарского снаряжения для турниров.
Еще одно дополнение к моим наблюдениям было предложено
О.А. Проскуриным, обнаружившим прилагательное «covetous» в
саморазоблачительном монологе злодея Вараввы (у Проскурина —
Барабаса), героя пьесы Кристофора Марло «Мальтийский еврей»,
который называет себя «жадным/алчным негодяем» («а covetous
wretch»)19. К сожалению, О.А. Проскурин не учел, что подобные
пейоративные словосочетания, где «covetous» значит «жадный, ал-
чный», в английской литературе XVI—XV11I веков общеупотреби-
тельны. Как я подчеркивал в статье, особенность пушкинского сло-
воупотребления заключается в том, что «covetous» получает двойное
значение «скупой/жадный» и входит в состав окказионального ок-
сюморона. Следует заметить также, что вероятность знакомства
Пушкина с «Мальтийским евреем» до 1830 года ничтожно мала,
ибо пьеса тогда не была известна за пределами Великобритании и
на французский или русский язык не переводилась Читать же ее в
оригинале без перевода-посредника Пушкин едва ли смог бы из-
за многочисленных лексических, грамматических и орфографиче-
ских отклонений от современной нормы в тексте XVI века и край-
не усложненного барочного стиля Марло.
’ См  Проскурин О Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест М .
1999 С 461-462
«ПИР ВО ВРЕМЯ ЧУМЫ »
И ПРОБЛЕМА ЕДИНСТВА
«МАЛЕНЬКИХ ТРАГЕДИЙ»
Как известно, «Пир во время чумы» — это единственная из четырех
«маленьких трагедий», задуманная Пушкиным осенью 1830 года в
Болдине. Представить себе, как возник замысел «Пира...», нетруд-
но. Застряв в карантине во время эпидемии холеры, Пушкин не мог
не чувствовать реальную угрозу болезни и смерти. «Около меня
колера морбус, — писал он П.А. Плетневу 9 сентября,— Знаешь ли,
что это за зверь? того и гляди, что забежит он и в Болдино, да всех
нас перекусает — того и гляди, что к дяде Насилью отправлюсь, а
ты и пиши мою биографию» (10, 240). Особенно напугало его
известие, что холера достигла Москвы, где тогда находилась его не-
веста «Страх меня пронял», — признавался он в автобиографи-
ческой заметке (8, 53). «Страх холеры действовал тогда на мно-
гих, — вспоминал П.А Вяземский, — да, впрочем, по замечанию
Д.<П>. Бутурлина, едва ли на какое другое чувство и могла бы она
надеяться»'. Смерть от холеры поражала своей внезапностью и вы-
зывала ужас у очевидцев. «Больной умирает в ужасных судорогах, —
описывал ее В. Романович в «Литературной газете». — Приметно
сжимаются и напруживаются жилы. Руки и ноги синеют, стынут,
и человек умирает с отверзтыми глазами, исполненными ужасного
блеска»2 В 1829 году на Кавказе Пушкин наблюдал больных чумой
и потом писал в «Путешествии в Арзрум»: «Мысль о присутствии
чумы очень неприятна с непривычки» (6, 474). Надо полагать, что
мысль о холере — столь же неприятная — осенью 1830 года по-
стоянно мелькала в его воображении.
Пролистывая большой том четырех английских поэтов1 2, взя-
тый в дорогу, Пушкин, по ассоциации с холерой, обратил внима-
ние на заглавие драматической поэмы Джона Вильсона «Город
чумы» («The City of the Plague»). Он начал ее просматривать и на-
толкнулся в первом акте на сцену пира в зачумленном Лондоне,
возбудившую его поэтическую мысль. Скорее всего, это произош-
ло в самом конце сентября, потому что начиная с этого времени в
письмах, написанных по-французски и по-русски, Пушкин то и
Дело называет холеру чумой:
1 Вяземский П А Старая записная книжка / Ред и примеч Л Гинзбург Л,
'929 С 101
2 Романович В Отрывки из письма путешествующего ориенталиста // Ли-
тературная газета 1830 Т II. №51. С 115.
1 The Poetical Works of Milman. Bowles, Wilson, and Barry Cornwall Complete
ln One \blume Paris. 1829
104
А Долинин. Пушкин и Англия
•	«се beau pays de boue, depejteet d’mcendie» (10, 241; 30 сентября —
H H. Гончаровой);
•	«une jeune femme de Constantinople me disait jadis qu’il n’y avatt que
la canaille qui mourait de la peste» (10, 242; 11 октября — H.H. Гон-
чаровой),
•	«Не знаю, где моя; надеюсь, что уехала из чумной Москвы» (10,
243; около 29 октября — ПА. Плетневу);
•	«Отправляюсь, мой милый, в зачумленную Москву» (10, 246;
5 ноября —ПА Вяземскому)
В двух письмах к Наталье Николаевне, написанных в конце
октября и 4 ноября — то есть в те дни, когда Пушкин работал над
маленькими трагедиями, но еще не приступил к «Пиру...»4,— встре-
чаются и предвосхищающие пушкинское заглавие словосочетания
«в чумное время» и «еп temps de peste» («во время чумы»):
•	«В чумное время дело другое.. » (10, 244),
•	«Comment n’avez-vous pas honte d’etre resides A la Nikitska — en
temps de peste"!» (10, 244)
Поскольку английское «plague», как и французское «1а peste»,
имеет кроме терминологического узкомедицинского еще и расши-
рительное значение (‘мор, эпидемия, ужасное бедствие’), можно
предположить, что именно заглавие «Город чумы» повлияло на
словоупотребление в болдинском эпистолярии.
Вопреки распространенным представлениям5, сама драма
Вильсона Пушкина не заинтересовала. Судя по состоянию принад-
лежавшего ему экземпляра сборника, хранящегося ныне в Пуш-
кинском Доме, он читал только начало «Города чумы», оставив
неразрезанными страницы, содержащие второй и третий акты дра-
4 Согласно пометам в автографах, Пушкин закончил «Скупого рыиаря»
23 октября, «Моцарта и Сальери» — 26 октября, «Каменного гостя» — 4 ноя-
бря 1830 года (5, 510—512) С датировкой «Пира во время чумы» дело обстоит
сложнее первоначально обозначенная в беловом автографе дата- «6 ноября » —
затем исправлена на «8» (см . Влагой ДД. Автограф «Пира во время чумы» //
Пушкин — родоначальник новой русской литературы. Сборник научно-иссле-
довательских работ М , Л , 1941 С 16).
5 Ср , например, утверждение Н В. Яковлева: «Несомненно Пушкин озна-
комился в драме Вильсона не только со сиеной пира, но внимательным обра-
зом проштудировал все три акта» (Яковлев Н В. «Пир во время чумы». Ком-
ментарий//Пушкин А С Поли, собр соч. / Под общ. ред М Горького,
В.П. Волгина, Ю Г. Оксмана, Б В Томашевского и М.А Цявловского. Т. 7
Драм произведения Л , 1935 С 607)
«Пир во время чумы» и проблема единства.
105
мы6. Ясно, что он сразу выделил для перевода сцену пира, разобрал
ее с помощью англо-французского словаря и держал в уме, когда
писал три другие «маленькие трагедии». Поэтому нельзя не согла-
ситься с Н.В. Беляком и М.Н. Виролайнен, считающими, что «с
самого начала работы над “маленькими трагедиями” Пушкин мыс-
лил их как цикл, который должен завершиться “Пиром во время
чумы”» и что именно в «Пире...» «содержится нечто, определившее
идейное единство цикла и организовавшее его внутренний сим-
фонизм»7.
Как было неоднократно замечено ранее, сам мотив пира, так
или иначе сопряженный с темой смерти, переходит из сцены Виль-
сона в другие «маленькие трагедии»: Барон в «Скупом рыцаре»
устраивает себе символический «пир» при свечах («Хочу себе сего-
дня пир устроить: / Зажгу свечу пред каждым сундуком, / И все их
отопру, и стану сам / Средь них глядеть на блещущие груды» — 5,
297), омраченный мыслями о скорой кончине; Сальери бросает яд
в стакан Моцарта во время дружеского обеда; пир у Лауры в «Ка-
менном госте» заканчивается гибелью Дона Карлоса8. Ю.М. Лот-
ман показал, что он образует «смысловой центр» цикла, заметив,
что «во всех случаях пир имеет не только зловещий, но и извращен-
ный характер: он кощунственен и нарушает какие-то коренные
запреты, которые должны оставаться нерушимыми». По мнению
исследователя, это становится очевидным при сопоставлении «ги-
бельных пиров» в трагедиях с символикой праздничного застолья
в других произведениях Пушкина, где она неизменно имеет поло-
жительное звучание: «Пир — это образ, который символически
6 De vtsu. Этот факт заставляет признать, что параллели между пушкин-
скими вставками в «Пире...» и некоторыми сценами третьего акта «Города
чумы», отмеченные исследователями (см , например Яковлев Н.В. «Пир во
время чумы». Комментарий С. 605—606; Фридман Н.В Песня Мери // Изве-
стия АН СССР. Серия лит. и яз 1974. Т. 33 № 3. С. 247: Terras V Pushkin’s
«Feast dunng the Plague» and Its Onginal: A Structural Confrontation//Alexander
Pushkin. A Symposium on the 175lh Anniversary of Hts Birth / Ed. by A Kodjak
and K. Taranovsky N.Y, 1976. P. 212—215). являются случайными совпаде-
ниями.
’ Беляк Н В, Виролайнен М.Н. «Маленькие трагедии» как культурный эпос
новоевропейской истории (Судьба личности — судьба культуры) // Пушкин.
Исследования и материалы. Л., 1991. Т. XIV. С. 74—75.
’ См.: Устюжанин Д.Л. Маленькие трагедии А.С. Пушкина. М., 1974. С. 49;
Лотман Ю.М. Из размышлений над творческой эволюцией Пушкина (1830 год)
//Лотман Ю.М Пушкин. СПб., 1995 С 316; Беляк Н.В, Виролайнен М.Н. «Ма-
ленькие трагедии» как культурный эпос новоевропейской истории. С. 75: Лот-
чан Ю М. Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфера — исто-
рия М , 1996. С 123—124. К ряду «пиров» Лотман относит и свидание Дон
Гуана с Доной Анной, что представляется явной натяжкой
106
А Долинин Пушкин и Англия
выражает союз, единение, веселое братское слияние. Но возмож-
но ли единение и слияние жизни и смерти? А именно эти силы
разыгрывают свои партии в маленьких трагедиях»9 * 11.
В ответ на риторический вопрос Лотмана можно возразить, что
представления о неразделимое™ жизни и смерти далеко не всегда
противопоставляются символике пира, но, напротив, часто с нею
связываются. Не говоря уже о древних традициях поминальных и
предсмертных пиров1" или об элегическом клише «легкой смерта на
пиру» в русской поэзии начала XIX века", следует вспомнить, что
сравнение человеческой жизни с пиром, неоднократно встречаю-
щееся у стоиков, обычно подразумевает и смерть как неизбежный
уход с празднества, который должен быть осознан и принят без
страха и сожалений. Так, Эпиктет говорил: «Поскольку тебе дозво-
лили быть гостем на Праздничном Пире, не должен ли ты весело
раскланяться, когда тебя просят удалиться, с восхищением и благо-
дарностью за то, что ты видел и слышал? — “Нет, я хотел бы по-
дольше остаться на Празднике”. <. > Но Праздничный Пир закон-
чен! Вставай, уходи с благодарностью и скромностью — уступи
место другим, которые должны начать жить, как ты жил до них»12.
В «Пире семи мудрецов» Плутарх рассказываете «мудром обы-
чае» египтян, которые в разгар пира вносят и сажают за стол ске-
лет, чтобы напомнить гостям о том, что «скоро они будут такими,
как он. <...> Если это зрелище и не возбуждает у собравшихся аппе-
’ Лотман Ю М Внутри мыслящих миров. Человек — текст — семиосфе-
ра — история С 124, 128
Напомним, что «Пир во время чумы» начинается с поминального тос-
та. О параллелизме между «Пиром » и пушкинским замыслом «Повести из
римской жизни», где должен был быть описан предсмертным пир Петрония,
замечательно писал сам Лотман в статье «Опыт реконструкции пушкинского
сюжета об Иисусе» (Лотман Ю М Пушкин СПб, 1995 С 291)
11 См • Вацуро В Э Лирика пушкинской поры. «Элегическая школа» СПб.,
1994 С 100—101. Виролайнен МН Две чаши (Мотив пира в дружеском посла-
нии 1810-х годов) Ц Виролайнен М.Н Речь и молчание Сюжеты и мифы рус-
ской словесности СПб , 2003 С 291—311
12 The Apology, Phaedo and Crito by Plato The Golden Sayings of Epictetus.
The Meditations of Marcus Avrelius. N.Y. (The Harvard Classics), 1957 P 167 Из-
речения Эпиктета следует учитывать при изучении истории метафорической
формулы «праздник жизни», использованной Пушкиным в финале «Евгения
Онегина». До сих пор считалось, что она ведет свое происхождение из фран-
цузской и русской элегии конца XVIII — начала XIX века и не имеет паралле-
лей в предшествующей традиции (см. Вацуро В.Э. Лирика пушкинской поры.
С 222—223, Бочарове Г Праздник жизни и путь жизни//Русские пиры. СПб.,
1998. С 198 и примеч 2) Отметим кстати, что та же метафора встречается и в
«Макбете» Шекспира, где герой называет сон «гпавным кормильцем на пиру
(празднике) жизни» «Chief nourisher in life’s feast» (II, 2‘ 39)
г Пир во время чумы» и проблеме единства..
107
тит и не зовет предаться наслаждениям, оно по крайней мере зас-
тавляет их любить и радовать друг друга, вспомнив, что жизнь сама
по себе коротка и не нужно пытаться ее продлить скучными и не-
приятными занятиями»11 * 13. На этот рассказ Плутарха ссылается лю-
бимый Пушкиным Монтень в знаменитом эссе «О том, что фило-
софствовать значит учиться умирать» («Que philosopher c’est
apprendre a mourir»), где он резко противопоставляет низкие теле-
сные наслаждения наслаждению добродетельной жизнью, испыты-
ваемому только теми, кто постоянно думает о смерти, готовится к
ней и не боится ее:
.ostons iuy i’estrangel6, pratiquons le, accoustunions le N’ayons nen
si souvent en la teste que la mon A tous installs representons la a nostre
imagination et en tous visages Au broncher d’un cheval, A la cheute d'une
tmlle, A la momdre piqueure d'esplemgue, remachons soudain Eh bien1
quand ce seroit la mort mesme9 et la dessus, roidissons nous, et efibrijons
nous Parmy les festes et la joye, ayons toujours ce refrem de la souve-
nance de nostre condition, et ne nous laissons pas si fort emporter au
plaisir, que par fois il ne nous repasse en la гпётоие, en combien de
sortes cette nostre allegresse est en bute a la mort < .> Ainsi faisoyent
les Egyptiens, qm, au milieu de leurs festins. et parmy leur medleure
chere, faisoient aporter 1‘Anatomie seche d’un corps d’homme mort.
pour servir divertissement aux conviez14
11 Цит. no французскому переводу, с которым мог быть знаком Пушкин
Oeuvres morales de Plutarque, traduites du Grec par Amyot Nouvelle edition,
Revue, corrigde et augmentde. par E Clavier Paris, 1802 Till P 42—43 Ср со-
временный перевод M Л Гаспарова с оригинала «Недаром египтяне на пиры
свои приносят скелет, чтобы напомнить пирующим, что скоро и они такими
же будут" гость это неприятный и несвоевременный, но смысл вею присут-
ствии есть — он побуждает нас нс к питью и наслаждению, а к взаимной люб-
ви и уважению, он зовет нас не превращать нашу кратковременную жизнь
разными неприятностями в тягучую и долгую» (Плутарх Застольные беседы
Л , 1990 (Литературные памятники) С 243—244)
14 Les essais de Michel de Montaigne Edition conforme au texte de I’exemplaire
de Bordeaux . par Pirre Villey Riimprimde sous la direction et avec une preface de
V-L Saulnier Pans, 1965 P 86—87 (кн 1. ri XX) Букв nep. « давайте лишим
ее (смерть] странности, зачастим к ней с визитами, привыкнем к ней Не бу-
дем ни о чем так часто допытываться, как о смерти, каждую минуту вообра-
жая ее во всех ее обличьях Споткнется ли конь, упадет ли черепица с крыши.
Уколет ли слегка булавка, мгновенно призадумаемся Ага1 А что. если это была
сама смерть? и тут же возьмем себя в руки и укрепим свои силы Среди пирон
и веселья пусть всегда звучит этот рефрен — напоминание о нашем уделе, и не
Позволим себе предаваться наслаждениям с такою силою, чтобы время от вре-
мени он не повторялся в нашей памяти, ибо смерть знает множество спосо-
бов, как превратить наше веселье в свою мишень Так поступали египтяне,
которые на пирах, вместе с самыми лучшими яствами, вносили скелет мерт-
веца, чтобы он служил предостережением сотрапезникам»
108
А Долинин. Пушкин и Англия
Наставления Монтеня, призывавшего думать о смерти всегда
и везде, особенно «среди пиров и веселья», были Пушкиным хоро-
шо усвоены Как показала В.И. Бутакова, именно к ним восходят
его медитативные стансы «Брожу ли я вдоль улиц шумных...»
(1829)15. Правда, в стихотворении нет образа пира, но зато он по-
является в черновике' отвергнутая строчка' «С друзьями резвыми
пирую» (Акад. III. 2, 786) — явно перекликается как с приведенны-
ми выше максимами Монтеня, так и с его воспоминаниями о том,
как в молодые годы мысль о внезапной смерти часто посещала его
во время увеселений, игр и любовных утех16.
Можно предположить поэтому, что при чтении сцены из «Го-
рода чумы» Пушкин должен был заметить, что в ней инвертирова-
на ситуация пира, описанная и осмысленная Монтенем в «Опы-
тах»17. Если, по Монтеню, пируюшие должны вспоминать о смерти,
чтобы подготовить себя к достойной встрече с ней, то персонажи
Вильсона и Пушкина, наоборот, устраивают пир, чтобы забыть о
смерти, которая уже унесла их близких и ежеминутно угрожает им
самим. С точки зрения Монтеня, смертельная опасность сама по
себе не имеет большого значения:
De vray les hazards et dangiers nous approchent peu ou rien de
nostre fin; et st nous pensons combien il en reste. sans cet accident qui
semble nous menasser le plus, de millions d’autres sur nos testes, nous
trouverons que, gaillards et fiebvreux, en la mer et en nos maisons, en la
batailie et en repos, elle nous est igallement prezis.
15 Бутакова ВИ Пушкин и Монтэнь// Пушкин Временник Пушкинс-
кой комиссии М , Л , 1937 [Вып 1 3 С 207-208. См. также Левкович Я.Л.
«Вновь я посетил...» // Стихотворения Пушкина 1820—1830-х юдов. История
создания и идейно-художественная проблематика Л , 1974 С 320—321 В
интереснейшей работе о пушкинских «Стансах» Н.Н. Мазур показала, что эссе
Монтеня об умении умирать насыщено не только открытыми, но и скрыты-
ми цитатами из Сенеки, и предложила считать «Опыты» не основным источ-
ником стихотворной медитации Пушкина, а «одним из текстов-посредников,
чтение которою могло актуализировать для Пушкина стоическую философию
смерти» (См Мазур И. «Брожу ли я вдоль улиц шумных.. » и стоическая фи-
лософия смерти // Стих, язык, поэзия Памяти Михаила Леоновича Гаспа-
рова М„ 2006 С 353-354).
16 Les essais de Michel de Montaigne P 87.
r На возможную связь между «Пиром во время чумы» и «Опытами» Мон-
теня впервые указал С.А. Кибальник, чья трактовка темы, однако, отлична от
предложенной в данной работе (см.. Кибальник С.А. Художественная филосо-
фия Пушкина. СПб.. 1993. С 165—172)
|в Les essais de Michel de Montaigne. P 88 Букв nep : «На самом деле при-
ближение нашего конца мало зависит или совсем не зависит от риска и опас-
ностей. И если мы подумаем о миллионах угроз, висящих у нас над юловами
«Пир во время чумы» и проблема единства .
109
Он с восхищением пишет о гасконских крестьянах, которые во
время эпидемии чумы спокойно, без страхов, волнений и слез при-
нимают свою и чужую смерть, не удивляясь тому, что она одновре-
менно уносит младенцев, детей и стариков, и тревожась лишь о
том, чтобы их тела не остались непогребенными* 19. Отголоски это-
го естественного, неотрефлектированного стоицизма звучат у Пуш-
кина (но не у Вильсона) лишь в «простой пастушьей песне» Мери.
Однако остальным пирующим «шотландская грусть» остается чуж-
да, — она диссонирует с «буйным, вакхическим» духом веселого
пированья и потому отвергается как старомодная (ср. реплику Лу-
изы: «Не в моде / Теперь такие песни» — 5, 354)20. Собравшиеся за
столом молодые мужчины и женщины исповедуют другую — эпи-
курейскую — философию наслаждений с ее принципом «Сагре
diem» и стараются вызывающе игнорировать смерть, а не готовить-
ся к ней, несмотря на то что она «в окошко день и ночь / Стучит
могильною лопатой» (5, 355) Этим они напоминают героев «Ску-
пого рыцаря» и «Каменного гостя»: Барона, наслаждающегося
деньгами, полученными от вдовы и от убийцы, и не внимающего
помимо той, которая сейчас кажется нам самой страшной, то поймем, что
смерть всегда рядом с нами, будь мы в полном здравии или в лихорадке, на
море или дома, в бою или на отдыхе»
19 Ibid Р 1048—1049 (Кн III, гл XII «De la physionomie»).
211 В оригинале реплика имеет противоположный смысл «1 thought this cant
were out of fashion now / But it is weir <...>. Wblsingham / Hath praised these crying
beauties of the north, / So whimpering is the fashion» The Poetical Wbrks of John
Wilson // The Poetical Wbrks of Mtlman, Bowles, Wilson, and Barry Cornwall. P 36,
букв пер «Я думала, что лицемерные жалобы такого рода вышли из моды Ну
да ладно <.> Вальсингам хвалил тут этих плаксивых северных красавиц Зна-
чит, нытье нынче в моде») У Пушкина реакция Луизы мотивирована некото-
рой поэтической старомодностью самой песни Уже сам ее размер, четырех-
стопный хорей, указывает на пушкинские модели — сентименталистские и
раннеромантические песни, элегии и чувствительные послания Едва ли слу-
чайно первые стихи песни («Было время, процветала / В мире наша сторо-
на...» — 5, 352—353) перекликаются с последней строфой «Стансов к Н М Ка-
рамзину» И И Дмитриева «Было время, что играли / Здесь под тенью мы
густой — / Вы цветете мы увяли’ / Дайте старости покой» (Дмитриев И И
Полное собрание стихотворений Л , 1967 С 125). Начало четвертой строфы —
придаточное «Если ранняя могила / Суждена моей весне» — представляет
собой явную стилизацию (ср., например, в послании Жуковского «К Блудо-
ву» (1810) «Так, если в цвете лет / Меня возьмет могила » — Жуковский В А
Поли собр соч и писем Т 1, Стихотворения 1797—1814 годов М, 1999
С 152) и включает стертую элегическую метафору «моя весна» в значении «моя
молодость», высмеянную Пушкиным в предсмертной элегии Ленского Нако-
нец. мотив «посмертной любви» в финале песни («А Эдмонда не покинет /
Дженни даже в небесах») также относится к песенной и элегической топике
(СР , например, в песне Ю А Нелединского-Мелецкого «У кого душевны
силы » (1792): «Тень моя всегда с тобою / Неотступно будет жить » — По-
эты XVIII века Л , 1972 Т 2 С 279)
110
А. Долинин. Пушкин и Англия
голосу совести, от коего «могилы / Смущаются и мертвых высыла-
ют» (5, 298)21, и особенно Дон Гуана, которого, говоря словами
Лепорелло, «недолго <...> покойницы тревожат» (5, 319). Как пи-
сал А.С. Искоз (Долинин), он, «подобно “пирующим", справляет
ведь вечный танец на могилах. Кладбище, смерть, убийства — вот
обстановка, в которой вырисовывается беззаботный, смелый и
жизнерадостный образ головореза. Высшие моменты его любовных
экстазов всегда сопровождаются замогильными тенями, и в его
ликующие песни любви и возрождения всегда врывается тяжелый
хрип предсмертной агонии. Если он его не слышит, то только по-
тому, что он весь растворяется в переживаниях данного момента.
Вся его жизнь сплошной “Пир во время чумы”...»22 *.
Принцип «Сагре diem» был подвергнут осуждению еще в «Кни-
ге Пророка Исайи»:
И Господь, Господь Саваоф, призывает вас в этот день плакать
и сетовать, и остричь волоса, и препоясаться вретищем
Но вот, веселье и радость1 Убивают волов, и режут овец; едят
мясо, и пьют вино, «будем есть и пить, ибо завтра умрем'»
И открыл мне в уши Господь Саваоф, не будет прощено вам
это нечестие... (22: 12—14).
Нечестивый клич пирующих, забывших Бога, — «станем есть
и пить, ибо завтра умрем!» — цитируется и в Первом послании к
Коринфянам Святого Апостола Павла (15: 32), где речь идет о бес-
смертии души и победе над смертью. Вторя Писанию, Монах в
«Каменном госте» и Священник в «Пире во время чумы» обличают
эпикурейцев как безбожников (ср. «Развратным, / Бессовестным,
безбожным Дон Гуаном» (5, 320); «Безбожный пир, безбожные
безумцы!» — 5, 356), но догматические инвективы вызывают у
скептиков только насмешку. Значительно более сильным аргу-
ментом против эпикурейского легкомыслия оказывается, как и у
Монтеня, всевластие и непредсказуемость самой смерти — ее спо-
собность удивлять21, внезапно прерывая наслаждение, будь то на-
21 Об эпикурействе Барона см.. Лотман Ю.М. Пушкин и поэты француз-
ского либсртинажа XVII пека (к постановке проблемы) // Лотман Ю М Пуш-
кин. СПб. 1995 С 357-362
" Искоз А.С. «Повести Белкина» // Библиотека великих писателей под ред
С.А Венгерова Пушкин. СПб , 1910. Т. IV. С. 192. Сходство между «пирую-
щими» и Дон Гуаном подчеркивается любопытной лексической перекличкой’
Вал ьси игам называет Мери «милым созданьем» (5, 358), точно так же, как ге-
рой «Каменного гостя» Дону Анну (5, 347).
•" Ср риторический вопрос Монтеня: «Combien a la mort de fa<;ons de
surprise9» («Сколько у смерти способов удивлять/преподносить сюрпризы9]
(Les essais de Michel de Momaigne P 85)
«Пир во время чумы» и проблема единства .
слаждение властью, богатством, силой, молодостью, любовной
победой, искусством, яствами и вином. Героям «маленьких траге-
дий» рано или поздно, в разных культурно-исторических декора-
циях, приходится признать неопровержимую истину афоризма,
вложенного в уста Жида- «. .дни наши сочтены не нами; / Цвел
юноша вечор, а нынче умер, / И вот его четыре старика / Несут на
сгорбленных плечах в могилу» (5, 290).
По сути дела, главным сюжетным событием во всех «маленьких
трагедиях» становится неожиданная, преждевременная, «сюрприз-
ная» гибель, причем ее необычность возрастает от пьесы к пьесе В
«Скупом рыцаре» старого героя настигает мгновенная, но есте-
ственная смерть — она неожиданна, — потому что мы знаем, что
«Барон здоров» и по всем признакам, как говорит Жид, может про-
жить еще «лет десять, двадцать / И двадцать пять и тридцать» (5,
290), — но вполне обыденна Здесь же намечаются два варианта
насильственной смерти как сюжетные возможности, остающиеся
нереализованными- отравление ядом, который предлагает Альберу
Соломон, и гибель на поединке. Первая из этих возможностей реа-
лизуется в «Моцарте и Сальери», вторая — в «Каменном госте»,
когда Дон Гуан убивает Дон Карлоса после пира у Лауры. За насиль-
ственными смертями следует смерть сверхъестественная — убитый
Дон Гуаном Командор восстает из мертвых и утаскивает обидчика в
преисподнюю. Наконец, в «Пире во время чумы» все виды и атри-
буты смерти, представленные ранее, соединяются воедино: чума
обрушивается на город внезапно и воспринимается и как естествен-
ное, и как сверхъестественное — из-за количества жертв — явление
(«Божья кара»), она отравляет воздух, воду, дыхание «девы-розы» и
тем самым играет роль убийцы; она грозит каждому, как бы вы-
зывая людей на поединок24. Поскольку всевозможные «memento
топ» — пустые кресла Джаксона, песня Мери, «стариков и жен
моленья» на кладбище, «ужас мертвой пустоты» (5, 357, 358) в до-
мах, «телега, наполненная мертвыми телами» (3, 354), которая, как
скелету египтян, появляется в разгар пира, — не дают пирующим
покоя, их надежда найти «безмолвное убежище от смерти,/Приют
пиров, ничем невозмутимых» (5, 354—355) оказывается пустой
иллюзией. Именно поэтому в последних строфах «Гимна чуме»
Председатель предлагает изменить позицию — не поворачиваться к
смерти спиной, а сразиться с ней лицом к лицу, без страха:
24 В автобиографическом заметке о холере Пушкин писал, что, въезжая в
зараженные уезды, он чувствовал себя так же, как перед дуэлью. «Я поехал
Далее, как. может быть, случалось вам ехать на поединок, с досадой и большой
неохотой» (8. 53).
А. Долинин. Пушкин и Англия
Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.
Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья —
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог. (5, 356)
За полтора с лишним века эти двенадцать строк получили
целый веер разноречивых интерпретаций. В них видели «яркую
картину гробового сладострастья» (В.Г. Белинский25), прослав-
ление дионисийского начала и «упоение ужасом» (Д.С. Мереж-
ковский26), демоническое «торжество человеческой гордыни»
(Д.С. Дарский27), «хулу Богу» и «поругание над смертью» (Ю.И. Ай-
хенвальд28), «жажду гибели» как «род экстаза» (Д.Д. Благой29),
эпикурейство (Н.В. Фридман30), «оргиастическое слияние с гибель-
ными стихиями» (Н.В. Беляк и М.Н. Виролайнен31), апологию сме-
лости, «дерзкое неприятие власти болезни» (Ю.М. Лотман32), «вы-
зов небесам» (Д.Л. Устюжанин33) и т.д. Недавно Омри Ронен
высказал очень интересную и плодотворную мысль о том, что слова
Председателя связаны со стоическими принципами. Отталкиваясь
отданного Б.В. Томашевским определения тематического единства
25 Белинский В.Г Собр. соч • В 3 т / Под обш ред. Ф.М. Головенченко. Т. 3.
Статьи и рецензии 1843—1848. М„ 1948 С 617.
26 Мережковский Д С Пушкин // Пушкин в русской философской крити-
ке Конец XIX — первая половина XX в М., 1990. С. 137—138
27 ДарскииДС. Маленькие трагедии Пушкина М , 1915. С. 71
а Айхенвалъд Ю И Пушкин 2-е изд., значительно дополненное М , 1916
С 125.
29 Благой Д Социология творчества Пушкина. М , 1929. С 229 В дальней-
шем Д.Д Благой изменил свою точку зрения и утверждал, что в «Гимне» «нет
упоения опасностью» и он славит «торжество духа над смертью» (Благой ДД.
Творческий путь Пушкина (1826—1830). М., 1967. С. 663—664)
Фридман Н В. Романтизм в творчестве А С Пушкина. М , 1980. С. ПО-
ПЕ
31 Беляк Н В, Виролайнен М.Н «Маленькие трагедии» как культурный эпос
новоевропейской истории. С 91.
32 Лотман Ю М. Внутри мыслящих миров. С. 142—144.
32 Устюжанин Д.Л Маленькие трагедии А С Пушкина. С. 92.
113
«Пир во время чумы» и проблема единства...
«маленьких трагедий» как воплощения трех основных форм «на-
слаждений жизни» — власти богатства, искусства и любви34, он
предложил добавить к ним «четвертое и высшее: атараксию, стои-
ческое бесстрашие Председателя перед лицом смерти, одно из про-
явлений высшего блага, неизменно противопоставленного в про-
изведениях Пушкина счастью»13 * *.
Думаю все же, что в «Гимне чуме» речь идет не об атараксии,
высшем и трудно достижимом стоическом идеале полного душев-
ного покоя и свободы от страха смерти, а о первых шагах по на-
правлению к ней — о тех экстатических состояниях в моменты
смертельной опасности, риска, игры с судьбой, в которых, соглас-
но учению стоиков, проверяется и укрепляется сила человеческо-
го духа16. Так, для Сенеки истинно несчастны те, кто не ведает не-
счастий и живет в покое, как в штиль на море («quos velut in man
lento tranquillitas iners detinet»)37 И наоборот, счастливым можно
назвать того, чья храбрость подвергается самому жестокому испы-
танию («Beatus vero <...> se maxime amat, cum fortisstme expertus
est»111) и кто способен, не отводя глаз, смотреть на взмах меча, если
он знает, что ему все равно, как покинет тело его душа — через рот
или через рану в горле («Si rectis oculis gladtos micantes videt et si scit
sua nihil interesse, ultrum anima per os an per tugulum exeat, beatum
voca»39). В диалоге «О провидении» Сенека писал, что только в
борьбе с судьбой человек испытывает и познает самого себя, подоб-
но тому как «кормчий познается в буре, а воин в бою» («<...>
gubematorem in tempestate, in acie militem intellegas»40). Поэтому
великие люди наслаждаются несчастьями, как храбрые воины вой-
ной («Gaudent, inquam, magni viri aliquando rebus adversis, non aliter
quam fortes milites bello»41), и жадно ищут опасностей («Avida est
’4 См Томашевский Б В. Пушкин. Книга вторая Материалы к моногра-
фии (1824-1837). М , Л„ 1961 С. 517
” Ронен О Авторский корпус как целокупность// Русская филология 15.
Сборник работ молодых филологов. Tartu, 2004 С 16
16 Проблема «Пушкии и стоики» всесторонне обсуждается в серии статей
Н Н Мазур 1) О мышиной беготне, Пушкине, Марке Аврелии и об условно-
функциональных контекстах // Шиповник Историко-филологический сбор-
ник к 60-летию РД Тименчика М . 2005 С 250—260, 2) «Пора, мой друг,
пора1 покоя сердце просит.. » Источники и контекст // Пушкин и его совре-
менники Сборник научных трудов. СПб , 2005. Вып. 4 (43). С 364—419; 3)
"Брожу ли я вдоль улиц шумных. .» и стоическая философия смерти С 343—
372 (см примем 15)
” De providentia, IV, 6 Цит no. Seneca Moral Essays Vol 1. (The Loeb
Classical Library 214) Harvard University Press, 2003 P. 28.
” Epistuiae, LXXL 28 Цит no Seneco Epistles. 66—92 (The Loeb Classical
Library 76) Harvard University Press, 1991. P 91
” Epistuiae, LXXVI, 33. Ibid., 166
4,1 De providentia, IV. 5. Цит. no Seneca Moral Essays. \bl. 1. P. 26
41 De providentia, IV, 4 Ibid. P 24, 26.
1 14 А Долинин Пушкин и Англия
penculi virtus»42), чтобы научиться их презирать («contemptum
penculorum adsiduitas penchtandi dabit»43). В критические мгнове-
ния, перед лицом гибели, говорит Сенека, душа как бы расстается
с телом, воспаряет над ним то в спокойствии, то в восторге, безраз-
личная к тому, что происходит с покинутым прахом («Ab hoc modo
aequo ammo exit, modo magno prosilit, nec quis deinde relicti eius
futurus sit exitus quaent»44 *) Именно в этом смысле, как кажется,
следует понимать слова «Гимна чуме» о том, что наслаждения, ис-
пытываемые в момент смертельной опасности, суть «бессмертья,
может быть, залог» (5, 356): самозабвение или, так сказать, «тело-
забвение» рискующего жизнью, возможно, предвещает освобожде-
ние души после окончательного расставания с телом.
В поэме «Фарсалия» Лукан, племянник и единомышленник
Сенеки, представил в качестве образца стоических добродетелей
полководца Катона, который ведет войско через Ливийскую пус-
тыню, не страшась песчаных бурь, ужасных змей и болезнетворного
воздуха, «исполненного ядом смертоносным». Обращаясь к своим
солдатам, он говорит. «Я воззываю таких содружников, которых
мужество возрастает с каждою опасностию. и которые, вверясь
правоте моей, и следуя примеру моему, не ведают ничего прекрас-
нее, ничего достойнее Римлянина, как мужество преносить вели-
чайшие бедствия. <.. > Змии, жажда, зной, раскаленные пески об-
ширных долин сладостны для добродетели В жестоких крайностях
терпение торжествует и услаждается Добродетельная душа тогда
токмо ощущает величайшую радость, когда, сильнейшими напря-
жениями, испытует себя и чувствует»44. Катон даже отказывается
вопрошать оракула о своей судьбе, предпочитая «призывать ее на
брань». «Не лучше ли желаю умереть с оружием в руках, нежели
влачить жизнь, пресмыкаясь? — восклицает он. — Не есть ли жизнь
сия преддверие другия жизни вечныя и блаженныя? Может ли пра-
ведный чего ни будь страшиться в сем мире?»46
Сенека полагал, что гибельные ситуации — «изгнания, пытки
болезни, войны, кораблекрушения» — нужно заранее представлять
или «практиковать» («Exilia, tormenta morbi, bella, naufragia medi-
tare»47) С этим в поздних эссе спорил Монтень, считавший подоб-
ные полеты фантазии неразумными и вредными для душевного
J’ De providentia, IV. 4 Ibid P 26
” De providentia. IV. 12 Ibid P 30
Epistulae, XCI1. 34 Цит no Seneca Epislles 66—92 P 468
4' Фарсалия Поэма Лукана Перевел с французского Семен Филатов
СПб . 1819 Ч 2 С 207-208
"Там же С 231, 217-218
r Epistulae. ХС1. 8 Цит по Seneca Epistles 66—92 Р 437
«Пир во время чумы» и проблема единства I I 5
здоровья""1. Однако, как он признавался, во время войны, когда его
жизнь постоянно была под угрозой, он сам с «неким наслаждени-
ем» воображал «смертельные опасности»:
II m'advient souvant d'lmaginer avec quclque plaisir les danglers
mortels el les atlendre: je me plonge la teste baissie stupidement dans la
mort, sans la considerer et recognoistre, comme dans une profondcur
muette et obscure qui m’cngloutit d’un saut et accable en un instant d'un
puissant sommeil plem d’msipidite et indolence. Et en ces morts courtes
et violentes, la consequence que j’en prevoy me donne plus de conso-
lation que 1’efTait de trouble. <...> Je ne m’estrange pas tant de I’estre
mort comme j’entre en confidence avec le mount Je m’enveloppe et me
tapis en cet orage, qui me doibt aveugler et ravir de fune, d'une charge
prompte et insensible4’
Подобно Монтеню во время войны, пушкинский Председатель
во время чумы воображает и воспевает экстатические состояния
«бездны мрачной на краю» (ср. «une profondeur <...> obscure»), на-
ходя в них наслаждение и утешаясь надеждой на то, что может по-
следовать за смертью* 49 50. Грозящие гибелью ситуации, которые он
себе представляет, — бой, шторм на море, ураган, болезнь, — со-
4' См. особенно его полемику с Сенекой в эссе «De la physiognomie»
(кн 111, гл XII): Les essais de Michel de Momaigne P. 1050—1063
49 Les essais de Michel de Montaigne. P 971 (кн. Ill, гл. IX «De la\anit<5») Букв
пер : «Я часто с неким наслаждением воображаю смертельные опасности и жду
их. нагнув голову, я безрассудно бросаюсь в смерть, не размышляя о нен и нс
исследуя ее, будто в безмолвную и мрачную бездну, которая заглатывает меня
одним прыжком, и мгновенно погружаюсь в крепкий сон без чувств и страда-
нии. И то, что последует, как я предвижу, за этими недолгими насильственны-
ми смертями, дает мне больше утешения, чем безрамичие к волнениям реаль-
ности <.„>Я не столько отстраняюсь от смерти, сколько доверяюсь умиранию
Я закутываюсь и съеживаюсь в эту бурю, которая должна меня ослепить и яро-
стно унести прочь, одним быстрым и равнодушным порывом»
,и Предположения о связи песни Председателя с «Опытами» Монтеня уже
высказывались в критике. И.И Лапшин сопоставил предпоследнюю строфу
«Гимна чуме» с эссе Монтеня «Coustumede 1'isle de Сеа» (кн II, гл. Ill), где речь
идет о самоубийцах, возжелавших смерти из надежды на «большее благо» в
ином мире (Лапшин И И Пушкин и Монтень// Пушкинский сборник. Пра-
।а, 1929 С 250—251) Справедливо возразив, что Монтень говорит «совсем о
Другом», С А Кибальник предложил взамен параллель с размышлениями
Монтеня о преодолении страха смерти в эсее «О том, что философствовать
значит учиться умирать» (см.. Кибальник С А. Художественная философия Пуш-
кина. С 169), не обратив внимания на то. что в нем. как мы видели выше, от-
рицается особая роль смертельных опасностей. Процитированные Кибальни-
ком апофегмы представляют собой общие места стоицизма и не имеют никаких
конкретных перекличек с идеями и образами «Гимна»
1 16 А. Долинин Пушкин и Англия
впадают с теми «испытательными площадками» бесстрашия, о ко-
торых писали Сенека и Лукан. Как и стоики, он приветствует смер-
тельные опасности, чтобы «научиться их презирать», и принимает
судьбу, которая в данном случае выступает в обличье Царицы
Чумы.
Начиная с 1970-х годов в литературе о «Пире во время чумы»
утвердилась точка зрения, согласно которой Пушкин, следуя
античным образцам, изображает сам пир как некий диспут или
симпосион, где сталкиваются определенные идеологические пози-
ции, видоизменяющиеся в ходе диалога51. Главным оппонентом
Председателя является Священник, отстаивающий путь христиан-
ской веры, причем их спор, как писал Лотман, остается незавер-
шенным: «каждый как бы проникается возможностью правоты
антагониста»52. Сторонники «диалогической» интерпретации (за
которой чувствуется влияние М.М Бахтина), как кажется, не учи-
тывают важные особенности позиции Священника, который не
спорит с пирующими, а обличает их и заклинает прекратить
кощунственное действо. Единственное, что он противопоставля-
ет эпикурейству и стоицизму «безбожных безумцев», — это не
столько христианская, сколько мифопоэтическая вера в то, что
души их родных и близких, умерших от чумы, обретаются на не-
бесах, откуда они взирают на землю и взывают к любимым. К
душам погибших как свидетелям и судьям происходящего Свя-
щенник апеллирует трижды- сначала призывая прервать «пир чу-
довищный», «когда / Желаете вы встретить в небесах / Утрачен-
ных возлюбленные души» (5, 357), затем увещевая Вальсингама
словами о мертвой матери, которая «плачет горько в самых небе-
сах, / Взирая на пирующего сына» (Там же), и, наконец, напоми-
ная ему об умершей жене: «Матильды чистый дух тебя зовет» (5,
358). Тем самым он выступает как визионер, как посредник меж-
ду земным и загробным мирами, которые, по его представлениям,
сообщаются между собой. Эта спи ритуал и стекая позиция скорее
близка к топике романтической поэзии, нежели к христианской
доктрине, и в контексте русской поэтической традиции напоми-
нает прежде всего о «Голосе с того света» В.А. Жуковского или о
его элегии «На кончину ее величества Королевы Виртембер-
51 См , например Рабинович Е Г. «Пир» Платона и «Пир во время чумы»
Пушкина//Античность и современность. К 80-летию Ф А Петровского М ,
1972 С 457—470; Рассадин С Драматург Пушкин. Поэтика Идеи Эволюция.
М., 1977 С 158; Шишкин А К. литературной истории русского симпосиона//
Русские пиры СПб, 1998 С 17—22
52 Лотман Ю М Из размышлений над творческой эволюцией Пушкина
(1830 год) С 316
«Пир во время чумы» и проблема единства...
гской», где поэт призывает скорбящих расслышать «глас, / При-
зывное несущий издалека, / Из той страны, куда все манит нас»
и возвещает посмертную судьбу ушедшей:
Задернулось за нею покрывало...
В божественном святилище она,
Незрима нам, но, видя нас оттоле,
Безмолвствует при жертвенном престоле53 54.
Понятно, что в споре с сомневающимся Вальсингамом спири-
туалистские откровения Священника не имели бы никакого веса,
если бы их не поддерживало само действие драмы, в котором тема
«видений гробовых» выходит на первый план. Сопоставление тек-
ста «Пира во время чумы» с английским оригиналом показывает,
сколь большое значение придавал ей Пушкин. Впервые тема вво-
дится чисто риторически, когда Председатель просит «задумчивую
Мери» спеть жалобную песню,
Чтоб мы потом к веселью обратились
Безумнее, как тот, кто от земли
Был отлучен каким-нибудь виденьем. (5, 352)
У Вильсона сравнение строится несколько иначе:
... as men leap up
To this world’s business from some heavenly dream’4, —
то есть буквально «как люди, которые внезапно переходят к зем-
ным делам от какого-то небесного (блаженного, приятного) сна».
Заменяя сон на неземное виденье, Пушкин явно подготавливает
поворотный момент драмы — появление телеги с мертвыми тела-
ми, управляемой негром, который кажется Луизе демоном, зову-
щим ее на тот свет:
Ужасный демон
Приснился мне’ весь черный, белоглазый..
Он звал меня в свою тележку. В ней
Лежали мертвые — и лепетали
Ужасную, неведомую речь. . (5, 354)
"Жуковский В А Поли. собр. соч и писем. Т. 2 Стихотворения 1815—1852
годов М„ 2000. С. 122.
54 The Poetical Wbrks of John Wilson P 35
118
А Долинин Пушкин и Англия
Здесь Пушкин снова отклоняется от оригинала, ибо у Вильсо-
на мертвецы молчат, а что-то бормочет негр, говорящий на «неве-
домом языке, полном ужасных звуков»:
I saw a homd demon in my dream1
With sable visage and white-glanng eyes,
He beckon’d on me to ascend a cart
Fill’d with dead bodies, muttenng all the while
An unknown language of most dreadful sounds55.
Как заметил Г. Гиффорд, Пушкин, по всей вероятности, допу-
стил элементарную грамматическую ошибку, приняв обстоятель-
ство после запятой (muttenng = бормоча) за определение к «dead
bodies», но это ошибка, которую мог сделать только поэт, ибо она
«вдохнула новую жизнь в описание»56. Более того, пушкинский
образ говорящих мертвецов связывает адское видение Луизы с рай-
ским видением Председателя в финале драмы, когда Священник
призывает его услышать голос любимой жены «с того света». В «Го-
роде Чумы» Вальсингам, вспомнив Матильду, в отчаянии воскли-
цает: «What am I now?» («Кто ж я теперь?»), смотрит вверх, на небо,
и обращается к «святому чаду света»:
(looking up). —О holy child of light,
I see thee sitting where my fallen nature
Can never hope to soar!
Female voice.
The fit is on him.
Fool! thus to rave about a buned wife!
See! how his eyes are fix’d.
Master of revels.
Most glorious star!
Thou art the spirit of that bnght Innocent!
And there thou shmest with upbraiding beauty
On him whose soul hath thrown at last away
Not the hope only but the wish of Heaven57
" The Pbetical Wbrks of John Wilson P. 36. Отметим также, что Луиза у Виль-
сона не придает значения своему видению, восклицая «What matters it1 1 see it
was a dream» («Какое это имеет значение! Я знаю, что это был сон»), тогда как
у Пушкина она не понимает, что с ней произошло, и спрашивает в смятении:
«Скажите мне во сне ли это было9» (5, 354).
56 Gtfford Н Pushkin’s «Feast in the Time of Plague» and Its Original // The
American Slavic and East European Review 1949 Vbl 8 P 45.
57 The Poetical Wbrks of John Wilson P. 38. Букв, пер : «(глядя вверх) — О,
святое чадо света, / Я вижу, что ты восседаешь там, куда моя греховная при-
«Пир во время чумы» и проблема единства...
119
По сути дела, Вильсон изображает не мистическое видение, а
душевное отчаяние героя, пользуясь традиционным отождествле-
нием небесных светил с душами умерших: Вальсингам смотрит на
небо, видит «дивную звезду» и, мучимый угрызениями совести,
взывает к ней как к непорочной душе «жены-покойницы».
Пушкин же убирает вторую часть монолога, вводящую мотив
звезды и соответственно рационально-психологическую мотиви-
ровку душевного потрясения Вальсингама, отказывается от ремар-
ки и заменяет начальное восклицание:
Где я? Святое чадо света! вижу
Тебя я там, куда мой падший дух
Не досягнет уже.. (5, 358)
С восклицанием «Где я?., где я?» в «Каменном госте» падает в
обморок Дона Анна (5, 346). Подобно ей, Вальсингам внезапно
выпадает из реальности — «покрывало», занавешивающее потусто-
ронность, для него на миг раздергивается, и он в буквальном смыс-
ле слова видит не звезду в небе, а Матильду на небесах. Это мис-
тическое видение героя ставит точку в его едва начавшемся споре
со Священником, ибо воспринимается Председателем как безу-
словное откровение, неопровержимо доказывающее правоту его
антагониста. Прежде он легкомысленно предполагал, что «тот, кто
от земли / Был отлучен каким-нибудь виденьем» (5, 352), способен,
очнувшись, «еще безумнее» обратиться к веселью. Теперь Предсе-
датель на собственном опыте убеждается, что это невозможно, и не
возвращается в круг пирующих, а погружается в «глубокую задум-
чивость» (5, 359). В финале драмы (и всего цикла) герой, на миг
прозревший неземное, находится между двумя мирами, не здесь и
не там: его «падший дух» готов стоически встретить смерть, но,
перефразируя «Странника», не готов к «суду загробному», на кото-
рый он только что был позван.
Если мы повторим ход поэтической мысли Пушкина и перечи-
таем первые три «маленькие трагедии» в том порядке, в каком они
были написаны, держа в уме «Пир во время чумы», наше внима-
ние не может не привлечь последовательное развитие в них спири-
туалистической темы. В «Скупом рыцаре» она вводится как побоч-
рода / Не может и надеяться воспарить. Женский голос. Он спятил. /
Вот дурак! Так с ума сходить по жене-покойнице! / Видите, как неподвижен
его взор1 Председатель пира Дивная звезда1 / Ты есть душа той
еветлой Непорочности' / И оттуда твоя красота с укором освещает /Того, чья
Душа отбросила в конце концов / Не только чаяние, ио и желание Рая Не-
бесного».
120
А. Долинин. Пушкин и Англия
нал, оставаясь в рамках психологической характеристики героя:
когда Барон приходит в отчаяние от мысли, что его наследник ра-
сточит все собранные им сокровища, он мечтает о таком загробном
бытии, в котором ему было бы позволено вернуться в мир живых:
...о, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить, как ныне!.. (5, 298)
В следующей драме пушкинский Моцарт (подобно Моцарту
реальному) принимает «человека, одетого в черное», который за-
казал ему Requiem, за «черного человека» — посланца из другого
мира, призрачного вестника смерти58:
Мне день и ночь покоя не дает
Мой черный человек. За мною всюду
Как тень он гонится. Вот и теперь
Мне кажется, он с нами сам-третей
Сидит. (5, 313)
Анекдот о таинственном заказчике Requiem’a, вызвавшем у
Моцарта суеверный страх, как известно, имел широкое хождение
в Европе и России. Так, например, в переведенной Н.М. Карам-
зиным для «Пантеона иностранной словесности» заметке (1818),
которую ввел в научный обиход И.З. Серман, говорилось, что
после вторичного явления незнакомца «Моцарт совершенно уве-
рился, что сей человек приходил с того света и что он Ангел смер-
ти»59. Стендаль в компилятивной биографии Моцарта (1814), ко-
торая вполне могла быть известна Пушкину, приписывает компо-
зитору следующие слова: «Несомненно я пишу этот Requiem для
себя: его исполнят на моей погребальной службе». «Бедный Мо-
Перекличка между «черным человеком» и Негром в видении Луизы са-
моочевидна. Как отметил Б А Кац, в ранних биографических источниках цвет
одежды заказчика Requiem’a не указывался, а в более поздних немецких вер-
сиях легенды его стали называть «посланцем в сером» (см Кац Б А Неучтен-
ные источники «Моцарта и Сальери» (Предварительные заметки) // Новые
безделки Сборник статей к 60-летию В Э Вацуро М . 1995—1996. С. 429). Как
кажется, образ «черного человека» восходит к «Пиру во время чумы» и пред-
ставляет собой реализацию стертой метафоры «черные мысли», использован-
ной в той же сцене «Моцарта и Сальери» (ср «Как мысли черные к тебе при-
дут...» - 5, 313)
” Пит по: Серман И.З. Один из источников «Моцарта и Сальери» // Пуш-
кин. Исследования и материалы М ; Л , 1958. Т. 11. С 390
«Пир во время чумы» и проблема единства
121
царт, — комментирует Стендаль, — вбил себе в голову, что этот
незнакомец не был обычным существом; что он определенно
имел связи с другим миром и был послан к нему, чтобы оповес-
тить о скорой кончине»60. Хотя все источники объясняют страхи
Моцарта его тяжелой болезнью, расстройством нервов и «от при-
роды меланхолическим характером», Пушкин отказывается от
каких-либо рациональных мотивировок кошмара. Фабула драмы
выстроена таким образом, что «странный случай» с «черным че-
ловеком» приобретает черты сверхъестественного явления — гроз-
ного предупреждения, обращенного не только к Моцарту, но и к
его убийце, верящему, что «правды нет и выше». Под впечатле-
нием «странного случая» пушкинский Моцарт сочиняет и играет
для Сальери музыкальную пьесу, «программа» которой звучит как
предостерегающее «memento топ»:
Представь себе., кого бы?
Ну, хоть меня — немного помоложе;
Влюбленного — не слишком, а слегка —
С красоткой, или с другом — хоть с тобой,
Я весел... Вдруг, виденье гробовое,
Незапный мрак иль что-нибудь такое... (5, 309)
По замечанию Б.М. Гаспарова, «слова Моцарта <...> могут
быть интерпретированы как содержание первой половины “Пира
во время чумы”»61. На мой взгляд, их значение значительно шире.
В уста Моцарта Пушкин, по сути дела, вкладывает сжатое описа-
ние — своего рода матрицу — всех поворотных событий всех четы-
рех драм, входящих в цикл. Это «программа» не столько музыкаль-
ная, сколько автометалитературная. В других маленьких трагедиях
ей соответствуют:
— «черные мысли», внезапно отравляющие Барону его подвальное
«пиршество», которое уподоблено любовному свиданию («Как
60 Stendhal. Vies de Haydn, de Mozart et de Mdtastase / Revision du texte... par
Henn Martineau Paris, 1928 P 320—321. И у Стендаля, и в заметке из «Пантеона
иностранной словесности» утверждалось, что Моцарт успел закончить «Рек-
вием» ко дню своей смерти (как у Пушкина), хотя на самом деле композитор
оставил его незаконченным Очевидно, что Пушкин опирался на бытовавшую
в начале XIX века легенду, а не отклонялся от известных ему биографических
Фактов ради некоей высшей правды, как полагает, например, М. Новикова
(см.. Новикова М. Пушкинский космос. Языческая и христианская традиции
в творчестве Пушкина. М , 1995 С 227—228)
61 Гаспаров Б.М. «Ты, Моцарт, недостоин сам себя» // Пушкин. Времен-
ник Пушкинской комиссии 1974. Вып 12. Л , 1977. С. 120.
122
А Долинин Пушкин и Англия
молодой повеса ждет свиданья / С какой-нибудь развратницей
лукавой / Иль дурой, им обманутой, так я...» — 5, 295),
—	кивок статуи Командора и ее явление Дон Гуану после любов-
ного свидания,
—	«гробовые виденья» Луизы и Вальсингама, пируюших с друзья-
ми и возлюбленными.
В контексте же «Моцарта и Сальери» «программа» предвосхи-
щает рассказ о черном человеке (явившемся к Моцарту, когда он
играл с сыном, то есть был весел) и саму сцену отравления, где
«что-нибудь такое» — это яд, брошенный Сальери в стакан Моцар-
та во время дружеского ужина.
С ядом в крови, умирающий Моцарт играет Requiem, которым
он «провожает себя в могилу» (Ю.И. Ай хе н вальд62) или «отпевает
сам себя» (С.М. Бонди). «В тексте драмы читатель находит только
одно слово “играет”, — пишет С.М. Бонди. — На самом же деле это
слово <...> скрывает за собой потрясающее место драмы, когда все
волнение, все кипевшие раньше мучительные страсти разрешают-
ся в величавой похоронной музыке предсмертного произведе-
ния <...> »6Э. Можно предположить, однако, что для Пушкина здесь
важна не столько музыка, сколько подразумеваемый текст мессы
и его сакральный смысл. Первая фраза «Реквиема», потом повто-
ряющаяся как рефрен, — «Requiem aeternam dona eis, Domine»
(«Вечный покой дай им, Господи»), — уже обыгрывалась в словах
Моцарта: «Мне день и ночь покоя не дает / Мой черный человек»
(5, 313)64. Теперь же он обращается к Сальери как бы с порога иного
мира, напоминая ему, что «вечный покой» даруется загробным су-
дом, на котором не останется безнаказанным ни одно тайное пре-
ступление:
Judex ergo cum sedebit,
Quidquid latet. apparebit:
Nil inultum remanebit65.
Ответные слезы Сальери, как кажется, кощунственно тра-
вестируют ту часть Реквиема, на которую Моцарт написал самую
62 Айхенвальд Ю И. Пушкин 2-е изл С 112
65 Бонди С.М Драматургия Пушкина и русская драматургия XIX века //
Пушкин — родоначальник новой русской литературы. Сборник научно-исслед
работ М ; Л , 1941. С. 408.
ы Любопытно, что последующие стихи («.. Вот и теперь / Мие кажется,
он с нами сам-третей / Сидит» — 5, 313) содержат анаграммы всех латинских
слов, составляющих первую фразу «Реквиема».
65 Букв, пер . «Итак, когда Судия начнет суд, все скрытое будет обнаружено
и ничто не останется неотомщенным».
«Пир во время чумы» и проблема единства.
123
пронзительную музыку и которая начинается словами «Этот день
слез..»:
Lacnmosa dies ilia,
Que resurget ex favilla
Judicandus homo reus66.
Наслаждающийся убийством и звуками музыки Сальери не
понимает, что «Реквиемом» ему вынесен окончательный приговор
и что он обречен навеки потерять покой, казнимый мыслью о пра-
воте Моцарта.
Если в «Моцарте и Сальери» потустороннее вмешательство в
дела живых представлено в символическом плане, то в «Каменном
госте», как и в его фольклорных67 и театральных источниках, мы
имеем дело со сверхъестественным событием, которое выполняет
функцию сюжетной развязки. Явление Командора у Пушкина ре-
ализует два взаимосвязанных мотива из монолога героя в «Скупом
рыцаре». Как заметил В. Александров, Командор, по сути дела, «ис-
полняет желание» Барона — он приходит с того света «сторожевою
тенью», чтобы охранять свое главное сокровище, любимую жену,
которую при жизни он «взаперти держал»68. С другой стороны, «мо-
гила высылает» мертвого Командора в ответ на зов его убийцы Дон
Гуана, которого явно тревожит воспоминание о заведомо неравном
поединке с физически более слабым, но непреклонным и смелым
противником:
А сам покойник мал был и шелушен
Здесь, став на цыпочки, не мог бы руку
До своего он носу дотянуть.
Когда за Ескурьялом мы сошлись,
Наткнулся мне на шпагу он и замер,
Как на булавке стрекоза — а был
Он горд и смел — и дух имел суровый.. (5, 332)
Можно сказать, что Дон Гуан чувствует моральную силу Ко-
мандора и глумится над его памятью, пытаясь подавить угрызения
совести или — воспользуемся метафорой из «Скупого рыцаря» —
66 Букв, пер . «Этот день слез, когда восстанет из праха, чтобы предстать
перед судом, виновный человек»
67 По классификации Аарне-Томпеона — мотив D 435 I I («оживающая
статуя»)
Alexandrov Vladimir Е Correlations in Pushkin’s Malen'kie tragedu //
Canadian Slavonic Papers 1978 Vbl 20 № 2 P 184 Ср. также. Дарвин M H,
Тюпа В И Циклизация в творчестве Пушкина. Новосибирск, 2001 С. 260
124
А. Долинин. Пушкин и Англия
прогнать «докучного гостя»6’. Глумление, однако, еще более усугуб-
ляет его вину «перед небом», и «гость» (ср. англ, ghost — дух, при-
видение) возвращается в виде «сурового духа», дабы отомстить
обидчику.
В классической работе «Статуя в поэтической мифологии
Пушкина» P.O. Якобсон рассматривал «Каменного гостя» в одном
ряду с «Медным всадником» и «Сказкой о золотом петушке», по-
скольку, как он утверждал, в действии всех трех произведений «оди-
накова роль статуи» — она «становится он гоном, воплощением не-
коего духа или демона», связанным с «магией зла», символом
«мертвенного бессилия», берущего верх над жизнью69 70. Согласно
выводам Якобсона, оживающая статуя в символике Пушкина все-
гда ассоциируется «с идолопоклонством, с сатанинскими силами, с
колдовством»; она «в противоположность призраку является ору-
дием злой магии» и «несет разрушение»71. По отношению к «Ка-
менному гостю», однако, эти выводы представляются далеко не
бесспорными. Как показала американская исследовательница До-
роти Маккей, проанализировавшая и классифицировавшая до-
вольно большой фольклорный материал (81 пример), тема «пригла-
шение статуи», встречающаяся во всех легендах о Дон Жуане,
никак не связана с черной магией, а представляет собой разновид-
ность темы «приглашение мертвеца» (чаще двойное, но во многих
случаях однократное), которая имеет следующие инвариантные
элементы:
69 Ср. психоаналитическую трактовку приглашения статуи Командора как
вытеснения из сознания героя чувства вины и страха возмездия, предложен-
ную в свое время И Д Ермаковым, который резюмировал. « <. > поздно уз-
нал Жуаи [sic!] <...> о том, какой сильный мучитель совесть (убитый им ко-
мандор не дает ему покоя)» (Ермаков Ив Дм. Этюды по психологии творчества
А.С Пушкина (Опыт органического понимания «Домика в Коломне», «Про-
рока» и маленьких трагедий) М , Пт., 1923 С 103, 106, 116, 123) О том, что
Дон Гуаном движут угрызения совести, писал также Д.С Осповат в разборе
«Каменного гостя» (см: Осповат Д.С «Каменный гость» как опыт диалогиза-
ции творческого сознания // Пушкин Исследования и материалы. СПб., 1995.
Т XV. С 45) Замеченная В Д Раком перекличка процитированного моноло-
га Дон Гуана с фрагментом новеллы Вашингтона Ирвинга «Происшествия с
моим дядюшкой», где рассказывается о тшедушном. но сильном духом фран-
цузском маркизе (см Рак В Д Ирвин гопе кая реминисценция в «Каменном
госте» // Рак В Д. Пушкин. Достоевский и другие. Вопросы текстологии, ма-
териалы к комментариям. СПб., 2003. С. 330—342), как кажется, поддерживает
такое чтение. Напомним, что маркиз у Ирвинга героически гибнет в неравной
схватке с толпой санкюлотов, зашитая своего государя
7,1 Якобсон Р Работы по поэтике / Сост. и обш. ред М Л Гаспарова; Вступ.
ст. В.В Иванова. М , 1987. С. 148—149
71 Там же. С 173.
«Пир во время чумы» и проблема единства ..
125
(1) протагонист приглашает на ужин мертвеца, нанося ему оскор-
бление;
(2) дух мертвеца приходит к протагонисту и наказывает его, обычно
смертью, или, по крайней мере, заставляет покаяться
Независимо оттого, в какой форме материализуется дух умер-
шего (варианты: череп, скелет, статуя, труп или призрак), он
всегда является с того света, чтобы отомстить обидчику, так или
иначе его оскорбившему. Согласно Маккей, подавляющее боль-
шинство таких сюжетов основано на христианской морали: греш-
ника и/или безбожника настигает справедливая Божья кара, чем
подтверждается истинность веры в бессмертие души72. Точно так
же трактуется тема «приглашение статуи» и в двух основных источ-
никах «Каменного гостя» — комедии Мольера «Dorn Juan ou le
festtn de pierre» и опере Моцарта «Don Giovanni». Отталкиваясь от
них, Пушкин радикально изменяет фабулу и характеры донжуа-
новской легенды, вводит новые ситуации и психологические моти-
вировки. Исключение составляют лишь сцены со статуей, где,
напротив, подчеркивается сходство с источниками. Не случайно,
конечно, только в них есть легкоузнаваемые цитаты из соответ-
ствующих эпизодов Мольера и либретто «Don Giovanni»73. К инва-
рианту темы отсылает и итальянский эпиграф «Каменного гостя»
(«О statua gentillisima del gran Commendatore!») — слова Лепорелло,
которые будут перефразированы в тексте драмы («Преславная,
прекрасная статуя'» — 5, 339). Все эти повторы указывают на то,
что Пушкин, вслед за традицией, видел в оживающей статуе не
символ зловещего господства старого и мертвого над жизнью (как
полагали, например, ценившие обновление Р. Якобсон или С.
Эйзенштейн), а орудие Божия гнева, наказывающего дерзкого
либертина. Вызывая «суровый дух» убитого, Дон Гуан делает, по
Паскалю, опрометчивую ставку против бессмертия души и распла-
чивается за это собственной жизнью.
Единственное существенное отклонение от традиционного
сюжета в «Каменном госте» касается степени и характера оскорб-
ления, нанесенного мертвецу. Пушкинский Дон Гуан сначала на-
меревается, как и все его предшественники, позвать статую к себе
в гости, но тут же меняет условия «вызова» Он приглашает Коман-
дора в его собственный дом, на свое любовное свидание с его вдо-
72 См • MacKay Dorothy Epplen. The Double Invitation in the Legend of Don
Juan Stanford University Press; London, 1943
” См сводку параллельных мест в комментарии Б В Томашевского Пуш-
кин Ас Поли собр соч Т 7 Драм произведения. Л , 1935 С 559—561,567—
126
А Долинин. Пушкин и Англия
вой, и к тому же, как верно заметил Л.С. Осповат, отводит ему роль
лакея или слуги, прося «стать / У двери на часах» (5, 339)74. Ни у
Мольера, ни у Моцарта нет подобного глумления над честью
покойника, и потому статуя там играет роль бесплотного провоз-
вестника Божьей воли, или, как поется в эпилоге «Дон Жуана», за-
гробной тени («Ah! certo ё ГогпЬга»), У Пушкина же тяжелое «по-
жатье каменной десницы», убивающее Дон Гуана, есть не только
символ Божьего гнева (ср.: «...десница Твоя найдет ненавидящих
Тебя. Во время гнева Твоего Ты сделаешь их, как печь огненную;
во гневе Своем Господь погубит их, и пожрет их огонь» — Пс. 20:
9—10)75, но и личный ответ вызванного духа на смертельное
оскорбление.
Можно заключить, что образы «видений гробовых», с которы-
ми приходится иметь дело — каждому по-своему — главным героям
всех «маленьких трагедий», складываются в стержневую парадиг-
му цикла, организующую его единство. О том, какое значение име-
ла спиритуалистическая тема для Пушкина в болдинский период,
свидетельствуют очевидные параллели между ее развитием в «ма-
леньких трагедиях» и в нескольких других произведениях, написан-
ных осенью 1830 года. Еше Н.И. Черняев заметил, что комическая
фабула «Гробовщика» представляет собой травестию «Каменного
гостя»:
Самодурная выходка Адриана <.. > напоминает обращение
Дон-Жуана к статуе командора, а сходка мертвецов в дом Прохо-
рова, его страх при виде их и его обморок, когда они накидываются
на него, напоминают появление статуи командора уДоны Анны
и гибель Дон-Жуана, — напоминает, конечно, как пародия ори-
гинал'6.
Об этом же писал и А.С. Искоз (Долинин), сопоставивший
«Гробовшика» не только с «Каменным гостем», но и с «Пиром во
время чумы»:
'4 Осповат Л С «Каменный гость» как опыт диалогизации творческого
сознания С. 53.
” Ср. сходный образ в финале баллады Вальтера Скотта / Жуковского
«Замок Смальгольм. или Иванов вечер», где мертвец, явившийся на зов своей
возлюбленной, пожимает ей руку «Он тяжелою шуйцей коснулся стола, / Ей
десницею руку пожал — / И лесница как острое пламя была, / И по членам
огонь пробежал» (Жуковский В А. Собр. соч. В 4 г. М.; Л , 1959. Т. 2. С. 156)
Эпитег «1яжелая» в оригинале отсутствует.
71 Черняев Н.И О сродстве «Каменного гостя» с «Гробовщиком» и «Мед-
ным всадником» // Черняев Н И. Критические статьи и заметки о Пушкине.
Харьков. 1900 С 84-85
«Пир во время чумы» и проблема единства
Сотворенный на том же фоне смерти и разложения, на кото-
ром созданы вся трагедия «Пира во время чумы» и трагический
финал «Каменного гостя», имея с ними много общего в отдельных
деталях, «Гробовщик» — воплощение беззаботного веселья, само-
го добродушного юмора Здесь художник не боится пугающих при-
зраков замогильных теней, — освобождает себя милым смехом,
отделывается от них веселой шуткой7’.
Тот же мотив вызывания мертвых — данный уже не в комиче-
ском, а в лирическом модусе — появляется и в болдинском стихо-
творении «Заклинание» («О, если правда, что в ночи...» — 3. 182),
откуда, по словам А.Л. Бема, «тянутся нити к “Каменному гостю”,
где появление статуи Командора отвечает в какой-то степени внут-
реннему настроению Пушкина той поры. Слова “Заклинания”,
обращенные к тени усопшей:
Приди, как дальняя звезда.
Как легкий звук иль дуновенье,
Иль как ужасное виденье.
Мне все равно, сюда, сюда1 —
звучат почти столь же кощунственно, как и приглашение статуи
Командора»’11. К сказанному А.Л Бемом следует добавить, что
«ужасное виденье» перекликается с восклицанием Луизы в «Пире
во время чумы»’ «Ужасный демон / Приснился мне.. » (5, 354), а
сравнение «возлюбленной тени» с «дальней звездой» напоминает об
обращении Вальсингама к звезде как призраку любимой Матиль-
ды у Вильсона, которое отбросил Пушкин79.
” Искоз АС «Повести Белкина» С 191
71 Бем А Л «Болдинская осень»//Бем А Л О Пушкине Статьи Ужгород,
1937 С 80
” Следует отметить, правда, что в последней строфе стихотворения Бар-
РН Корнуола «Ап Invocation», послужившего, как показал Н В Яковлев, источ-
ником «Заклинания», тоже появляется сравнение вызываемой тени умершей
возлюбленной со звездон. «Then, soft and gentle beauty, be / Sull like a star to me,
/ And I will ever turn at night / Unto thy soothing lighi. / And fancy, while before
thine eyes. / I am full in the smile of Paradise» (Цит по Яковлев H В «Последний
тчтературный собеседник Пушкина» (Бари Корнуоль) // Пушкин и егосовре-
Менники Материалы и исследования. Пг, 1917 Т XXVIII С 19) Как Корну-
071 и Вильсон, так и Пушкин, по-видимому, отталкиваются от поэмы Баиро-
н<< «Гяур», герой которой рассказывает о том, как ему явилась тень Лейлы, его
"°1ибшсй возлюбленной (ср то же имя в «Заклинании» «Я тень зову, я жду
•Нейлы» (3, 182), заимствование отмечено в Благой ДД Творческий путь Пуш-
ена (1826—1830) С. 498) « I saw her. yes, she lived again, / And shining in her
'''hiie symar, / As through yon pale gray cloud the star / Which now I gaze on, as on
"er, / Who look’d and looks far lovelier / Dimly I view its trembling spark. / To-
128
А Долинин. Пушкин и Англия
В октябре 1830 года, почти одновременно с «Заклинанием»,
Пушкин пишет черновик «Стихов, сочиненных ночью во время
бессонницы», где есть строчки, показывающие, насколько сильно
его волновали тогда мысли о смерти и потусторонности:
Парк ужасных будто лепет
Топот бледного коня
Вечности бессмертный трепет
Жизни мышья беготня. (Акад. III: 2, 860)
Из всех этих «ночных» образов в окончательном варианте сти-
хотворения осталась только «жизни мышья беготня», а остальные,
как нетрудно заметить, перешли в «маленькие трагедии»: «Парк
ужасных будто лепет» трансформировался в «ужасную, неведомую
речь» лепечущих мертвецов из кошмара Луизы; топот апокалипси-
ческого «бледного коня» (фр. un cheval pale), «и на нем всадник,
которому имя смерть» (Откр. 6: 8), — в стук шагов Командора («Что
там за стук?» — 5, 349), в стук телеги, наполненной мертвыми те-
лами («Послушайте: я слышу стук колес» — 5, 354), и в стук «мо-
гильной лопаты», которым пугает Царица-Чума; «Вечности бес-
смертный трепет» — в «Реквием» Моцарта, молящий о «вечном
покое», и в «бессмертные очи» Матильды.
Особого внимания заслуживает временная последовательность,
в которой были созданы рассмотренные болдинские тексты, свя-
занные между собой темой инобытия и вызывания мертвых. Сра-
зу же после приезда в Болдино Пушкин пишет «Гробовщика» (да-
тирован 9 сентября), месяц спустя — «Заклинание» (датировано
17 октября) и черновик «Стихов, сочиненных ночью во время бес-
сонницы» (датируется октябрем 1830 года), и после этого, в конце
октября — начале ноября, — «маленькие трагедии». От комически-
травестийного разыгрывания спиритуалистической темы он пере-
ходит к ее интериоризации в лирике, а затем к драматизации на
материале «готовых» западноевропейских сюжетов (единственное
исключение составляет «Скупой рыцарь», но и он выдан за пере-
вод с английского). Любопытно, что музыкальные произведения в
«Моцарте и Сальери» образуют похожую градацию, сначала «сле-
пой скрыпач» уморительно исполняет арию из «Дон Жуана», вы-
зывая хохот у автора (травестия темы «Каменного гостя»), затем
Моцарт играет только что сочиненную пьесу о «гробовом видении»
morrow’s night shall be more dark; / And I, before its rays appear, / That lifeless thing
the living fear. Yet still ‘ts there1 In silence stands, / And beckons with beseeching
hands1» (Lord Byron. Selected Poems Harmondsworlh, 1996 (Penguin Books)
P 206-207)
«Пир во время чумы» и проблема единства ..
129
(эквивалент лирического текста), и, наконец, звучит трагический
многочастный «Реквием», написанный на общеизвестные слова ла-
тинской заупокойной мессы. По всей вероятности, Пушкин, созна-
тельно или бессознательно, спроецировал на Моцарта свой опыт
изжития страха смерти через творчество, приведший его от «Гро-
бовщика» к четырем «маленьким трагедиям», где, как в «Реквиеме»,
нашел себе выражение «вечности бессмертный трепет».
ПОЭМА ПУШКИНА «АНДЖЕЛО»:
ИСТОЧНИКИ И ЖАНРОВЫЕ
ОСОБЕННОСТИ
Как известно, поэма «Анджело» (1833) представляет собой перело-
жение пьесы Шекспира «Мера за меру» (далее МЗМ). Обращение
Пушкина к самой мрачной и грубой из комедий Шекспира всегда
вызывало, говоря словами Алексея Веселовского, «невольное не-
доумение»1. По мнению большинства современных Пушкину кри-
тиков, она не принадлежала к числу лучших шекспировских пьес
и обладала серьезными изъянами. Так, У. Хэзлитг в широко изве-
стной книге «Characters of Shakespear’s Plays» (1817) писал, что в
МЗМ отсутствует страсть и что чувства ее героев вызывают неприя-
тие у читателей и зрителей2. В предисловии к французскому пере-
воду пьесы (которым, наряду с английским оригиналом, пользовал-
ся Пушкин) Амадей Пишо, вторя Хэзлитгу, отмечал: «В общем
недостаток этой пьесы состоит в том, что она не возбуждает живо-
го сочувствия ни к одному из персонажей. Отталкивающие харак-
теры тоже не имеют определенных черт, если сравнить их со столь
многими глубокими созданиями того же рода в других драмах
Шекспира»3. Во вступительной статье к четвертому изданию фран-
цузского собрания сочинений Шекспира (оно было в библиотеке
Пушкина. См.: Библиотека Пушкина. № 1389. С. 337) Ф. Гизо про-
тивопоставил МЗМ и ряд других комедий Шекспира комедиям
Мольера, отдавая явное предпочтение последним. Именно Молье-
ру, писал он, удалось создать «истинную, великую комедию», по-
скольку он умел «обнаруживать в человеке страсти столь сильные,
пороки столь мощные, что они господствуют над его судьбой, и в
то же время ограничивать их влияние заблуждениями, которые
могут выставить человека в смешном свете, не касаясь тех ошибок,
которые его делают несчастным; доводить характер до того преде-
ла одержимости, когда человек уже не способен ни о чем другом
думать, полностью подчиняясь охватившей его страсти, и в то же
время представлять эту одержимость столь пошлой, что скомпро-
метировать ее не составляет никакого труда; так изобразить в
1 Веселовский Л Н Этюды и характеристики 2-е изд М . 1903 С 540
г Цит по Geckle George L (ed ) Shakespeare. The Critical Tradition. Measure
for Measure L : N Y, 2001 P 56—57
’ P<ichoi> A Nonce sur Mesure pour mesure // Oeuvres compiles de Shak-
speare / Traduites de 1’anglais par Letoumeur Nouvelle Edition, revue et corrigec par
F. Guizot el A P. iraducteur de Lord Byron Pans, 1821 T VIII P 153—154
Поэма Пушкина «Анджело», источники..1 3 1
"Тартюфе” злобные плутни лицемера и опасную тупость дурака,
чтобы развлечь зрителей, избавив их от лицезрения омерзительных
результатов подобной коллизии; <...> добиваться приятного при
помощи серьезного, высекать искру смешного из глубин человечес-
кой природы, и, наконец, неизменно сохранять комическое, дви-
гаясь по краю трагедии»4.
Что же касается шекспировских комедий, то, согласно Гизо, в
них нет ни правдоподобия, ни композиционного и жанрового един-
ства, ни цельных, глубоких характеров. «В трагедиях Шекспира, —
утверждает критик, — трудно найти какую-то идею, какую-то си-
туацию, какой-нибудь безумный поступок, какую-либо степень по-
рока или добродетели, которые не обнаруживаются также и в его
комедиях, но то, что там углублено, чревато последствиями, связа-
но воедино прочной цепью причин и следствий, здесь едва намече-
но и появляется лишь на мгновение, чтобы произвести сопутствую-
щий эффект и тут же исчезнуть в новой комбинации В “Мере за
меру” Анджело, сей подлый правитель Вены, приговорив к смерт-
ной казни Клаудио за совращение девушки, на которой он собирал-
ся жениться, сам пытается совратить Изабеллу, сестру Клаудио,
обещая ей за это помиловать брата; насладившись же молодой жен-
щиной, которую вместо себя подослала ему Изабелла, и решив, что
ему сполна заплачено за гнусную сделку, он приказывает казнить
Клаудио. Не трагедия ли это? Подобная история вполне подошла
бы к жизни Ричарда III; ни одно из преступлений Макбета не дости-
гает такой степени низости и коварства Однако в “Макбете” и в
“Ричарде 111” преступление производит подобающее ему трагичес-
кое впечатление, потому что оно правдоподобно, потому что формы
и краски действительности свидетельствуют о его присутствии; нам
понятно место, которое преступный замысел занимает в сердце, им
одержимом; мы знаем, откуда он проистекает, что он превозмог и
что ему предстоит преодолеть; мы видим, как он постепенно сли-
вается с несчастным бытием <...> и придает человеку свой характер,
свою собственную индивидуальность. В случае Анджело, преступ-
ление есть только смутная абстракция, походя приклеенная к имени
собственному по той единственной причине, что автору нужно за-
ставить данного персонажа совершить такое-то действие,
вследствие чего возникнет такое-то положение, из которого можно
извлечь такие-то и такие-то эффекты. Анджело не представлен сна-
чала ни как злодей, ни как лицемер; наоборот, это человек доброде-
тели, преувеличенной в своей строгости. Но ход пьесы требует, что-
4 Guizol F Vie de Shakspcare // Oeuvres completes de Shakspeare.T I. P LXXI —
LXXI I
I 32 А. Долинин. Пушкин и Англия
бы он стал преступником, и он им становится; совершив преступле-
ние, он в нем раскается, если поэту есть в этом нужда, и будет спо-
собен без всякого усилия возобновить обычный ход своей жизни,
прерванный лишь на одно мгновение»5.
Судя по всему, Пушкин не был согласен с Гизо, трактовавшим
МЗМ как комедию положений, где персонажи лишены целостных,
психологически обоснованных характеров. Его известная заметка
1835 года в «Table-Talk» о «лицах» у Мольера и Шекспира, как пред-
ставляется, полемизирует с процитированными выше рассужде-
ниями французского критика, причем Пушкин, возражая Гизо, до-
казывает, что мольеровский Тартюф — это лишь одномерный
«тип» лицемерия, тогда как шекспировский лицемер Анджело на-
делен противоречивым, глубоким характером; «Лица, созданные
Шекспиром, не суть, как у Мольера, типы такой-то страсти, тако-
го-то порока; но существа живые, исполненные многих страстей,
многих пороков; обстоятельства развивают перед зрителем их раз-
нообразные и многосторонние характеры. <...> У Мольера лицемер
волочится за женою своего благодетеля, лицемеря; принимает име-
ние под сохранение, лицемеря; спрашивает стакан воды, лицемеря.
У Шекспира лицемер произносит судебный приговор с тщеслав-
ною строгостию, но справедливо; он оправдывает свою жестокость
глубокомысленным суждением государственного человека; он
обольщает невинность сильными, увлекательными софизмами, не
смешною смесью набожности и волокитства. Анджело лицемер —
потому что его гласные действия противуречат тайным страстям!
А какая глубина в этом характере!» (8, 65—66).
Как свидетельствует подзаголовок в автографе «Анджело»
(ПД 962) — «Повесть взятая из Шекспировой трагедии “Мера за
меру”», — Пушкин, в отличие от Гизо, вообще не был склонен счи-
тать МЗМ комедией. Показательно, что задолго до работы над поэ-
мой — в заметке о народности в литературе, датируемой 1825—
1826 годами, — он упомянул МЗМ в одном ряду с «Гамлетом» и
«Отелло»: «<...> мудрено отъять у Шекспира в его “Отелло”, “Гам-
лете”, “Мера за меру” и проч. — достоинства большой народности»
(7, 28). На такое прочтение пьесы, по верной, хотя и слабо аргумен-
тированной, догадке Катрины О’Нил6, могли повлиять хорошо из-
вестные ему «Лекции о драматической литературе» Августа Шле-
геля (Пушкин читал их в весьма вольном французском переводе,
цитируемом ниже), где МЗМ вместе с «Венецианским купцом»,
«Много шума из ничего» и «Все хорошо, что хорошо кончается»
' Guizot F. Vie de Shakspeare P. LXXV-LXXV1
* O'Neil Catherine With Shakespeare’s Eyes: Pushkin’s Creative Appropriation
of Shakespeare Newark, L , 2003. P 72.
Позлю Пушкина «Анджело», источники.133
выделены в особую группу произведений смешанного жанра. Пред-
восхищая более позднюю критическую традицию, относящую
МЗМ и «Все хорошо, что хорошо кончается» к так называемым
«проблемным пьесам» («problem plays»), Шлегель заметил, что
обшей особенностью этих драм является «удачный сплав» траги-
ческого и комического, благодаря чему главный конфликт, возбуж-
дающий «моральное чувство», разрешается восстановлением рав-
новесия. Хотя сюжет МЗМ и затрагивает все аспекты уголовного
права — преступление, судопроизводство, наказание, но «с какой
тонкостью представлена эта картина! — продолжает он, — как все
правдиво и как в то же время смягчено! Хотя заглавие пьесы, как
кажется, указывает на справедливое возмездие, я думаю, что она
скорее предлагает идею торжества милосердия над правосудием,
основанную на том, что никто не безгрешен настолько, чтобы пре-
тендовать на роль судии, карающего себе подобных за нарушение
законов. Прекраснейшим украшением этого произведения являет-
ся образ молодой девушки Изабеллы, которая собирается пост-
ричься в монахини, но, движимая чувством целомудренной люб-
ви, соглашается снова вернуться на стези развращенного мира, при
том, что чистоту ее души не оскверняет ни одна низменная мысль.
Это ангел света в скромном обличье послушницы. В некоторых
сценах этой пьесы Шекспир, как опытный и уверенный художник,
проникает в глубины человеческого сердца. <...> Изабелла, чей
брат Клавдио был приговорен к смерти за ошибку молодости, при-
ходит просить милости у Анджело, который не остается равнодуш-
ным к ее юным прелестям. У него возникает мысль заставить Иза-
беллу купить жизнь брата, заплатив за нее своею честью. Вначале
он облекает свои желания в двусмысленные и робкие слова, но
вскоре, осмелев, открыто делает ей недостойное предложение. Она
в ужасе убегает от него и приходит к брату, чтобы рассказать о слу-
чившемся. Клавдио вначале одобряет сестру, но постепенно, охва-
ченный страхом смерти, сам ополчается на ее добродетель и пыта-
ется убедить Изабеллу, что намерения спасти брата достаточно,
чтобы оправдать грех. Это сцены, написанные рукой мастера: их
интерес держится исключительно на развитии характеров... »7.
Перелагая Шекспира, Пушкин, в полном согласии с прочтени-
ем Шлегеля, стремится создать некий жанровый сплав, который
МО1 бы «смягчить» острый драматический конфликт; он тоже под-
черкивает «идею торжества милосердия над правосудием» и создает
идеализированный образ Изабелы как носительницы этой идеи.
Дважды повторенное в третьей части поэмы сравнение героини с
7 Schlegel A W Cours de httdrature dramatique / Traduit de I’Allemand Pans,
Geneve. 1814 T 3 P 15-16, 21-23
134
А. Долинин. Пушкин и Англия
ангелом, отсутствующее в МЗМ («...Как ангел, Изабела / Пред ней
нечаянно явилась у дверей»; «...Изабела / Душой о грешнике, как
ангел, пожалела» — 4, 270; 272), прямо восходит к шлегелевской
формуле «ангел света». Едва ли случайно, что именно те сцены
МЗМ, которые Шлегель считал особенно удачными в художествен-
ном отношении, — разговоры Изабеллы с Анджело и с Клавдио, —
Пушкин не пересказывает, а переводит, выделяя в отдельные раз-
делы (Часть первая, XII; Часть вторая, III и VI)*. В этих сценах (а
также при передаче прямой речи персонажей, включенной в пове-
ствование) он, за редкими исключениями, нигде не отклоняется от
оригинала, а лишь подвергает его «редактуре»: сокращает и упро-
щает некоторые диалоги и монологи, убирает «излишества» бароч-
ного стиля, сглаживает особо резкие риторические фигуры’. По
степени точности и общим стилистическим установкам переводные
фрагменты в «Анджело» напоминают «Пир во время чумы», при-
чем в обоих случаях, как заметил Г.Д. Владимирский, перевод как
бы обрастает оригинальным текстом и приобретает новую функ-
цию. Это дало основания исследователю выделить «Анджело» вме-
сте с «Пиром во время чумы» в особую группу произведений Пуш-
кина, которые включают в себя переводные части10. Еще раньше на
гибридный характер «Анджело» обратил внимание Е.В. Давыдов,
отметивший, что «в текст поэмы, даваемой в самостоятельной пе-
реработке фабулы и действия, вкраплены стихи, являющиеся точ-
ным переводом отдельных мест трагедии. Оригинальное пушкин-
ское здесь чередуется то с пересказом, то с близким к источнику пе-
реводом»11.
Если в драматических сценах «Анджело» Пушкин следует за
Шекспиром, то в обрамляющем их авторском повествовании он,
• Позднее Г Брандес отмечал «...как драма “Мера за меру" основывается
всецело на трех сценах, та, в которой Анджело искушается красотой Изабел-
лы, та, в которой он осмеливается предложить ей принесть в жертву свою честь
для спасенья жизни брата, и третья, в высшей степени драматическая, в кото-
рой Клавдий сначала со смирением и горем выслушивает сообщение сестры о
низости Анджело, а затем поддается малодушию и < > недостойным образом
молит о спасении своей жизни» (Брандес Г Собр соч В 20 т / Пер. с датско-
го М В. Лучицкой 2-е изд , испр и доп Т 17 Литературные характеристики
(Английские писатели) Вильям Шекспир Ч II СПб , 1910 С 295).
’ Подробнее см С 39—41 наст изд Параллельные места из «Анджело» и
МЗМ приведены в приложении к моей статье «Пушкин и Англия» // Эткин-
довскне чтения I Сборник статей по материалам Чтений памяти Е Г Эткин-
да (27-29 июня 2000 г) СПб , 2003 С. 87-107
10 Владимирский ГД Пушкин-переводчик // Пушкин Временник пушкин-
ской комиссии М , Л . 1939 [Вып ] 4/5 С 318
11 Давыдов Евг 1833 год в творчестве Пушкина // Пушкин 1833 год Л ,
1933 С 17-18
Поэма Пушкина «Анджело» источники..
135
пересказывая основную сюжетную линию МЗМ, вносит в нее ряд
существенных изменений, которые многократно обсуждались в
литературе о поэме* 12. Место действия переносится из условной
шекспировской Вены в не менее условную «Италию счастливую»13,
что, скорее всего, мотивировано итальянскими именами персона-
жей МЗМ. Полностью устранен столь важный у Шекспира низко-
комический элемент, а с ним и большая группа шутовских персо-
нажей. Единственным исключением является Луцио, но Пушкин
ограничил его роль посредничеством между Изабелой и Клавдио в
начале поэмы (Часть первая, VII—IX), тогда как в МЗМ он до са-
мого конца участвует в основном действии. Из числа действующих
лиц выпал и «старый Эскал» («old Escalus») — благодушный и спра-
ведливый придворный, чьи определяющие черты характера и пре-
клонный возраст переданы в «Анджело» Дуку (ср.: «Старый Дук» —
4, 252; 253). Если Мариана у Шекспира — невеста Анджело, то у
Пушкина герой «давно женат» на ней, что, с одной стороны, дает
моральное оправдание «постельной подмене», на которую согла-
шается целомудренная Изабела, но, с другой, выводит саму эту
подмену, оставшуюся незамеченной опытным мужем, за грань
правдоподобия. Изменяет Пушкин и мотивы разрыва Анджело с
Марианой В МЗМ герой отказался вступить в брак с невестой,
когда выяснилось, что корабль с ее приданым затонул, и при этом
лицемерно обвинил ее в бесчестии («pretending in her discoveries of
12 См . Черняев Н.И Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков,
1900 С 183—191, Веселовский Ю Мера за меру //Библиотека великих писате-
лей подред С А Венгерова. Шекспир СПб , 1902 Т. Ill С 219—220; Нуси-
нов ИМ. «Мера за меру» и «Анджело» // Нусинов И М История литературного
героя М , 1958 С 303—318, Левин ЮД Шекспир и русская литература
XIX века Л , 1988 С 56—63; Захаров Н В Пушкин и Шекспир («Measure for
Measure» и «Анджело») // Филологические исследования. Сборник работ аспи-
рантов и молодых преподавателей филологического факультета Петрозавод-
ского гос ун-та Петрозаводск, 1998 С 5—27, Захаров Н В Шекспир в творчес-
ком эволюции Пушкина. Jyvaskyla, 2003 С 144—257; Gibian George Measure for
Measuremd Pushkin's Angelo //PMLA 1951 (June) Mil LXV1 P 426—431 и др
12 Ср. тот же эпитет в «Путешествии Онегина» «Сыны Авзонии счастли-
вой» (5, 178) Поэтической моделью здесь могла послужить концовка стиха из
«Надписи на гробе пастушки» (1810) Батюшкова: «И я, как вы, жила в Арка-
дии счастливой» (Батюшков К Н Опыты в стихах и прозе / Изд подгот
И М Семенко М., 1977. (Лит. памятники) С 307). Мифологизированные
представления об Италии как новой Аркадии, стране счастья, восходят в пер-
вую очередь к роману мадам де Сталь «Коринна, или Италия» (1807), героиня
которого, итальянская поэтесса, импровизирует на тему: «Слава и счастье Ита-
лии» (Книга II, глава 2), воспевая родину, где солнечный свет «будоражит во-
зражение, возбуждает мысль, порождает отвагу и погружает в сон счастья»
(Stoel G de Connne, ou L'lralie Londres, 1807 P 81)
1 36 А Долинин Пушкин и Англия
dishonor» — III, 1: 227)N. Пушкинский же Анджело прогоняет жену
только из-за того, что о ней стали ходить какие-то оскорбительные
слухи, хотя знает, что «молвы неправо обвиненье» (4, 270). Снимая
мотив корысти и преднамеренной клеветы, Пушкин устраняет оче-
видное противоречие в психологическом обосновании характера
Анджело в МЗМ, где и герцог Винченце, и Изабелла знают, что еще
до прихода к власти он совершил подлый поступок по отношению
к невесте, но при этом утверждают, что в прошлом — до того, как
им овладела преступная страсть, — его нравственность и честность
всегда были безупречны. Герой «Анджело», поставленный в ту же
драматическую ситуацию, что и герой МЗМ, не столько выявляет
свою исконную порочность, сколько, впервые изменяя своим стро-
гим пуританским правилам под влиянием страсти, совершает гре-
хопадение, обнаруживающее в суровом законнике подавленную,
извращенную человечность.
Некоторой «очеловечивающей», «утепляющей» коррекции под-
вергает Пушкин и образ Изабеллы, чей характер в МЗМ, по мнению
У. Хэзлитта, не может вызвать больших симпатий из-за ее «жесткого
целомудрия»14 15 Возражая Хэзлитту, А. Пишо писал: «Достаточно
вспомнить трогательную сцену, где Изабелла умоляет Анджело, и ее
колебания, когда речь идет о спасении брата ценой собственной
чести, чтобы отвести от нее упрек в бесчувственности»16. Переводя
упомянутые Пишо диалоги Изабеллы с Анджело и с Клавдио, Пуш-
кин последовательно убирает из них те ее реплики, — блестящие, но
холодные софизмы, остроты, юридические аргументы и слишком
резкую, жестокую брань, — которые плохо вяжутся с образом «анге-
ла света»17 * В авторском же повествовании несколькими дополни-
тельными штрихами подчеркивается чувствительность и смирен-
ность героини, ее способность прощать и сострадать. Так. в первом
разговоре с Анджело Изабела плачет и говорит «стыдливо» (4, 256);
ее ссора с братом заканчивается примирением, когда она «и брата
бедного простила, и опять, / Лаская, начала страдальца утешать» (4,
268); наконец, к предыстории героини Пушкин добавляет давнюю
дружбу с обиженной и «печально изнывающей» Марианой, кото-
рую она «часто утешать ходила» (4, 270).
14 Английский текст МЗМ цитируется по изданию. Lever J W (ed ) Measure
for Measure. The Arden Edition of lhe Warks of William Shakespeare. London, 2003.
В скобках указываются акт, сцена и стих
11 Цит. по Geckle George L (ed.) Shakespeare The Cntical Tradition. Measure
for Measure P 56
16 P<icho/> A Notice sur Mesure pour mesure P 152
r См. об этом Gibian George Measure for Measure and Pushkin’s Angelo P 428,
Скачкова О H «Мера за меру» В Шекспира и «Анджело» А.С Пушкина //
Philologica Рижский филологический сборник Рига, 2002 Вып 4 С 102—109.
Поэма Пушкина «Анджело» источники .1 37
Наибольшим трансформациям подвергся в «Анджело» шекспи-
ровский Герцог Винченце, превращенный Пушкиным в «старого
Дука» У Шекспира это фактически главный герой пьесы, репли-
ки которого, по подсчету переводчика О. Сороки, составляют около
четверти всего текста18. Винченце не только активнейшим образом
участвует в развитии действия вплоть до самого финала, когда он
предлагает руку и сердце Изабелле, но и постоянно комментирует
и оценивает поступки других персонажей, выполняя функции ре-
зонера. Его неоднозначный, противоречивый характер по-разно-
му интерпретировался критикой”. Одни видят в нем ренессансный
идеал мудрого монарха, олицетворение благой и справедливой вла-
сти, как светской, так и божественной, подобие всевидящего и все-
знающего Бога или Провидения; другие обращают внимание на
чрезмерную жестокость его хитроумных игр с подданными (напри-
мер, предотвратив казнь Клавдио, он сообщает Изабелле, что ее
брат обезглавлен) и обвиняют «герцога темных углов» в эгоистиче-
ском манипулировании чужими судьбами Так, еще Шлегель пи-
сал, что Герцогом движет «тщеславное желание играть роль неви-
димого провидения, и ему больше нравится шпионить за своими
подданными, нежели ими управлять»* 20. В самое последнее время
Герцога стало модно уподоблять не Богу и не идеальному Монар-
ху, а самому Шекспиру, ибо он, как умелый драматург, создает дра-
матическую ситуацию, сам становится ее участником — под чужой
личиной, а потом эффектно ее разрешает21.
От этой многогранной фигуры в «Анджело» не осталось ниче-
го, кроме урезанных сюжетных функций Deus ex machina Пушкин
выводит Дука из драматического действия и почти полностью ли-
шает собственного голоса (в поэме он произносит лишь несколь-
ко фраз, занимающих 12 стихов, — вдвое меньше, чем Луцио). В
отличие от трех участников драматического конфликта — Андже-
ло, Изабелы и Клавдио — пушкинский Дук существует исключи-
тельно в зоне авторского нарратива, который обрисовывает его с
легкой иронией и наделяет чертами мудрого и честного, но слабо-
го монарха, скорее тяготящегося властью, нежели наслаждающего-
ся ею, — не молодого и предприимчивого «царя-жениха», как в
МЗМ, а престарелого, чудаковатого «царя-отца» Пушкин подчер-
кивает «воображение живое» Дука, его любовь к романам и сказ-
|я Сорока О Можно ли в Шекспире найти новое' // Шекспир У Мера за
Меру Король Лир Буря. М , 1990 С 5
” Eccles Mark (ed ) Measure for Measure A New Vinorum Edition of Shake-
speare N Y. 1980 P 430-438.
20 Schlegel A W Cours de httdrature dramatique P 24
21 Greenblatt Stephen. Shakespearean Negotiations Berkeley, Los Angeles
University of California Press, 1988 P 138.
138
А. Долинин. Пушкин и Англия
кам (4, 269), героям которых — «древнему паладину»22 и халифу
Гаруну Аль-Раш иду23 — он пытается подражать, и в то же время, по
22 Пушкин, по всей вероятности, отсылает к сюжету романа Вальтера
Скотта «Айвенго», где король Ричард Львиное Сердце в одиночестве странст-
вует по Англии инкогнито, под видом таинственного Черного Рыцаря
22 По отношению к МЗМ упоминание о легендарном багдадском халифе,
герое арабских сказок «1001 ночи», который, по преданию, имел обыкновение
переодетым выходить в народ и улаживать конфликты между подданными,
является анахронизмом, так как эти сказки стали известны в Европе лишь
после выхода их французского перевода в 1704—1717 годах. Под влиянием
сказок «1001 ночи» в европейских литературах XVIII века сложился жанр «во-
сточной повести», в котором, как пишет А.Л. Осповат, «одним из центральных
был мотив переодетого калифа растворяясь в толпе или путешествуя инкогни-
то, мудрый правитель получает независимую информацию о положении дел в
своих владениях и восстанавливает нарушенную справедливость» (Оспо-
ват АЛ. К источникам пушкинской темы милость — правосудие («восточная
повесть» Ф.В. Булгарина) // Polytropon К 70-летию Владимира Николаевича
Топорова М, 1998 С 592, курсив автора) Целый ряд «восточных повестей»,
построенных на этом мотиве, печатался и в русских переводах (см.: Кубаче-
ва В Н «Восточная» повесть в русской литературе XV! 11 — начале XIX века
//XVIII век М;Л, 1962 Сборник 5 С. 295—315) Конвенции жанра пароди-
ровал И А Крылов в сатирической повести «Каиб» (1792), где, как и у Пуш-
кина, имеется ироническая отсылка к сказочному прототипу калиф Крыло-
ва, отпрааляюшийся путешествовать инкогнито, «любил учености, и Тысяча
одну ночь всю знал наизусть; он начитался, что в таких случаях делаются ве-
ликие чудеса, <...> а Каиб верил сказкам более, нежели Алкорану, для того что
они обманывали несравненно приятнее» (Крылов И.А Сочинения Т 1 Проза
/ Ред текста и примеч НЛ. Степанова М , 1945 С. 351). В контексте 1830-х
годов сюжеты о Гаруне Аль-Рашиде, потерявшие дидактическую функцию,
воспринимались в комическом ключе как условно-литературные, и служили
объектом игровой переадресации и травестирования По любопытному совпа-
дению, в альманахе «Новоселье», где впервые появился «Анджело», сразу же
после поэмы была напечатана юмористическая повесть О И Сенковского
«Счастливец», которая открывалась следующим зачином «Гарун-аль-Рашид —
все дивные происшествия случились на Востоке при этом государе — Гарун-
аль-Рашид царствовал в Багдаде славно и спокойно, воздвигал баснословные
чертоги, разводил волшебные сады, давал блестящие пиры, ходил пешком в
Мекку по дорогам, устланным парчею. набивал золотом и жемчугом рты дур-
ным поэтам, мирил грамматиков, и дрался с Греками, ежедневно менял визи-
рей, платья и любовниц, издавал мудрые законы, и произносил загадочные
решения, садил розы, и отсекал головы, днем со своего престола спорил с бо-
гословами, ночью таскался переодетый по городу, ища приключений, одним
словом, делал все, что только можно делать, чтоб изумить людей, погулять
насчет истории, сбить с толку современников, и сделать для потомства чтение
"Тысяча Одной Ночи” приятным и занимательным, даже в немецком перево-
де г Гаммера» (цит по- Собрание сочинений Сенковского (Барона Брамбеу-
са)/Спорт и жизнеописанием автора Т. 1—9 СПб, 1858 ТИС 460—461)
Проецируя развязку сюжета поэмы на «приятные и занимательные» сказки о
Поэма Пушкина «Анджело» источники. .I 39
наблюдению А.Н. Архангельского, едва заметно русифицирует рас-
сказ о нем и его правлении24. Тем самым образ «предоброго, ста-
рого Дука» приобретает откровенную условность, сообщающую
повествовательным частям «Анджело» характер пародийной игры
с литературной топикой. Недаром из всех пушкинских героев Дук
отдаленно напоминаетлишь «авторского заместителя» Ивана Пет-
ровича Белкина, который, как остроумно заметил А.Н. Архангель-
ский, «тоже был большим охотником до романов, тоже ослабил
строгий порядок», а потом «согласился передать бразды правления
строгому другу»25, а также сказочного царя Салтана, который в
финале «для радости такой» помиловал признавшихся и повинив-
шихся злодеек Если Дук у Пушкина все же соотнесен с Властите-
лем Небесным, с Богом, как полагает Архангельский, то, конечно,
не с шекспировским грозным Вседержителем, а с милостивым се-
добородым Саваофом наивных народных верований, если он в
некотором смысле и является эмблемой автора, то не кознодея-
драматурга МЗМ, а умудренного опытом, гуманного рассказчика,
прощающего человеческие слабости своим персонажам.
Согласно предположению Ю.Д. Левина, при обработке сюже-
та МЗМ Пушкин опирался на промежуточный источник — прозаи-
ческий пересказ пьесы в книге английского писателя Чарльза Л эма
«Рассказы из Шекспира для юных читателей»26, которая была в его
библиотеке (Библиотека Пушкина. № 1068. С. 267). «В сущности,
Лэм, отбросив второстепенные эпизоды, сделал то самое извлече-
ние из “Меры за меру”, которого довольно близко придерживался
Пушкин, — пишет Левин. — В пересказе Лэма фигурируют те же
персонажи, что и в пушкинской поэме (если не считать эпизоди-
ческих появлений Эскала, отсутствующего в “Анджело”), и их дей-
ствия в основном совпадают Это относится не только к главным
героям. Участие Луцио, например, в рассказе Лэма, как и в поэме,
ограничивается свиданием с Клавдио, разговором с Изабеллой в
монастыре и присутствием при первом разговоре Изабеллы с Ан-
Джело, после чего он исчезает, тогда как у Шекспира он участвует
всобытиях вплоть до заключительной сцены. Вслед за Лэмом Пуш-
кин делает Мариану не невестой, а женой Анджело (тем самым
ночное свидание не причиняло ей бесчестия; однако превращение
Гаруне Аль-Рашиде, Пушкин подчеркивает ее игровой характер и подготавли-
вает обязательный для подобных сказок благополучный финал, где «все к луч-
шему придет» (4, 269)
24 См.: Архангельский А Н Герои Пушкина М, 1999 С 37—38.
2< Там же С 38.
26 Lamb Charles Tales from Shakespear, Designed for the Use of Young Persons
2“ Ed L„ 1809. Vbl II. P. 70-96.
140 А Долинин. Пушкин и Англия
девушки в замужнюю женщину вносит некоторую несообразность
в повествование) и т.д.»27.
Интересная и в целом убедительная гипотеза Левина все же
нуждается, на наш взгляд, в некоторых уточнениях. Прежде всего
следует отметить, что пересказ Лэма намного ближе к Шекспиру,
чем «Анджело», и что самые важные изменения, внесенные Пушки-
ным в фабулу и психологические мотивировки МЗМ, не находят в
нем никаких параллелей. Единственное исключение составляет от-
меченное Левиным превращение Марианы в жену Анджело (види-
мо, по соображениям благопристойности, необходимой в книге для
детей), но и здесь Лэм, в отличие от Пушкина, фактически не расхо-
дится с Шекспиром, поскольку он уточняет, что брак распался сра-
зу же после его заключения из-за нарушения условий с приданым и,
следовательно, был лишь формальным. Не отклоняется Лэм от
Шекспира и в том, что касается роли и характера Герцога. В его
пересказе Герцог постоянно участвует в драматическом действии,
ведет разговоры с другими персонажами (например, наставляет на
путь истинный беременную Джульетту), в сцене суда свидетельст-
вует, переодеваясь в монаха, и, наконец, предлагает Изабелле выйти
за него замуж. Лэм даже добавляет к открытому шекспировскому
финалу собственный эпилог, сообщая, что Изабелла «с благодарной
радостью» приняла предложение Винченце, стала герцогиней Вены
и смогла своим примером исправить поврежденные нравы горожан,
а «милосердный герцог, счастливейший из мужей и государей, долго
царствовал вместе с возлюбленной женой»28. Очевидно, что, если
Пушкин и знал Лэма (что весьма вероятно), он перерабатывал фа-
булу МЗМ без всякой опоры на него.
С другой стороны, пересказ Лэма мог подсказать Пушкину
некоторые композиционные решения, связанные с включением
драматических сцен в повествование. Хотя Лэм не цитирует цели-
ком стихи из МЗМ, он перефразирует (с сокращениями и неболь-
шими комментариями) важнейшие диалоги пьесы, сохраняя самые
сильные шекспировские образы Наиболее подробно он передает
как раз те разговоры Изабеллы с Анджело и братом, которые Пуш-
кин перевел в поэме. В пересказе Лэма эти сцены занимают сре-
динное положение, и на их долю приходится около 35% всего тек-
ста. По аналогичному плану строится и композиция «Анджело»:
перевод тех же сцен МЗМ образует ее центральную часть (39% тек-
ста), окруженную авторским нарративом. Тем самым поэма, как
показал И.М Нусинов. в жанровом отношении приобретает чер-
-1 Левин ЮД Шекспир и русская литература XIX века. С. 58
“ Lamb Charles. Tales from Shakespear. Designed for the Use of Young Persons
P 96
Поэма Пушкина «Анджело», источники...141
ты эпико-драматического гибрида: «Первая часть, лишенная, соб-
ственно, драматургических конфликтов и коллизий, развивается в
эпическом плане. Вторая часть, заполненная конфликтами страс-
ти и долга, чести и человеколюбия, чести и сострадания, раскрыта
драматургически. Третья часть, заключающая в себе, по существу,
повесть о счастливом конце, не омраченном ничьими слезами и
ничьей гибелью, опять переведена в эпический план»29.
Возражая Нусинову, Г.Г. Красухин отметил, что введение
драматических сцен в повествование — это обычный для Пуш-
кина художественный прием, который он неоднократно исполь-
зовал и раньше, и поэтому «нусиновское определение жанра
“Анджело”: “эпическо-драматургическая композиция” — попро-
сту надумано»30. Действительно, драматургически оформленные
диалоги встречаются в «Цыганах», «Полтаве» и «Тазите», но там
они — в общей повествовательной конструкции — ни структурно,
ни стилистически, ни интонационно не выделены, и речь пер-
сонажей как бы прослаивает авторскую речь, либо доминируя над
ней («Цыганы»), либо играя подчиненную роль драматических
«врезок» («Полтава»). В «Анджело», напротив, сцены, взятые из
МЗМ, — это своего рода отдельная «маленькая трагедия»,
обрамленная авторским рассказом и противопоставленная ему не
только как перевод — оригинальному тексту, но и как драмати-
ческая кульминация — эпической экспозиции и развязке. Общим
жанровым знаменателем здесь выступает уникальный для поэм
Пушкина метр — александрийский стих, который в период клас-
сицизма был каноническим размером обоих высоких жанров:
эпоса и трагедии. Именно из-за этого некоторые современники
восприняли «Анджело» как архаическое произведение в духе
XVIII века. «Спрашиваю, чем эти <...> стихи лучше стихов не
только Хераскова и Кострова, даже некоторых Сумарокова?» —
писал, например, разругавший поэму «новатор», анонимный
критик московской «Молвы», подписавшийся «Житель Ситцева
Вражка»31. Со своей стороны, одиозный архаист Авксентий Мар-
тынов, соратник и литературный друг Д.И Хвостова, неожидан-
но вступился за «Анджело» в стихотворном отзыве о «Новоселье»,
напечатанном впервые в 1837 году32 *:
” Нусинов И.М «Мера за меру» и «Анджело» С 302
'° Красухин Г.Г Пушкин Болдино 1833 Новое прочтение Медный Всад-
ник. Пиковая Дама. Анджело Осень М.. 1997 С 120.
31 Молва. 1834. № 24. С. 375
32 Об А Мартынове и его отношении к Пушкину см. Бухштаб Б.Я. Из
истории борьбы литературных реакционеров с Пушкиным // Труды Ленин-
градского библиотечного ин-та им Н.К Крупской Т 2 Л, 1957 С. 251—256.
142 А Долинин Пушкин и Англия
Пускай Анджело крут, жестокосерд и лих,
И вытянут рассказ в Александрийский стих;
Пускай за то певец слывет за старовера:
Титул еретика и злого изувера
К нему совсем нейдет. Я тоже старовер
По мне, так мастерски расписан изувер33.
Пушкин, однако, ориентировался не столько на классическую
традицию (хотя элемент стилизации в поэме, безусловно, присут-
ствует), сколько на стиховые новации молодых французских ро-
мантиков. Как мы знаем из опущенных строф «Домика в Колом-
не» и заметки об Альфреде де Мюссе, он с интересом и одобрением
воспринял эксперименты «Hugo с товарищи», которые, по его сло-
вам, «развинтили» александрийский стих, «гулять пустили без це-
зуры» (4, 393), «лома|ют] его и коверка[ют] так, что ужас и жалость»
(7, 145)'4 35. Б.В. Томашевский первым заметил, что в «Анджело»
Пушкин придал шестистопному ямбу «большую свободу под влия-
нием французских романтических поэм», и упомянул в этой связи
Мюссе”. Развивая это замечание, В. Викери указал, что основной
моделью Пушкину послужили «Испанские и итальянские сказки»
(«Contes d’Espagne et d’ltalie», 1830) того же Мюссе, особенно по-
эма «Дон Паез», где использованы такие же приемы введения в
повествование прямой речи и диалогов, как в «Анджело». У Пуш-
кина, как и у Мюссе, писал Викери, «синтаксические паузы часто
не совпадают ни с концом стиха, ни с цезурой. Постоянно встре-
чаются анжамбеманы»36 * * *.
Что же касается собственно драматических сцен, то здесь Пуш-
кин, безусловно, должен был учитывать опыт Альфреда де Виньи,
опубликовавшего в 1829 году сокращенный перевод «Отелло» («Le
More de Venise»), выполненный александрийским стихом. В пре-
дисловии и примечаниях к переводу Виньи обосновал особый
метод передачи шекспировских стихов, которые он, пользуясь
оперной терминологией, разделил на две группы: «арии» (или ли-
” Цит. по' Морозов П.О. «Анджело» // Библиотека великих писателей под
ред. СА Венгерова Пушкин. СПб., 1909. Т 111. С 434.
4 Истолкование этих мегафор в терминах современного стиховедения см.:
Гаспаров МЛ. Синтаксис пушкинского шестистопного ямба // Гаспаров МЛ.
Избранные статьи. М . 1995 С. 93.
35 Т<омашевский> Б «Анджело» // Путеводитель по Пушкину. СПб , 1997.
С 39
11 Vickery Walter N PuJkm’s Andtelo. A Problem Piece // Mnemozina Sludia
litterana russica in honorem Vsevolod Setchkarev / Ed. by Joachim T. Baer and
Norman W. Ingham. Munchen, 1974. P 329—331. Cp • Гаспаров М.Л. Синтаксис
пушкинского шестистопного ямба С. 99—101.
Поэма Пушкина «Анджело», источники
143
рические монологи) и «речитативы» (собственно драматические
сцены, где героями движет «страсть»). На французском языке, пи-
сал он, невозможно соединить белые стихи со стихами рифмован-
ными и с прозой, как это делает Шекспир. Поэтому в переводе «не-
обходимо расслабить (ddtendre) александрийский стих до самой
непринужденной небрежности (речитатив), а потом возвысить его
до самого высокого лиризма (ария)»37. Главными приемами «рас-
слабления» шестистопного ямба в «речитативах» Виньи называет
анжамбеманы и «ломаные» («готприе») цезуры3’. Чтобы «разбить
монотонность александрийского стиха», он то и дело разделяет стих
на несколько реплик, в результате чего, по словам исследователя
его переводов из Шекспира, «границы стихов и полустиший в тех
тирадах, где доминирует “страсть”, сдвигаются»19.
Переводя шекспировские сцены, Пушкин, как кажется, в ос-
новном следовал методу Виньи. По подсчетам МЛ. Гаспарова, в
диалогах «Анджело» на каждые сто стихов приходится 122 пред-
ложения, против 48 в авторском повествовании4". Фрагментация
драматической части текста связана как раз с тем, что Пушкин, по-
добно Виньи, часто разделяет стих на две или три реплики. Из
175,5 стихов в диалогических разделах поэмы таким образом раз-
делены целых 38 (22%), причем лишь в 16 из них (42%) разрыв при-
ходится на словораздел в середине строки, после шестого слога41.
Эти «перебросы» в сочетании с многочисленными анжамбемана-
ми и дактилическими цезурами создают специфический ритмичес-
кий рисунок александрийского стиха в переведенных диалогах,
’’ Vigny Alfred de. Oeuvres completes (Xt>l ] 1. Poesie Theatre / Texte pr£sent6,
£tabli et annotd par Francois Germain et Andrd Jarry Pans. 1986 P 409. Русский
перевод предисловия Виньи к «Венецианскому мавру» был напечатан в
1830 году в «Московском телеграфе* (Ч 36 № 24 С 423—463) и неоднократ-
но цитировался Н Полевым в рецензиях на сочинения Пушкина
Ibid Р 487
19 Jarry Andre Vigny traducteur de Shakespeare // Vigny Alfred de Oeuvres
completes [ХЫ.] 1 Podsie Thdatre P 1347—1368 Тем же приемом фрагмента-
ции часто пользуется и Мюссе в александрийских стихах комедии «Каштаны
из огня» («Les Marrons du Feu»), включенной в «Испанские и итальянские сказ-
ки*. Здесь встречаются и весьма редкие примеры разделения одного стиха на
пять и даже шесть коротких реплик (см Musset Alfred de Contes d'Espagne et
d’ltalie / Ed by Margaret A Rees L , 1973 P 78—79, 83)
90 Гаспаров МЛ Синтаксис пушкинского шестистопного ямба. С 100.
41 По подсчетам Л И Тимофеева, в «Борисе Годунове» количество подоб-
ных перебоев составляет 8%, то есть почти в три раза меньше, а в драматичес-
ком стихе В А Озерова и А П Сумарокова этот показатель колеблется от 1,3
До 2.8% (см Тимофеев Л И Очерки теории и истории русского стиха М , 1958
С 377, 379) Так, в пятиакгной трагедии Озерова «Дмитрий Донской» разде-
|сны на реплики всего 37 стихов, из них 25 после шестого слога (67,5%)
144
А. Долинин Пушкин и Англия
отличающий их от собственно повествования и напоминающий пе-
ревод Виньи. Подобная техника до «Анджело» опробовалась в не-
которых русских комедиях 1810-х годов, написанных александрий-
ским стихом (например, в «Уроке кокеткам, или Липецких водах»
А.А. Шаховского), но для драмы, тем более шекспировской, никог-
да не применялась. К тем же комедиям, кстати, восходит и нерегу-
лярная рифмовка «Анджело», нарушающая каноны французской
традиции, которая допускает в александрийском стихе лишь пар-
ные рифмы.
Мысль о двойной жанровой природе «Анджело» была выска-
зана не только И.М. Нусиновым, но и несколькими другими ис-
следователями и комментаторами поэмы. Так, Д.П. Якубович
назвал ее «поэмой-трагедией», Дж. Гибиан — «частично драма-
тической, частично повествовательной поэмой», Д.Д. Благой —
«поэмой-новеллой и вместе с тем поэмой-драмой»42. Однако в по-
давляющем большинстве работ об «Анджело» драматическая со-
ставляющая текста, как правило, игнорируется, и поэму рассмат-
ривают исключительно как эпическое произведение. Начало этой
традиции положил еще П.В. Анненков, который утверждал, что в
1830-е годы «повествовательная форма сделалась любимой поэти-
ческой формой для Пушкина», и этим объяснял замысел «Андже-
ло»- «.. эпический рассказ сделался столь важен и так завладел всей
творческой способностью его, что, может быть, хотел он видеть,
как одна из самых живых драм нового искусства отразится в пове-
ствовании»43. При этом Анненков полагал, что задача, поставлен-
ная Пушкиным, не была им успешно решена, ибо невыполнима в
принципе. «Нельзя переложить хорошую драму в изящную по-
весть, — писал он, — чему поучительный пример мы имеем в
“Анджело”»44
В XX веке аналогичной точки зрения придерживался Б.В То-
машевский. По его словам, «Анджело» — это «не просто подража-
ние Шекспиру, это перенесение драматического сюжета в эпиче-
42 Якубович Д П «Анджело»//Рукописи А С Пушкина Фототипическое
издание Альбом 1833—1835 гг. Тетрадь № 2374 Публичной библиотеки СССР
им В И Ленина Комментарий / Под. ред С М Бонди М , 1939 С 54, Gibian
George Measure for Measure and Pushkin’s Angelo P 426, Благой Д Д Примеча-
ния // Пушкин A.C Собр соч : В 6 т / Под ред. и с примеч Д Д Благого. |Т 1 3’
Поэмы и повести в стихах Драматические произведения М , 1969 С. 510
45 Анненков П В. Материалы для биографии Александра Сергеевича Пуш-
кина Ц Сочинения Пушкина. С приложением материалов для его биографии,
портрета, снимков с его почерка и с его рисунков, и проч / Под ред П В Ан-
ненкова Т. 1—7 СПб, 1855 Т. 1 С 388—389, примеч.
44 Анненков П.В О мысли в произведениях изящной словесности // Рус-
ская эстетика и критика 40—50-х годов XIX века / Сост., вступ. статья и при-
меч В К Кантора, А_П Осповата М , 1982. С. 335—336
Поэма Пушкина «Анджело» источники .145
скую форму». Как он считал, Пушкина увлекала задача развития
психологически сложного характера в повествовании, которую он
до тех пор разрешал только в драматургии. Однако, согласно То-
машевскому, «опыт “Анджело” оказался недостаточен. <...> По-
видимому, подчинение изложения чужой манере, перенесение
целых диалогов из драмы Шекспира связывало творческие возмож-
ности Пушкина. Замысел, который он, вероятно, лелеял много лет,
не получил полного выражения в данном произведении»45.
По утвердившемуся мнению, главной причиной, побудившей
Пушкина именно к эпической переработке комедии Шекспира,
явилась новеллистическая основа самого сюжета МЗМ. Как и мно-
гие другие шекспировские сюжеты, он восходит к нескольким
источникам, и в том числе к новелле из сборника итальянского пи-
сателя Джиральди Чинтио (1504—1573) «Экатоммити» («Сто ска-
заний» — греч.) о неправедном губернаторе Инсбрука Джуристе,
который уговорил юную Эпитию отдаться ему, пообещав ей за это
помиловать ее приговоренного к смерти брата, но не сдержал обе-
щание46. Об этой новелле в связи с «Анджело» вспомнил еще
П А. Катенин, писавший: «Шекспир переделал повесть из Же-
ральдо Чинтио в драму “Мера за меру”: весьма понятно, но драму
опять переделывать в повесть с разговорами: странная мысль»47 *.
Н И Черняев полагал, что Пушкин как бы вернул сюжет к его пер-
возданной форме, сделав «из превосходной, но и имеющей свои
недостатки драмы превосходную, идеально-совершенную но-
веллу», причем «общий тон повествования» напоминает «тон той
новеллы Джиральди Чинтио, которая положена в основу “Меры за
меру”»411. К выводам Н И. Черняева затем присоединился М.Н Ро-
занов, утверждавший, что Пушкин «вернулся к основному сюжету
новеллы Джиральди Чинтио и тем самым легко мог прийти к мыс-
ли изложить его в стиле итальянской новеллы». По его мысли,
«Анджело» представляет собой «весьма искусную стилизацию»,
которая «воссоздает итальянское Возрождение»49. Позднейшие
исследователи без возражений приняли этот тезис и, как правило,
не сомневаются в том, что новелла Чинтио была Пушкину извест-
4' Томашевский Б В Поэтическое наследие Пушкина //Томашевский Б В
Пушкин Работы разных лет М. 1990 С 246
46 Русский перевод новеллы см Итальянская новелла Возрождения / Ред
пер и вступ статья Э Егермана М. 1957 С 503—513
47 Катенин П.А Воспоминания о Пушкине //АС Пушкин в воспомина-
ниях современников 3-е изд / Вступ ст В Э Вацуро, сост и примем В Э Ва-
нуро. М И Гиллельсона, Р В Иезуитовой. Я Л Левковичидр СПб . 1998 Т 1
С 189
4" Черняев НИ Критические статьи и заметки о Пушкине С 169, 179
*'Розанов М Н Итальянский колорите «Анджело» Пушкипа//Сборник ста-
тей к сорокалетию ученой деятельности акад АС Орлова Л . 1934 С 379,389
146
А Долинин Пушкин и Англия
на и повлияла на замысел поэмы’0. В комментариях к «Анджело»
С.М Бонди резюмирует, «...поэма является прекрасной, высокоху-
дожественной стилизацией итальянской новеллы эпохи Возрож-
дения»51.
Пушкин, безусловно, знал о существовании источников сюже-
та МЗМ, поскольку о них шла речь в предисловии А. Пишо к фран-
цузскому переводу комедии «Из этой пьесы видно, — писал кри-
тик, — что творческий гений Шекспира мог оплодотворить самое
бесплодное зерно. Старинная драма некоего Джорджа Вестона,
озаглавленная “Промас и Кассандра ”, сочинение бездарное, была
превращена им в одну из лучших комедии. Возможно, ему даже не
пришлось оказать честь Вестону и воспользоваться его трудом,
потому что одна новелла Джеральди Чинтио содержит почти все
события "Меры за меру”, а Шекспиру нужна была лишь первона-
чальная идея, чтобы выстроить фабулу и привести ее в движение.
И в новелле Чинтио, и в пьесе Вестона бессовестный судья доби-
вается своего от девушки, которая пришла просить его помиловать
ее брата. За это государь женит его на обесчещенной им девушке,
после чего велит казнить, но в конце концов милует, благодаря
мольбам той, кто забывает о мести, став женой виновного»52. Ясно,
что по прочтении этой преамбулы Пишо Пушкин едва ли стал бы
разыскивать новеллу Чинтио, чтобы самолично ознакомиться с
протосюжетом МЗМ и обыграть его в поэме. Вообще говоря, пред-
положение о связи «Анджело» с новеллой Чинтио и, шире, с но-
веллистикой итальянского Возрождения представляется беспоч-
венным — и не только потому, что в поэме, как верно заметил
В.Ф. Переверзев, нет «ничего итальянскою — ни быта, ни приро-
ды»53, но и потому, что Пушкин сохраняет шекспировскую сюжет-
ную схему, значительно усложненную по сравнению с первоисточ-
ником. По наблюдению Дж. Левера, сюжет МЗМ вбирает в себя
три традиционных компонента — историю «бесчестного судьи»
(the story of the Corrupt Magistrate), легенду о «переодетом государе»
(the legend of the Disguised Ruler) и рассказ о «постельной подмене»
(the tale of the Substituted Bedmate), — каждый из которых имеет свой
собственный набор источников54. Такая структура, воспроизведен-
См., например Алексеев М П Пушкин Сравнительно-исторические
исследования Л, 1984 С 288—291, Фомичев С.А Поэзия Пушкина Творчес-
кая эволюция Л. 1986 С 232. Левин Ю Д Шекспир и русская литература
XIX века. С. 57-58
11 Бонди С М Комментарий // Пушкин А С Собр соч М , 1975 Т 3‘
Поэмы Сказки С 464.
''P<ichot> A Notice sur Mesure pour inesure P. 151 —152
” Переверзев ВФ |«Анджело»| // Переверзев В Ф Гоголь Достоевский
Исследования / Вступ статья М Я Полякова М, 1982 С 413
4 Lever J W (cd ) Measure for Measure P XXXV-XXXVI
Поэма Пушкина «Анджело» источники 147
ная в «Анджело», принципиально невозможна для новеллы Воз-
рождения, которая всегда моносюжетна (например, в новелле Чин-
тио отсутствуют сюжеты «переодетого государя» и «постельной
подмены»). Не дает ренессансная новелла и психологических мо-
тивировок характеров, играющих столь важную роль и у Шекспи-
ра, и у Пушкина.
Очевидное несходство «Анджело» с новеллистическими моде-
лями заставило некоторых исследователей, считаюших поэму эпи-
ческой переделкой МЗМ, искать для нее другие, расширительные
жанровые определения. Ее пытались описать и как «нечто среднее
между стихотворной новеллой, притчей и сказкой»55 56, и как «свое-
го рода синтез традиций ренессансной новеллы и вольтеровской
философской повести с неким нравственно-философским тезисом,
лежащим в основе произведения и придающим рассказу притчевый
оттенок»54, и как новеллу-сказку57, и, следуя пушкинскому подза-
головку в рукописи, как повесть, и даже как пример бахтинианс-
кой «роман ности»58.
Эта необычная разноголосица дефиниций свидетельствует о
том, что «Анджело», вобрав в себя некоторые элементы названных
критиками повествовательных жанров, ни к одному из них не при-
надлежит, поскольку смысловым и композиционным центром тек-
ста является его драматическое — шекспировское — ядро. Недаром
сам Пушкин называл поэму не просто повестью, а повестью из
Шекспира (дьявольская разница!) и даже (в письме в Главное управ-
ление цензуры от 28 августа 1835 года) «переводом из Шекспира»
(10, 503). Как представляется, ближе всех к адекватному понима-
нию замысла поэмы подошел П.А. Плетнев, писавший в 1849 году
В.А. Жуковскому: «Посмотрите, что за чудная пьеса Пушкина Ан-
джело; а эго одна попытка заимствования у Шекспира Перечитай-
те ее, чтобы освежить давнишние впечатления. <...> Что за ориги-
нальность идей, что за свежесть выражений, что за неотразимые
истины, что за свобода в положениях в каждой части Анджело!
А это и не драма; просто — один экстракт»5’. Стремясь создать, по
55 Левин ЮЛ. Шекспир и русская литература XIX пека. С 58
56 Фомичев С А Философская повесть А С Пушкина «Анджело» // Изв
АН СССР Сер. лит и яз. 1981 Т 40. № 3 С 206
*’ Лузянина Л.Н Жанровое своеобразие поэмы А.С Пушкина «Анджело»
// Поэзия А С. Пушкина и ее традиции в русской литературе XIX — начало
XX века. Межвузовский сборник научных трудов / Моск обл пед ин-т
им Н К. Крупской М„ 1989. С 63-73.
” Шайтанов И. Две «неудачи»- «Мера за меру» и «Анджело» // Вопросы
литературы 2003 № 1 С 146
” Плетнев ПА. Сочинения и переписка / По поручению 2-го Отделения
Имп Акад Наук изд Я Грот СПб., 1885 Т. 3. С 618-619
148
А. Долинин Пушкин и Англия
точному слову Плетнева, «экстракт» шекспировской драмы, Пуш-
кин должен был решать ту же самую задачу, которую сформу-
лировал Виньи в предисловии к переводу «Отелло»’ найти способ
передачи на современном поэтическом языке ренессансной поли-
стилистики оригинала, сочетания поэзии и прозы, высокого и низ-
кого, трагического и комического. Найденное им решение было со-
вершенно оригинальным. Высокий стиль драматических сцен он
соединил не с «низкой прозой», а с особо построенным — стили-
стически и интонационно неоднородным — авторским повество-
ванием, которое выступает в качестве эквивалента комментирую-
щих действие монологов Герцога, с одной стороны, и комических
эпизодов МЗМ, с другой. Как заметил Ю.М. Лотман, повествова-
ние в «Анджело» расположено как бы «на перекрестке между “бол-
тливыми” строфическими поэмами типа “Домика в Коломне” <.,.>
и “серьезными”, тяготеющими к монологу поэмами типа “Полта-
вы” или “Медного всадника”»60. Скрещение серьезного, шутливого
и нейтрального тона в авторском рассказе, вкрапления смелых ме-
тафор, взятых из МЗМ, смешение архаичной и современной лек-
сики, просторечий и неологизмов61, использование «устаревшего»
александрийского стиха и его «ослабление», нерегулярная рифмов-
ка — все эти особенности «Анджело», не имеющие аналога в дру-
гих поэмах Пушкина, могут быть поняты как специфические
переводческие приемы, выработанные ad hoc, — для создания ква-
зишекспировского текста, похожего на оригинал своей гетероген-
ностью, но не способами ее достижения.
В некотором смысле, замысел «Анджело» как перелицовки
Шекспира на новый лад носил экспериментальный характер, чем
объясняется отсутствие в поэме каких-либо конкретных перекли-
чек с другими произведениями Пушкина Не случайно все парал-
лели, предложенные исследователями, относятся исключительно к
тематическому уровню. В литературе об «Анджело» неоднократно
высказывалась бесспорная мысль о том, что центральные для поэ-
мы темы власти и милости связывают ее с такими пушкинскими
текстами 1830-х годов, как «Пир Петра Первого», «Я памятник себе
м Лотман Ю М Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело» // Лот-
ман Ю М Пушкин СПб , 1995 С. 251, примем 2.
61 В лексический состав поэмы входит более 50 слов и выражений разной
стилистической окраски, которые в поэзии Пушкина нигде более не встреча-
ются’ предобрый, чадолюбивый, щелкать, размыслить, преобратиться, пужа-
ло, тряпица, доброхотный, уверчивость, мягчить, старина, полузатворница,
приторный, допушать, жестокосердие, целить, постраждать, на убой, бесчело-
вечно, извет, куколь, святоша, избранная (речь), быстротечный, кровосмеси-
тель, соглядатай, растроганный, летунья, грызомый, пещись и тд
Поэма Пушкина «Анджело» источники .149
воздвиг нерукотворный...» и «Капитанская дочка», где также утвер-
ждается примат милосердия над формальным правосудием62. Тот
факт, что «Анджело» был написан раньше других текстов этой груп-
пы, заставляет скорректировать устойчивые представления о про-
светительских истоках пушкинской концепции милосердия как
права и обязанности идеальной абсолютной власти, которая стоит
над единым для всех законом и «мягчит» его, когда для этого есть
этические основания63. Читая и перелагая МЗМ, Пушкин не мог не
отдавать себе отчет в том, что апология милости в шекспировской
драме (само заглавие которой отсылает к Нагорной проповеди)
опирается на основополагающие христианские представления о
земном и Божием суде. Согласно этим представлениям, милость
есть главное свойство Божества, явленное людям через Иисуса
Христа, государь, помазанник Божий, выступая в роли судии, как
бы ретранслирует Божию волю, творит, говоря словами Ветхого
Завета, «не суд человеческий, но суд Господа» (2 Пар. 19: 6) и по-
тому обязан быть милосердным. Как пишет Р.А. Папаян, «в Божи-
ем Суде милость и суд не только представлены в единении друг с
другом, но поставлены в иерархический ряд с подчеркиванием пер-
венства милости»64. Этот принцип открыто декларируется в Новом
Завете: «Ибо суд без милости не оказавшему милости: милость пре-
возносится над судом» (Иак. 2:13).
Когда Изабел(л)а у Пушкина и Шекспира просит Анджело
помиловать ее брата, она апеллирует именно к его долгу судьи-хри-
стианина подражать Божию суду: «Подумай, если тот, чья правед-
ная сила / Прощает и целит, судил бы грешных нас / Без милосер-
дия; скажи, что было б с нами?» (4, 256). Призывая сурового
законника стать «новым человеком» через акт прощения, Изабела
ссылается на слова Св Павла в его Послании к колоссянам «Не
говорите лжи друг другу, совлекшись ветхого человека с делами его
/ И облекшись в нового, который обновляется в познании по об-
разу Создавшего его, / Где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания,
ни необрезания, варавара, Скифа, раба, свободного, но все и во
и Черняев Н.И. Критические статьи и заметки о Пушкине С 162—163,
Мейлах Б.С Загадочная поэма // Мейлах Б С Талисман. Книга о Пушкине. М ,
1975 С 146: Левин ЮД Шекспир и русская литература XIX века С 62. Лот-
ман Ю.М Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело». С. 249—251
63 См Фомичев С.А Философская повесть А С Пушкина «Анджело». Ва-
цуро В Э Из историко-титературного комментария к стихотворениям Пушки-
на // Пушкин Исследования и материалы Л , 1986 Т XII. С 314—319, Не-
клюдова М «Милость» / «Правосудие» О французском контексте пушкинской
темы // Пушкинские чтения в Тарту 2 Материалы международной научной
конференции 18—20 сентября 1998 г Тарту, 2000 С 204—215
64 Папаян РА Христианские корни современного права М , 2002. С 209
150
А. Долинин Пушкин и Англия
всем Христос. / Итак, облекитесь, как избранные Божии, святые
и возлюбленные, в милосердие, благость, смиренномудрие, кро-
тость, долготерпение, / Снисходя друг к другу и прощая взаимно,
если кто на кого имеет жалобу: как Христос простил вас, так и вы»
(3: 9—13). В этом контексте следует рассматривать и последнюю
фразу поэмы: «И Дук его простил» (4, 272), которой Пушкин, ко-
нечно же, не обличал произвол несправедливой монархической
власти, прощающей заслуживающего наказания преступника, как
полагают некоторые интерпретаторы «Анджело»65, а подчеркивал
христианский смысл творимого суда — милосердный государь про-
щает виновного, подражая «праведной силе» Господа.
Кроме того, в МЗМ Пушкин мог распознать отголоски широ-
ко известного диалога Сенеки «О милости» («De dementia»), адре-
сованного Нерону. Во всяком случае, пушкинская формула «Зем-
ных властителей ничто не украшает, / Как Милосердие» (4, 256)
перефразирует не столько Шекспира, сколько вероятный шекспи-
ровский источник — апофегму Сенеки «Excogitare nemo quicquam
potent, quod magis decorum regenti sit quam dementia»66. Согласно
Сенеке, именно милость к подданным отличает истинного царя от
тиранов, которые «наслаждаются жестокостью»: «Quid interest inter
tyrannum ас regem (species enim ipsa fortunae ac licentia par est), nisi
quod tyranni in voluptatem saeviunt, reges non nisi ex causa ac neces-
sitate?»67. Милость для него, как и для христианских авторов, име-
ет божественную санкцию — милосердный властитель подражает
богам — и противопоставляется справедливости; она вменяется в
обязанность царям, чья власть, по Сенеке, должна носить патерна-
листский характер: «Нос, quod parent!, etiam principi faciendum est,
quem appellavimus Patrem Patriae non adulatione vana adducti»68.
65 Макогоненко Г П. Творчество А.С Пушкина в 1830-е годы (1833—1836).
Л., 1982 С. 120—121, Черкасский СД. Два гения — один сюжет. (Драма Шек-
спира «Мера за меру» и поэма Пушкина «Анджело») // Пушкин и его совре-
менники Сборник научных трудов Вып 3(42) СПб , 2002 С 80—106
“ Seneca Moral Essays Vol I (The Loeb Classical Library 214). Harvard
University Press, 2003 P 408 (Liber 1, XIX, 1) Букв пер «Невозможно вообра-
зить, что украшает государей больше, чем милосердие». Та же мысль у Шекс-
пира выражена иначе «No ceremony that to great ones longs < > / Become them
with one half so good a grace / As mercy does» (11, 2- 59—63)
Ibid. P 390 (Liber I, XI, 4) Букв, пер «Чем отличается тиран от царя (ибо
их внешние символы власти и полиомочия одииаковы), если не тем, что ти-
раны наслаждаются жестокостью, тогда как цари действуют жестоко, лишь
имея иа то вескую причину и по необходимости».
6" Ibid Р 398 (Liber I, XIV, 2) Букв пер «То, что является родительским
долгом, есть долг и для правителя, которого мы без пустой лести называем
Отцом Отчизны» Ср характеристику Дука у Пушкина «Народа своего отец
чадолюбивый» (4, 252)
Поэма Пушкина «Анджело», источники ..151
В то же время Сенека предостерегал против злоупотреблений
милостью, считая, что ее следует применять осмотрительно, чтобы
она не превратилась в попустительство порокам: «Non tamen vulgo
ignoscere decet; nam ubi discnmen inter malos bonosque sublatum est,
confusio sequitur et vitiorum eruptio <...>. Nec promiscuam habere ac
vulgarem clementiam oportet nec abscisam; nam tarn omnibus ignoscere
crudelitas quam nulli. Modum tenere debemus; sed quia difficile est
temperamentum, quidquid aequo plus futurum est, in partem huma-
niorem praeponderet»6’. В начале «Анджело» Дук представлен как
слабый властитель, злоупотребляющий милостью и тем самым
потворствующий злу. В конце же поэмы он вершит суд, когда маят-
ник государственной власти сдвинулся в другую сторону и жесто-
кость возобладала над милостью, публично разоблачает виновато-
го, выносит ему смертный приговор и только после заступничества
невинных жертв прощает его, — то есть поступает так, как должен,
по убеждению Сенеки, вести себя идеальный государь, стремящий-
ся к золотой середине. Милосердному Дуку в поэме резко проти-
вопоставлен жестокий Анджело, который из двух врученных ему
орудий власти — «ужаса» и «милости» — пользуется лишь первым
и потому превращается в тирана.
Как у Шекспира, так и у Пушкина концепция милосердия
представляет собой синтез христианской этики и рационалистичес-
ких представлений о справедливой и гуманной власти, но с различ-
ной акцентировкой. В финальных сценах МЗМ Шекспир под-
черкивает скорее рациональные, нежели религиозно-этические
основания суда. Его Изабелла думает, что Клавдио казнен, и пото-
му просит у Герцога правосудия, публично обвиняя Анджело в
клятвопреступлении, убийстве, прелюбодеянии, лицемерии и на-
силии над девственницей:
Justice, О royal Duke1 Vhil your regard
Upon a wrong’d — 1 would fain have said, a maid.
О worthy pnnce, dishonour not your eye
By throwing it on any other object.
Till you have heard me in my true complaint,
And given me justice1 Justice! Justice1 Justice1
69 Seneca Moral Essays P. 362. 364 (Liber 1, 11, 2) Букв nep «Все же будет
неверно миловать без разбора, ибо, когда не делается различий между хоро-
шими и дурными людьми, возникает беспорядок, и наружу вырываются все
пороки < > Милость не должна быть ни неразборчивой и всеобщей, ни ис-
ключительной; ибо прощать каждого столь же жестоко, как не прощать нико-
го, нужно держаться середины, но поскольку достичь равновесия трудно, то.
если уж мы отклоняемся от него, лучше делать это в сторону человечности»
А Долинин. Пушкин и Англия
That Angelo’s forsworn, is it not strange?
That Angelo’s a murderer, is’t not strange?
That Angelo is an adulterous thief,
A hypocrite, a virgin-violator,
Is it not strange, and strange?
(V, I: 21-26, 40-44)™
Когда же Герцог приговаривает обидчика к смерти и Мариана
умоляет Изабеллу заступиться за него, героиня делает это с явной
неохотой и с оговорками, больше не апеллируя к христианскому
милосердию государя, как в разговоре с Анджело, а прибегая к ка-
зуистике, Она просит Герцога отменить смертный приговор по
трем причинам: во-первых, потому, что до встречи с ней Анджело
вел себя достойно; во-вторых, потому, что брат ее был осужден и
казнен по закону; и, в-третьих, потому, что Анджело не удалось
осуществить свое преступное намерение ею овладеть:
Most bounteous sir:
Look, if it please you, on this man condemn’d
As if my brother liv’d. I partly think
A due sincerity govern’d his deeds
Till he did look on me. Since it is so,
Let him not die. My brother had but justice,
In that he did the thing for which he died:
For Angelo,
His act did not o’ertake his bad intent,
And must be buned but as an intent
That perish’d by the way. Thoughts are no subjects;
Intents, but merely thoughts
(V, 1. 441-452)’1 * * * * *
Букв nep • «Правосудия, О царственный Гериог1 Склони взор свой на
обесчещенную — я была бы рада сказать девицу. О достойный Принц, не опо-
зорь свои очи. взглянув на что-либо другое, пока ты не выслушал мою прав-
дивую жалобу и нс одарил меня правосудием! Правосудия! Правосудия! Пра-
восудия! <...> Что Анджело клятвопреступник, разве это не странно7 Что
Анджело убийца, разве и это не странно? Что Анджело прелюбодей и вор,
лицемер и насильник над невинностью, разве не странно, не странно?»
71 Букв пер : «Милостивейший государь, взгляни на осужденного, если
будет на то твоя воля, как если б брат мой был жив. Я думаю отчасти, что над-
лежащая искренность руководила им в его поступках, пока он не увидел меня;
раз это так, не дай ему умереть Мой брат получил лишь правосудие, посколь-
ку совершил то, за что умер Что же до Анджело, ему не удалось исполнить свое
злое намерение, которое поэтому следует предать забвению, как намеренье,
сгинувшее не дойдя до цели Мысли не подданные, а намеренья суть всего
лишь только мысли».
Поэма Пушкина «Анджело» источники
153
Характерно, что шекспировская Изабелла в этих монологах во-
обще не упоминает о милости или прощении. Она лишь отдает долг
Мариане, пошедшей на свидание к Анджело вместо нее, но не ис-
пытывает никакой жалости к обидчику.
У Пушкина финальная коллизия выстроена принципиально
иначе. Изабела знает, что приговор ее брату не был приведен в ис-
полнение, и потому обращается к Дуку с той же мольбой о ми-
лости, с какой она прежде обращалась к Анджело-
Помилуй, государь1
Ты щит невинности, ты милости алтарь,
Помилуй!	(4,271)
Ей не приходится обличать преступника, поскольку Дук, по его
словам, «все знает», а когда Мариана взывает к Изабеле о заступ-
ничестве, она находит в себе силы пожалеть «душой о грешнике,
как ангел» (4, 272) и просит государя помиловать Анджело, объяс-
няя его преступления исключительно как проявление человеческой
слабости под влиянием страсти72:
«Помилуй, государь, — сказала — За меня
Не осуждай его. Он (сколько мне известно,
И как я думаю) жил праведно и честно,
Покаместь на меня очей не устремил.
Прости же ты его!»	(4, 272)
Таким образом, пушкинская Изабела, в отличие от героини
МЗМ, до конца остается верна тем принципам христианской
этики, которые были ею провозглашены в первом разговоре с
Анджело. Отклоняясь от Шекспира, финал «Анджело», несмотря
на очевидное различие ситуаций, предвосхищает финальную сце-
ну «Капитанской дочки», где Маша приезжает просить у императ-
рицы «милости, а не правосудия» и объясняет поступки Гринева
11 По мнению Ю М Лотмана, Пушкин не передал тезис Изабеллы о не-
наказуемости намерений, поскольку он «не мог не вызвать актуальных ассо-
циаций» с судом над декабристами, «главным, караемым наиболее тяжело,
преступлением заговорщиков суд считал намерение цареубийства» (Лотман
Ю М Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело» С 243—244, курсив ав-
тора). Сокращение, однако, могло иметь и художественно-психологические
причины в отличие от героини Шекспира, пушкинская сердобольная Изабе-
ла не изощрена интеллектуально, и потому юридические доводы в ее устах
выглядели бы неуместно
154
А. Долинин Пушкин и Англия
его любовью к ней («Он для одной меня подвергался всему, что
постигло его» — 6, 358). И хотя с точки зрения закона подлый
Анджело формально невиновен, а честный Гринев формально
виновен (в невыполнении приказа начальника), оба получают
прощение на одинаковых основаниях — после заступничества
«ангела света» и по велению «праведной силы» милосердия.
ИСПАНСКИЕ ПЕРЕЛОЖЕНИЯ
ПУШКИНА
(«На Испанию родную...»
и «Чудный сон мне Бог послал...»):
Опыт реконструкции замысла
Пушкинские переложения средневековой испанской легенды о
короле Родриге — «На Испанию родную...» (3, 305—308; далее
НИР) и примыкающий к нему черновой отрывок «Чудный сон мне
Бог послал...» (3, 426—427; далее ЧС) — ставят перед публикатора-
ми и исследователями ряд сложных проблем. Нам не известна ни
история создания этих текстов, ни их точная датировка, ни после-
довательность, в которой они были написаны, ни даже, в случае с
ЧС, суть замысла. Остается дискуссионным и вопрос о том, связа-
ны ли НИР и ЧС друг с другом, хотя в рукописи ЧС (ПД 959, л.
29 об. — 29) имеется помета «Родриг», как будто бы отсылающая к
главному герою НИР. Разные точки зрения на этот счет отразились
в эдиционной практике. Начиная со второго издания собрания
сочинений Пушкина под редакцией П.А. Ефремова (1882), ЧС дол-
гое время печатался как «неоконченное продолжение» или черно-
вой вариант НИР, затем Н.В. Измайлов в большом академическом
собрании напечатал его как самостоятельное произведение под
заглавием «Родриг» (Акад. Ill: 1, 445—446), а Б.В. Томашевский во
втором, стандартном издании академического десятитомника воз-
вратил ему статус чернового отрывка'. В других изданиях 1950—
1970-х годов ЧС, вслед за академическим собранием, публиковали
отдельно, но при этом комментаторы указывали, что он связан с
замыслом НИР.
В чем именно состоит эта связь — никому до сих пор вразу-
мительно объяснить не удалось. Кроме авторской пометы в руко-
писи, единственным аргументом в пользу того, что НИР и ЧС от-
носятся к одному замыслу, является сходство метра. Оба они
написаны белым четырехстопным хореем, который после «Народ-
ных песен» (1778—1779) И.Г. Гердера утвердился в европейской
силлабо-тонической традиции как эквивалент силлабического сти-
ха испанских романсеро. В русской поэзии испанский колорит это-
го размера идет от «Графа Гвариноса» Н.М. Карамзина (1792), а
также переводов романсов из цикла о Сиде В.А. Жуковского («От-
1 Пушкин А С Поли, собр со : В 10 т. 2-е изд Т 3 Стихотворения. 1827—
1836 / Текст проверен и примем. сост. проф. Б В Томашевским. М., 1957.
С 470-471
156
А. Долинин Пушкин и Англия
рывки из испанских романсов о Сиде». 1831; ср также балладу
«Алонзо» (Из далекой Палестины...», 1831), переведенную из Улан-
да) и П.А. Катенина («Романсы о Сиде», 1832) Однако если в НИР
Пушкин строит текст по карамзинской модели, разделяя его на че-
тырехстишья с правильным чередованием мужских и женских кла-
узул, то в ЧС он использует принципиально иную форму. Здесь, как
в романсах о Сиде Жуковского и Катенина, отсутствует деление на
строфы; начальные семь стихов имеют рифмы; клаузулы чередуют-
ся нерегулярно, причем преобладают женские окончания (20 про-
тив 11 мужских). Эти формальные различия, как заметил еще
Н.В. Яковлев, говорят скорее против связи ЧС с НИР2, если не счи-
тать, конечно, общего для обоих «испанского» семантического
ореола, который задается безрифменным хореем3 4
Указанный Н.О. Лернером источник НИР — поэма английс-
кого поэта «озерной школы» Р. Саути «Родерик, последний из го-
тов» («Roderick, the Last of the Goths», 1814) — дал сильный козырь
тем исследователям, которые отрицают связь двух текстов. Дело в
том, что в ЧС, как справедливо отметил Н.В. Яковлев в работе
«Пушкин и Саути», нет никаких перекличек с поэмой. По предпо-
ложению этого исследователя, у отрывка могли бы быть какие-то
другие «испанские источники», скорее всего в романсеро, но упор-
ные попытки отыскать их оказались безрезультатными5. Среди
многочисленных испанских романсов о короле Родриге не нашлось
ни одного, где появлялся бы мотив чудесного сна или какого-либо
сверхъестественного видения.
Это обстоятельство послужило основанием для новейшей
«психо-биографической» реконструкции замысла НИР и ЧС, пред-
ложенной в работе В.А Сайтанова «Третий перевод из Саути»6.
: Яковлев Н В Из разысканий о титературных источниках в творчестве
Пушкина IV. Пушкин и Соути // Пушкин в мировой литературе. Сборник
статей Л., 1926 С 159
’Ср наблюдение М. Л Гаспарова. «После 1828—1830 гг. четырехстопный
хорей для Пушкина становится носителем экзотики (русской, простонародной
или иноземной), носителем “чужого голоса”» Один из экзотических колори-
тов — «испанский, с опорой на традииию романсного безрифменного 4-ст хо-
рея, введенную в России Карамзиным. Катениным и Жуковским» (Гаспа-
ров МЛ Метр и смысл Об одном из механизмов культурной памяти М., 1999.
С 200-202).
4 См его комментарии в собрании сочинений Пушкина Библиотека ве-
ликих писателей под ред С А Венгерова. Пушкин СПб.. 1915. Т VI. С. 452.
' См.. Алексеев М П Очерки истории испано-русских литературных отно-
шений XVI—XIX вв Л.. 1964 С 162—163; Багно В Г. «Родрик» и «Легенда»
Пушкина в контексте испанскою романсеро// Багно В Е Россия и Испания-
Обшая граница СПб . 2006 С. 258—268
ь Сайтанов В А. Третий перевод из Саути // Пушкин. Исследования и
материалы Л , 1991 Т XIV С 97—120
Испанские переложения Пушкина I 57
Внимание исследователя привлекла перекличка образов, встречаю-
щихся в обоих стихотворениях Пушкина, но отсутствующих у Са-
ути и в известных ему испанских романсеро. Герой НИР Родриг
видит сон, в котором ему является отшельник: («Белой ризою одеян
/ И сияньем окружен» — 3, 308), который возвещает ему Господ-
ню волю. Повествователю ЧС во сне также является старец, пред-
вещающий ему скорую смерть: «С длинной белой бородою, / В
белой ризе предо мною / Старец некий предстоял / И меня благо-
словлял» (3, 426—427). Утверждая, что у этого образа нет и не мо-
жет быть никакого испанского источника, ибо «среди других сред-
невековых произведений испанские хроники выделяются полным
отсутствием религиозной и мистической ноты», В.А. Сайтанов
смело предположил, что ЧС представляет собой «запись действи-
тельного сна Пушкина», — то есть применил в науке прием, при-
сущий, по язвительному слову Набокова в романе «Дар», тем
«идиотским “биографиям романсэ”, где Байрону преспокойно под-
совывается сон, извлеченный из его же поэмы»7. Пользуясь попу-
лярной ныне методикой, состоящей в произвольном манипулиро-
вании числами, документами и биографическими фактами, он
«определил» даже точную дату «чудного сна» Пушкина и выстро-
ил следующую гипотезу: 28 апреля 1835 года Пушкин видит потряс-
ший его сон, который предвещал ему скорую смерть, 5 мая уезжает
в Михайловское, «чтобы обдумать случившееся», там пишет лири-
ческое стихотворение ЧС, решает для маскировки включить его
исповедальные мотивы в перевод поэмы Саути о Родриге, которой
у него нет под рукой (отсюда помета в рукописи, чтоб не забыть,
какую книгу надо позже перечитать), и, по возвращении в Петер-
бург, осуществляет свое намерение. Психобиографические домыс-
лы В.А. Сайтанова, изобилующие неточностями и преувеличени-
ями, как кажется, окончательно исказили и без того искаженные
и неполные представления о замысле «испанских» стихотворений
Пушкина. Представляется необходимым поэтому вернуться на
твердую почву литературных фактов и попытаться заново ответить
на вопросы, которые ставят перед нами НИР и ЧС и которые до сих
пор не получили удовлетворительного ответа.
1.	Проблема датировки
В академическом собрании (Акад. 111, 445—446) НИР дати-
руется мартом—апрелем 1835 года. Основанием для этого, вероят-
’ Набоков В Собрание сочинений русского периода В 5 т. СПб , 2000 Т. 4
С 380
I 58 А. Долинин Пушкин и Англия
но, послужил тот факт, что беловик первой части НИР (ПД 977) на-
писан на том же листе бумаги, что и беловой автограф стихотворе-
ния «Полководец», или, точнее, на обратной стороне его титульной
страницы с зачеркнутым первоначальным заглавием «Барклай де
Толли»8. Как установила Н.Н. Петрунина, Пушкин закончил и
перебелил «Полководца» 16 апреля 1835 года’, из чего следует, что
беловик НИР был начат не ранее этого числа и, по всей вероятно-
сти, вскоре после него. Соответственно возникновение замысла и
черновой список НИР (ПД 976) логично отнести к предшествую-
щим неделям или месяцам, так что датировку академического со-
брания следует признать обоснованной и единственно возможной.
Что же касается датировки ЧС, то с ней дело обстоит сложнее.
Набросок записан на обороте последнего листа тетради (ПД 959),
в которой содержится один из беловых списков строф I—X и XV
«Езерского» в позднейшей редакции, но датировка этого списка
неясна. В принципе Пушкин мог перебелять и исправлять эти стро-
фы в любой момент между октябрем 1833 года, когда он вместо
продолжения «Езерского» написал «Медного всадника», и концом
лета 1836 года, когда они были переработаны в «Родословную моего
героя» для публикации в «Современнике». Видимо, на этом осно-
вании Н.В. Измайлов в академическом собрании и датировал ЧС
предположительно 1833—1835 годами (Акад III 2. 1277). В описа-
нии рукописей Пушкина и в специальной статье О.С. Соловьева
попыталась уточнить датировку данного белового списка «Езерс-
кого», предположив, что он был написан между концом 1834-го и
сентябрем 1835 года, но ее единственный аргумент — это его сосед-
ство с ЧС, который, по ее утверждению, относится к тому же за-
мыслу, что и НИР, и потому должен был быть написан примерно
вто же время10. Таким образом, уточненная датировка Соловьевой
держится только на гипотезе о связи НИР и ЧС, которую, в свою
очередь, еше никому не удалось убедительно обосновать. Заколдо-
ванный круг замыкается: для датировки ЧС нам нужна датировка
* В первом же абзаце указанной статьи В А Сайтанова (С 97) беловой
автограф ПД 977 (см Соловьева О С Рукописи Пушкина, поступившие в Пуш-
кинским Дом после 1937 года Краткое описание. М , Л , 1964 С 27) ошибоч-
но назван черновиком НИР. что неудивительно, ибо на этой подмене держится
вся система недобросовестных датировок в данной работе К сожалению, эти
фантастические датировки были некритически приняты составителями «Ле-
юписн жизни и творчества Александра Пушкина» (Т 4 1833—1837 / Сост
НА Тархова. М , 1999 С 307, 310)
’ Петрунина Н.Н «Полководец» // Стихотворения Пушкина 1820—
1830-х годов Л.. 1974 С 286-287.
111 Соловьева О С «Езерский» и «Медный всадник» История текста// Пуш-
кин. Исследования и материалы М , Л . 1960 Т 111 С 328
Испанские переюжения Пушкина I 59
белового списка «Езерского», а беловой список «Езерского» мож-
но датировать, только зная датировку ЧС.
К сожалению, не дает определенной хронологической привяз-
ки и колонка цифр на последней странице тетради (в том же поло-
жении, что и список «Езерского»):
9400
500
Создается впечатление, что это денежный подсчет, но в из-
вестных нам пушкинских записях расходов, доходов и долгов подоб-
ных чисел обнаружить не удалось. Единственная близкая по величи-
не сумма в 9900 руб. встречается в пушкинском подсчете ожидаемой
выручки от продажи «Истории Пугачевского бунта», относящемся к
последним числам декабря 1834 года или к самому началу 1835 года,
причем под ней — так же как и в нашем случае — написано число
500" Не исключено, конечно, что 9400 тоже имеет отношение к го-
норару Пушкина за «Историю. .», ибо с точностью до 1 рубля соот-
ветствует причитающейся ему выручке за продажу 723 экземпляров
книги, но доказать эту гипотезу не представляется возможным.
2.	Проблема источников
Поэму Р. Саути «Родерик, последний из готов» (1814), считаю-
щуюся единственным источником НИР, Пушкин имел возмож-
ность прочитать как по-английски, так и по-французски. В его
библиотеке было большое однотомное собрание поэтических про-
изведений Саути, куда вошла поэма и ее полный французский про-
заический перевод, выполненный Эзебомде Салем* 12. Отталкива-
" Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты / Подгот
к печати и коммент М А Цявловскою, Л Б. Модзалевского, Т Г Зенгер М.;
Л , 1935 С. 377
12 The Poetical Works of Robert Southey Complete in one volume. Pans, 1829
(Библиотека Пушкина № 1399 С 340; все соответствующие страницы разре-
заны). Oeuvres po£tiques de Robert Southey, traduites de 1’anglais par M B. de
S<alle> Roderick, le demier des Goths, poeme Paris, 1820 Vbl. 1—3 (Библиоте-
ки Пушкина № 1400 С 340, все страницы разрезаны) В А Сайтанов — оче-
видно, для того, чтобы чем-то обосновать сомнительный тезис о том, что ис-
точником НИР был только английский текст поэмы. — ссылается на другой,
сокращенный французский перевод 1821 года, которого в библиотеке Пушкина
нс было На самом деле, работая с английскими текстами, Пушкин — как по-
казывает анализ его перевода из «Меры за меру», «Анджело» или «Странни-
ка» — имел обыкновение пользоваться французскими или русскими перево-
дами-посредниками, если таковые, конечно, имелись в его распоряжении
160 А. Долинин. Пушкин и Англия
ясь от широко известных в Европе преданий о последнем короле
готов, разбитом маврами и потерявшем свое королевство* 11 * 13, Саути
создает оригинальную романтическую версию судьбы Родрига.
Только в самом начале поэмы он излагает историю завоевания гот-
ского королевства примерно так же, как о ней рассказывают испан-
ские хроники, романсы и драмы: обесчестив благородную донну
Флоринду, дочь благородного графа Юлиана, Родриг навлекает на
себя гнев ее отца, который, чтобы отомстить обидчику, вызывает
в Испанию мавров и помогает им завоевать королевство. В ожес-
точенном сражении враги разбивают войско Родрига, и сам он бе-
жит с поля битвы в горы. Вся дальнейшая фабула почти полностью
представляет собой плод воображения Саути. Вот ее краткое изло-
жение.
В горах Родриг встречает монаха Романо, открывается ему, и
они вместе бегут от приближающихся мавров. После четырех не-
дель странствий Родриг и Романо находят заброшенную обитель
какого-то отшельника, похороненного тут же, и поселяются в ней.
Романо вскоре умирает, и Родриг, похоронив его, принимает обет
покаяния. В обители его мучает стыд и воспоминания о прошлом,
он впадает в отчаяние и молит дух Романо заступиться за него пе-
ред Господом. Тогда во сне ему является его мать Русилла, кото-
рая призывает его вернуться в мир и освободить Испанию от мав-
ров (то есть как бы превратиться в своего тезку, легендарного
Родриго по прозвищу Сид, главного героя испанского эпоса). Пос-
ле долгих странствий по стране, не узнанный никем Родриг при-
ходит в монастырь, где его благословляют на подвиги и посвящают
в священнический сан под именем отца Маккавея, затем он орга-
низует восстание против захватчиков, участвует в избрании ново-
го христианского короля Испании, своего кузена Пелайо, встреча-
ется с графом Юлианом и Флориндой, примиряется с ними и в
решающий момент, вскочив на своего старого боевого коня, с ме-
чом в руках, увлекает повстанцев в бой, где они побеждают мавров.
После битвы Родриг исчезает, и только много лет спустя в далеком
монастыре находят его могилу.
Маловероятно, чтобы огромная по объему и достаточно сложная по языку
поэма Саути явилась исключением из общего правила Напротив, Пушкин,
скорее всего, начал читать «Родерика, последнего из готов» именно потому, что
мог сверяться с достаточно точным и полным французским переводом
11 Романсы о короле Родриго упоминаются, например, в «Дон Кихоте»
(Сервантес Мигель де Собр. соч. В 5 т. / Под рсд и со вступ. статьей
Ф.В. Кельина Т. 2. Дон Кихот Ламанчский М., 1961. С. 281—282). Во Фран-
ции они были известны по прозаическому переложению в «Bibliotliique
universelle des romans» (Pans, 1782 Vbl VII. P 3—136 — Библиотека Пушкина.
№ 647. С. 169), а также no сборнику Абеля Гюго (Hugo Abel. Romances hislo-
nques. Pans, 1822)
Испанские переложения Пушкина
161
В НИР Пушкин доводит повествование только до того момен-
та, с которого у Саути начинается основное действие. Как видно,
героический пафос поэмы Пушкина увлечь не смог, и он потерял
всякий интерес к ее банальному романтическому сюжету, перегру-
женному невероятными и часто нелепыми событиями.
Как Н.В. Яковлев, так и В.А. Сайтанов называют НИР сокра-
щенным переводом «Родерика, последнего из готов», что представ-
ляется явным преувеличением. Приведенные самим Яковлевым
параллельные места двух текстов отнюдь не подтверждают его вы-
вод, что «почти каждое слово пушкинского романса мы находим у
Соути»14. Лишь несколько строф в первой и в самом начале второй
части НИР (19 стихов из 112) так или иначе соответствуют перво-
источнику:
Мавры хлынули потоком На Испанские брега	The Mussulmen upon Ibena’s shore Descend .
Бился он все восемь дней — Он сперва хотел победы, Там уж смерти он алкал.	Bravely tn that eight-day’s fight The King had striven,—for lhe victory first <.. > then desperately in search of deaih
И кругом свистали стрелы, Не касаяся его,	The arrows passed him by <...> The spear-point piersced him not, the scymitar
Мимо дротики летали, Шлема меч не рассекал.	Glanced from his helmet
Напоследок, утомившись, Соскочил с коня Родрик, Меч с запекшеюся кровью От ладони отклеил,	<...> From the horse he dropt, < ..> and let fall the sword, whose hilt Clung to his palm a moment ere it fell Glued there with Moonsh gore.
Бросил об земь шлем пернатый И блестящую броню. И, спасенный мраком ночи,	His homed helmet and enamelled mail He cast aside, and <...> Stole, like a thief in the darkness, from the field.
С поля битвы он ушел.	Evening closed round to favour him.
< .> Короля опередила Весть о гибели его. (3, 305—306)	<...> wheresoe’er he went The tidings of defeat had gone before15.
N Яковлев Н В Из разысканий о литературных источниках в творчестве
Пушкина. С. 153.
15 The Poetical Works of Robert Southey. P. 385—386. Ср.: Яковлев H В. Из
Разысканий о литературных источниках в творчестве Пушкина С. 154
162
А Долинин Пушкин и Англия
Очевидно, что Пушкина вдохновили лишь некоторые вырази-
тельные подробности в описании битвы у Саути. В остальном же
он вольно, без какой-либо лексической и синтаксической опоры на
первоисточник, пересказывает сюжет поэмы, причем чем дальше,
тем больше от него отклоняется. Как заметил еше Н В. Яковлев, из
сюжета устраняется монах Романо; Родриг(к) находит не могилу
отшельника, а его труп, который он и предает земле, во сне ему
является не мать, а отшельник, «чьи останки / Он усердно схоро-
нил» (3, 308) и который за это доброе дело заступился перед ним
перед Всевышним16. К этому следует добавить, что у Саути полно-
стью отсутствует тема искушения Родрига дьяволом, который в
НИР «мутит» сон героя «виденьями ночными», сокрушает дух его
«упоением соблазна» и «шепчет в уши звуки битвы / Или страст-
ные слова» (3, 308). В черновой рукописи стихотворения эта тема
развита еше сильнее, ибо здесь добавлены две строфы, где упоми-
нается соблазненная Родригом дочь графа Юлиана, которую у
Пушкина зовут не Флоринда, как в поэме Саути, а Кава, как в боль-
шинстве испанских хроник и романсов:
Лишь уснет, ему приснятся
Графской дочери черты.
Перед ним мелькает Кава,
Каву снова видит он.
Очи полны думой гордой.
Благородное чело,
И младенчески открыто
Выраженье детских уст. (3, 426)
Поскольку никаких прямых источников НИР, кроме поэмы
Саути, до сих пор найдено не было, принято считать, что все от-
клонения от ее сюжета и перемена смысловых акцентов — это ори-
гинальные пушкинские решения, которые в последнее время ста-
ли прямо связывать с его религиозными поисками 1835—1836
16 Сюжетная линия, связанная с похоронами отшельника и его заступни-
чеством за Родрига, восходит к популярному в античности преданию о древ-
негреческом поэте Симониде, который, как пишет Цииерон в трактате «О
дивинаиии» (De Divmanone Liber I, XXVII, 56), «однажды, увидев труп незна-
комого ему человека, лежавший на дороге, предал его земле Симонид соби-
рался в скором времени совершить плавание по морю И вот во сне ему явил-
ся тот, кого он похоронил, и предупредил его, чтобы он не ездил, если же
поедет, то погибнет при кораблекрушении И Симонид отказался от поездки,
а другие, отплывшие на том корабле, все погибли» (Цицерон М.Т Философ-
ские трактаты / Отв ред . сост , авт вступ ст Г.Г Майоров М. 1985 С. 213)
Испанские переложения Пушкина
163
годов. «Пушкин, — резюмирует И.З. Сурат, — отходя от Саути,
выстраивает свой оригинальный сюжет, герои, ступивший на путь
христианского аскетизма во спасение души своей, вознагражден
Богом за свои духовные борения»17.
Между тем сама же И.З. Сурат недавно отметила, что Пушкин
опирался не только на «Родерика, последнего из готов», но и на
пространные авторские примечания к поэме, где приведены фоль-
клорные «рассказы о короле Родриго»18. «Эти рассказы, сохранив-
шие простодушие и занимательность народного вымысла, отложи-
лись в сюжетах и “Чудного сна”, и "Родрика”»,— констатирует она,
утверждая при этом, что соприкосновение с фольклорным материа-
лом «послужило только внешним поводом для лирики, для созда-
ния двух стихотворений, связанных единой лирической темой и
отразивших момент или целый этап внутренней жизни их автора»19 20.
Как нам представляется, И.З. Сурат, увлеченная своей концеп-
цией, явно недооценила значение тех «рассказов», которые Пуш-
кин прочитал в комментариях к «Родерику, последнему из готов».
Туда Саути включил, помимо прочего, английский перевод семна-
дцати глав из средневековой испанской хроники, посвяшенных
судьбе короля Родрига после бегства с поля битвы; эти же главы
напечатаны в качестве отдельного приложения к французскому
переводу «Родерика, последнего из готов»2". Взятые вместе, они
составляют связную христианскую легенду о кающемся короле-
грешнике, который, погубив себя и свою страну, добровольно при-
нял наказание, ушел от мира, претерпел страдания и искушения и
спас свою душу, — легенду, которую можно считать важнейшим
источником как НИР, так и ЧС. В то время как Саути в своей поэме
не воспользовался этой легендой, приведя ее лишь как курьезный
пример средневековых предрассудков, Пушкин, напротив, обратил
на нее самое пристальное внимание и заимствовал из нее целый ряд
ситуаций, мотивов и образов.
Согласно легенде, судьба несчастного корочя-грешника после
поражения от мавров и бегства с поля битвы складывалась следу-
ющим образом.
Бросив корону и доспехи, сокрушенный Родриг приходит в
Уединенную обитель, где находит распятье и, преклонив перед ним
колена, молит Господа о прощении. В этой обители скрывается от
17 Сурат ИЗ Жизнь и лира. О Пушкине М . 1995. С. 100—101.
18 Сурат И «Родрик»: житие великого грешника// Новый мир 1997. № 3.
С 189
14 Там же С 190—191
20 The Poetical Works of Robert Southey P 477—487, Extrait d'une vicillc
iegende romanesque coneernant de Roi Rodcrick // Oeuvres poetiques de Robert
Soul hey. W>1 3 P 145-203.
164 А. Долинин. Пушкин и Англия
мира отшельник, святой старец, доживший почти до ста лет и чу-
десным образом знающий, что ровно через три дня он должен уме-
реть. Родриг исповедуется старцу в грехах («il se confessa й lui, et 1щ
raconta tout ce qui le consernait»), и тот, сообщив королю о своей
скорой смерти, накладывает на него строжайшую епитимью. Род-
риг должен, похоронив старца, занять его место и в течение года
соблюдать пост, неустанно молиться и целыми днями сидеть без
движения на камне. Через три дня, как и было предсказано, старец
умирает и Родриг начинает свое покаяние, во время которого дья-
вол подвергает его различным искушениям. Первый раз лукавый
является королю под видом другого отшельника и пытается убедить
его, что старец, наложивший на него епитимью, не был святым и
не обладал даром предвидения, на что Родриг отвечает- «Он знал
час своей собственной смерти» Затем дьявол является к нему в
обличье молодого послушника, который безуспешно соблазняет
его яствами и королевскими почестями. В ответ на молитвы Род-
рига к нему с небес нисходит Святой Дух, принявший облик «не-
коего почтенного старца, облеченного в белую ризу» («un vjeillard
vdndrable, vetu d’une robe blanche»), который утешает его и обещает
спасение, причем Родриг понимает, что это небесное видение, и
становится на колени перед пришлецом («il s’agenouille devant lui et
pleure»). После этого дьявол придумывает для Родрига все более и
более сильные искушения. К нему является граф Юлиан с испан-
скими воинами, просит у него прощенья и умоляет снова принять
корону, возглавить войско и спасти Испанию. Когда Родриг отка-
зывается, перед его глазами разворачивается ожесточенная битва с
маврами, воины-христиане зовут его к себе, и он, рыдая, едва сдер-
живается от соблазна подвига и власти Наконец, короля искушает
прекрасная Кава — она приходит к нему и рассказывает, что ей
было чудное виденье: святой старец в белой ризе якобы объявил ей,
что она должна отправиться к Родригу в обитель, дабы зачать от
него сына. Кава соблазняет короля своей красотой, раздевается
перед ним, расчесывает свои прекрасные золотые волосы, ложит-
ся, нагая, на расшитые золотом подушки. Родриг не может отвес-
ти от нее глаз и готов уже поддаться искушению, но в последний
момент все-таки взывает к Господу, и Кава низвергается с горы в
море. К Родригу снова является Святой Дух в обличье старца в бе-
лой ризе — он корит грешника за слабость и обещает, что вскоре
он увидит небесное знамение и совершит паломничество к месту
последнего покаяния и успокоения. Следуя за чудесным белым
облаком, Родриг отправляется в путь, посещает еще одного преста-
релого отшельника, а также какого-то святого аббата в монастыре
и приходит в некую древнюю обитель, конечную цель своего стран-
ствия. Настоятель этой обители, еще один святой старец, чудесным
Испанские переложения Пушкина
165
образом — опять-таки от Святого Духа — узнает о приходе палом-
ника, исповедует его и обещает наложить на него последнюю епи-
тимью. После долгих молитв старца голос с небес возвещает ему,
что Родриг должен заживо лечь в могилу вместе со змеей о двух
головах, что бедный король с радостью исполняет. Змея медленно
выгрызает великому грешнику сердце и, как изящно сказано в од-
ном испанском романсе о нем, «то, чем он грешил так много»21, и
душа Родрига, искупившего свои грехи, отправляется на небеса. Об
этом возвещает чудо — в момент его смерти колокола в церквах
начинают звонить сами, без звонаря.
Прежде всего нельзя не заметить, что заключительный эпизод
НИР —то самое потустороннее видение, в котором В.А. Сайтанов
усмотрел «рассказ о важнейшем происшествии во внутреннем мире
поэта», — прямо перекликается с двумя эпизодами легенды, в ко-
торых Родригу является святой старец в белом одеянии22. Правда,
Пушкин несколько рационализировал чудесное, отождествив стар-
ца не со Святым Духом, а с умершим отшельником и введя моти-
вы мотивы заступничества и воздаяния за богоугодное дело23, но
совпадение подробностей не оставляет никаких сомнений в том,
что он отталкивался именно от этих эпизодов. Как и в легенде,
старец у Пушкина одет в белую ризу, Родриг повергается перед ним
ниц и, по его велению, покидает обитель.
В отличие от Саути, Пушкин сохраняет дух легенды, лишая
героя спутников и помощников. Его король должен пережить па-
дение и ошутить страшную тяжесть своей греховности в полном
одиночестве, наедине с самим собой и с Богом, — он вверяет себя
«Господней воле» и отправляется в путь, который указан ею, а не
искушающим его бесом мирской власти и славы. Как кажется, за-
пись на черновике НИР: «Родриг спасается в пещере один. Его
сны, искушения» (Акад. НЕ 2, 965), — в которой обычно видят
программу стихотворения, представляет собой краткий конспект
тех частей легенды, которые Пушкин положил в основу последних
строф второй части текста, где рассказывается об искушении Род-
Рига: те же соблазны, которые «бес <...> шепчет в уши» пушкинс-
кому герою, — «звуки битвы» и «страстные слова», то есть соблазн
Марса и соблазн Эроса, — мучают короля и в испанской хронике.
Сервантес Мигель де. Собр соч.. В 5 т М , 1961. Т. 2 С 282
Этот образ, в свою очередь, восходит к Откровению Святого Иоанна
Богослова, где «белые одежды» — это символ вечной жизни, дарованной пра-
ведникам (3: 4—5); небесный престол Господа окружают двадцать четыре стар-
Ua. «которые облечены были в белые одежды» (4 4)
23 Любопытно, что на мотиве воздаяния за добрые дела, но уже без
Сверхъестественного элемента, строится весь сюжет «Капитанской дочки»
166 Л. Долинин Пушкин и Англия
Опираясь на два противоречаших друг другу источника, по-
разному трактуюших тему спасения души, — на христианскую ас-
кетическую легенду о каюшемся грешнике и на романтическую
поэму, где тот же герой искупает вину не умерщвлением плоти, а
мирскими подвигами, — Пушкин в НИР пытается совместить обе
трактовки и создать новую, «гибридную» версию сюжета. Из экс-
позиции поэмы Саути он берет несколько ярких поэтических об-
разов и фабульную схему, но при этом добавляет к ней ряд элемен-
тов, которые приближают его версию к легенде и придают ей черты
христианского мифа (молитвы, искушения и потустороннее виде-
ние Родрига). Характерно, что Пушкин заканчивает (или обрыва-
ет?) НИР в той самой точке, где сюжет поэмы и сюжет легенды
полностью расходятся: если у Саути Родриг возвращается в мир и
вступает в борьбу за освобождение родины, то легенда однознач-
но отвергает такую возможность как очередное искушение дьяво-
ла (вспомним эпизод, когда испанские воины умоляют короля
вступить в битву с маврами, разворачивающуюся у него на глазах,
но он остается верен обету).
«Господня воля», явленная Родригу в НИР, казалось бы, под-
готавливает развитие сюжета, подобное версии Саути: король-
грешник у Пушкина должен вернуться в мир, чтобы победить вра-
гов и тем самым обрести спасение:
И вещал ему угодник1
«Встань — и миру вновь явись.
Ты венец утратил царский.
Но господь руке твоей
Даст победу над врагами,
А душе твоей покои» (3, 308)
Однако в свое время Н.И. Черняев заметил, что слова угодни-
ка можно понимать и аллегорически. «Предвещая ему победу над
врагами, св. старец разумел, вероятно, не мавров и не изменников,
сводивших с Родригом свои личные счеты, а его греховные помыс-
лы и пагубные внушения дьявола»24. Такому прочтению, правда,
противоречит сама военная метафора «дать победу руке», которая
подразумевает вполне реальные битвы с вполне реальными против-
никами. а никак не борьбу с сатаной, но оно вскрывает внутрен-
нее противоречие НИР, отражающее противоречие между двумя
его источниками: с одной стороны, Пушкин вслед за легендой ве-
Черняев Н И. Критические статьи и заметки о Пушкине Харьков, 1900.
С 504
Испанские переложения Пушкина 167
дет своего героя к покаянию, мукам и смерти, причисляя «звуки
битвы» к дьявольским искушениям, а с другой, не может полно-
стью освободиться от инерции романтического эпоса, которая тре-
бует возвращения Родрига в мир героических деяний. По-видимо-
му. Пушкин прекратил работу над НИР именно потому, что в
дальнейшем развитии сюжета контаминация двух его версий ока-
зывалась невозможной, а выбор одного из двух альтернативных
путей героя разрушил бы художественную логику уже написанных
частей текста. Косвенным аргументом в пользу нашего предполо-
жения служит черновой набросок ЧС, смысл которого проясняет-
ся только при сопоставлении его с легендой о покаянии короля
Родрига.
То, что именно легенда явилась главным (и, скорее всего, един-
ственным) источником ЧС, не вызывает никаких сомнений25. Как
мы видели, «некий старец в белой ризе» упоминается в ней трижды.
Два раза он является Родригу, дабы его утешить, укрепить и наста-
вить на путь истинный; кроме того, в эпизоде, когда героя пытает-
ся соблазнить красавица Кава, она, чтобы обмануть его, рассказы-
вает, что тоже видела во сне старца в белом облачении. Согласно
легенде, этот старец есть антропоморфное воплощение Святого
Духа, посланник неба, через которого христианину в видениях и
снах сообщается Господня воля. Если в НИР Пушкин мотивирует
видение Родрига его молитвой за усопшего отшельника, с которым
и отождествляется сам старец, то в ЧС он прямо следует за леген-
дой: вестник здесь — это не дух усопшего, а впервые увиденный
нарратором провозвестник воли Божьей, причем слово «некий»
точно соответствует неопределенным артиклям английского и
французского источников. Неясным остается лишь вопрос о том,
кому на этот раз у Пушкина посылается «чудный сон» или, иными
словами, кто является нарратором ЧС, — вопрос, имеющий важ-
нейшее значение для уяснения пушкинского замысла и интерпре-
тации текста, но не получивший до сих пор удовлетворительного
ответа.
3.	ЧС: проблема нарратора и жанра
Учитывая источник ЧС, мы можем без колебаний отвергнуть
как гипотезу В.А. Сайтанова, приписавшего видение старца самому
25 Отметим также едва ли случайную перекличку начала отрывка с первой
строкой стихотворения С П Шевырева «Сон» (1827). «Мне Бог послал чудес-
ный сон» (Поэты 1820—1830-х годов / Общ ред Л Я Гинзбург Л , 1972 Т 2
С 153)
168
А Долинин. Пушкин и Англия
Пушкину, так и нелепое предположение В.П. Старка, посчитавшего
нарратором текста графа Юлиана, презренного предателя и погуби-
теля Испании, которому, какой по непонятной причине считает,
высшая воля дарует прошение26. Сопоставление ЧС с его источни-
ком, казалось бы, подтверждает высказанное век назад предположе-
ние Н.И. Черняева, что рассказ о чудном сне мог бы принадлежать
самому Родригу27, поскольку именно ему в легенде дважды являет-
ся старец в белой ризе. Однако та информация о нарраторе, которая
содержится в тексте, противоречит такому истолкованию. Прежде
всего обращает на себя внимание тот факт, что он имеет право ис-
поведовать и давать разрешенье от грехов («Грешникдолгожданный
/ Наконец к тебе придет / Исповедовать себя / И получит разреше-
нье» (3,427), — говорит ему старец), и, следовательно, его ни в коем
случае нельзя отождествлять с кающимся Родригом28. Скорее Род-
риг — это тот «великий грешник», который должен прийти на ис-
поведь и «получить разрешенье», что точно соответствовало бы
сюжету легенды. Тогда в нарраторе ЧС следует видеть некоего испо-
ведника Родри га — то есть не лирического героя, а персонажа, наде-
ленного признаками праведности и святости, — по-видимому, свя-
щенника или монаха. Сам текст содержит несколько указаний на
его праведность: старец благословляет нарратора и обещает ему
царствие небес как заслуженную награду («Скоро, скоро удостоен /
Будешь царствия небес»); его речь стилистически окрашена молит-
венно-литургическим синтаксисом и лексикой («Сон отрадный,
благовеший <...> Казни вечныя страшуся, / Милосердия надеюсь»);
ключевые метафоры текста, уподобляющие смерть отдыху после
76 Старк В П Притча о сеятеле и тема поэта-пророка в лирике Пушкина
//Пушкин Исследования и материалы. Д , 1991. Т. XIV С. 64
27 Черняев Н.И Критические статьи и заметки о Пушкине С. 504.
Связывая замысел ЧС не с легендой, а с «Родериком, последним из го-
тов», И 3 Сурат полагает, что священнический сан нарратора дает основания
отождествить его с героем поэмы Саути, который, по ее словам, «будучи свя-
щенником, исповедует и причашает умирающего графа Юлиана — бывшего
своего врага» (Сурат Я. «Родрик» житие великого грешника С 189—190) Этот
аргумент не представляется нам убедительным, поскольку «отеи Маккавей» (он
же Родерик) у Саути не получает никаких предвещаний о приходе к нему «ве-
ликого грешника», напротив, он сам отправляется к графу Юлиану, чтобы
убедить его вернуться в христианскую веру Когда же Юлиан перед смертью
от ран, полученных в битве с маврами, раскаивается в своих грехах и прини-
мает причастие, Родерик не исповедует умирающего, а называет себя и про-
сит у него прощения за то. что был «виновником его вины» «Grant thy
forgiveness, Julian, ere thou diest1 / Behold the man who most hath injured thee11
Roderick, the wretched Goth, the guilty cause / Of all thy guilt, the unworthy
instrument / Of thy redemption, kneels before thee here, / And prays to be forgiven!»
(The Poetical Works of Robert Southey P 437)
Испанские переложения Пушкина
169
пути или трудов и концу плавания («Путник, ляжешь на ночлеге, / В
пристань, плаватель, войдешь, /Бедный пахарь утомленный, / От-
решишь волов от плуга / На последней борозде» — 3,427), восходят
к библейской сакральной метафорике, и прежде всего к словам
Исайи о смерти праведника: «Праведник умирает. <...> Он отходит
к миру; ходящие прямым путем будут покоиться на ложах своих»
(57: 1—2; ср. также: «[Господь] приводит <...> к желаемой приста-
ни» (Пс. 106: 30); «кто пашет, должен пахать с надеждою» (1 Кор. 9:
10); «не отвязывает ли каждый из вас вола своего или осла от яслей
в субботу, и не ведет ли поиты>(Лк. 13: 15); «никто, возложивший
руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Цар-
ствия Божия» — Лк. 9: 62).
В источнике ЧС — испанской легенде о Родриге — образу пра-
ведника-исповедника соответствуют два функционально сходных
персонажа: старики-отшельники, исповедующие «великого греш-
ника» и накладывающие на него епитимью в начале и в конце его
покаяния. Хотя «старец в белой ризе» в связи с ними не упоми-
нается, оба они, как подчеркивает легенда, общаются со Святым
Духом и получают от него чудесные предвещанья. Первому из них,
столетнему старцу, Святой Дух открывает «час его смерти», и тот
радостно готовится ее принять (причем именно это, согласно ле-
генде, является доказательством его святости), а второму сообщает
о приходе к нему в обитель некоего паломника, который оказыва-
ется королем Родригом. По замыслу Пушкина, нарратор ЧС, как
кажется, должен был представлять собой амальгаму двух персона-
жей легенды, поскольку он узнает одновременно и о своей скорой
кончине, и о предстоящей исповеди «великого грешника». Вероят-
но, Пушкин хотел создать собирательный образ уставшего от жиз-
ни престарелого праведника, который, судя по намекам в тексте,
давно молил Бога о смерти:
Он сказал мне: «Будь покоен,
Скоро, скоро удостоен
Будешь царствия небес <...>»
Сон отрадный, благовещий —
Сердце жадное не смеет
И поверить и не верить.
Ах, ужели в самом деле
Близок я к моей кончине? (3, 427)
Что же касается самого «чудного сна», то он просто переадре-
суется от Родрига этому персонажу, что позволяет Пушкину, с од-
ной стороны, передать присущую легенде «поэтическую» веру в
I 70 А. Долинин. Пушкин и Англия
сверхъестественное, а с другой — наделить нарратора не противо-
речащим источнику психологическим опытом, который мотивиро-
вал бы его эмоциональное состояние и способность к предвидению
грядущих событий.
Если наше решение проблемы нарратора в ЧС верно, то оно в
корне меняет привычные представления о жанре наброска. Перед
нами тогда не эпическое повествование, продолжающее НИР, и не
лирическое стихотворение, а драматический фрагмент или, точнее,
монолог персонажа, открывающий сцену или, быть может, «ма-
ленькую трагедию». Зная сюжет легенды о Родриге, логично пред-
положить, что его естественным продолжением Пушкин должен
был мыслить появление короля и его диалог со старцем-исповед-
ником — то есть что-то вроде диспута «великого грешника» и пра-
ведника, наподобие спора Священника и Вальсингама в «Пире во
время чумы». На возможность такого продолжения, как кажется,
прямо указывает вопрос, завершающий монолог: «Кто там идет?»
(3, 427). Конечно же, это не мистическое вопрошание в потусто-
ронность, как фантазирует В.А. Сайтанов, а стандартная драматур-
гическая реплика, обычно предваряющая появление нового дей-
ствующего лица. За ней, по законам драматического жанра, должна
последовать ремарка «Входит такой-то» и ответ входящего (ср. в
«Скупом рыцаре»: «Альбер. Кто там? (Входит жид.) Жид. Слуга
ваш низкий» — 5, 288—289).
В этой связи обращает на себя внимание графика и место ав-
торской пометы в рукописи ЧС, где имя «Родриг» написано в пря-
мых скобках под последней строкой наброска (а не на полях, как
ошибочно указал Б.В. Томашевский29) и подчеркнуто прямой чер-
той (обычное для Пушкина обозначение курсива). Как показал
выборочный просмотр пушкинских рукописей 1830-х годов, подоб-
ное написание никогда не используется в них для заглавий произ-
ведений, а встречается только в трех случаях:
1)	подзаголовки, которые отсылают к конкретному источнику (на-
пример, ПД 187. «Из Ксенофана Колофонского», «Из Афенея»;
ПД 203 «Из Анакреона» и т п ),
2)	драматургические ремарки;
3)	рабочие пометы (такие, например, как «вставка» или «план»)
Таким образом, редакторскую конъектуру Н.В. Измайлова,
который в академическом собрании дал отрывку заглавие «Родриг»,
никак нельзя считать обоснованной. Имея в виду устойчивые
29 Пушкин А С Стихотворения В 3 т / Вступ часть, подгот текста и
примеч Б В. Томашевского Л , 1955 Т 3 С. 881
Испанские переложения Пушкина 17 I
особенности пушкинской графики, в помете правильнее видеть
либо усеченную драматургическую ремарку (типа «Входит Родриг»),
либо отсылку к установленному выше источнику сцены — к испан-
ской легенде о Родриге.
4.	ЧС: проблема замысла
Поскольку НИР и ЧС связаны общим источником, но разли-
чаются по жанру, можно предложить два вероятных варианта ре-
конструкции пушкинского замысла.
[а]	Не исключено, что Пушкин мог набросать ЧС как начало
драматической сцены, которую он впоследствии намеревался за-
кончить и вставить в НИР. Включение драматизированных сцен в
нарратив характерно для нескольких поэм зрелого Пушкина, на-
чиная с «Цыган». Именно так вводятся диалоги в «Полтаве», в
«Тазите», в «Анджело». Характерно, что, обдумывая план поэмы о
русской девушке и черкесе, Пушкин первым делом набросал не-
сколько строк драматического диалога четырехстопным рифмован-
ным хореем («Полюби меня, девица < .> Что же скажет вся стани-
ца?» — 4, 296) Жанровыми особенностями, возможно, объясняют-
ся и формальные различия НИР и ЧС Если повествование в НИР
строится по модели Карамзина, то драматический монолог в ЧС
ориентирован на катенинский перевод романсов из «Сида», кото-
рые Пушкин в рецензии назвал «простонародной хроникой, столь
любопытной и поэтической» (7, 184). Одна сцена — объяснение
героя и Химены — дана у Катенина в драматической форме и пе-
реведена рифмованными стихами; единичные рифмы, кроме того,
время от времени встречаются и в самом повествовании («Потупив
глаза, сидит, / За порог ногой не ступит / И ни с кем не говорит»,
«Как достойных уважать < ..> Дерзновенным отомщать». «Шел
одетый он быком <...> Ехал на осле верхом», «Был он церкви кар-
динал <„.> Рать на Сида высылал», «Всем я должен одному < .>
Сиду вашему, ему», «Меч булатный и коня / Рыцарь примет от
меня», «В год из царского добра / Сорок марк ей серебра», «Меж-
ду братьев разделил <...> Дочь свою ты позабыл»50 и т п.), причем
среди них, как у Пушкина, есть рифма тавтологическая (ср. «Что
его поруган дом; / Дом поруган старый, храбрый, / Лайнецов из-
вестный дом»51 и «И страшуся и надеюсь / Казни вечныя страшу-
то Катенин ПА Избранные произведения / Вступ ст , подют текста
и примеч ГВ Ермаковой-Битнер М;Л. 1965 С 130. 132. 150, 153, 154.
158, 159
11 Там же С. 129.
I 72 А Долинин Пушкин и Англия
ся, / Милосердия надеюсь»). Таким образом, сама форма ЧС, в
которой В.А. Сайтанов усмотрел беспрецедентную для Пушкина
торопливость, спешку, выдающую его необычайное душевное вол-
нение, имеет вполне определенный литературный прецедент. От-
талкиваясь в ЧС не от поэмы Саути, а от испанской «простонарод-
ной хроники», Пушкин подхватывает и развивает приемы Катени-
на, чтобы стилизовать монолог под испанский фольклор или
староиспанскую драму, которая, как ему было прекрасно извест-
но, отличалась свободным сочетанием различных стиховых форм
и не требовала, как он отмечал еще в письме к издателю «Москов-
ского вестника», «единства слога» (7, 52). Если допустить, что Пуш-
кин намеревался продолжить НИР (что, впрочем, само по себе
весьма проблематично), то драматическая сцена в таком «просто-
народном» стиле вполне могла предназначаться либо для нового ва-
рианта второй части поэмы (приход героя в пещеру отшельника),
либо для ее финала, где, наверное, рассказывалось бы, как в леген-
де, о завершении пути Родрига и о его смерти
[6]	Более вероятным, однако, представляется предположение,
что ЧС — это черновой набросок не драматизированной вставной
сцены для НИР, а параллельной обработки того же сюжета о Род-
риге в ином, драматическом жанре. Об этом прежде всего свиде-
тельствует сам тип монолога, который похож на интродукцию пье-
сы Его произносит действующее лицо, которого нет и не может
быть в известных нам частях НИР; он явно подготавливает выход
на сцену другого персонажа — «великого грешника» Родрига, ко-
торый на исповеди должен был бы. как в легенде, рассказывать
старому отшельнику историю своего преступления, падения и
покаяния — то есть излагать содержание первых частей НИР рет-
роспективно. Подобное построение начала сцены неоднократно
встречается в драматургии Пушкина. Напомним, что именно так
начинается сцена «Ночь. Келья в Чудовом монастыре» в «Борисе
Годунове», которую открывает монолог Пимена, предваряющий
введение главного героя драмы; этот же прием Пушкин использу-
ет в начале «Моцарта и Сальери», где монолог Сальери предваряет
первое появление Моцарта, в сцене III «Каменного гостя», где мо-
нолог Дон Гуана предшествует первому появлению Доны Анны, а
также в «Русалке» (последняя сцена на берегу) и в «Сценах из ры-
царских времен» (возвращение Франца в родной дом). В пользу
этого предположения говорит и дублирование в обоих текстах взя-
того из легенды образа старца, облаченного в белую ризу, ибо едва
ли можно допустить, что Пушкин намеревался использовать его
дважды в пределах одной поэмы. Это дает некоторые основания
считать, что, заинтересовавшись мифом о короле Родриге, он не-
которое время рассматривал две жанровые возможности для его
Испанские переложения Пушкина
173
обработки — эпическую и драматическую и в какой-то момент
набросал начало драмы или драматической поэмы, как альтерна-
тиву НИР.
Сопоставление НИР и ЧС с их источниками отчетливо выяв-
ляет направление развития пушкинского замысла и его внутрен-
нюю логику: в первой части НИР Пушкин следует за поэмой Сау-
ти, затем все дальше отходит от нее, обращаясь к легенде, и,
наконец, в ЧС опирается уже исключительно на «простонародную
хронику» По-видимому, именно чтение первых глав «Родерика,
последнего из готов» дало импульс замыслу НИР, но в процессе
работы над сюжетом Пушкин познакомился с оригинальной леген-
дой о кающемся короле, которая показалась ему более «любопыт-
ной и поэтической», нежели ее переделка у Саути, и попробовал
интегрировать оба источника Можно думать, что получившаяся в
результате «скрещивания» источников комбинация событий и мо-
тивов его чем-то не удовлетворила, и тогда он решил обработать
сюжет заново, приблизившись к поэтике и религиозному духу ле-
генды, — обработать в драматическом жанре, в иной, более свобод-
ной стиховой форме и уже без всякой опоры на поэму Саути. ЧС в
таком случае следует рассматривать как синхронную или поздней-
шую филиацию первоначального замысла и датировать предполо-
жительно концом апреля — летом 1835 года.
5.	Проблема интерпретации
Исследователи поздней поэзии Пушкина не раз задавались
вопросом, что же побудило его обратиться к испанской легенде о
короле Родриге. Б.В. Томашевский отнес их к типичным для зре-
лого Пушкина подражаниям и переводам, в которых он «как бы
старается овладеть разными стилями и разными системами, расши-
рить сферу мотивов и литературных методов При этом охотнее
всего он обращается к фольклору разных стран или к произведе-
ниям, близким к народным преданиям»32. Сходную мысль выска-
зал по отношению к НИР и В.Е. Багно, увидевший в нем «не
столько воссоздание в инонациональной культуре конкретного
произведения, сколько создание нового текста, воссоздающего
Томашевский Б.В Поэтическое наследие Пушкина //Томашевский Б В.
Пушкин Работы разных лет М . 1990. С. 245. В комментариях к НИР Б В. То-
машевский, отдадим ему должное, проницательно предположил, что «ис-
точником стихотворения являются предания испанских хроник и народные
легенды о последнем готском короле» (3, 466, ср также Пушкин А С Стихо-
творения В 3 т Т 3 С 869), но не смог указать, каким именно сводом легенд
пользовался Пушкин
174
А Долинин Пушкин и Англия
поэтическую систему иной культуры»31 * 33 *. С мнением Томашевско-
го резко спорил В.А Сайтанов, усомнившийся в том, что испанс-
кие легенды всерьез занимали творческое воображение Пушкина,
и решивший за поэта, что после Жуковского и Катенина обраще-
ние к испанским темам не имело никакого смысла**. Для Сайтано-
ва испанский колорит НИР и ЧС есть лишь маскировка, скры-
вающая личные, исповедальные мотивы. О том, что «за “Родригом”
стоят реальные события внутренней пушкинской жизни», более
осторожно писала и И.З. Сурат35
Хотя общие установки Б.В. Томашевского и В.Е. Багно пред-
ставляются нам более верными, они все же требуют некоторых
уточнений. Безусловно, одной из главных задач Пушкина в 1830-е
годы было создание, по слову Ю.М. Лотмана, «грандиозной кар-
тины мировой цивилизации как некоего единого потока»36, и его
испанские переложения являются ее составной частью. Однако
сама легенда о Родриге, пришедшая к Пушкину через английский
источник, едва ли заинтересовала его только как памятник инона-
циональной культуры, чью поэтическую систему он хотел воссоз-
дать. Скорее, он нашел в ней еще один замечательный пример того,
как народная память в каждой культуре преобразует «низкие исти-
ны» истории в «нас возвышающий обман» мифа и предания, кото-
рые, по его убеждению, соприродны поэтическому преображению
реальности. В принадлежавшем Пушкину экземпляре французско-
го перевода «Истории Испании» английского историка П. Брайан-
да отчеркнут карандашом следующий пассаж о судьбе короля
Родрига после поражения в битве с маврами: «Некоторые испан-
цы верят, что он удалился в убежище отшельника, дабы скрыть
свой стыд и заодно спрятаться от врагов Более вероятно, однако,
что Родриг избежал гибели храброго воина только для того, чтобы
найти постыдную смерть в водах реки Боетис, на берегу которой
нашли его корону, его доспехи и его боевого коня»37. По-видимому,
именно контраст трех версий одного и того же сюжета — «прозаи-
ческой» в историческом труде, героико-романтической у Саути и
религиозно-мифологическои в легенде — и возбудил воображение
Пушкина, ибо игра на подобных противоречиях между «фактом»
31 Багно BE «Родрик» и «Легенда» Пушкина в контексте испанского ро-
манссро С 265—266
м Сайтанов В А. Третий перевод из Саути. С 100.
’’ Сурат И 3 Жизнь и лира О Пушкине С. 99
16 Лотман К> М. Александр Сергеевич Пушкин Биография писателя //
Лотман Ю.М Пушкин. СПб . 1995 С 169
17 Bnand PC Histoire d'Espagne, dcpuis la ddcouverte qui en a 6ti faite par les
Phimciens, jusqu’a la mon de Charles III Pans. 1808 T I P 153—154 (Библио-
тека Пушкина № 674 С 176, de visu)
Испанские переложения Пушкина
175
и преданием весьма характерна для его художественного мышле-
ния. Актуализированная в «Герое», она определяет его стратегию
в «Борисе Годунове», «Анчаре», «Моцарте и Сальери», «Капитан-
ской дочке», и к этому же ряду трансформаций документального
материала следует отнести и НИР. Как и во всех произведениях
данного типа, Пушкин в НИРиЧСзаново разрабатывает легендар-
ный сюжет, как бы обнажая его мифопоэтическое ядро и придавая
ему художественную достоверность. В этом смысле его движение
от «Родерика, последнего из готов» к первозданной легенде имеет
резко полемический характер по отношению к поэме Саути — по-
добно английскому поэту, он решает задачу создания нового мифа
на основе древнего предания, но не разрушает фольклорную кар-
тину мира, а лишь очищает и несколько модернизирует ее.
В НИР, однако, «низкой истине» противопоставляется не ис-
торическое или квази историческое предание, а сюжет религиозного
(христианского) обращения (conversio) как психологического пере-
ворота, перехода от неверия или безразличия к вере38. Подобно
всем сюжетам инициационного комплекса, конверсивные сюжеты,
как правило, имеют трехчленную структуру. Обращение начинает-
ся с духовного кризиса и отказа от привычного modus vivendi, за
которым следует промежуточная, «лиминальная» стадия, когда
обращаемый, осознавая себя падшим и виновным, так или иначе
отъединяется от социального бытия, погружается в себя и впадает
в отчаяние от безвыходности своего положения. Из этого состоя-
ния его обычно выводит некое божественное откровение, явленное
через чудесное событие, потусторонние видения или голоса, вещий
сон или новое чтение сакрального текста (хрестоматийный при-
мер — рассказ в «Исповеди» Блаженного Августина о его обраще-
нии, которое произошло, когда он услышал песенку ребенка, по-
вторявшего слова: «Tolle lege, toile lege», и истолковал их как
посланный Богом приказ открыть наугад Библию, где он нашел
окончательный ответ на все свои сомнения). Подобный внешний
импульс оказывается отправной точкой перерождения, нового ду-
ховного пути, на котором человек рано или поздно обретает цело-
стное религиозное сознание.
Король Родриг у Пушкина проходит две стадии обращения.
Потеряв «царский венец» и не найдя смерти в бою, он осознает
’• Согласно классическому определению У Джеймса в «Многообразии
религиозного опыта», обращение — это «процесс, постепенный или внезап-
ный, посредством которого личность, до того расщепленная и осознававшая
себя несправедливо униженной и несчастной, обретает целостность и осознает
себя справедливо вознагражденной и счастливой, вследствие укрепления свя-
тей с религиозными реальностями» (James W Selected Writings. N Y, 1997
I 76 А Долинин Пушкин и Англия
свою страшную вину, которой, как он уверен, нет прощенья («Все
Родрига проклинают; / И проклятья слышит он. / И с поникшею
главою / Мимо их пройти спешит, / И не смеет даже молвить: /
Помолитесь за него» — 3, 306). Чтобы замолить грехи, король при-
нимает обет покаяния и удаляется в пустынь, в пещеру, но уход от
мира не приносит королю избавления: его терзают искушения, он
впадает в уныние, «полон страха и стыда», «хочет он молиться Богу
/ И не может» (3. 307). От отчаяния его спасает только чудесное
событие — «сновиденье благодатное», в котором он «разумеет»
Божью волю На этом переломном моменте конверсионный сюжет
в НИР обрывается. Мы знаем лишь, что герой отправляется в путь,
но вся третья стадия обращения, собственно «новая жизнь» после
инициального толчка, остается для нас неведомой.
По той же модели Пушкин строит и сюжет «Странника», ко-
торый, как известно, представляет собой переложение первых стра-
ниц аллегорического романа английского пуританина Джона Ба-
ньяна «Путь паломника» («The Pilgrim’s Progress») Греховная жизнь
героя до духовного кризиса уподоблена здесь, как в начале «Ада»
Данте, блужданиям по «долине дикой»3’. За внезапным осознанием
своей виновности, ввергающим грешника в уныние и скорбь (ср.
в НИР: «Он в унынии проводит/Дни и ночи ..» (3, 307) и в «Стран-
нике». «Уныние мое всем было непонятно. <...> Все плакал и взды-
хал, унынием тесним. <...> Пошел я вновь бродить, уныньем изны-
вая» — 3, 310; 311), следует «лиминальная» стадия отторжения от
«дольнего мира», «болезни», полного одиночества. Наконец, по-
добно Родригу, герой получает напутствие свыше — новый путь к
свету, то есть к спасению в вере, ему указует некий «юноша, чита-
ющий книгу», которому у Баньяна соответствует аллегорическая
фигура «Благовестителя», вручающего страждущему христианину
«тетрадь, где на пергамине написаны были следующие слова. Убе-
гай гнева будущего» и направляющего его к «блистательному свету»
” В Первой песни «Ада» жизнь в грехе и заблуждениях, до начала «ве-
ликого пути», уподоблена блужданиям по долине (valle). которая перифрасти-
чески названа также «диким местом» и «диким лесом» (selva sclvaggia, loco
selvaggio): та же метафора встречается и в Пятнадцатой песни («пи smarri' in
una valle» — XV. 50) Любопытно, что пушкинская рифма «дикой/великой»
повторяет рифму, использованную Катениным в его «мастерском», по оценке
Пушкина, переводе Первой песни «Ада» «Ты должен в путь идти другой, ве-
ликой, — <...> Чтоб избежать из сей пустыни дикой» (Катенин ПА Избран-
ные произведения С 194). Возможно, Пушкину было известно замечание
Сэмюэля Джонсона, отметившего поразительное сходство начала «Пути па-
ломника» с началом «Божественной комедии» (Boswell J. The Life of Samuel
Johnson NY., 1931 P. 453)
Испанские переложения Пушкина
177
и «узким вратам»40. Как и в НИР, повествование обрывается здесь
в тот момент, когда герой пытается начать новую жизнь, убегая из
обреченного гибели города, «дабы скорей узреть — оставя те мес-
та, / Спасенья верный путь и тесные врата» (3, 312), — то есть в
момент перехода от промежуточной стадии обращения к заключи-
тельной.
Вплотную к «Страннику» примыкает написанное тем же раз-
мером и с той же системой рифм четверостишье:
Напрасно я бегу к сионским высотам,
Грех алчный гонится за мною по пятам..
Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,
Голодный лев следит оленя бег пахучий. (3, 335)
Как и «Странник», оно строится на традиционной для рели-
гиозных текстов пространственно-моторной символике, которая
придает физическому движению в пространстве значения духовно-
го пути; развернутое сравнение греха с голодным львом в нем,
подобно резко выделенным, эмфатическим сравнениям в «Стран-
нике», ориентировано на топику Библии и «Божественной коме-
дии»41. Первая строка наброска, по всей видимости, указывает, что
его замысел тоже восходит к «Пути паломника», где на вопрос
стражника (аллегория Благоволения), охраняющего вход в «тесные
40 Любопытное и достопамятное путешествие Христианина и Христиан-
ки с детьми к блаженной вечности, чрез многие приключения с разными стран-
ствующими лицами правым путем, где различно изобразуются разные состо-
яния, успехи и шастливой конец души Христианина, к Богу стремящегося //
Сочинения Иоанна Бюниана М , 1819 Ч 1 С. 15 (курсив оригинала). Бань-
ян цитирует слова Иоанна Крестителя «Кто внушил вам бежать от будущего
гнева?» (Мф 3. 7, Лк 3 7), Псалом 118 («Слово Твое — светильник ноге моей
и свет стезе моей» — 118 105) и Нагорную проповедь «Входите тесными вра-
тами; потому что широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и
многие идут ими; Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и
немногие находят их» (Мф 7: 13—14). Пушкинский образ «юноши, читающе-
го книгу» отсылает, как кажется, к Евангелисту Иоанну, чьим атрибутом час-
то является именно книга В иконографической традиции Иоанн, как персо-
наж евангельских сюжетов, неизменно изображается прекрасным безбородым
юношей
41 См прежде всего сравнение дьявола со львом в Первом соборном по-
слании Св Апостола Петра: «...противник ваш диавол ходит, как рыкающий
лев, ища кого поглотить» (5. 8). В Первой песни «Ада» Данте голодный лев.
который, вместе с леопардом и волком, препятствует восхождению героя на
вершину холма, — это олицетворение греха гордыни «...ma non si che paura
non mi desse / la visla che m’apparve d’un leone / Quesli parea che contra me
venisse /con la test’aha e con rabbtosa fame, / si che parea che Гаеге ne tremesse»
(1, 44-48)
178
А. Долинин Пушкин и Англия
врата», кто он такой и куда держит путь, беглец отвечает, что он
несчастный грешник, который направляется «из города Поврежде-
ния <. .> к горе Сионской»42 *. Если спроецировать состояние духа
пушкинского героя, сомневающегося в достижимости избранной
цели, на аллегорический марш рут духовного странствия, представ-
ленного в романе Баньяна, то оно опять-таки соответствует пере-
ходной его стадии, когда новообращенный Христианин, еще не
добежав до «тесных врат», несколько раз сбивается с истинного
пути и едва не погибает под тяжестью грехов в «Болоте сомнения».
Наконец, в стихотворении «Отцы пустынники и жены непо-
рочны...» (3. 337) лирический герой, осознающий себя падшим,
испытывает, как Родриг или Странник, первоначальное воздей-
ствие благодатной «неведомой силы», призыв возлететь сердцем от
«дольних бурь и битв» в «области заочны», когда начинает по-но-
вому повторять старинную молитву Ефрема Сирина. То, что эта
молитва, как особо отмечает Пушкин, читается в церквах «во дни
печальные Великого поста» и, следовательно, приготовляет хрис-
тианина к празднику Преображения и Воскресения, подчеркивает
связь «Отцов-пустынников...» со второй, «лиминальной» стадией
конверсионного сюжета. Она только предвещает внутреннее пре-
ображение личности, или, как пишет Г.А. Лесскис, дает надежду
«на преодоление “алчного греха”, на приобщение при поддержке
“неведомой силы” к тому “свету”, к которому стремился несчаст-
ный странник»41, но отнюдь не свидетельствует об окончательном
обретении целостного религиозного сознания — того «духа смире-
ния, терпения, любви / И целомудрия» (3, 337), об оживлении ко-
торого в своем сердце просит молящийся.
Таким образом, и поэзии Пушкина 1835—1836 годов отчетли-
во выделяется небольшая группа из четырех текстов, в которых
варьируется один и тот же конверсионный сюжет, всякий раз
остающийся незавершенным. Очевидно, что во всех этих текстах,
начиная с НИР, Пушкин описывает инициальный религиозный
опыт, первое побуждение к вере, или, говоря словами предисло-
вия к французскому переводу «Пути паломника», то кризисное,
переломное состояние человека, когда он внезапно чувствует
42 Любопытное п достопамятное путешествие Христианина и Христиан-
ки. С 42 (курсив оригинала) Аллегорический обрат льва, преследующего по
пятам новообращенных христианок в «долине Сени Смертной», появляется во
второй части «Пути паломника» «По сем ободрясь начали продолжать они путь
свой но едва несколько шагов только ступили, как Милосердая, оборотись,
увидела подобие гма за ними бегущего. Оный ревел изо всей силы, так что по
всей долине рев его раздавался (Любопытное и достопамятное путешествие
Христианина и Христианки. //Сочинения Иоанна Бюниана. М.. 1819 Ч. 2
С 165 (курсив оригинала)
11 Лесскис ГА Пушкинский путь в русской литературе. М . 1993 С 513.
Испанские переложения Пушкина
179
«движения сердца своего, <,..> когда подействовало в нем начало
Божией благодати, когда чрез оную уверился он о грехах своих и
беднейшем своем состоянии, приведен ко Господу Иисусу Хрис-
ту, и того руководством отдален от суеты мира»44. Непосред-
ственные отражения религиозного опыта, который носит универ-
сальный, единый для различных конфессий, характер, он обнару-
живает в фольклорных или ориентированных на фольклорное
творчество источниках — в наивной средневековой легенде о ко-
роле Родриго, в простодушной «народной книге» Джона Банья-
на45, в незатейливой молитве, сложенной некогда «отцом-пустын-
ником». Как кажется, именно простота этих христианских тек-
стов, равно как и грубоватая библейская образность, служила
Пушкину залогом подлинности выраженного в них религиозного
чувства. Подтверждением этому служат его статьи и заметки на
религиозные темы, опубликованные в 1836 году в «Современни-
ке». Так, в рецензии на «Собрание сочинений Георгия Кониско-
го, Архиепископа Белорусского» (Современник. 1836. Т. 1. С. 85—
НО) он отмечает, что «проповеди Георгия просты, и даже не-
сколько грубы, как поучения старцев первоначальных; но их
искренность увлекательна» (7, 225). Характерно, что Пушкин пол-
ностью приводит один из духовных стихов Кониского (имеющих,
как он пишет, мало достоинств «в художественном отношении»).
44 Предисловие переводчика к Читателю Христианину//Сочинения
Иоанна Бюниана. М , 1819. Ч 1. С. V—VI
45 С легкой руки Достоевского, назвавшего «Странника» «почти букваль-
ным переложением первых грех страниц из странной мистической книги <...>
одного древнего английского рели! нозного сектатора». где «чувствуется сама
душа северного протестантизма, английского ересиарха, безбрежного мистика,
с его тупым, мрачным и непреоборимым стремлением и со всем безудержем
мистического мечтания» (Достоевский Ф М Поли, собр соч. В 30 т. Л. 1984
Т. 26 С 146), у нас утвердилось не вполне правильное представление о «Пути
паломника» как о сугубо протестантском сочинении Хотя в основе книги Бань-
яна лежит концепция индивидуального, внецерковного спасении души, что
обусловило ее исключительную популярность среди протестантов, сама сказоч-
но-аллегорическая структура повествования позволяет интерпретировать его
как обшехристианскую назидательную притчу, не противоречащую римско-
католическому и православному вероучениям Как отметил Р Саути в предис-
ловии к своему изданию «Пути паломника» (1830), во Франции перевод рома-
на, с небольшими купюрами, коснувшимися аптипаппстских выпадов, вышел
в серии «Маленькая библиотека католика» (цит по The Pilgrim's Progress with A
Life of John Bunyan by Robert Southey. N Y. 1852 P 72). Первый русский перевод
«Пути паломника» был напечатан в типографии Н И Новикова (1782. 1786—
1787), из-за чего он, вместе с другими масонскими изданиями, и 1787 голу попал
под запрет по указу Екатерины II (см об этом: Лонгинов М Н Новиков и мос-
ковские мартинисты М . 1867 С 285), но в 1819 голу был блаюполучио пере-
издан, не вызвав никаких нареканий со стороны православного духовенства
180 А Долинин Пушкин и Англия
аллегорическая образность которого перекликается с конверсион-
ными аллегориями пути у Джона Баньяна.
Как же ты собрался в смертную дорогу’
С чем ты предстанешь правосудному богу?
Путь смертный безвестен и полон разбоя:
Искусного, храброго требует конвоя.
Кто ж тебя поведет и за тебя сразится?
Друг, проводив тебя к гробу, в дом возвратится.
Изнеможешь, пеший таша грехов ношу!
Ах! тут-то нужно иметь подмогу хорошу. (7, 229)
В статье о «славном» Сильвио Пеллико и его книге «Об обязан-
ностях человека» (Современник. Т III С 307—310) он относит
итальянского «кроткого страдальца» к тем избранным «человекам
благоволения», которые в своих творениях приближаются «крото-
стиюдуха, сладостию красноречия и младенческою простотою сер-
дца к проповеди небесного учителя» (7, 322—323). Здесь же он го-
ворит о чтении Нового Завета — книги, обладающей «вечно новой
прелестью», — как верном средстве преодолеть «дух праздности
унылой»: «...если мы, пресыщенные миром или удрученные уны-
нием, случайно откроем ее, то уже не в силах противиться ее сла-
достному увлечению и погружаемся духом в ее божественное крас-
норечие» (7, 322). Очевидно, что в источниках его религиозных
стихов Пушкина-поэта привлекало то, что привлекло Пушкина-
читателя и публициста в проповедях и духовных стихах Георгия
Кониского, в книге Сильвио Пеллико и в Евангелии: «младенчес-
кая простота сердца» и «сладость красноречия».
Рассуждать о том, в какой степени духовный опыт самого Пуш-
кина совпадал с путем его героев, было бы, на наш взгляд, неце-
ломудренно и непродуктивно. Без спекуляций утверждать можно
только одно: все религиозные стихи Пушкина 1835—1836 годов,
относящиеся к выделенной нами сюжетно-тематической группе, в
той или иной степени являют собой стилизацию, попытку овладеть
архаическими языками (испанского эпоса и драмы, агиографии,
аллегорического повествования, молитвы и т.п.), которые он счи-
тал адекватными отраженному в них религиозному опыту. Крайне
важно, что сам этот опыт у Пушкина — в отличие от его источников
и традиционных духовных автобиографий — никогда не изобража-
ется с точки зрения целостного религиозного сознания, прошедше-
го все стадии обращения, но представляется как незавершенный,
открытый процесс, не имеющий художественно представимого
продолжения. Единственное исключение составляет набросок ЧС,
где воспроизводится точка зрения праведника, но это объясняет-
Испанские переложения Пушкина 181
ся, по-видимому, драматическим характером неосуществленного
замысла, предполагавшего ее противопоставление точке зрения
раскаивающегося грешника.
В освоении конверсионного сюжета и соответствующих ему
языков четко прослеживается определенная динамика, отражаю-
щаяся в последовательной смене жанров внутри данной тематичес-
кой группы. Пушкин начинает со стилизованного эпоса в НИР, то
есть с предельной дистанцированности авторской точки зрения от
предмета изображения, затем, вЧС, пробует драматический моно-
лог, после чего переходит к аллегорическому перволичному нарра-
тиву, и только в «Отцах пустынниках...» обращается к лирике, где
каноническая молитва сливается с личным словом автора. Таким
образом, от текста к тексту дистанция между авторским сознани-
ем и описанным в стихах религиозным опытом постепенно сокра-
щается; сюжет обращения грешника, поданный в НИР как чужой
и экзотичный, в конце концов становится «своим», но при этом
переводится в модальность оптатива. Невозможно поэтому согла-
ситься с И.З. Сурат, утверждающей, что в сюжете НИР воплоще-
ны сложившиеся у Пушкина к 1835 году «представления о христи-
анском пути спасения»46. Правильнее, наверное, было бы говорить
об обратном и явно незавершенном движении от поэтического
воплощения фольклорного конверсионного сюжета к формирова-
нию религиозных представлений как спасительной альтернативы
«низким истинам», которая дала бы обоснование неосуществив-
шимся планам Пушкина начать новую жизнь.
Сурат ИЗ Жизнь и лира С. 101
БАЙРОН В ПУШКИНСКОМ ЗЕРКАЛЕ:
ДВА ОТРАЖЕНИЯ
Байрон в зеркале: какое лице странное.
Н.М. Карамзин. Из письма к И. И. Дмитриеву
(10 ноября 1824 г.)
I
В «Отрывках из писем, мыслях и замечаниях», напечатанных в аль-
манахе «Северные цветы на 1828 год», есть загадочная заметка о
русской теме у Байрона, не получившая до сих пор удовлетвори-
тельного истолкования:
Байрон говорил, что никогда не возьмется описывать страну,
которой не видал бы собственными глазами. Однако ж в «Дон
Жуане» описывает он Россию, зато приметны некоторые погреш-
ности противу местности. Например, он говорит о грязи улиц Из-
маила; Дон Жуан отправляется в Петербург в кибитке, беспокой-
ной повозке без рессор, по дурной каменистой дороге. Измаил взят
был зимою, в жестокий мороз На улицах неприятельские трупы
прикрыты были снегом, и победитель ехал по ним, удивляясь
опрятности города: Помилуй бог, как чисто! Зимняя кибитка не
беспокойна, а зимняя дорога не камениста Есть и другие ошиб-
ки, более важные — Байрон много читал и расспрашивал о Рос-
сии. Он, кажется, любил ее и хорошо знал ее новейшую историю.
В своих поэмах он часто говорит о России, о наших обычаях Сон
Сарданапалов напоминает известную политическую карикатуру,
изданную в Варшаве во время суворовских войн. В лице Нимвро-
да изобразил он Петра Великого. В 1813 году Байрон намеревался
через Персию приехать на Кавказ (7, 42; курсив оригинала).
Н.К. Козмин, первым комментировавший заметку, привел по-
английски две строфы из «Дон Жуана» о грязи на улицах Измаила
и о русской кибитке (соответственно Песнь 8, строфа LXXIII, и
Песнь 9, строфа XXX); а также указал, что в четвертом акте траге-
дии Байрона «Сарданапал» (1821) ее герой рассказывает о том, как
во сне ему явились его легендарные предки: Нимврод и Семирами-
да, которую он называет своей бабкой. По мнению Н.К. Козмина,
сцена «действительно немного напоминает одну карикатуру, впро-
Байрон в пушкинском зеркале, два отражения
183
чем изданную не в Варшаве, а в Лондоне», описание которой при-
ведено в книге С.В Козлова «Суворов в его изображениях» (СПб ,
1899) и в «Подробном словаре русских гравированных портретов»
Д.А. Ровинского (СПб., 1887). На ней изображен Суворов, подно-
сящий Екатерине II отрубленные головы польских женщин и де-
тей «после капитуляции Варшавы». «Екатерина, представленная
карикатуристом, — пишет Козмин, — похожа на бабку Сарданапа-
ла, которая являлась своему внуку в виде ужасного призрака, обаг-
ренного запекшейся кровью и попирающего ногами индусские
трупы». Что же касается Нимврода и Петра, то они, указывает ком-
ментатор, «могут быть сопоставлены как основатели двух обшир-
ных империй <...>. Вероятно, Пушкин имел в виду того мрачного
и надменного гиганта, с неподвижными, светящимися глазами и
длинными кудрями, спускающимися на спину, о котором в ужасе
говорит байроновский Сарданапал»1.
Наблюдения Козмина (однако без ссылок на него) повторил,
но только в более сильных формулировках, Д.П. Якубович в «Пу-
теводителе по Пушкину» (1931). Он уже уверенно утверждал, что
Пушкин имел в виду именно ту английскую карикатуру, на кото-
рую очень осторожно указал Козмин, и делал вывод, что в Семи-
рамиде, изображенной у Байрона как «чудовище», Пушкин «дол-
жен был видеть соответствие Екатерине»2. Вслед за Козминым и
Якубовичем аналогичные комментарии к пушкинской заметке
дали Б.В. Томашевский (7, 464), Ю.Г. Оксман3 и И.В.Неми-
ровский4.
М.П. Алексеев попытался рассмотреть замечания Пушкина об
отношении Байрона к России как некую едва намеченную «про-
грамму исследования», которая «не могла быть осуществлена в ус-
ловиях цензурного режима», но не сумел дать ответ на вопрос, «ка-
кие соображения руководили Пушкиным при ее напечатании».
«Трудно сказать, — писал он, — была ли она помещена <...> для
напоминания русскому читателю о запретном для него в этой час-
ти “Дон Жуане” Байрона, должна ли была служить свидетельством
его хорошего знакомства с этой поэмой, или дана была ради со-
1 Козмин НК Примечания к историко-литературным, критическим, пуб-
лицистическим и полемическим статьям и заметкам // Пушкин А С Сочине-
ния Изд Имп. Акад Наук (АН СССР) Л , 1929 Т. IX (2) С 94-95
2 Путеводитель по Пушкину СПб., 1997. С 275
’ Пушкин А.С. Собр соч В 10 т. / Под обшей ред. Д Д Благого Т 6: Кри-
тика и публицистика |Примеч Ю Оксмана! М.. 1962 С 474
4 Немировский И В Образ Петра Великого v Байрона // Образ Петербурга
в мировой культуре Материалы междунар конф (30 июня — 3 июля 2003 г )
СПб., 2003 С. 131-136
184
А. Долинин. Пушкин и Англия
знательной попытки хоть несколько реабилитировать Байрона в
глазах русских официальных кругов?»'.
Предположения М.П. Алексеева выдают полное недоумение
честного исследователя, специалиста по русско-английским лите-
ратурным связям, столкнувшегося с текстом на отлично знакомую
ему тему, прагматику и смысл которого он не может понять. У него
просто не хватает смелости признать, что об отношении Байрона
к России Пушкин говорит вещи в высшей степени странные и во
многом неверные.
Странности текста начинаются уже с замечания о погрешно-
стях Байрона в русских эпизодах «Дон Жуана». Общеизвестно, что
эти эпизоды весьма далеки от исторической и этнографической
достоверности, и если бы Пушкин хотел указать на ошибки и ана-
хронизмы поэмы, он имел возможность без труда выбрать несколь-
ко бесспорных примеров. Вместо этого он по какой-то причине
укоряет Байрона за то, в чем английский поэт, по сути дела, непо-
винен. Из описаний взятия Измаила в поэме абсолютно ясно, что
штурм происходит зимой: в строфах CXXVIII—СХХХ Восьмой пес-
ни говорится о морозе и «суровом времени года» («les rigueurs de la
saison»* 6); в строфе XLII Девятой песни Петербург, куда едет Дон
Жуан (кстати, не по «каменистой», как в цитате у Пушкина, а
«ужасной дороге, отданной во власть рытвин, камней и любезной
природы» — «ces vilaines routes abandonndes aux omidres, aux cailloux,
et A 1’aimable nature»7), назван «столицей снегов» («capitale des
neiges»8). Пушкин, безусловно, не мог не понимать, что, упоминая
«недавно замерзшую грязь», которая «растаяла, превратившись в
болото человеческой крови» («1а fange, glacde nagudre, et fondue en
un marais de sang humain»9), Байрон абсолютно точен, ибо имеет в
виду вовсе не осеннюю или весеннюю распутицу, а кровавое меси-
во под ногами у солдат во время жуткой бойни, образовавшееся от
того, что пожары, взрывы и, главное, потоки льющейся крови ра-
стопили зимний лед10.
' Агексеев М.П. Русско-ашлииские литературные связи: XVIII век — пер-
вая половина XIX века (Литературное наследство. Т 91). М , 1982 С. 408.
6 Oeuvres de Lord Byron Sixidme ddition Entierenrent revue el corrigee par
A P....T., <. > Pans, 1827 T V P 238 Все сочинения Байрона цитируются в этой
главе по французским прозаическим переводам Амадея Пишо и Эзеба де Саля,
которые в 1820-е годы входили в круг чтения Пушкина. Многочисленные рас-
хождения с оригиналом при этом не оговариваются
7 Ibid. Р 261.
• Ibid Р 262
’ Ibid Р 215.
10 Характерно, что в черновике Пушкин сначала написал «кровавая грязь
в Измаиле», а потом вычеркнул эпитет (Акад XI, 328)
Байрон в пушкинском зеркале- два отражения 185
Правда, в поэме Байрона действительно ничего не сказано о
снеге, засыпавшем трупы, по которым, как утверждает Пушкин, в
крепость въехал «победитель» — то есть Суворов, командовавший
штурмом. Однако мне не удалось обнаружить столь эффектный
эпизод и в основных исторических источниках конца XVIII — на-
чала XIX века, где в подробностях описывалось бы взятие Измаи-
ла". Сам Байрон, какой сообщил в предисловии к песням VI—VIII
«Дон Жуана», в военных сценах опирался главным образом на кни-
гу французского историка Габриэля де Кастельно «Essai sur 1’histoire
ancienne et modeme de la Nouvelle Russie» (1820) — особо ценный
источник, потому что в рассказе о штурме Измаила автор обильно
цитировал неопубликованные записки одного из его участников,
герцога де Ришелье. Никакого упоминания о снегопаде ни у Кас-
тельно, ни в записках Ришелье нет11 12. Не упоминается снег и в де-
тальном описании битвы, которое было приведено в книге павлов-
ских времен о кампаниях Суворова, имевшейся в библиотеке
Пушкина13. Автор лишь отмечает густой туман в утро штурма, а
также то обстоятельство, что после захвата крепости трупы погиб-
ших турок в течение шести дней сбрасывали в Дунай, а не закапы-
вали, потому что «земля была мерзлой»14. Примерно те же сведения
11 Снег в Измаиле шел за две недели до штурма, в дни временного отступ-
ления войск от крепости, что отмечено в письмах Г.И. Чернышева к С Ф. Го-
лицыну от 27 и 29 ноября 1790 года «Во время пути ночь была отвратитель-
ная, ветер и снег чертовские, так кончилась комедия», «...у нас снег и зима по
горло» (Письма во время осады Измаила 1790 года От графа Г И. Чернышева
к князю С Ф Голицыну//Русский архив 1871. Кн I №3 Стб 398, 400). По
всей вероятности, это был мокрый снег, который быстро стаял, как обыкно-
венно происходит на Дунае, близ Черного моря По воспоминаниям герцога
де Ришелье, в дни перед штурмом русским солдатам в лагере приходилось спать
на «сырой и холодной земле» (Сборник Императорского русского историчес-
кого общества. Т 54 Герцог Арманд-Эммануил Ришелье Документы и бума-
ги о его жизни и деятельности. 1766—1822 / Изд под наблюл А.А. Половцо-
ва. СПб , 1886. С 161)
12 См. [Castelnau Gabriel de ] Essai sur 1’histoire ancienne et moderne de la
Nouvelle Russie Statistique des provinces qui la composent. Fondation d'Odessa, ses
progrds, son etat actuel, details sur son commerce. Vbyage en Cnmde, dans I'intdrei
de I'agriculture et du commerce Avec Canes, Vues, Plans, etc. Dddid ASM.
L’Empereur Alexandre I-er T 1—3. 3-medd Pans, 1827 T. 2 P 201—219 Полно-
стью записки герцога де Ришелье были опубликованы А.А. Половцовым в
«Сборнике Императорского русского исторического обшества» (см. предыду-
щее примечание).
11 См.: [Anthtng Frederick Histoire des campagnes du Compte Alexandre
Suworow Rymmckski, Gdndral-Feld-Mardchal au service de Sa Majeste 1’Empereur
de toutes les Russies Seconde ddition Londres, 1799. P 60—85 (Библиотека Пуш-
кина № 991. С. 250)
" Ibid. P. 62, 81
186
А. Долинин. Пушкин и Англия
повторяются и в журнальных публикациях 1820-х годов, и в более
поздних исторических исследованиях. Так, анонимный автор «Вос-
поминаний в степях Бессарабии» писал в 1822 году, что если бы
штурм Измаила был отложен хотя бы на одни сутки, то Суворов
«должен бы был отступить без всякого успеха и, может быть, с боль-
шим уроном и даже бесславием», поскольку «на другой день под-
нялся такой сильный туман, что нельзя было почти различить пред-
метов в самом ближнем расстоянии, и земля сделалась столь сыра
и скользка, что никак бы нельзя было осаждавшим влезть на валы.
Туман сей продолжался всю зиму»15.
Из воспоминаний И.П. Липранди, вместе с Пушкиным посе-
тившего Измаил в декабре 1821 года, мы знаем, что обстоятельства
прославленной битвы вызывали у Пушкина большой интерес.
В первый же день по приезде, пишет Липранди, он «обошел всю бе-
реговую часть крепости и, как теперь помню, <...> удивлялся, ка-
ким образом Де-Рибас, во время суворовского штурма, мог, со сто-
роны Дуная, взобраться на эту каменную стену и пр. Подробности
штурма ему были хорошо известны»16. На следующий день Пуш-
кин снова посетил крепость и крепостную церковь, где изучал «над-
писи некоторым из убитых на штурме»17. Естественно предполо-
жить поэтому, что он мог располагать какими-то сведениями,
полученными из разговоров с ветеранами Русско-турецкой войны
и любителями военной истории. Много интересного о взятии Из-
маила Пушкину должен был рассказать его весьма словоохотливый
одесский собеседник, граф Александр (Андро) Ланжерон18, кото-
15 Воспоминания в степях Бессарабии // Отечественные записки. 1822
Ч. 11 (С видом Измаила). № 27 (Июль). С. 41—42 Ср также почти дословное
повторение процитированного пассажа в трудах русско-немецкого историка
Фридриха (Федора Ивановича) фон Смитта Взятие Измаила. 11 декабря
1790 года. (Отрывок из Новой Биографии Суворова Сочиняемой на Немецком
языке Г. Смитом)//Сын Отечества 1825. Ч 103 № 17 С 65—66, Smitt Friedench
von Suworow und Polens Untergang T 1 Suworow. Leipzig und Heidelberg. 1858 S
549—550 Рус пер.. Суворов и падение Польши Сочинение Фридриха фон
Смитта/Пер с нем под ред Голицына Т. Г Суворов. СПб , 1866. С 353
16 Липранди И П 1Аз дневника и воспоминаний // Пушкин в воспомина-
ниях современников. 3-е изд / Вступ ст В Э Вацуро, сост и примеч. В Э. Ва-
цуро, М.И. Гиллельсона, Р В Иезуитовой, Я Л. Левкович и др Т 1. С 307
17 Там же С 308.
Сведения о Ланжероне и его отношениях с Пушкиным см. Де-Рибас А
Пушкин и Ланжерон-драматург // Пушкин Статьи и материалы / Под ред.
МП Алексеева Одесса, 1925—1927 Вып. 2 1926.С 32—40, [Биографическая
справка]//Там же Вып 3 1927. С 58—60 Отметим, однако, что в книге воен-
ного историка Н.А Орлова «Штурм Измаила Суворовым в 1790 году» (СПб ,
1890), осиоваииой по большей части на неопубликованных записках Ланжерона,
нет никаких пересечений с пушкинским описанием захваченной крепости.
Байрон в пушкинском зеркале- два отражения
187
рый участвовал в штурме как раз под началом Де-Рибаса, упомя-
нутого у Липранди. Однако, даже если в заметке Пушкин исполь-
зует чье-то устное или неопубликованное мемуарное свидетельство,
не вошедшее в основные источники, его претензии к Байрону
выглядят крайне странно: ведь в таком случае он укоряет автора
«Дон Жуана» за незнание подробностей, которых тот, по опреде-
лению, знать никак не мог.
Явно противоречат известным фактам и утверждения Пушки-
на, что Байрон любил Россию, собирался ее посетить в 1813 году19,
много расспрашивал и писал о ней и часто говорил о русских обы-
чаях в своих поэмах. В доступной к 1827 году критической, биогра-
фической и мемуарной литературе о Байроне Россия упоминалась
крайне редко, и лишь Стендаль в письме к Анне-Луизе Беллок об-
молвился, что Байрон расспрашивал его об отступлении Наполеона
из Москвы20; писал о России Байрон только в соответствующих
песнях «Дон Жуана», в начальных четырнадцати стихах поэмы
«Мазепа» и в политической сатире «Бронзовый век», где есть от-
ступление, посвященное московскому пожару21. Его творчество,
19 В черновике Пушкин отнес намерение Байрона посетить Персию и
Кавказ к 1811 году (см Акад XI, 328), когда тот заканчивал длительное путе-
шествие по Португалии, Испании, Греции, Турции и Албании До выхода в
1830 году «Записок» Томаса Мура (см. о них ниже, примеч 58) единственным
доступным Пушкину источником сведений о неосуществленных планах путе-
шествий Байрона была книга Р Ч Далласа, который опубликовал в ней соб-
ственную переписку с Байроном, письма последнего к матери, а также свои
воспоминания о встречах с молодым поэтом в периоде 1808 по 1814 год Фран-
цузский перевод книги сохранился в пушкинской библиотеке (Библиотека
Пушкина № 695. С 181). Из опубликованных Далласом материалов следова-
ло, что Байрон вначале собирался поехать в Персию, а оттуда — в Индию (но
не на Кавказ) Правда, в письме к матери от 22 июня 1809 года, написанном
еще до отъезда из Англии, он сообщал, что, если у него кончатся деньги, он
поступит на австрийскую или русскую службу (Correspondence de Lord Byron
avec un ami, comprenant en outre les Lettres ecrites A sa mdre du Portugal, de
1’Espagne, de la Turquie, el de la Grtce, dans les annees 1809, 1810, el 1811, el des
Souvenirs el Observations, le tout formant une Hisloire de sa Vie, de 1808 a 1814 < ..>
Par feu R C Dallas. Paris, 1825 T. I. P. 101), чем, возможно, н объясняется пер-
воначальная пушкинская датировка Вспоминая 1813 год, Даллас пишет, что
Байрон тогда впал в глубокую депрессию и хотел, чтобы развеяться, снова от-
правиться в путешествие, но ничего не говорит о предполагаемых маршрутах
Тот факт, что Пушкин, сменив датировку, тем самым отказался от более или
менее правдоподобного домысла в пользу чистого вымысла, заставляет подо-
зревать целевую установку на искажение всей информации, касающейся
Байрона
20 Ммс Louise Sw-Belloc Lord Byron Pans, 1824 T 1 P 355
21 Кроме того, пожар Москвы мельком упоминается в сатире «Вальс»
(1812)
188
А Долинин Пушкин и Англия
письма, дневники и «разговоры» не содержат ни единого свидетель-
ства любви к ней, а о русских обычаях или, точнее, об одном обы-
чае — прыгать в Неву после горячей бани — речь заходит всего один
раз: в строфе LXXIII Двенадцатой песни того же «Дон Жуана»,
снабженной ироническим этнографическим примечанием. Мало-
вероятно, что до Пушкина дошли рассказы об известных нам сей-
час встречах Байрона с русскими — с князем П.Б. Козловским в
1813 году и предположительно в 1814 году в Лондоне, с адмиралом
П.В. Чичаговым в 1816 году в Швейцарии и с каким-то русским
аристократом (вероятно, графом А.Г. Строгановым) в Венеции22, —
поскольку ни с кем из них в 1820-е годы он не был знаком Зато и
Пушкин, и его просвещенные читатели превосходно знали, что
Байрон ненавидел русское самодержавие, резко критиковал вне-
шнюю и внутреннюю политику русского правительства и с край-
ним презрением отзывался о русских монархах, особенно о Екате-
рине II и Александре I, которого он имел неудовольствие видеть на
балу в Лондоне в 1814 году.
«Я знаю, — писал Байрон о России в Девятой песни “Дон Жу-
ана”, — что могущественную империю ныне ублажают лестью,
даже вольтеровской, и это прискорбно. Что ж до меня, то я пола-
гаю, что абсолютный самодержец — это не варвар, а много хуже
того» (строфа XXIII)23. В Шестой песни (строфа ХСП) он именует
Екатерину «величайшей из цариц и продажных девок» («1а plus
grande des souveraines et des cataus»). используя грубое существи-
тельное «whores», которое французский переводчик приводит в
подстрочном примечании24, а в песни Четырнадцатой, когда речь
заходит о Священном Союзе, восклицает’ «Посадите под замок
плешивого дурня и хама Александра; // Отправьте всю священную
троицу в Сенегал'» (строфа LXXXIII)25. Резкими выпадами против
русского самодержавия изобилует и сатира «Бронзовый век», на-
писанная по случаю Веронского конгресса 1822 года. Вспомнив
«кровавый долг Екатерины» покоренной Польше, Байрон призы-
вает поляков: « ... вперед, вперед, вперед! жажда войны требует
крови рабов и их Царя. Полу варварские минареты Москвы сияют
на солнце, но солнце это заходит!»26. Особенной остротой отлича-
ется его характеристика Александра Г
Чудное зрелище' поглядите на иаря, самодержца вальсов и
войны! Этот фат так же жаден до аплодисментов, как и до Новых
22 Алексеев М П. Русско-английские литературные связи XVIII век — пер-
вая половина XIX века С 394—407.
21 Oeuvres de Lord Byron Sixieme edition T V. P 258
24 Ibid P 125
24 Ibid T VI P 192
2h Ibid. T XVI. P 165
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 189
владений, и также готов блистать в салонах, как и воевать; красав-
чик-калмык с умом казака, благородная душа, когда она не замо-
рожена, он только лишь оттает в либеральной оттепели, как тут же
снова окоченевает, едва почуяв прохладу. Он не возражает против
истинной свободы, но при условии, что она оставит народы несво-
бодными Посмотрите, как этот Царственный щеголь разглаголь-
ствует о мире, с каким удовольствием он освободит греков, если
они согласятся стать его рабами27.
Когда Пушкин, явно лукавя, говорит о любви Байрона к Рос-
сии, он, по-видимому, хочет напомнить читателям своего круга об
известных им нелестных характеристиках русских царей в «Дон
Жуане» и «Бронзовом веке»28, чтобы мотивировать неожиданное
отождествление Петра I и Екатерины II с мифологическими асси-
рийскими властелинами, Нимвродом и Семирамидой, изображен-
ными в «Сарданапале». Сам текст Байроновой трагедии больших
оснований для такого отождествления не дает, ибо никакие русские
(и другие современные) аллюзии в замысел Байрона, как кажется,
не входили. В предисловии к пьесе он заявил, что его намерением
было следовать рассказу о Сарданапале в «Исторической библио-
теке» Диодора Сицилийского, одновременно попытавшись соблю-
сти классицистические правила драматических единств29. «Я наде-
юсь, — писал он своему издателю Джону Мьюрри перед выходом
трагедии в свет, — что “Сарданапала” не примут по ошибке за по-
читическую пьесу, потому что это совсем не входило в мои наме-
рения, и я не думал ни о чем, кроме азиатской истории. <...> Моей
целью было драматизировать, подобно древним грекам (тут я
скромничаю), поразительные исторические эпизоды, как они это
делали с историей и мифологией. <...> Беда в том, что в наше вре-
мя нельзя говорить о королях и королевах без того, чтобы тебя не
заподозрили в политике или намеках наличности»30.
27 Oeuvres de Lord Byron Stxidme ddition T. XVI. P 176—177
28 Ср., например, отзыв о «Бронзовом веке» в письме П А Вяземского к
А И Тургеневу от 18 ноября 1823 года- «Читал ли ты “Le sidcle de fer” [sic! пра-
вильно: “ L’age de bronze”] Бейрона? Вот хлещет всех жильцов по этажам глу-
пости, начиная от низменных Красовских до тех, которые уж выше, кажется,
нельзя1» (Остафьевский архив князей Вяземских. Переписка кн П А Вязем-
ского с А.И. Тургеневым Т 2' 1820—1823 СПб, 1899 С 367). В коммента-
риях к письму не отмечено, что Вяземский цитирует начало «Моей песни» Де-
ниса Давыдова. «Я на чердак переселился; / Жить выше, кажется, нельзя'»
(Давыдов Д В Стихотворения / Вступ статья, сост , подгот. текста и примеч.
В Э. Вацуро Л, 1984. (Библиотека поэта Большая серия) С 70).
29 См Oeuvres de Lord Byron. Cmquidmeddition Enticement revue et corngde
par A P.. ,T; < .> Pans, 1823 T X P. 3
M Leiters and Journals of Lord Byron with Notices of His Life, by Thomas
Moore. Complete in one volume Paris, 1831. P 398—399 (письмо от 14 июля
190
А. Долинин Пушкин и Англия
Не содержала прямых актуальных аналогий, тем более русских,
и упомянутая Пушкиным сцена. Сарданапалов сон — это кошмар
героя, в котором ему являются «коронованные призраки», жуткие
«полуожившие изваяния» всех его предшественников на ассирий-
ском троне, начиная с Нимврода Они, не говоря ни слова, сидят
с ним за пиршественным столом, а затем один за другим исчезают,
словно — как думает герой — «заманивая его к себе». В портрете
охотника Нимврода, лишенном сколько-нибудь конкретных при-
знаков («Ses traits etaient ceux d’un gdant, son oeil immobile et pourtant
dtincelant; ses longs cheveux descendaient sur ses vastes dpaules...»31), c
Петром 1 могут быть соотнесены только «черты лица какого-то
гиганта» и длинные волосы, спадающие на плечи. В портрете Се-
мирамиды — омерзительной похотливой старухи с окровавленны-
ми руками, в которых она держит два кубка, один с бурлящей кро-
вью, а другой с чем-то отвратительным, — можно усмотреть лишь
карикатурное сходство со старой Екатериной, и потому Пушкин
актуапизирует его ссылкой на польскую обсценную карикатуру
1790-х годов «Пиршество Екатерины», описание которой он нашел
в запрещенной книге Шарля Массона «Mdmoires secrets sur la Rus-
sie » На этой карикатуре Екатерина, как Семирамида у Байрона,
изображена сидящей за столом. «С одной стороны, — пишет Мас-
сон. — несколько казаков подают ей окровавленные части тел шве-
дов, поляков и турков, только что изрубленных ими С другой, как
бочки и подвале, выстроились обнаженные молодые мужчины.
Старая матрона посредством онанической операции заставляет их
исторгать в воздух человеческие жидкости, извлекает из этих живых
бочек напиток, который она набирает в кубок и подносит Екате-
рине для питья Под этой жестокой карикатурой написаны стихи,
ее достойные, которые можно передать сколько-нибудь прилично
только таким образом. ‘’Поскольку ты так любишь мужчин, ешь их
плоть и пей самую чистую их кровь”»32
Частичное совпадение обличительных мотивов — фантасмаго-
рическое пиршество, кубок, наполненный спермой или кровью,
который символизирует похоть и жестокость старой царицы, —
1821 юда. курсив Байрона) Французский перевод см Mdmoires de Lord Byron,
publics par Thomas Moore, traduits de Г Anglais par M-me Louise Sw-Belloc Pans,
1830 T V P 41-42
" Oeuvres de Lord Byron Cinquidme Edition. T X P 136
Mentoires secrets sur la Russie. et particulidrcment sur la fin du regne de
Cathenne 11 et le commencement de celui de Paul 1. < > Amsterdam, 1800 P. 115,
note I (Библиотека Пушкина. № 1152. С 285) Рус пер Массон Ш Секретные
записки о России времени царствования Екатерины 11 и Павла 1 Наблюдения
француза, жившею при дворе, о придворных нравах, демонстрирующие незау-
рядную наблюдательность и осведомленность автора М . 1996 С 52, примеч.
(курсив оригинала)
Байрон в пушкинском зеркале два отражения
191
здесь налицо, что и дало Пушкину возможность приписать «Сар-
данапалову сну» русские «применения». На самом же деле, как ре-
зонно заметил И.В. Немировский, сам Байрон о них не помыш-
лял”— именно Пушкин обнаруживает в тех вариантах мифов и
легенд о Нимвроде и Семирамиде, которые отразились в «Сарда-
напале», прообразы центральных для русской истории XVIII века
властителей и обстоятельств их правления. В случае с Нимвродом
основанием для аналогии является его статус великого предка,
«первого царя», основавшего мошную ассирийскую империю и
построившего ее столицу, прекрасную Ниневию (по Байрону, на
реке Евфрат, а в действительности на Тигре), где происходит дей-
ствие трагедии”. В случае с Семирамидой — с одной стороны, ее
статус великой «продолжательницы», которая, как Екатерина II,
вела победоносные войны, существенно расширила границы им-
перии и построила в Ниневии прекрасные дворцы и сады, а с дру-
гой — «темная сторона» ее биографической легенды, согласно
которой она взошла на трон, убив своего мужа, царя Нина, и от-
личалась провербиальным сладострастием и количеством молодых
любовников. Поскольку Екатерину II с конца XVIII века нередко
именовали «северной Семирамидой»”, а воздвигнутые в ее цар-
ствование дворцы и парки сравнивали с «садами Семирамиды»16, * 33
33 Немировский И В Творчество Пушкина и проблема публичного поведе-
ния поэта СПб , 2003 С 327
3,1 Н.К Козмин ошибочно назвал Нимврода в «Сарданапале» вавилонским
царем (Козмин Н К. Примечания к историко-литературным, критическим,
публицистическим и полемическим статьям и заметкам С. 94), как в агадиче-
ских и мусульманских изводах мифа (см Мейлах МБ Нимврод// Мифы на-
родов мира Энциклопедия 2-е изд М, 1992 Т 2 К—Я С 218—219). кото-
рые, однако. Байроном не были востребованы. Ту же ошибку недавно повторил
И В Немировскии, предположивший, что в заметке о Байроне Пушкин, пред-
восхищая «Медного всадника», хотел соотнести основание Петербурга с ми-
фом о попытке Нимврода построить Вавилонскую башню, а Петра Великого
и памятник Фальконе — с самим легендарным охотником, обладавшим чудо-
действенной силой (см Немировский Н.В. Творчество Пушкина и проблема
публичного поведения поэта С 327) Связь «Медного всадника» с «Сардана-
палом» просматривается в другом — в схождении мотивов оживающей статуи
царя-основателя и в общей для обоих теме наводнения (см. ниже)
33 Об истории этого титула см мою заметку «Северная Семирамида» в
электронном сборнике «Кириллица, или Небо в алмазах- Сборник к 40-летию
Кирилла Рогова» (2006): http.//www.rutheniaru/documenl/539839.html
* См., например, в «Петербурге» Вяземского. «Чертоги кесарей, сады
Семирамиды, / Волшебны острова Делоса и Киириды! / Чья смелая рука со-
вокупила вас9 < > Державный дух Петра и ум Екатерины / Труд медленных
веков свершили в век единый» (Вяземский П.А Стихотворения / Вступ статья
ЛЯ Гинзбург Сост . подгот текста и примеч КА Кумпан Л , 1986 (Библио-
:ека поэта Большая серия 3-е изд ) С 119)
I 92 А. Долинин. Пушкин и Англия
пушкинская двойная отсылка к обсценной польской карикатуре и
к образу похотливой и кровожадной царицы у Байрона (где она
прямо названа «убийцей собственного мужа» — «1а meurtridre de son
ёроих»37) выявляла подспудную, неотрефлектированную двусмыс-
ленность этих риторических формул.
Если Пушкин, вопреки очевидности, настаивает на том, что
Байрон в «Сарданапале» изобразил русских монархов XVIII столе-
тия, его слова можно понять как приглашение распространить рус-
скую проекцию и на главного героя трагедии, который, как внук
Семирамиды, должен тогда ассоциироваться с Александром I. Оче-
видно, он ориентируется на избранных читателей, хорошо помня-
щих основные события и характеры трагедии, повествующей о
конце ассирийского царя, и способных соотнести их с трагическим
концом «дней Александровых». Поскольку современному читате-
лю сюжет «Сарданапала» известен хуже, чем пушкинским адреса-
там, приведем его краткое изложение:
Трагедия начинается с монолога Салемена, шурина царя Сар-
данапала, который неизменно называет его своим братом. Добро-
детельный и верный «государственник», Салемен боится, что мощ-
ная империя, созданная Нимвродом и расширенная Семирамидой,
бабкой Сарданапала, будет разрушена, а династия прервется, по-
тому что слабохарактерный, изнеженный, ленивый царь не доро-
жит короной и не занимается государственными делами, полагаясь
на жестоких сатрапов; больше всего его занимают балы и прочие
развлечения; удалив от себя достойную жену, он открыто живет с
любовницей-гречанкои Миррои. За все это Сарданапал заслужил
презрение и ненависть в народе, который, как боится Салемен, в
случае гражданской смуты может поддержать заговорщиков В
пример Сарданапалу Салемен ставит Семирамиду, которая вела
победоносные войны и присоединила к империи несколько про-
винции. Сарданапал же, ненавидящий насилие, отказывается от
наследия и веры предков, провозглашая себя приверженцем гре-
ческих богов.
В разговоре с Сарданапалом Салемен сообщает, что вскоре
может начаться восстание войск, но нерешительный царь долго не
хочет этому верить и предпринимать решительные меры Наконец
Сарданапал неохотно дает разрешение арестовать заговорщиков,
но просит Салемена оставить их в живых и обращаться с ними как
можно гуманнее. Как выясняется, во главе заговора стоят доблес-
тный полководец Арбасез и жрец Белсссз, фанатичный идеолог
революции. Когда верный Салемен пытается взять их под стражу.
” Oeuvres de Lord Byron Cinquiime ddition T X P 142.
Байрон в пушкинском зеркале: два отражения I 93
Сарданапал вмешивается и велит отпустить подозреваемых, ибо не
верит, что столь достойные и честные люди злоумышляют на его
власть. Пораженный благородством и неожиданным мужеством
царя, Арбасез решает выйти из заговора, но затем, опасаясь ссыл-
ки и опалы, поддается на уговоры Белесеза и выводит войска к
царскому дворцу.
Когда Салемен укоряет Сарданапала за нерешительность, тот
говорит ему: «Мой брат, мой лучший подданный и царедворец,
лучший, чем я царь. Ты должен был бы быть монархом'» В момент
опасности в Сарданапале внезапно просыпается герой-воин, и он
облачается в латы, чтобы возглавить свое редеющее войско. Беле-
сез проникает во дворец и пытается совершить цареубийство, но
Сарданапалу удается спастись. Некоторое время сражение идет с
переменным успехом: защитники дворца отражают атаки мятеж-
ников. На второй день, однако, начинается наводнение: Евфрат
выходит из берегов и размывает стену, окружающую дворец. Мир-
ра говорит Сарданапалу: «Итак, сами волны восстали против тебя»,
на что царь отвечает: «Они не мои подданные, и их можно про-
стить, потому что нельзя наказать». Наводнение, которое, по сло-
вам героя, «более могущественно, чем царь» («1е fleuve est <...> plus
puissant qu’un roi»),H, меняет соотношение сил. Мятежники берут
верх в решающем сражении, где гибнет Салемен и другие защит-
ники царя, захватывают подступы к дворцу и провозглашают
Арбасеза царем, а Белесеза верховным жрецом империи. Новояв-
ленные властители немедленно устанавливают жестокий тирани-
ческий режим, демонстрируя, как сказано в трагедии, что «есть
новые монархи, властвующие всего лишь час, но деспотичные не
меньше, чем самодержцы, облаченные в пурпур и восседающие на
троне от рождения до зрелости». Они посылают гонца к Сардана-
палу. предлагая ему выбор между позорным изгнанием и казнью,
который герой отвергает и сам, вместе с Миррой, восходит на раз-
ложенный по его приказу костер, чтобы умереть в собственном
дворце.
Прочитать этот сюжет с русскими «применениями» не состав-
ляет никакого труда. Довольно близко к такому прочтению подо-
шел И.В. Немировский, констатировавший сходство «мягкого и
пассивного Сарданапала» с императором Александром, а поворот-
ных событий трагедии — с петербургским наводнением 1824 года
и декабрьским восстанием, но отказавшийся от обоснования и
осмысления этих аналогий”. Действительно, дурные черты харак-
38 Oeuvres de Lord Byron Cinquidme Edition. T. X. P. 186—187, 189.
” См.: Немировский И.В. Образ Петра Великою у Байрона. С 135—136.
194
А. Долинин. Пушкин и Англия
тера героя Байрона — тщеславие, позерство, щегольство, себялю-
бие, изнеженность, нерешительность, страсть к развлечениям,
леность — совпадают с теми качествами, за которые Пушкин ко-
рил Александра I — то «дремлющего», то пускающегося «кутить»
царя — в так называемой десятой главе «Евгения Онегина»:
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда.
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда. (5, 180)40
Напоминает об Александре и открытая связь ассирийского
царя с любовницей-иностранкой (как известно, М.А. Нарышкина
была полячкой), а также его сочувственный интерес к чужой рели-
гии. Совпадения становятся почти профетическими, если обратить
внимание на то, какую роль в судьбе обоих царей — реального и
вымышленного — сыграло стихийное бедствие в столичном городе.
Как писал Р. Уортман, наводнение 9 ноября 1824 года в Петербур-
ге явилось для Александра I и многих его современников «по-
следним эмблематическим доказательством его смертности», зна-
ком «той непобедимой трагической силы разрушения, которая <...>
неподвластна человеку», возмездием за его грехи и предвещанием
скорой гибели41. Именно наводнение, понятое символически, пре-
вращает царя Александра в трагического героя истории, обнажая
его слабости и оставляя один на один с неодолимой судьбой, что
повторяет «сценарий власти», предложенный Байроном в его тра-
гедии, где такая же природная катастрофа открывает Сарданапалу
4’ Как показал Н О. Лернер, пушкинская характеристика Александра 1
перекликается с тем, что писал о нем Байрон в «Дон Жуане» и «Бронзовом
веке» (см.. Лернер Н.О. Пушкинологические этюды. XII. Из истории револю-
ционной главы «Евгения Онегина» // Звенья Сборники материалов н доку-
ментов по истории литературы, искусства и обшественнои мысли XIX века М.,
Л., 1935 |Вып ) V С 140—144) Очевидно, слабости Сарданапала, как они
обрисованы в трагедии, могли вызвать у Пушкина ассоциацию с этими ин-
вективами Байрона, что, в свою очередь, поддерживало имплицитное отожде-
ствление двух «слабых», бездеятельных царей. Заметим также, что и в класси-
ческой традиции Сарданапал считался олицетворением праздности Ср ,
например, обличение этого порока в сатире Державина «Вельможа» «А ты,
второй Сарданапал! / К чему стремишь всех мыслей беги? / На то ль, чтоб век
твои протекал / Средь игр, средь праздности и неги7» (Державин ГР Стихо-
творения / Вступ статья и обш ред ДД. Благого Примеч В А Запалова Л ,
1957. (Библиотека поэта. Большая серия. 2-е изд ) С 213)
41 Уортман РичардС Сценарии власти Мифы и церемонии русской мо-
нархии Материалы и исследования М . 2004 Т. 1 От Петра Великого до смер-
ти Николая I. С. 321—322
Байрон в пушкинском зеркале, два отражения 195
глаза на его немощность и заставляет мужественно принять пора-
жение и смерть. В «Медном всаднике» Александр во время навод-
нения выходит на балкон Зимнего дворца и произносит всем
памятную максиму: «С Божией стихией / Царям не совладеть»
(4, 280). Историческим источником этой реплики, как установил
В.Э. Вацуро, была фраза в письме Александра Н.М. Карамзину от
10 ноября 1824 года: «Воля Божия; нам остается только преклонить
главу перед нею»42 43. Нельзя не заметить, однако, что Пушкин изме-
нил смысл высказывания, построив максиму на отсутствующей в
источнике оппозиции стихии и царской власти и тем самым сбли-
зив ее с репликами Байронова Сарданапала, который в сходной
ситуации говорит именно о неспособности царей повелевать раз-
бушевавшейся стихией: «1е fleuve est <...> plus puissant qu’un roi». В
этой перекличке следует видеть еше одно свидетельство того, что
сходство героя трагедии Байрона и Александра 1 было для Пушкина
несомненным.
Можно с уверенностью предположить, что, предлагая перечи-
тать «Сарданапала» как комментарий к новейшей русской истории,
Пушкин прежде всего хотел привлечь внимание к тому, как Бай-
рон трактует тему заговора и вооруженного восстания против за-
конного царя — тему, которая в русском последекабристском кон-
тексте была одновременно самой злободневной и самой запретной.
Едва ли случайно заметке о Байроне в тексте пушкинского «кол-
лажа» предшествует рассуждение о тайных обществах:
Сказано: Les socidtds secrttes son! la diplomatic des peuples4'. Ho
какой же народ вверит права свои тайным обществам и какое пра-
вительство, уважающее себя, войдете оными в переговоры? (7, 42).
В этом рассуждении, конечно, нельзя не расслышать полеми-
ку с декабристами, чьи замыслы и «злонамеренные усилия» Пуш-
кин в записке «О народном воспитании» охарактеризовал как
«более или менее кровавые и безумные» (7, 30). В то же время, пред-
варяя отсылку к «Сарданапалу», оно, как кажется, имплицитно
42 Вацуро В Э. Пушкин и проблемы бытописания в начале 1830-х годов //
Пушкин. Исследования н материалы Л , 1969 Т VI С 168, примем. 66. По
убедительному предположению А Л Осповата. Пушкин, вероятно, узнал о
записке Александра от И.И Дмитриева, у которого была ее копия, прислан-
ная Карамзиным (см Осповат А Л Источниковедческая заметка к «Медному
всаднику»//Тыняновские сборники. Вып 9 Седьмые Тыняновские чтения
Материалы для обсуждения Рига, М., 1995—1996. С 127—129)
43 В указателе к академическому полному собранию сочинении Пушкина
эта цитата предположительно приписана Байрону (Акад XVII, 99) Ее источ-
ник пока установить не удалось
196 А. Долинин Пушкин и Англия
устанавливает параллель между описанными в трагедии Байрона
событиями, закончившимися гибелью ассирийского царя (кото-
рый, заметим, вполне по Пушкину отказывается вступать в пере-
говоры с мятежниками), и недавними событиями в России, закон-
чившимися кровопролитием на Сенатской плошади и спасением
империи. Основную вину за успех восстания Байрон возлагает на
нерешительность, бездеятельность и мягкость государя, который
ничего не предпринял, дабы помешать заговорщикам. Трагический
парадокс здесь заключается в том, что мятежники, движимые либо
наивными, но благородными освободительными идеями (как пря-
модушный генерал Арбасез), либо неуемным честолюбием и жаж-
дой власти (как коварный жрец Белесез), хотят убить или свергнуть
самого либерального из всех ассирийских царей, который пытает-
ся отказаться от кровавого наследия Нимврода и Семирамиды, не
прибегать к насилию и быть благодетелем для своих подданных. В
этом смысле Сарданапал прав, когда утверждает, что его твердый
и решительный «брат» был бы лучшим царем, чем он, потому что
в данной ситуации он смог бы спасти государство и династию Ре-
зультаты победоносного восстания Байрон оценивает резко крити-
чески: «мягкую» деспотию лишь сменяет деспотия «жесткая», а
отношения господства и подчинения остаются неизменными.
События в России, как нетрудно заметить, развивались по
сходному сценарию и могли бы закончиться тем же трагическим
финалом, если бы в решающий момент Александра-Сарданапала
не сменил на троне Николай-Салемен. Декабристы тоже злоумыш-
ляли против самого либерального из русских царей, хотевшего
стать благодетелем своего народа и отказывавшегося от наследия
своих предков; цареубийство тоже входило в планы самых фанатич-
ных заговорщиков; Александр, как и Сарданапал, знал о существо-
вании тайных обществ и заговоров, но фактически не сделал ни-
чего. чтобы их разгромить, и потому был более всех повинен в
случившемся. Отсылая к «Сарданапалу», Пушкин, по-видимому,
намекал на то, что его оценка событий и их главных участников
близка к тому, как Байрон представляет и интерпретирует в своей
трагедии сходную ситуацию, своего рода архетип, который едва не
нашел реальное воплощение в русской истории.
В феврале 1826 года Пушкин писал А.А. Дельвигу: «С нетерпе-
нием ожидаю решения участи несчастных и обнародование загово-
ра. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего царя. Не бу-
дем ни суеверны, ни односторонни — как французские трагики, но
взглянем на трагедию взглядом Шекспира» (10, 155) Полтора года
спустя — после обнародования заговора, казни пятерых его участ-
ников и заключения шаткого «пакта о ненападении» между Пуш-
киным и Николаем I — потребность в «шекспировском», то есть
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 197
объективном, многостороннем осмыслении событий 14 декабря
как трагедии, где герои борются не столько друг с другом, сколько
с исторической судьбой, стала еще более настоятельной, и в Бай-
роновом «Сарданапале» Пушкин нашел замечательный прецедент.
Крайне важно, что именно Байрон — сам карбонарий, убежденный
«либералист» и враг монархических режимов — в данном случае
оказался способен не принять сторону ассирийских свободолюб-
цев, а выявить трагические ошибки и заблуждения обеих вражду-
ющих сторон и даже признать внутреннюю правоту честного «го-
сударственника» Салемена. Как представляется, тайный смысл
пушкинской заметки о русской теме у Байрона заключался в том,
чтобы адресовать читателя к Байроновой концепции восстания
против слабой власти и тем самым выразить свое сложное, нео-
днозначное отношение к Александру 1, Николаю I и декабристам.
Если наше предположение верно, то двойное дно можно обна-
ружить и в замечаниях Пушкина о взятии Измаила. Чрезвычайно
чуткий к «странным сближениям» дат, Пушкин должен был заме-
тить, что Измаил был взят 11 декабря 1790 юда, после чего город
на три дня отдали солдатам на грабеж и расправу. Следовательно,
«победитель» Суворов, руководивший штурмом из тыла, мог въе-
хать в Измаил только 14 декабря. Мы не знаем, шел ли в тот день
снег в Измаиле, но ровно тридцать пять лет спустя, 14 декабря
1825 года, в Петербурге внезапно похолодало и, как вспоминал
П.А. Каратыгин, «перепадал мелкий снег». По свидетельству мно-
гих очевидцев, после разгрома восстания Сенатская площадь явля-
ла собой жуткое зрелише, напоминающее описание бойни в Из-
маиле у Байрона. «Около Сената во многих местах снег был смешан
с кровью», — писал тот же Каратыгин44. «На улице, это, трупы, —
косноязычно рассказывал Н.А. Благовещенскому некий помощник
квартального надзирателя, чье имя история не сохранила, — снег,
это, весь перемят и смешан с грязью и кровью»4'. Ту же картину
рисует П.П. Гетце: «Снег на площади между зданием Сената и па-
мятником Петру Великому во многих местах был окрашен кровью,
то и дело натыкался я на целые лужи крови»46.
Эти страшные картины явно тревожили воображение Пушки-
на, о них, безусловно, слышавшего. По наблюдению Б.С. Мейла-
ха, они, вероятно, отразились в его неоконченном стихотворении
«Какая ночь! Мороз трескучий...» (3, 19—20), написанном в том же
1827 году, что и заметка о Байроне; Пушкин изображает зимнюю
J4 Цит. по: 14 декабря 1825 года Воспоминания очевидцев / Сост
П В Ильин СПб , 1999 С 434
4' Там же С 240.
41 Там же С 400
198
А, Долинин. Пушкин и Англия
площадь ночью после казней, где везде виден «мучений свежий
след». Строки:
Недавно кровь со всех сторон
Струею тошен снег багрила,
И подымался томный стон.
Но смерть коснулась к ним. как сон,
Свою добычу захватила (Акад. Ill: 1, 60—61), —
как отмечает Б.С. Мейлах, не были пропущены цензурой при
посмертной публикации в «Современнике» (1838. Т. XI. № 3.
С. 194—195), поскольку напоминали о расправе с повстанцами на
декабрьской Сенатской площади*7. По-видимому, ту же ассоциа-
цию должна была вызвать отсылка к образу кровавого месива на
улицах Измаила в «Дон Жуане», искусно замаскированная под кри-
тическое замечание педанта.
Безусловно, Пушкин слышал и о том, что после восстания
власти немедленно приняли срочные меры, чтобы очистить пло-
щадь от убитых и раненых. «Тотчас наряжены были команды для
убирания их и для зарытия крови, повсюду обагрявшей снег», —
рассказывается об этом в мемуарах неизвестного48 49. М.А. Бестужев,
вернувшийся ночью на площадь, застал там следующую сцену:
«Одни скоблили красный снег, другие посыпали вымытые и выс-
кобленные места белым снегом, остальные убирали тела убитых и
свозили их на реку»4’. В Петербурге ходили упорные слухи, что
трупы погибших солдат и уличных зевак из простолюдинов не
хоронили, а сбрасывали в Неву — то есть поступали со своими
соотечественниками и единоверцами так же, как в Измаиле с те-
лами «неверных» врагов. Эти торопливые действия властей, стре-
мившихся немедленно уничтожить следы братоубийственного
кровопролития, — действия сами по себе постыдные и безжалос-
тные, — ретроспективно стали символом всей политики Николая
I по отношению к событиям 14 декабря. После оглашения при-
говора и казни пятерых декабристов правительство сделало все,
чтобы предать трагедию полному забвению и не допустить ее пуб-
личного обсуждения, пусть даже с верноподданнических или
«шекспировских» позиций: повешенные были тайно похоронены
в неизвестном месте; цензура не пропускала никаких упоминаний
о восстании и даже имен осужденных; просьбы о помиловании не
Г Мейлах Б.С Талисман Книга о Пушкине М., 1975. С 49 Ср:/food III
2. 1145.
46 14 декабря 1825 года Воспоминания очевидцев С 474.
49 Там же С 279
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 199
получали никакого отклика. В этой ситуации традиционные «зим-
ние» метафоры — заморозки, снег, обледенение, — нередко ис-
пользуемые для описания политического климата в России, при-
обрели особую актуальность511, и Пушкин, как кажется, прибегнул
к ним, чтобы осудить попытки выхолостить историческую па-
мять, скрыть кровавые следы трагедии и создать искаженный,
«очищенный» образ реальности. Нарисованная им картина —
снег, прикрывающий трупы; «победитель», едущий по ним и
удивляющийся «опрятности» разгромленного города, — лишена
правдоподобия и едва ли имела место в действительности* 51, но
511 Ср их использование в стихотворении Ф.И Тютчева «14-ое декабря
1825» «О жертвы мысли безрассудной, / Вы уповали, может быть, / Что ста-
нет вашей крови скудной, / Чтоб вечный полюс растопить1 / Едва, дымясь, она
сверкнула / На вековой громаде льдов, / Зима железная дохнула — /Ине оста-
лось и следов» (Тютчев Ф И Лирика / Изд подготовил К В Пигарев М , 1966.
(Литературные памятники). Т 2 С. 58). О параллелях к этим образам у мадам
де Сталь в П А Вяземского см Неклюдова М К французским источникам
стихотворения «14 декабря 1825» // Тютчевский сборник. II. Тарту, 1999.
С 107—110 Как заметили Р Г Лейбов и АЛ. Осповат, «словесная фигуратив-
ность второй строфы “14 декабря 1825” восходит к непосредственным впечат-
лениям от происходившего на Сенатской плошали» (Лейбов Р., Осповат А.
Чужое слово у Тютчева Заметки к теме (II) // Стих, язык, поэзия Памяти
Михаила Леоновича Гаспарова М , 2006 С 303, примеч. 8)
51 По свидетельству очевидцев и историков, покоренный Измаил представ-
лял ужасающее зрелище: « горами лежали груды трупов, частью раздетых до
нага. Даже офицеры не могли удержать людей от бесцельного кровопролития
и слепого бешенства Согласно заранее данному Суворовым обещанию, город
был предоставлен на 3 дня во власть солдат, <. .> поэтому на другой и на тре-
тий день продолжались еше случаи насилий и убийства <...> Грабеж принял
страшные оазмеры Солдаты врывались в дома и захватывали всевозможное
имущество < ..> купеческие лавки были разбиты, и по трупам их владельцев
новые хозяева стремились к добыче, многие дома стояли полуразрушенными,
обитатели их лежали в крови, повсюду слышались вопли о помощи, крики
отчаяния, хрипение умиравших. » (Орлов НА Штурм Измаила Суворовым в
1790 году С 78—79) Массовые убийства пленных турок, которых погнали
через Бендеры в глубь России, продолжались и в последующие дни. В памфлете
князя П Д Цицианова «Беседа трех российских солдат в царстве мертвых, слу-
живших в трех разных войнах против турок» участник штурма Измаила рас-
сказывает собеседникам о судьбе 9000 пленных «“Послали их в Бендеры с
новодонскими казаками, которые обобрали у них до рубашки Время было хо-
лодное, то иные с голоду, иные с холоду померли, а иных перекололи” — “Как
перекололи9 Ведь ты сказывал, что они сдались, так за что-же их колоть9
Разве они бунтовали9” — “Какой тебе бунт от бабья9 Разве они когда-нибудь
бунтуют1 А вот каким образом: баба, девка, мальчик или больной турок озяб-
нет, или с голоду пристанет, то тут его или ее и приколят, так что от Измаила
до Бендер, не знавши дороги, можно было доехать по мертвым их телам!”»
(Русская старина 1875 Т. 14 № 10 С 239—240) Этот рассказ подтверждают
200
А. Долинин. Пушкин и Англия
легко прочитывается как аллегория политических и обществен-
ных «заморозков» в России после декабрьского восстания52 * *.
В разговоре с А.Н. Вульфом 15 сентября 1827 года Пушкин
сказал: «Непременно должно описывать современные происше-
ствия, чтобы могли на нас ссылаться. Теперь уже можно писать
царствование Николая и об 14-м декабря»51.
И.Л. Фейнберг полагал, что речь шла о нереализованном пуш-
кинском замысле исторической книги, своего рода хроники теку-
щих событий5,1. Возможно, однако, что Пушкин имел в виду вовсе
не задуманный исторический труд, а свои разнообразные — как
прямые, так и аллюзионные — отклики на «современные проис-
шествия» в стихах и прозе 1826—1827 годов («К Вяземскому»,
«Мордвинову», «Стансы», «Послание в Сибирь», «Арион», «Какая
ночь. .», заметки о Карамзине в «Отрывках из писем, мыслях и за-
мечаниях» и др.), которые многократно обсуждались в советском
литературоведении55. К ним, безусловно, следует отнести и замет-
ку о русских темах у Байрона, написанную по методу аббата Галья-
и воспоминания герцога дс Ришелье, который пишет, что, не зная дорогу на
Бендеры, без труда нашел ее через пять дней после штурма, потому что на
протяжении по меньшей мере двенадцатИ’Лье она вся была усеяна трупами
(Сборник Императорского русского исторического общества. Т. 54. С 193).
Ясно, что никакой снег (даже если он действительно выпал) не смог бы «при-
крыть» горы трупов и чудовищные разрушения в сожженном и разграбленном
городе
'2 Любопытно, что в примечании к «Медному всаднику» Пушкин упрек-
нул Мицкевича за такую же, на первый взгляд, «погрешность противу мест-
ности», как и у Байрона- «Мицкевич прекрасными стихами описал день,
предшествовавший Петербургскому наводнению, в одном из лучших своих
стихотворений Oleszhewicz. Жаль только, что описание его не точно. Снегу не
было — Нева нс была покрыта льдом» (4. 288). Однако этот упрек имел про-
тивоположный смысл, ибо был направлен, по точному определению В.Э Ва-
цуро, «против прямых пейзажных аллегорий, деформировавших исторические
и географические реалии» (Вацуро В Э Мицкевич и русская литературная среда
1820-х гг (Разыскания) //Литературные связи славянских народов Исследо-
вания, публикации, библиография Л , 1988 С 48. примеч. 111). В более же
раннем случае с Байроном сам Пушкин идет на деформацию исторических и
географических реалий, чтобы придать зимнему пейзажу аллегорические
значения
<3 Вульф А Н Дневники (Любовный быт пушкинской эпохи). М., 1929
С 137
54 Фейнберг И.Л Незавершенные работы Пушкина 6-е изд М , 1976.
С 328-329.
54 См., например: Мейлах Б.С Пушкин и декабристы в период после по-
ражения восстания 1825 юла // Пушкин Исследования н материалы. М , Л ,
1958 ТИС 196— 213 (расширенная редакция- Мейлах Б С Талисман. С. 38—
71) БлагойДД Творческий путь Пушкина (1826—1830) М., 1967. С. 125—147,
Павловская ТГ Отклики на судьбы декабристов в творчестве Пушкина // Ли-
Байрон в пушкинском зеркале: два отражения
201
ни, который Пушкин в 1826 году рекомендовал Вяземскому
(10, 163). Как пояснил Б.Л. Модзалевский, аббату Гальяни принад-
лежало следующее mot: «Знаете ли вы мое определение того, что та-
кое высшее ораторское искусство9 Это — искусство сказать все и —
не попасть в Бастилию в стране, где запрещено говорить все»56.
В своей заметке-криптограмме Пушкин продемонстрировал имен-
но такое искусство, умудрившись не сказать фактически ни слова
правды о самих предметах обсуждения и одновременно сказать
«все» о событиях и лицах, к которым Байрон не имел ни малейше-
го отношения.
Появление пушкинской криптограммы на страницах «Се-
верных цветов» было, как кажется, тщательно продуманным и весь-
ма ответственным шагом Проанализировав состав альманаха,
В.Э. Вацуро писал.
Тени декабристов поднимаются со страниц альманаха Дель-
вига.
В прошлой книжке — Пущин, Кюхельбекер, лицейские. Те-
перь — Муравьев, Орлов, Рылеев И Николай Тургенев, чье нена-
званное имя угадывалось посвященным в мятежных строчках
«Моря» Вяземского
Здесь нет пропаганды их деяния, она невозможна, самоубий-
ственна, и сама история склонила чашу весов в пользу правитель-
ства < .> Но жизнь этих людей, их судьба, их мысль уже неотде-
лима от оставшихся — тех, кто составляет сейчас дельвиговский
альманах”.
Выявленный исследователем декабристский субстрат «Север-
ных цветов» не отличался особенной остротой и глубиной. Стихо-
творение Рылеева, опубликованное анонимно, несколько строк в
байроническом «Море» Вяземского о недавно пролитой «крови
ближних», и пушкинская полемика с декабристской критикой «Ис-
тории государства Российского» Карамзина, безусловно, восстанав-
ливали насильственно расторгнутую связь времен, людей и идей, но
тературное наследие декабристов/Отв ред В.Г. Базанов, ВЭ Вацуро. Л., 1975
С 195—217; Иезуитова Р.В К истории декабристских замыслов Пушкина
1826—1827 гг // Пушкин. Исследования и материалы Л . 1983. Т. XI С 88—
114, и мн. др Наиболее полный и объективный обзор всех откликов Пушки-
на на декабрьское восстание дает книга Г А. Невелева «Истина сильнее царя »
(А С Пушкин в работе над историей декабристов). М.. 1985.
<6 Модзалевский Б Л Примечания//Пушкин Письма. Т 1Г 1826—1830
М , Л , 1928 С. 170 (курсив оригинала).
” Вацуро В Э «Северные цветы». История альманаха Дельвига — Пушки-
на М , 1978 С. 126.
202 А Долинин. Лушкин и Англия
не выходили за рамки печального поминального жеста, или, цити-
руя «Море», «мирового слова друга». На этом фоне тайнопись Пуш-
кина должна была выделяться как единственная в своем роде по-
пытка осмыслить «современные происшествия» в исторической
перспективе и дать им — через «Дон Жуана» и «Сарданапала» —
такую оценку, на которую могли бы ссылаться потомки
II
25 июля 1835 года Пушкин написал «парадным» почерком на
двойном листе хорошей бумаги заголовок, парафразирующий Гри-
боедова: «О Байроне и о предметах важных», и на таких же листах
начал излагать биографию прославленного английского поэта.
Автограф (ПД 1111) показывает, что для Пушкина в тот момент это
был в высшей степени серьезный замысел: он тщательно правит
едва ли не каждую фразу, сверяется с источниками, делает выпис-
ки. Рукопись, однако, внезапно обрывается, когда биографическое
повествование достигает лишь приезда одиннадцатилетнего Байро-
на в «древний Ньюстид» (7, 220).
Написанное начерно начало статьи, как кажется, не содержит
каких-либо ключей, которые могли бы прояснить дальнейшие на-
мерения Пушкина. По сути дела, оно представляет собой конспект
первых глав жизнеописания Байрона, составленного Томасом
Муром по переписке и дневникам поэта58, с добавлением отдель-
ных подробностей из нескольких других источников и немногочис-
ленных авторских замечаний59. Неясны и побудительные причины,
заставившие Пушкина снова вспомнить «певца Гяура и Жуана»
тогда, когда поэзия и политические взгляды Байрона давно поте-
ряли для него актуальность, а биография была и без того хорошо
известна и ему, и русским читателям. П.В. Анненков отнес набро-
58 Letters and Journals of Lord Byron With Notices of His Life, by Thomas
Moore London, 1830 В России книгу знали, главным образом, по француз-
скому переводу, вышедшему в свет вслед за оригиналом под названием «Запис-
ки Лорда Байрона» M6moires de Lord Byron, publics par Thomas Moore, traduits
de I’Anglais par M-me Louise Sw-Belloc Pans, 1830 Именно это французское из-
дание было в библиотеке Пушкина (Библиотека Пушкина № 696 С 182)
59 Параллельные места из французского перевода книги Мура см Аоз-
мин Н К Примечания к историко-литературным, критическим, публицисти-
ческим и полемическим статьям и заметкам С 669—672 Н К Мясоедова
установила, что несколько деталей Пушкин взял из биографического очерка,
написанного Джоном Гэлтом (John Gall) и приложенного к парижскому
однотомнику Байрона (1835), который был в библиотеке Пушкина (Библио-
тека Пушкина № 693 С. 181) — см. Мясоедова Н К Об источниках статьи
Пушкина о Байроне // Пушкин Временник Пушкинской комиссии 1981
Вып 19 Л , 1985 С 184-193
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 203
сок к статьям Пушкина, которые «принадлежат к непосредствен-
ным впечатлениям чтения и сделаны, так сказать, в самом пылу
его»60. По всей вероятности, он имел в виду книгу Томаса Мура, не
зная, что Пушкин прочел ее по-французски еще в 1830 году61 и по-
тому вряд ли мог ею вдохновиться. Н.К. Козмин предположил, что
ближайшим поводом явился выход в свет в 1835 году русского пе-
ревода «Разговоров с Байроном» капитана Медвина («Записки о
лорде Байроне». Ч. 1—2. СПб., 1835)62, но и эту гипотезу приходит-
ся отвергнуть по той же причине: Пушкин читал книгу по-фран-
цузски в 1825 или 1826 году63, и ее русский перевод (вышедший к
тому же после 25 июля) не был для него важным событием.
Иное, более интересное, хотя и спорное объяснение пушкин-
ского замысла предложила Я.Л. Левкович Сравнив набросок с
программой автобиографических записок, которую Пушкин соста-
вил в 1830 или 1833 году, она пришла к выводу, что целью Пушки-
на было выявление в жизни Байрона таких биографических фак-
тов и обстоятельств, которые соотносились бы с его собственными,
и что за документальным повествованием «часто угадывается ис-
поведь русского поэта»64. Безусловно, текст наброска дает некото-
рые основания для подобного прочтения, тем более, что в августе
1835 г Пушкин должен был достигнуть возраста, в котором Бай-
рон закончил свою жизнь Из нескольких предложений, написан-
ных Пушкиным без опоры на источник, прежде всего обращает на
себя внимание комментарий к открывающей книгу Мура фразе. «О
Байроне было сказано, что “он больше гордился своим происхож-
дением от Норманских баронов, пришедших в Англию с Вильгель-
мом Завоевателем, нежели тем, что он был автором Чайльд-Га-
рольда и Манфреда”»65. «Чувство весьма понятное! — восклицает
“ Анненков П В Материалы для биографии Александра Сергеевича Пуш-
кина // Сочинения Пушкина С приложением материалов для его биографии,
портрета, снимков с его почерка и с его рисунков, и проч / Под ред П В Ан-
ненкова Т 1-7 СПб. 1855 Т I С 257
61 См об этом С 31—32, прим. 51 наст изд
н Козмин НК Пушкин о Байроне (Речь на юбилейном заседании Науч-
но-Исследовательского Института 6 июня 1924 г) // Пушкин в мировой ли-
тературе. Сборник статей Л, 1926 С 112
63 См С 32, прим 52 наст, изд Французский перевод «Разговоров с Бай-
роном», который Пушкин читал в Михайловском, вею библиотеке не сохра-
нился, а английское издание, значащееся в каталоге (Библиотека Пушкина.
№1149 С 285), он купил только 20 июня 1836 года (см опубликованный
Л Б Модзалевским счет от книгопродавца Л Диксона. Литературный архив.
М„ Л , 1938 Т 1 С 38)
ы Левкович Я Л Автобиографическая проза и письма Пушкина Л , 1988
С. 40-43
м Mdmoires de Lord Byron T I. P I Мур цитирует письмо Стендаля к
мадам Анне-Луизе Беллок, впервые опубликованное в ее книге о Байроне
204
А Долинин Пушкин и Англия
Пушкин. — Блеск его предков и почести, которые наследовал он
от них, возвышали поэта: напротив того, слава, им самим приоб-
ретенная, нанесла ему и мелочные оскорбления, часто унижавшие
благородного барона, предавая имя его на произвол молве» (7, 217).
В этих словах явственно звучит оправдание не только байроновой,
но и пушкинской «дворянской гордости», отголосок литературной
войны с Булгариным и полемики о литературной аристократии
1830 года66. Автопроекцией можно считать и замечание Пушкина
о том, что Байрон «никогда не упоминал о домашних обстоятель-
ствах своего детства, находя их унизительными» (7, 218), ибо упор-
ное нежелание вспоминать собственное раннее детство было харак-
терно не столько для Байрона, сколько для него самого. Как писал
Ю.М. Лотман, «бросается в глаза, что, когда <...> Пушкин хотел
оглянуться на начало своей жизни, он неизменно вспоминал только
Лиией — детство он вычеркнул из своей жизни»67. Несомненно,
лицейские друзья Пушкина отметили бы его сходство с английским
поэтом, прочитав о том, что «маленький Байрон <...> в классах был
(1824) и получившее широкую известность (Мчс Louise Sw.-Bclloc Lord Byron.
T 1 P 353—357). Русский перевод письма был напечатан в «Вестнике Евро-
пы» (1829 № 1. Январь. С 65—75). Пушкин мог знать его как по этим изда-
ниям. так и по перепечатке в «Разговорах с Байроном» капитана Медвина
(Portrait of Lord Byron, by M. Beyle in a Letter to Madame В—c // Medwin Thomas
Conversations of Lord Byron Vbl 2 P 261—269) и в книге о Байроне Р Ч. Дал-
ласа (Letlre De М Beyle a madame Louise Sw Belloc, auteur de 1’ouvrage intitule
Lord Byron // Correspondence de Lord Byron avec un ami Par feu R C Dallas T II
P 204-212, см. прим 19)
“ См Левкович ЯЛ Автобиографическая проза и письма Пушкина Л ,
1988 С 40—41, Рак ВД Байрон//Пушкин Исследования и материалы.
Т XVIII—XIX. Пушкин н мировая литература Материалы к «Пушкинской эн-
циклопедии». СПб., 2004 С. 52. В пасквильном «Втором письме из Карлова
на Каменный остров» (Северная пчела. 1830 № 94, 7 августа) Булгарин назвал
Пушкина «подражателем Байрона», имея в виду нс поэзию, а позицию арис-
тократа, гордяшегося своим происхождением и «знаменитыми предками».
«Говорят, что лордство Байрона и аристократические его выходки, при обра-
зе мыслей — Бог весть каком, свели с ума множество поэтов и стихотворцев в
рын час'» (Цит по Пушкин в прижизненной критике 3-е изд Т 2 1828—1830
СПб., 2001 С 280). В полемических заметках, написанных осенью 1830 г в
Боддино и оставшихся неопубликованными, Пушкин отвечал «Я знал своих
предков прежде, чем узнал Байрона Я дворянин, и если это подражание анг-
лийскому поэту, то весьма невольное Но что есть обшего между привязанно-
стию лорда к своим феодальным преимуществам и бескорыстным уважением
к мертвым прадедам, конх минувшая знаменитость не может доставить нам ни
чинов, ин покровительства» (<Опровержение на критики> Первоначальная
редакция // Там же С 292)
67 Лотман Ю М Александр Сергеевич Пушкин Биография писателя //
Лотман Ю М. Пушкин СПб , 1995 С 29
Байрон в пушкинском зеркале, два отражения
205
из последних учеников — и более отличался в играх» и «во всех
упражнениях, требующих силы физической и проворства» (7, 218;
221). «Все научное он считал ни во что, — вспоминал, например,
И.И Пущин, — и как будто желал только доказать, что мастер бе-
гать, прыгать через стулья, бросать мячик и пр.»6\ Наконец, по сти-
лю начало статьи напоминает начало пушкинской автобиографии,
написанное, вероятно, в 1834 году (8, 55—59).
Тем не менее отбор материала из книги Мура и его обработка
показывают, что Пушкин чаше стремился избежать сближений,
нежели подчеркнуть их. Так, он не включает в набросок целый ряд
сведений, которые могли бы вызвать прямую ассоциацию с его
собственным биографическим мифом, — например, упоминания о
любимой няне Байрона, которая перед сном пела ему песни и рас-
сказывала сказки, или о внезапных вспышках его бешеного темпе-
рамента, или о пристрастии к дуэлям на пистолетах69 И напротив,
Пушкин заостряет внимание на тех специфических обстоятель-
ствах семейной истории, рождения и воспитания Байрона, которые
не имели аналогий в его собственной биографии, и на уникальных
«странностях» своего героя, деля их на «врожденные» и «заимство-
ванные»70. Он в подробностях передает легенды о причудах лорда
Вильгельма, брата родного деда Байрона, хотя Мур считал их не-
достоверными. ибо полагает, что поэт с детства знал семейные
предания и старался подражать эксцентричному родственнику’1; * * * 69 70 71
“ Пущин И И Записки о Пушкине // Пушкин в воспоминаниях современ-
ников 3-е изд. / Вступ ст В.Э Вацуро, сост и примеч В Э Вацуро, М И Гил-
лельсона. Р В Иезуитовой. Я Л Левкович и др Т 1 С 63
69 Все эти сведения приводятся втех начальных главах книт Мура, кото-
рые конспектирует Пушкин «La bonne chargde du soin de lui < .> a I’heure de
son coucher, avail coutumc de lui chanter pour I'endomiir de vieilles ballades, et de
lui contcr des histoires merveilleuses et des Idgendes auxquellcs il prenait <.. > un
plaisir infini» (Mdmoires de Lord Byron T I P 16). «son characldre dtait violent,
ou plutot soumoisement coldre» (Ibid P 15, в принадлежавшем Пушкину экзем-
пляре книги против этой фразы на полях имеется карандашная помета). «II esl
vrai que la querelle du feu lord avec M. Chaworth avait ratlachd de bonne heure dans
son espnt Г idee du duel au nom de sa race, et il se consolail des mortifications qu'il
avait endurdes a 1'dcole, et qu’il altribuail a son infdriorile physique, par la pensee
qu'un jour viendrait oil la loi du pistolel le mettrait de niveau avec le plus fort» (Ibid
P 48; в пушкинском экземпляре фраза отчеркнута на полях).
70 Это разделение, по-вилимому, восходит к максиме Лабрюиера «Быва-
ют пороки, которыми мы никому не обязаны, ибо они заложены в нас от при-
роды и усугублены привычкой, бывают и такие, которые мы приобретаем, хотя
они нам не присуши» (Ларошфуко Франсуа де Максимы Паскаль Б ип Мыс-
ли Лабрюйер Жан де Характеры М, 1974 С 373)
71 Любопытно, что, рассказывая в начале автобиографии о похожих при-
чудах собственного леда, «человека пылкого и жестокого», Пушкин подчерки-
вает «Все это знаю я довольно темно Отец мой никогда не говорит о стран-
ностях леда, а старые слуги давно перемерли» (8, 57)
206 А. Долинин Пушкин и Англия
пишет о том, что бедность, несоответствующая высокому рожде-
нию, и тяжелый характер «пылкой» и «безрассудной» матери «име-
ли сильное продолжительное влияние на всю его жизнь»; дважды
упоминает о хромоте Байрона — обстоятельстве, по словам Пуш-
кина, «маловажном», но имевшем «столь же сильное влияние на его
душу», поскольку «физический сей недостаток оскорблял его само-
любие» (7, 221). Создается впечатление, что к биографии Байрона
Пушкин хотел применить ту же стратегию, которую он выработал
для поэтики «Дон Жуана» в «Евгении Онегине»: учитывая и обыг-
рывая внешнее сходство, выявить и подчеркнуть глубинные разли-
чия, чтобы дезавуировать обвинения в подражании
К середине 1830-х годов вопрос о преодолении Пушкиным
влияния Байрона еще не был окончательно решен русской крити-
кой. С одной стороны, А.А Бестужев писал в 1833 году, что, «рас-
кланявшись с Дон-Жуаном, Пушкин сбросил долой плащ Байро-
на и в последних творениях явился горд и самобытен»72. С другой,
у Пушкина еще наверняка была свежа в памяти пространная ре-
цензия Н. Полевого на «Бориса Годунова» того же 1833 года, в ко-
торой критик утверждал: «Байрон возобладал совершенно поэти-
ческою душою Пушкина, и это владычество на много времени
лишило нашего поэта собственных его вдохновений. <...> Светское
и с тем вместе карамзинское образование в детстве, а потом под-
чинение Байрону в юности — вот два ига, которые отразились на
всех почти его созданиях доныне < .> Пушкин явился <...> как
подражатель певца британского, был юн, ограничен во всех отно-
шениях, и особенно по образованию своему и по общественному
своему месту. Оттого бледен и ничтожен его “Кавказский плен-
ник”, нерешительны его “Бахчисарайский фонтан” и “Цыганы” и
легок “Евгений Онегин”, русский снимокс лица Дон Жуанова, так
же как Кавказский пленник и Алеко были снимками с Чайльд-Га-
ролыюва лица. Все это было вдохновлено Пушкину Байроном и
пересказано с французского перевода прозою — литографические
эстампы с прекраснейших произведений живописи». Согласно
Полевому, Пушкин выполнил исторически необходимую для рус-
ской литературы задачу — ввел в нее «новый элемент, байронизм»,
хотя для него самого «это был отрицательный шаг, назад». Харак-
терно, что под знаком байронизма Полевой, в отличие от Бестужева
читает всего Пушкина, включая «Евгения Онегина», и делает ис-
ключение лишь для «Полтавы», по которой, как он замечает, мож-
Марлинскии А [Рецензия на книгу! Н. Полевой Клятва при Гробе Гос-
поднем Русская быль XV пека //Московский телеграф 1833 Ч 52. № 17.
С 100 Цит. по: Бестужев-Марлинскии А А Сочинения В 2-х т. М , 1981 Т. 2.
С 591
Байрон в пушкинском зеркале, два отражения 207
но «предугадывать, что из него может быть при дальнейшем порыве
вперед»73. Эта точка зрения была неприемлемой для Пушкина,
представлявшего свой байронизм как давно преодоленное увлече-
ние, простительное только молодому писателю, — увлечение, на
которое теперь, в период зрелости, он смотрит с легкой иронией.
Так, в «Опровержении на критики» он писал: «“Бахчисарайский
фонтан” слабее “Пленника" и, какой, отзывается чтением Байро-
на, от которого я с ума сходил. <...> Молодые писатели вообще не
умеют изображать физические движения страстей» (7, 118). Толь-
ко молодостью он оправдывает и байронизм Теплякова (который,
заметим, был всего на пять лет младше Пушкина) в рецензии на его
«Фракийские элегии»: «В наше время молодому человеку, который
готовится посетить великолепный Восток, мудрено, садясь на ко-
рабль, не вспомнить лорда Байрона и невольным сочувствием не
сблизить судьбы своей с судьбой Чильд-Гарольда Ежели, паче
чаяния, молодой человек еще и поэт и захочет выразить свои чув-
ствования, то как избежать ему подражания?» (7, 287).
Хотя Н. Полевой говорил в своей рецензии о подражании ли-
тературном, Пушкина должно было задеть его замечание о том, что
по образованию и общественному положению он был ниже Бай-
рона За ним угадывалась убеждение демократов из «Московского
телеграфа», что Пушкин в обществе намеренно изображает из себя
«русского Байрона» или, как тогда говорили, «байроничает», не
имея для этого достаточных оснований, и потому его поведение
часто кажется аффектированным и смешным. Впоследствии это
мнение эксплицировал К. Полевой в своих мемуарах, писавший о
Пушкине: «Очень заметно было, что он хотел <. .> играть роль
Байрона, которому подражал не в одних своих стихотворениях.
Байрон был не только урожденный аристократ, но и мастер на раз-
ные проделки бурной жизни, отличный пловец, ездок на лошади;
под конец жизни готовился даже сражаться за свободу греков.
Пушкин, кроме претензии на аристократство и несомненных успе-
хов в разгульной жизни, считал себя отличным танцором и наезд-
ником, хотел даже воевать против турок и для этого поехал в Ази-
атскую Турцию, где кипелатогда война..V* 4. Несомненно, Пушкин
знал, что сравнения с Байроном в статьях его врагов обычно таи-
73 [Полевой НА ] Борис Годунов Сочинение Александра Пушкина// Мос-
ковский телеграф 1833 Ч 49 № 1 С 117-147, №2 С 289-327 Цит по-
Пушкин в прижизненной критике 3-е изд Т 3 1831 — 1833 СПб., 2003
С 208-209, 210
4 Полевой К Записки о жизни н сочинениях Николая Алексеевича Поле-
вого Ц Николай Полевой Материалы по истории русской литературы и жур-
налистики тридцатых годов/ Ред . вступ статья и коммент В Орлова Л , 1934
С 278
208 А. Долинин Пушкин и Англия
ли в себе насмешку, и искал способ заявить об изменении позиции
по отношению к былому кумиру. Например, в наброске предисло-
вия к «Борису Годунову», датируемом 1829 годом, он иронически
заметил: «Изо всех моих подражаний Байрону дворянская спесь
была самое смешное» (7,116), декларируя тем самым полное осво-
бождение от байронизма и выражая готовность посмеяться над ним
вместе со своими критиками. Как представляется, в начатой ста-
тье Пушкин решил избрать иную стратегию и сделать предметом
дистанцированного рассмотрения не свой (или чужой) байронизм,
а самого Байрона, дабы показать, что подражатели пытаются вос-
производить как раз те черты его характера и поэтической лично-
сти, которые были обусловлены дурной наследственностью, врож-
денным физическим недостатком и изъянами воспитания.
На листе с заглавием наброска Пушкин выписал по-итальян-
ски цитату из Манцони: «Но тот, кто чистосердечно ищет истину,
должен, вместо того, чтобы пугаться смешного (ridicolo), — сделать
само это смешное предметом своего исследования»75. В пушкини-
стике уже высказывалось предположение, что он намеревался ис-
пользовать эту максиму в статье о Байроне, может быть, в качестве
эпиграфа, хотя связать ее с пушкинским замыслом исследователям
не удалось. Так, М.Н. Розанов с недоумением говорил, что в кни-
ге Мура нет «ничего смешного, что бы оправдывало подобный
эпиграф»76 а Я .Л. Левкович отнесла фразу Манцони к ненаписан-
ной части задуманной статьи, где, по ее ничем не обоснованному
мнению, речь должна была идти об отношениях между поэтом и
критикой77 *. Между тем призыв Манцони не бояться смешного, а
изучать его имеет непосредственное отношение к образу Байрона.
Во-первых, многие современники отмечали, что Байрону было с
ранних лет присуще, говоря словами Мура, «сильное чувство смеш-
ного» («Son vif sentiment du ridicule»)™ и что его алые насмешки над
людьми и человеческой природой как в жизни, так и в творчестве —
по определению Герцена, «страшный, разрушающий юмор Байро-
на, подобный смеху ангела, низвергающегося в преисподнюю»79, —
часто вызывали негодование и ужас. Во-вторых, комическое впе-
чатление на окружающих нередко производило то, что Пушкин
75 См Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты / Под-
ют к печати и коммент М А Павловского, Л Б Модзалевского, Т Г Зенгер
М,Л, 1935 С 554-556
п Рукою Пушкина С 556
77 Левкович Я Л Автобиографическая проза и письма Пушкина С 217—
218 и прим. 12
Mdmoires de Lord Byron T I P 45
79 Герцен А И. Гофман // Герцен А И Собр соч • В 30-ти томах Т Г Про-
изведения 1829—1841 годов М . 1954 С 72
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 209
называет «странностями лорда Байрона»80, особенно его, — проци-
тируем Стендаля, — «безумное, по всякому поводу оскорблявшее-
ся тщеславие»81. По всей видимости, Пушкин намеревался иссле-
довать психологические и социальные корни именно «смешных
странностей», которые, благодаря многочисленным подражателям,
стали казаться обязательными для романтического поэта, и объяс-
нить их как сугубо индивидуальные свойства, а не как универ-
сальную модель культурного поведения. Это позволило бы ему
окончательно рассчитаться со своим байроническим прошлым, ди-
станцироваться от байронизма второй волны, который к середине
1830-х годов начал доминировать в русской поэзии, и провести
четкую демаркационную линию между «реальной» судьбой поэта и
биографическим мифом.
Даже по началу статьи можно понять, что Пушкин не прини-
мает концепцию характера Байрона, предложенную в «Записках»
Томаса Мура, главном источнике его заметок Согласно Муру, в ха-
рактере Байрона невозможно выделить какие-либо определяющие
черты, ибо он весь соткан из противоречий; главное его свойство —
это беспримерная переменчивость, подвижность чувств и пове-
дения; им всегда движет настроение и «господствующее желание
данного момента», которое быстро сменяется другим, часто проти-
воположным82. Пушкин, напротив, не только выделяет «главные
признаки его характера»: горечь и раздражительность (в черновике
к ним добавлено уныние — Акад. XI, 524), но и указывает на два
фактора, их обусловившие: наследственность и несчастливое дет-
ство. Именно так объяснял свой характер сам Байрон, если верить
воспоминаниям нескольких его собеседников. Капитану Медвину,
например, он говорил: «Странно думать, что мы не наследуем наши
80 Само слово «странности» у Пушкина здесь имеет значение «причуды»,
«чудачества», «то, над чем обычно смеются», и потому может быть связано с
итальянским «ridicolo» в цитате Ср. в «Барышне-крестьянке» об уездных ба-
рышнях «Конечно, всякому вольно смеяться над некоторыми их странностя-
ми » (6, 101) В неподписанной заметке о нашумевшей книге Ли Ханта (Leigh
Hunt) «Lord Byron and Some of his Contemporanes» (см ниже, прим. 84), поме-
шенной в «Литературной газете», говорилось, что автор «не щадит его [Байро-
на[ слабостей, заблуждений и смешных странностей» (Лорд Байрон и некото-
рые из его современников // Литературная газета 1830. Т I № 14. С. 111)
81 Стендаль Лорд Байрон в Италии Рассказ очевидца // Стендаль Собр
соч В 15-ти томах Т7М, 1959 С 313. В этом очерке Стендаль резко отде-
ляет смешного анекдотическою Байрона, кичливого чудака и денди, от вели-
кого поэта «Когда лорд Байрон переставал тщеславиться своим происхожде-
нием или красотой, он сразу становился великим поэтом и разумным человеком»
(Там же С 304) Первый русский перевод очерка был напечатан в «Сыне Оте-
чества и Северном Архиве» (1830 Ч 133 (=Т XI) № 19 С 379—394,4 134
(=Т XII) № 20 С 3-13)
82 См., например Mdmoires de Lord Byron T V P 272—275
210
А Долинин Пушкин и Англия
страсти подобно подагре или еще какому-нибудь недугу», уверяя
его, что унаследовал некоторые качества от своего отца, пустившего
на ветер три состояния и соблазнившего трех женщин83. Пушкин,
по всей вероятности, также читал сохранившиеся в его библиотеке
мемуары английского писателя Ли Ханта, долго жившего в доме
Байрона в Италии. Смертельно обиженный на своего негосте-
приимного хозяина, Хант обвинял его в эгоизме, тщеславии, из-
вращенности и капризности, но возлагал вину за эти пороки на
родителей Байрона «Его отец был ужасающий распутник; мать
вспыльчивая женщина, — писал он. — <.. > Она давала волю своей
раздражительности, осыпая сына упреками < ..> Так родители на-
полнили горечью его натуру; так они наполнили горечью его воспо-
минания о них и примешали к красоте физический недостаток,
завершивший список несчастных стечений обстоятельств, сопут-
ствовавших его жизни. <.. > Счастливое детство могло бы испра-
вить его дурные наклонности, но такого детства у него не было. <...>
Физический недостаток, безусловно, унижал Байрона до крайней
степени, примешав к его вкусу жизни сарказм и уныние»84.
В рассказе Ханта о родителях и детстве Байрона, несомненно,
отразились какие-то разговоры самого поэта. Об этом свидетель-
ствует его сходство с размышлениями Байрона, записанными гра-
финей Блессингтон, которая встречалась с ним в Италии, перед его
отъездом в Грецию. Приведем эту важную запись почти полностью:
Мне часто приходит на ум, — сказал мне Байрон, — что я
унаследовал от моей матери вспыльчивость, неровность И грубость
моего характера. — Вдобавок, отеи мой был ничуть не лучшего
нрава, если поверить всему, что мне о нем говорили: после этого
неудивительно, что у меня такой несносный характер. Я всегда, на-
сколько память позволяет мне себя изучать, был подвержен ужас-
ным приступам бешенства, причем по поводам столь ничтожным,
что я удивляюсь себе, когда хладнокровно думаю об этом, — что
не мешает мне все1да оставаться таким. Если что-то меня раз-
дражает, я нс могу не прийти в бешенство, а как только демон яро-
сти срывается в моей душе с цепи, я уже перестаю владеть собой.
Мне нужно довольно много времени, чтобы прийти в себя после
вспышки бешенства, и дело тут не в том, что бешенство долго вла-
деет мною, потому что я его очень быстро отряхаю; но эти присту-
пы изнуряют мой дух, и когда они с силон сотрясают мою нервную
kJ Medwin Thomas. Conversations ol Lord Byron. Vbl I. P. 66—70.
M Lord Byron and Some of His Contemporaries, with Recollections of the
Author’s Life, and of His Visit to Italy By Leigh Hunt Second Edition. In Two
Vblumes Vbl I London. 1828 P. 149— \52 (Библиотека Пушкина № 1013 С 254).
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 2 11
систему, раздражение разносится по нерпам, как колебания звука,
вызывая глубокое уныние во всем моем естестве Из этого я делаю
вывод, что нужно любой иеной, как угодно, гнуть и мять характер
ребенка, пока он не затвердел, потому что никому не достанет ре-
шимости и силы воли, какие бы сожаления и угрызения совести
их ни питали, исправить того, кто стал или которого заставили
стать злобным и несносным Моя бедная мать не проводила и дня,
чтобы не прийти в ярость, и всегда передавала мне свое настрое-
ние, которое в моем случае иногда переходило в бешенство, осо-
бенно когда она попрекала меня моим физическим недостатком
Тогда я убегал от нее и прятался в каком-нибудь уединенном,
отдаленном месте, где я мог дать волю гневу и терзавшему меня
унижению, безоглядно проклиная этот недостаток, на который я
начал смотреть как на неопровержимое доказательство несправед-
ливости Провидения — О! какими горькими, какими горестными
были для меня эти минуты моего детства! Впечатление от них ос-
талось глубоким, оно-то и ожесточило, смутило сердце, в которое
природа, думаю, заложила семена любви и добра; оно-то так силь-
но сбило с пути прямодушный характер <...> Я часто мысленно
возвращался к дням детства и заново испытывал потрясение, вспо-
миная страшную силу моих чувств в то время: первые впечатления
ничуть не стираются Моя бедная мать, а за ней и мои школьные
товарищи своими насмешками приучили меня смотреть на мой не-
достаток как на самое ужасное несчастье, которое только может
постигнуть человека, и от этого чувства я никогда не мог избавить-
ся. Нужен поистине неисчерпаемый запас благожелания и добро-
ты в характере, чтобы человек растопил в себе разъедающую го-
речь, которой его кормит и питает физическии недостаток, и не
дышал бы на мир тем ядом, которым его отравляет и жжет чувство
собственной неполноценности Я где-то читал, что каким бы кра-
сивым ни было лицо, оно всегда несет на себе следы даже самого
тайного физического изъяна Однако я уверен, что дело тут в вы-
ражении обиды и горечи, которое накладывает на лицо сознание
этого недостатка... Потому что, — добавил он, нахмурив бровь, —
было бы крайне жестоко, если б у человека не могло быть безуко-
ризненно красивой головы из-за того, что у него повреждена нога'
Байрон получает странное удовольствие, когда раскрывает и
бередит эту рану своего детства, чем заставляет меня думать, что
она имела сильное влияние на формирование его xapaктepal,,
115 Conversations de Lord Byron avec La Comtcsse de Blessington, pour faire suite
aux Mdmoires publids par Thomas Moore Traduction de M. Ch -M. Le Tellier Paris,
1833 P 175-178 (Библиотека Пушкина № 694 С 181)
2 12 А. Долинин. Пушкин и Англия
Нет никакого сомнения в том, что в последних абзацах наброс-
ка, где речь идет о «сильном продолжительном влиянии», которое
первые годы Байрона «имели на <...> всю его жизнь», Пушкин
отталкивается от записок Ханта и особенно леди Блессингтон.
С присущим ему лаконизмом он сводит пространные сетования
Байрона и комментарии его собеседников к нескольким ярким сен-
тенциям, но сам выбор ключевых слов — горечь, раздражитель-
ность, порывы гнева, уязвленное самолюбие, потрясенная чув-
ствительность, бешенство — выдает зависимость от указанных
источников. В то же время, говоря о качествах Байрона, заимство-
ванных у предков, Пушкин возвращается к книге Мура и в первый
раз прямо ссылается на нее: «Мур справедливо замечает, — пишет
он, — что в характере Байрона ярко отразились и достоинства и
пороки многих из его предков: с одной стороны, смелая пред-
приимчивость, великодушие, благородство чувств, с другой — нео-
бузданные страсти, причуды и дерзкое презрение к общему мне-
нию» (7, 221 )К6. К Муру восходит и идущее следом замечание о том,
что «память, оставленная за собою лордом Вильгельмом, сильно
подействовала на воображение его наследника — многое перенял
он у своего странного деда в его обычаях, и нельзя не согласиться
втом, что МанфредиЛара напоминают уединенного ньюстидского
барона» (7, 221). Соответствующее место «Записок» в буквальном
переводе читается так:
Странные анекдоты, рассказанные о последнем лорде сельс-
кими жителями, среди которых его буйные и уединенные привыч-
ки доставили ему пугающую славу, имели природу, способную
живо возбудить фантазию молодого поэта и даже вызвать в его
душе некое мальчишеское восхищение странностями, ставшими
предметом обсуждения и удивления Некоторые предполагают
даже, что история его эксцентричного родственника дала ему глав-
ные черты того идеального характера, который впоследствии он
воплотил в столь многих различных формах и облагородил своим
гением. Как бы то ни было, однако, вероятно, что при отсутствии
лучших образцов для подражания, странности его предшественни-
ка в значительной степени подействовали на его воображение и
вкусы* 87.
Ср., «...on ne peul se d£fendre de remarquer qu’il reumssail en lui d’une
mamdre frappante quelques unes des plus haules qualit£s. el peul-eire des plus grands
ddfauisdpars dans les difTCrenis caracteres de ces pr^ddcesseurs- la g6n£rosil£, 1'amour
des cnirepnses, la hauteur d’ame de quelques uns des meilleurs esprils de sa race, el
les passions d£sordonndes. la bizarrene, et le ldm£raire dedain de I’opimon. qui
caraciinsdrenl les aulres» (M6moires de Lord Byron. T. 1. P. 9).
87 M6moires de Lord Byron T. I P 48
Байрон в пушкинском зеркале- два отражения 2 13
Пушкин сильно сокращает, редактирует и конкретизирует мно-
гословный и расплывчатый пассаж Мура, снимая все оговорки и
определения. В результате то. что в источнике было высказано как
осторожное предположение, приобретает статус непреложного
факта, объясняющего как «обычаи» Байрона, так и генезис его
нелюдимых и странных героев.
Приведенные примеры показывают, что Пушкин попытался
применить к жизнеописанию Байрона примерно тот же метод от-
бора, редукции, монтажа и редактирования документальных источ-
ников, который он использовал в «Истории Пугачевского бунта»,
увидевшей свет в самом конце 1834 года. В письме к И.И. Дмит-
риеву от 26 апреля 1835 года Пушкин заметил, что в своем истори-
ческом труде он «старался только об одном ясном изложении
происшествий, довольно запутанных», и надсмеялся над критика-
ми, негодующими, что «Пугачев представлен <...> Емелькою Пу-
гачевым, а не Байроновым Ларою»: « <...> охотно отсылаю их к
г. Полевому, который, вероятно, за сходную цену возьмется идеа-
лизировать это лицо по самому последнему фасону» (10, 411). Мне
уже приходилось писать о том, что установка не на выявление исто-
рической телеологии, а на «ясное изложение происшествий»,
являющихся, согласно Пушкину, по большей части следствием раз-
нообразных случайных факторов и характерологических особен-
ностей главных действующих лиц, была резко полемична по от-
ношению к концепциям французских историков-доктринеров,
апологетом которых в России стал Н. Полевой88. Как кажется, в
статье о Байроне Пушкин хотел, пользуясь сходными приемами,
создать психологический портрет виднейшего романтического по-
эта эпохи, который был бы столь же полемичен по отношению к
романтическому историзму.
Все без исключения западные и русские романтические кри-
тики считали Байрона гениальным выразителем «духа времени»,
глашатаем «нового века», расходясь только в оценках этого исто-
рического феномена и в формулировках аксиоматического тезиса.
Известна, например, довольно комичная журнальная перебранка
1825 года между Д.В. Веневитиновым и Н. Полевым, когда после-
днему не понравилось определение его оппонента, назвавшего Бай-
рона «поэтом, который, духом принадлежа не одной Англии, а на-
шему времени, в пламенной душе своей сосредоточил стремление
целого века...»8’. Возражая Венсвтинову, Полевой писал: «Если бы
“См Dolinin A Historicism or Providentialism9 Pushkin’s History of Pugachev
in the Context of French Romantic Historiography // Slavic Review. 1999. Vbl. 58
№ 2 P. 291-308
" < Веневитинов Д B> Разбор статьи о «Евгении Онегине», помешенной
в 5-м №«Московсьоготелеграфа»//Сын Отечества 1825 Ч. 100.№8.С 371 —
А. Долинин Пушкин и Англия
должно было выразить характер Бейрона, то всего лучше <...> мож-
но назвать его творения эмблемою нашего века»’0. «Прекрасно!!
Вот определение! — справедливо негодовал Веневитинов, — Не то
ли самое выразил я, говоря, что Бейрон сосредоточил стремления це-
лого века1? Не та же ли мысль — разумеется, в новом виде, украшен-
ная пером изд<ателя> “Телеграфа”?»* 91 К середине 1830-х годов
«общая мысль» Веневитинова и Полевого (а также десятков других
критиков) окончательно стала общим местом. Ее на все лады по-
вторяли и тот же Полевой, и И.В Киреевский, и Н.И. Надеждин,
и молодой А.И. Герцен, и Ф.В. Булгарин, писавший в «Письмах о
русской поэзии»:
По моему мнению, Байрон есть только красноречивый выра-
зитель идей и чувствовании нашего века, создавшего сию поэзию
необыкновенными событиями. Мгновенное ниспровержение
царств, тронов, имуществ, законов, обычаев, нравов; беспрерыв-
ные ужасы, войны, казни, убийства в течение последних тридца-
ти лет пред появлением Байрона, торжество дерзости, злобы, по-
рока, бедствия народные и частные произвели те ощущения и те
идеи, которые, сосредоточась в душе Байрона, отразились из нее
в пиэтических образах и гармонических звуках Надо было небес-
ного устройства ума и почти сверхъестественной силы души, чтоб
уловить, удержать и столь естественно передать глубокие идеи и
ужасные чувства чудного нашего века, Байрон есть нравственный
феномен, настоящее чудо, Наполеон поэзии!92
На фоне подобных «историзирующих» оценок пушкинский
бесстрастный биографический очерк, в котором демонстративно не
сказано ни единого слова о «большой истории» царств и народов,
но зато много говорится об истории семейной и частной, должен
был показаться таким же вызывающим архаизмом, как и «История
Пугачевского бунта» Если с точки зрения Булгарина, поэзия Бай-
383 Цит по Пзшкин в прижизненной критике. Т 1 1820—1827 СПб., 1996
С 268.
*' <Полевои НА > Толки о «Евгении Онегине», соч АС Пушкина//Мос-
ковский телеграф 1825 Ч 4 № 15 С 1 —11 (3-я паг.) Цит по Пушкин в при-
жизненной критике Т 1 1820—1827 С 272—273
91 < Веневитинов Д В > Ответ г Полевому // Сын Отечества. 1825. Ч. 103
№ 19 Прибавление № 1 С 25—39 // Цит по Пушкин в прижизненной кри-
тике Т. I: 1820—1827 С 278 (курсив автора)
41 Бухарин Ф В Письма о русской литературе Письмо 111 2. О мелких сти-
хотворениях Пушкина // Сын Отечества и Северный архив 1833. Ч 155
(=Т. 33) № 6 С 320—326 Цит по- Пушкин в прижизненной критике Т. 3
1831-1833 С. 234-235
Байрон в пушкинском зеркале два отражения 215
рона создана «необыкновенными событиями», то в очерке Пуш-
кина, насколько можно судить по начальным страницам, ее созда-
телем должен был предстать необыкновенный человек, характер
которого сформирован неповторимым и непредсказуемым сцепле-
нием случайных обстоятельств. К сожалению, нам не дано знать,
почему Пушкин прекратил работу над статьей о Байроне, как бы
она развивалась дальше и какие «вопросы важные» он хотел в ней
обсудить, но можно быть уверенным в одном: если бы «странное
лицо» Байрона полностью отразилось в пушкинском зеркале, оно
было бы так же мало похоже на образ поэта, созданный романти-
ческой критикой, как Емелька Пугачев на Байронова Лару.
ПРОПУЩЕННАЯ ЦИТАТА
В СТАТЬЕ ПУШКИНА
«О МИЛЬТОНЕ И ШАТОБРИАНОВОМ
ПЕРЕВОДЕ “ПОТЕРЯННОГО РАЯ”»
Завершая первую часть статьи «О Мильтоне и шатобриановом пе-
реводе “Потерянного рая”», где подвергнуты резкой критике пи-
сатели французской «новейшей романтической школы» — Альф-
ред де Виньи и Виктор Гюго — за то, что они «жестоко оскорбили
великую тень» Джона Мильтона (7, 341), Пушкин противопостав-
ляет эффектным сценам из их произведений «картину, просто на-
бросанную другим живописцем» — Вальтером Скоттом. «Прочти-
те в “Вудстоке” встречу одного из действующих лиц с Мильтоном
в кабинете Кромвеля, — пишет он и, оставив место для соответ-
ствующей цитаты, продолжает: — Французский романист конеч-
но не довольствовался бы таким незначащим и естественным
изображением. У него Мильтон, занятый государственными дела-
ми. непременно терялся бы в пиитических мечтаниях и на полях
какого-нибудь отчета намарал бы несколько стихов из “Потерян-
ного рая”; Кромвель бы это подметил, разбранил бы своего сек-
ретаря, назвал бы его стихоплетом и вралем etc., а из того бы вы-
шел эффект, о котором бедный В. Скотт и не подумал!» (7, 340;
курсив Пушкина).
Этот пассаж всегда ставил в тупик комментаторов, которые
давно установили, что подобного эпизода нет ни в романе «Вуд-
сток. или Кавалер» (1826), действие которого происходит во вре-
мена Кромвеля, ни в каком-либо другом произведении Вальтера
Скотта. Единственное гипотетическое решение загадки пропущен-
ной цитаты было дано М И. Гиллельсоном, предположившим, что
Пушкин имел в виду сцену из XXV главы «Вудстока .», где трое
персонажей ведут спор о поэзии Мильтона1 «У каждого из трех
участников спора свой взгляд на Мильтона и его поэзию, — заме-
чает он — Ярый поклонник Шекспира, сэр Генри Ли приходит в
восторг и от моральной символики стихов, прочитанных Эверар-
дом, и от чисто шекспировской метафоры, которая их заключает;
но именно эта метафора вызывает саркастические замечания Карла
Стюарта; его иронические отзывы усугубляют взаимную напряжен-
1 См.: Скотт В Собр соч В 20 т / Под обшей ред Б Г Реизоиа М . Л ,
1965 Т 17 С 361-365
Пропущенная цитата в статье Пушкина.
217
ность. Именно эта сцена и могла быть включена Пушкиным в текст
статьи»2.
Гипотезу М И. Гиллельсона, однако, нельзя признать убеди-
тельной, ибо из сопроводительных замечании Пушкина (как вво-
дящих пропущенную цитату, так и комментирующих ее) с полной
очевидностью следует, что речь должна идти об эпизоде иного
рода — о типичной вальтер-скоттовской сцене, когда герой рома-
на случайно встречается с видным историческим лицом в есте-
ственной, обычной для него обстановке и видит его, по выражению
Пушкина, «домашним образом», часто даже не подозревая, с какой
значительной фигурой свела его судьба. В данном случае ясно, что
Пушкину врезался в память не диалог о поэзии, а какой-то зритель-
но представимый эпизод, где мимоходом, вскользь («незначащим
и естественным изображением» — 7, 340) показан сам Мильтон,
«друг и сподвижник Кромвеля» (7, 338), «занятый государственны-
ми делами» (7, 340). И такая вальтер-скоттовская сцена существу-
ет — но только не у самого «шотландского чародея», а в романе
«Брэмблтай-хаус, или Кавалеры и Круглоголовые» (1826) одного из
самых известных его подражателей, английского писателя и поэта
Горация Смита (1779—1849)3.
Действие «Брэмблтай-хауса...» начинается в последние годы
жизни Кромвеля, уже после того, как он установил в Англии лич-
ную диктатуру, приняв титул лорда-протектора. По его приказу
главного героя романа, юного Джослина Комптона — сына влия-
тельного аристократа, замешанного в роялистский заговор, — аре-
стовывают и привозят из родового поместья в Лондон. Юношу
сопровождает полковник Лилберн, который ведет его во дворец
Хэмптон-Корт, резиденцию лорда-протектора. Здесь они сначала
попадают в большой зал приемов, и Смит подробно описывает
собравшихся вельмож, военачальников, министров и вышедшего
к ним Кромвеля, а затем отправляются во внутренние покои:
Лилберн и Джослин последовали за своим провожатым, кото-
рый ввел их в просторную и красивую библиотеку Все ее стены
были заняты полками с книгами, расставленными в идеальном
порядке. В дальнем углу этой комнаты, у стола, на котором лежало
2 Гимельсон М И Статья Пушкина «О Мильтоне и шатобриановом пере-
воде “Потерянного рая”»//Пушкин Исследования и материалы Л., 1979
Т IX С 236
1 Роман «Брэмблтай-хаус. » Смит опубликовал пол титлонимом «Один из
авторов “Отвергнутых речей”», который должен был напомнить о его един-
ственном, по-настоящему блестящем литературном успехе — сборнике паро-
дий «Rejected Addresses» (1812), написанных в содружестве со старшим братом
Джеймсом
218 А Долинин Пушкин и Англия
несколько фолиантов, расположились двое мужчин. Один из них
что-то писал под диктовку другого. Этот последний — невысокий,
чуть ниже среднего роста человек с расчесанными на прямой про-
бор светло-каштановыми волосами, которые с двух сторон изящно
обрамляли его столь же приятное, сколь и величественное лицо, —
не обратил на проходящих мимо никакого внимания и продолжал
диктовать Другой — крепкого сложения, круглолицый и красно-
щекий брюнете серыми глазами — улыбнулся им в знак привет-
ствия, но не заговорил с ними. Это были бессмертный Мильтон,
секретарь лорда-протектора по части латинского языка, некоторое
время тому назад ослепший, и знаменитый Эндрю Марвел, только
что назначенный ему в помощники, — мужи, по достоинству зани-
мавшие престол в этой прекрасной библиотеке, окруженные вели-
чайшими гениями всего мира и всех времен, с которыми их связы-
вало близкое родство, мужи, которые обрели нетленную и немерк-
нущую славу, тогда как всю толпу вельмож, заполнившую соседний
зал, ожидало, за одним-двумя исключениями, вечное забвение4
Конечно, не все детали этой выразительной сцены полностью
совпадают с пушкинским описанием (встреча происходит не в ка-
бинете Кромвеля, а на пути к нему5; кроме Мильтона упомянут и
4 Перевод сделан по французскому изданию романа, с которым мог быть
знаком Пушкин. Brambletye-House, ou Cavaliers et tetes-rondes, par Horace Smith
Roman nouveau traduit de I’anglais . par M. A J В Defauconpret, traducteur des
romans de Sir Walter Scott et des romans amencains de M Cooper. Pans, 1826 T. I.
P 212—213 Поскольку французский перевод изобилует мелкими неточностя-
ми, приводим эту сцену в оригинале' «Following their conductor, they were ushered
into a spacious and noble library, whose shelves were closely Tilled with books At lhe
upper end, before a desk, on which were several folio volumes, two gentlemen were
seated, one of whom was writing from the dictation of his companion. The latter, who
was rather below the middle size, wearing his tight brown hair parted at the foretop,
and hanging down on either side of his singularly comely and majestic countenance,
took not the smallest notice of them as they passed, but continued dictating His
amanuensis, a strong-set figure, with a round face, cherry cheeks, hazel eyesand brown
hair, bowed to them with a cheerful smile as they walked through into an inner
apartment, but did not speak These were the immortal Milton, Latin Secretary to the
Protector, and who had now been for some time blind, and lhe scarcely less illustrious
Andrew Marvel, recently appointed his Assistant: men worthy to sit enthroned in that
costly library, and to be surrounded by the great and kindred intellects of the world:
men who have become the certain heirs of never-dying fame, while, with one or two
exceptions, the crowd of nobles and grandees that thronged the adjoining saloon have
passed rapidly into irredeemable oblivion» (Brambletye House, or Cavaliers and
Round-heads- a Novel. By One of the Authors of lhe «Rejected Addresses» London.
1826 MM. 1. P. 213-214)
5 Выйдя из библиотеки, Джослин и Лилберн сразу же оказываются в ка-
бинете Кромвеля, где происходит важная для сюжета романа беседа героя с
Пропущенная цитата в статье Пушкина
219
другой английский поэт XVII века Эндрю Марвел), но общая ее
тональность очень хорошо вписывается в контекст статьи, посколь-
ку она действительно являет собой полную противоположность
тому, как выведен «суровый фанатик» у французских писателей.
Если, согласно Пушкину, Мильтон вдраме Гюго напыщенно раз-
глагольствует о поэзии, а в романе Виньи забавляет общество,
собравшееся «в доме непотребной женщины», чтением стихов, «пи-
санных на языке, не известном никому из присутствующих, жема-
нясь и рисуясь» (7, 340), то у Смита он не произносит ни единого
слова; если для «любимцев парижской публики» Мильтон — «жал-
кий безумец», «ничтожный пустомеля», «старый шут, которого все
презирают и на которого никто не обращает никакого внимания»
(7, 337—338) или «заезжий фигляр» (7, 340), то для Смита он — са-
моотверженный труженик, «строгий творец», погруженный в свои
занятия вдали от светской суеты, истинный сподвижник Кромве-
ля, который в конце этой же главы романа назовет его «прекрас-
нейшим украшением» своего двора, а отнюдь не «стихоплетом и
вралем».
Изображение Мильтона в «Брэмблтай-хаусе» полностью под-
падает под пушкинское определение — оно в самом деле «незнача-
щее и естественное» (7, 340)6 и потому служит удачным контрар-
гументом в эстетической полемике Пушкина с французскими
романтиками, склонными, напротив, к аффектации, многословию
и ярким драматическим коллизиям Однако в статье «О Мильто-
не...», написанной, очевидно, в последние месяцы жизни Пушки-
на, есть и второй план. По точному наблюдению М.И. Гиллельсо-
на, всю ее первую часть пронизывает «антитеза “двор и поэт”,
антитеза, имевшая явный автобиографический подтекст»7. Глу-
миться над великим поэтом, утверждает Пушкин, значит не видеть
и не понимать его истинное «лицо», его историческую личность, и,
защищая Мильтона от поношений, он защищает самого себя.
лордом-протектором. Очевидно, в памяти Пушкина совместились два смеж-
ных эпизода книги, причем этой контаминации могло способствовать само
описание кабинета, в котором, как особо отмечает Смит, лсжаг деловые бу-
маги на латинском языке, писанные рукою Мильтона Ср упоминание о де-
ловых бумагах, которыми занят Мильтон, в первоначальном варианте фразы
«У него Мильтон, занятый государственными делами » (Акад XII, 384).
6 Любопытно, что подобную характеристику этой сцены дал и рецензент
английского журнала «Мансли Ревью», который, полностью процитировав ее.
сравнил изображение Мильтона и Марвела у Смита с фигурками, украшаю-
щими каминную полку Правда, для него «легкость прикосновения» — скорее
недостаток, чем достоинство См : The Monthly Review 1826 March Vol 1
P 309.
7 Гиллемсон M И Статья Пушкина С 237
220 А. Долинин. Пушкин и Англия
В этом смысле цитата из «Брэмблтаи-хауса» тоже оказывается уди-
вительно уместной, ибо завершающая ее фраза актуализирует
скрытую тему статьи. Точке зрения персонажа, который, находясь
«внутри эпохи», способен лишь мельком рассмотреть своих совре-
менников, Смит противопоставляет позицию повествователя, ко-
торый, глядя из будущего, может верно оценить их под знаком веч-
ности. Герой романа взирает на блестящих вельмож, собравшихся
во дворце, с куда большим любопытством, чем на скромных незна-
комцев, вершащих свой труд в тиши библиотеки, но автору (и суду
истории, от чьего имени он выступает) ведомо, кого из них ждет
«нетленная слава», а кого — «вечное забвение». Это авторское ре-
зюме вполне могло стать тем импульсом, который заставил Пуш-
кина вспомнить сцену из «Брэмблтай-хауса» и приписать ее столь
авторитетному для него Вальтеру Скотту, — ведь, цитируя ее, он
получал возможность ввести в статью имплицитную самооценку,
подобную той, которую он прямо дал в «Памятнике», и тем самым
опровергнуть ложные представления о поэте как «старом шуте».
Хотя в нашем распоряжении нет прямых данных, которые под-
твердили бы факт знакомства Пушкина с «Брэмблтай-хаусом»", оно
представляется весьма вероятным. В свое время роман Смита
произвел некоторую сенсацию в европейском литературном мире
и ненадолго привлек к себе всеобщее внимание. Он вышел в нача-
ле 1826 года и был довольно благосклонно встречен английской
критикой, расценившей его как удачное подражание Вальтеру
Скотту. «Он заслуживал бы самых высоких похвал, если бы не сход-
ство его героев с хорошо известными нам персонажами шотланд-
ских романов», — писал, например, рецензент лондонского журна-
ла «Мансли Ревью»9. Однако несколько месяцев спустя, когда
появился новый роман самого Вальтера Скотта «Вудсток», выяс-
нилось, что подражателю удалось на этот раз опередить своего «на-
ставника», обратившегося к тому же периоду гражданской войны
в Англии XVII века, который изображен в первых томах «Брэмбл-
тай-хауса» Более того, в извест нои степени сходными оказались и
сюжеты обоих романов, и набор действующих лиц, так что чита-
телям и критикам представилась редкая возможность стать судья-
ми творческого соревнования между двумя сочинениями, создан-
ными почти в одно и то же время, на одном и том же историческом
материале и по одному и тому же жанровому канону
" В библиотеке Пушкина сохранился лишь другой, более поздний роман
Смита во французском переводе Zillah, hisioire juive. liree des annales de
Jerusalem, par Horace Smilh. iradune de I’anglais par A J В Defauconprei Paris,
1829 (См Библиотека Пушкина № 1395 С 339)
''The Momhly Review 1826 March Vbl 1 P 314
Пропущенная цитата в статье Пушкина. .
221
Подобная ситуация отнюдь не была предусмотрена ни Смитом,
ни Вальтером Скоттом, который, узнаво выходе «Брэмблтай-хауса»
в процессе работы над «Вудстоком», огорчился совпадению и отка-
зался читать книгу неожиданного конкурента10. Об этом он заявил в
предисловии к «Вудстоку», заключительная часть которого полно-
стью посвящена роману Смита: «Сокол, как говорим мыв Шотлан-
дии, не должен выклевывать глаза другому соколу или посягать на
его добычу; поэтому, если бы я знал, что по описанной эпохе и по
своему содержанию этот роман может отчасти совпасть с тем, кото-
рый недавно опубликовал один мой выдающийся современник, я
бы, без сомнения, на время оставил в покое рукопись доктора Роч-
клифа. Но, прежде чем мне стало известно это обстоятельство, моя
книжечка была уже наполовину отпечатана, и мне оставалось толь-
ко избежать всякого сознательного подражания, отложив на время
чтение книги моего современника. Когда сочинения одного и того
же рода написаны в общей манере исторических повествований, то
некоторые случайные совпадения, вероятно, неизбежны. Если та-
кие совпадения будут обнаружены, виновным, наверно, окажусь я
Но мои намерения были совершенно невинны, потому что одним
из приятных последствий окончания “Вудстока” для меня будет то,
что завершение моей собственной задачи позволит мне доставить
себе удовольствие и прочесть “Брэмблтай-хаус”, от чего я до сих пор
сознательно воздерживался»11.
10 Вальтер Скотт прочитал «Брэмблтай-хаус» вместе с романом «Сэр Джон
Чивертон» другого своего подражателя У.Г. Эйнсворта лишь в октябре
1826 года, о чем свидетельствуют записи в его дневнике «Это — умные кни-
ги», — констатирует он, добавляя, что находится в положении капитана Боба-
дила, персонажа одной из комедии Бена Джонсона, который сокрушался, что
«научил сотню джентльменов драться только чуточку хуже, если не так же хо-
рошо, как ои сам» (запись от 17 октября, The Journal of Sir Waller Scott
Edinburgh, 1890. Vbl. 1. P 273) На следующий день Скотт продолжает заметки
о подражателях «. они так теснят меня со всех сторон, что я, как загнанная
лиса, ишу способа обойти своих преследователей, стараюсь придумать какую-
нибудь уловку, чтобы сбить их со следа и выгадать одну-две мили, а там пус-
титься во всю прыть с помощью ног да попутного ветра (Скотт В Собр соч
В 20 т Т 20 С. 704-705).
" Скотт В Собр. соч . В 20 т Т 17 С. 12 Это предисловие несомненно
было хорошо известно Пушкину, поскольку включалось как во французские
издания «Вудстока. » (одно из них находилось в пушкинской библиотеке
Библиотека Пушкина № 1368 С 333). так и в русский перевод А. Герасимова
(Вудсток, или Кавалер История времен Кромвеля 1651 года Валтер Скотта /
Пер с фр А Герасимова М , 1829) По предположению Д П Якубовича, при-
веденная здесь шотландская поговорка о соколе — вероятный источник фра-
зы «Ворон ворону глаза не выклюнет» (Рукою Пушкина Несобранные и нео-
публикованные тексты / Подгот к печати и коммент М.А Цявловского,
Л Б Модзалевскою. Т Г Зенгер М : Л . 1935 С 350—351), написанной Пуш-
222 А Долинин Пушкин и Англия
Беспрецедентное заявление Скотта, впервые вынужденного
отводить от себя подозрения в подражании своему же подражате-
лю, видимо, послужило дополнительной рекламой роману Смита
и явно усилило интерес к нему. Во всяком случае, вскоре после
выхода «Вудстока» одно за другим появляются два новых издания
«Брэмблтай-хауса», а в рецензиях на вальтер-скоттовский роман
часто упоминается и его соперник, хотя, по оценке большинства
критиков, Смиту все-таки не удалось одержать победу в состязании
с «Великим шотландцем»12. На любопытную новинку немедленно
обращают внимание и во Франции, где за ее перевод берется зна-
менитый Огюст-Жан-Батист Дефоконпре — постоянный перевод-
чик Вальтера Скотта, только что завершивший работу над «Вудсто-
ком» Уже в октябре 1826 года парижский издатель Госселен,
составивший себе состояние на переводах «уэверлеевых романов»,
выпускает первое французское издание «Брэмблтай-хауса». Как
установил специально изучавший рецепцию английской литерату-
ры во Франции Э. Патридж, оно получает исключительно благо-
приятные, даже восторженные отзывы критики13.
С некоторым опозданием (и, как обычно, через Францию) из-
вестия об «одном из счастливейших подражателей Великого шот-
ландца»1'* достигают и России. Сообщая о вальтер-скоттовской
лихорадке, охватившей Францию, обозреватель «Московского те-
леграфа» писал всентябре 1827 года: «В Англии начинает отличать-
ся еще новый романист, Гейнрих (sic!) Смит. О последнем романе
его: Brambtethye (sic’)-House, пишут с большою похвалой. Впрочем,
читая разборы сего романа в Английских Журналах, видим, что
Смит до сих пор еще не выходит из ряда подражателей В Скотта,
хотя и этот ряд составляют многие отличные романисты...»15 Ошиб-
ки в этом отзыве свидетельствуют о том, что его автор судит о Сми-
те в основном понаслышке, но уже в феврале 1828 года «Московс-
кий телеграф» публикует большой отрывок из «Брэмблтай-хауса»
под названием «Карл 11 и Двор его», сопровождая его следующим
редакционным примечанием' «Мы упоминали об этом романе,
имевшем в Англии необыкновенный успех. Сочинитель его, Гора-
киным на обороте седьмой страницы его неотправленного письма П Я Чаа-
даеву от 19 октября 1836 года (Якубович Д П Предисловие к «Повестям Бел-
кина» и повествовательные приемы Вальтер Скотта // Пушкин в мировой
литературе Л . 1926 С 381, примем 62)
13 См., например. The Monthly Review 1826 May. Vbl. II P. 96
” Partridge E French Romantics' Knowledge of English Literature 1820—1848
N Y, 1968 P 127 Особо отмечена рецензия в «Le Globe» от 11 ноября 1826 года
14 Так назван Смит в редакционном примечании «Вестника Европы» (1829
Ч 167 № 20 С 275)
” Московский телеграф 1827 Ч 17 № 18 Отд. 11 С 112 (Литературные
известия)
Пропущенная цитата в статье Пушкина
223
ций Смит, показал необыкновенные дарования, хотя принялся за
такой род сочинений, в котором всех своих предшественников и
последователей победил В. Скотт. Как будто нарочно, Смит взял
эпоху окончания Кромвелева правления и возвращения Стюартов
на престол английский. В. Скотт изобразил уже Кромвеля в Вуд-
стоке, а Карла 11 в Певерейль Пик, и англичане соглашаются, что
Смит не уронил себя, описывая то, что описал прежде его В. Скотт,
и что многие места в Brambletye-House равняются с лучшими мес-
тами романов В. Скотта»16.
По-видимому, именно на 1828 год и приходится кратковремен-
ная вспышка популярности Смита в России. Едва ли случайно, что
в перечне известных писателен, чьи новые книги на французском
языке предлагает библиотека А. Семена в Москве, он занимает
почетное второе место после Ф. Купера, опережая самого Скотта17.
В конце 1828 года в Петербурге «Брэмблтай-хаус» читает по-фран-
цузски А.Н. Вульф, постоянно общавшийся тогда с Пушкиным,
«...роман Смита так же занимателен, как и Скотт в нем прекрас-
ные описания чумы и пожара, но не сохранена постепенность ин-
тереса и есть повторения», — записывает он в дневнике1* Можно
предположить, что примерно в то же время «Брэмблтай-хаус» по-
пал и в поле зрения Пушкина: сам мечтавший сочинить «истори-
ческий роман, на который и чужие полюбуются»1’ и уже предпри-
нявший первую попытку вступить в состязание с «шотландским
чародеем», он, как кажется, не должен был оставить без внимания
популярную, рекомендованную самим Вальтером Скоттом книгу,
автор которой, согласно оценке Н. Полевого, «не уронил себя» в
подобном же соревновании.
Если наше предположение верно, то тогда «Брэмблтай-хаус»,
помимо всего прочего, следует учитывать и при рассмотрении воз-
можных второстепенных источников «Пира во время чумы», по-
скольку в четвертом томе романа довольно подробно описана об-
становка в Лондоне во время эпидемии чумы и пожара 1666 года.
Как и Вильсон, Смит черпает материал для этих описаний в зна-
менитой книге Д. Дефо «История великой лондонской чумы» («The
History of the great plague in London in the year 1665...», 1722), цити-
руя ее иногда целыми страницами. Хотя сама сцена пира у Смита
16 Московский телеграф 1828. Ч 19 № 4 С 479
17 Там же Ч 20 № 6. С 245
'* Вульф А Н Дневники- (Любовный быт пушкинской эпохи) М . 1929.
С 139 (запись от 14 августа)
14 Анненков П.В Материалы для биографии А С Пушкина//Сочинения
Пушкина С приложением материалов для ею биографии, портрета, снимков
с его почерка и с его рисунков, и проч / Под ред П В Анненкова. Т 1—7
СПб. 1855 Т 1 С 199
224
А. Долинин. Пушкин и Англия
отсутствует, соответствующие эпизоды романа (некоторыми коло-
ритными деталями перекликающиеся с драмой Вильсона) давали
достаточно полное представление о событиях.
Интерес к Смиту в России угас очень быстро. Некоторое вре-
мя после публикации отрывка из «Брэмблтай-хауса» журналы про-
должали знакомить читателей с отдельными сценами его новых
исторических романов20, но ни один из них так и не был полнос-
тью переведен на русский язык. Вскоре Смит затерялся в огромной
многоязычной толпе подражателей, которую, по слову Пушкина,
увлек за собою Вальтер Скотт, и в 1830-е годы о нем упоминают,
как правило, с преобладанием негативных оценок — лишь в ред-
ких обзорных статьях об историческом романе21. Когда уже в 1838
году П.А. Вяземский в Брайтоне был представлен Горацию Сми-
ту, его имя не вызвало у него никаких ассоциаций — в записной
книжке он равнодушно именует своего нового знакомого «автором
романов» и уделяет куда большее внимание его «пригоженькой до-
чери»22.
Неудивительно поэтому, что Пушкин, работая над статьей «О
Мильтоне и шатобриановом переводе “Потерянного рая”», не смог
точно вспомнить, где именно он много лет назад прочитал по-
надобившуюся ему теперь сцену, и автоматически поместил ее в
самый известный роман из Кромвелевых времен — в вальтер-скот-
товский «Вудсток...», забыв о его сопернике-«двойнике». Как сви-
детельствуют черновые варианты тех мест в статье, которые име-
ют отношение к «Вудстоку», Пушкин весьма смутно помнил и эту
книгу. Он колеблется, прежде чем ввести в текст ее название (ва-
риант: «в Вальтере Скотте»), и ошибочно полагает, что Вудсток —
это фамилия или имя героя (вариант: «встречу Вудстока с Миль-
тоном»), которого на самом деле зовут Маркем Эверард (Акад.
10 Кораблекрушение Отрывок <Из романа «Reuben Apsley»> Ц Москов-
ский телеграф 1828 Ч 22 №14 С 195—216; Отрывок из «Тор-Гилля», ново-
го романа Горация Смита (Бал. данный кардиналом Волсеем Генриху VIII)
//Вестник Европы 1829 Ч 165 №10 С. 81 —102 Портреты иудеев в после-
дние времена Асмонейской династии: Отрывок из Зиллы, нового романа Го-
рация Смита // Вестник Европы. 1829. Ч 167 № 20 С. 274—29!
21 См , например, переводную статью «Об историческом романе во Фран-
ции и в Англии», где говорится. «Гораций Смит, другой списыватсль великого
шотландского чародея, устремляет все свое внимание на материальную часть
истории Он мастер изображать природу мертвую, но не умеет рисовать приро-
ды живой и страстной У него вы найдете большое изобилие бархату, кружева,
шпор, шпажных ножен, которые доставляют ему ио три страницы описаний,
наручников и набедренников, которые он не оставляет, не рассмотрев всех ча-
стей, всех гвоздей их» (Сын Отечества. 1834. Ч 168 (=Т 46) № 51. С. 548).
22 Вяземский ПА Записные книжки (1813—1848) / Изд подгот ВС Не-
чаева. М , 1963 С 245 (запись от 25 сентября 1838 г )
Пропущенная цитата в статье Пушкина
225
XII, 384) И эти ошибки — столь мало характерные для Пушкина —
едва ли случайны. Скорее, они связаны со спецификой восприя-
тия романов Вальтера Скотта как своего рода «формульных» тек-
стов. В читательской памяти часто хранятся не имена и биографии
вальтер-скоттовских героев, а их функции и признаки, не отдель-
ные сюжеты, а их инварианты, не образы конкретных произведе-
ний, а набор типовых сцен, и потому копия талантливого имита-
тора с некоторой временной дистанции нередко может показаться
подлинником.
Разумеется, нам остается только гадать, как поступил бы Пуш-
кин, обнаружив свою ошибку. Он мог бы оставить в тексте цитату
из «Брэмблтай-хауса», правильно указав ее источник; могбы ввести
ее по-иному, не называя имени автора или даже пойдя на мисти-
фикацию (как в близком по времени случае с заметкой «Последний
из свойственников Иоанны д’Арк» (см. 7, 349—352), в которой все
цитируемые «документы», включая письмо Вольтера, вымышле-
ны2’); наконец, могбы отказаться от нее и изменить концовку пер-
вой части статьи. Поскольку каждый из этих вариантов представ-
ляется вполне вероятным, мы, видимо, не имеем права включать
в статью пассаж из романа Смита как конъектуру. Однако свое
место в комментарии он должен занять непременно.
21 Об этой мистификации см Лернер Н.О Замаскированный Пушкин //
Лернер Н О Рассказы о Пушкине. Л , 1929. С 190-198, Благой ДД. Душа в
заветной лире Очерки жизни и творчества Пушкина М , 1977. С 430—450, Фо-
мичев С А Последнее произведение Пушкина Ц Русская литература 1987 № 3.
С 72—83. Bethea David М Realizing Metaphors: Alexander Pushkin and the Life
of the Poet The University of Wisconsin Press, 1998 P 85—88, и др
ОБ ОДНОМ ИСТОЧНИКЕ
СТИХОТВОРЕНИЯ
«ИЗ ПИНДЕМОНТИ»
Вопрос об источниках стихотворения Пушкина «Из Пиндемонти»
обычно связывают с двумя вариантами его мистифицирующего
заглавия (или, вернее, подзаголовка) — первоначальным «Из Alfred
Musset», зачеркнутым в беловом автографе (ПД 236), и окончатель-
ным, под которым оно всегда и печатается. Еще академик М.Н. Ро-
занов в 1930 году1, а вслед за ним — совсем недавно — Сергеи Да-
выдов обнаружили в нескольких стихотворениях обоих названных
Пушкиным поэтов мотивы личной свободы, противопоставленной
политической власти и общественным интересам, и пришли к вы-
воду, что именно эти тексты следует считать источниками «Из
Пиндемонти». «Политические рассуждения Мюссе, — резюмирует
Давыдов, — отразились главным образом на первой, “отрицаю-
щей” части пушкинского стихотворения. Вторая, утверждающая
часть, в которой Пушкин обращается к темам счастья, истинной
свободы и природы, по духу своему соответствует скорее настрое-
ниям спокойной житейской мудрости Пиндемонти»2 *.
Однако, как справедливо заметил Н.В. Измаилов, полемизируя
с Розановым, все указанные исследователем параллели — это не
более чем общие места поэзии эпохи романтизма, и ни о какой
зависимости пушкинского стихотворения — ни в композиции, ни
в лексике, ни в интонации, ни в развитии мысли — не может быть
и речи1. Едва ли Пушкин вообще знал об итальянском поэте Ип-
полите Пиндсмонте (как следовало бы транслитерировать его фа-
милию — Ippolito Pmdemonte) намного больше того, что он прочи-
тал о нем в известной книге Сисмонди «О литературе Южной
Европы»- «Кавалер Ипполит Пиндемонти из Вероны, вероятно,
первый среди итальянских поэтов, писавший мечтательные и ме-
ланхолические стихи. Потеря друга, болезнь, которую он считал
смертельной, показали ему ничтожество жизни. Он порвал связь со
всем личным, и сердце его обратилось к наслаждениям природы,
' Роганов М Н Об источниках стихотворения Пушкина «Из Пиндемонти»
Ц Пушкин Сборник второй (Пушкинская комиссия Общества любителей
российской словесности) / Пол ред Н.К Пикса нова М , Л , 1930 С 111 — 142.
2 Давыдов С Последним лирический цикл Пушкина // Русская литерату-
ра 1999 № 2. С 100
’ Измайлов Н В Лирические циклы в поэзии А С Пушкина 30-х годов //
Пушкин Исследования и материалы М ; Л . 1958 Т II. С 35—36. примеч 59
Об одном источнике стихотворения «Из Пиндемонти»
in
сельской жизни и одиночества <. .> все его чувства благородны и
чисты»4 *.
Безусловно, иначе обстояло дело с поэзией Мюссе — по заме-
чанию Б.В Томашевского, единственного французского поэта,
который привлекал внимание Пушкина в 1830-е годы’ и о котором
он сочувственно писал в неопубликованной заметке (1830), назы-
вая «молодым проказником», «любезным повесой», издевающим-
ся нал нравоучением (7. 145)6. Но, приписывая Мюссе свою «дек-
ларацию независимости», Пушкин, как и в случае с Пиндемонте,
отсылал не к каким-то конкретным текстам, а к образу идущего
против течения, независимого поэта-одиночки, с кем он могбы
солидаризироваться. Имена Мюссе или Пиндемонте обозначали
для него особую литературную и идеологическую позицию, кото-
рую хорошо описывает его известная похвала П.А. Катенину «Ни-
когда не старался он угождать господствующему вкусу в публике,
напротив: шел всегда своим путем, творя для самого себя, что и как
ему было угодно» (7, 183)
Введенные в заблуждение подзаголовками пушкинского сти-
хотворения, исследователи, как правило, не предпринимали попы-
ток установить какие-либо иные источники «Из Пиндемонти»
Лишь Е П. Гречаная указала на то, что образ «Не гнуть ни совес-
ти, ни помыслов, ни шеи» восходит, по-видимому, к элегии Андре
Шенье «О jours de mon pnntemps, jours couronnds de rose»7, а Е.Г Эт-
4 Sismondi J C L Simonde de De la Lilldrature de Midi de I’Europe 3-eme
Edition Pans, 1829, Vbl 111 P 72 (Бибшотека Пушкина № 1391 С 338). Рус
пер цит по Томашевский Б В. Из пушкинских рукописей //Литературное на-
следство Т. 16/18. АС Пушкин. М , 1934 С. 317—318, примеч. 17
’ Томашевский Б В Пушкин и Франции Л . 1960 С 163
6 Об этой заметке см. Вольнерт Л И Пушкин в роли Пушкина Творчес-
кая игра по моделям французской литературы Пушкин и Стендаль М . 1998
С 191 — 192 К лету 1836 года Мюссе получил широкую известность не только
как поэт, но и как драматург и прозаик, автор только что вышедшего романа
«Исповедь сына века» 23 марта 1836 года П А Вяземский писал А И Турге-
неву. приславшему ему роман из Парижа «Я в восторге от "L’enfant du siecle”
< > Альфред Мюссе решительно головою выше в современной фаланге фран-
цузских литераторов Познакомься с ним и скажи, что мы с Пушкиным уга-
дали в нем великого поэта, когда он еще шалил <...> Его маленькие драмы
dans “La revue des deux mondes” замечательно хороши. Все это сочное и ядре-
ное» (Остафьсвский архив князей Вяземских Переписка кн П А. Вяземского
сАИ Тургеневым. Т 111 1824-1836 СПб, 1899 С 289-290. с неверной да-
той) 25 мая Пушкин купил «Исповедь сына века», а 10 июня — «Стихотворе-
ния А Мюссе» (Абрамович С Л Пушкин. Последний год М, 1991 С 217,234
книги сохранились в пушкинской библиотеке Библиотека Пушкина № 1203,
1205 С 297). Именно растущая известность Мюссе, по-видимому, была при-
чиной того, что Пушкин отказался от использования его имени для мистифи-
кации, отдав предпочтение малоизвестному в России Пиндемонте
’ Гречаная Е П Пушкин и А Шенье (две заметки к теме) // Пушкин Вре-
менник Пушкинской комиссии |1984] Вып 22 Л, 1988 С 101
228 А Долинин. Пушкин и Англия
кпнд предположил, что толчком к созданию стихотворения явилась
книга Алексиса де Токвиля «О демократии в Америке» («De la
Democratic en Amenque»), на которую Пушкин позже откликнул-
ся в статье «Джон Теннер» (см. 7, 298—322), написанной в сентяб-
ре 1836 года11.
Гипотезу Е.Г. Эткинда, однако, приходится отвергнуть, так как
она вступает в противоречие с известными нам сведениями о том,
когда именно Пушкин познакомился с книгой Токвиля. Пушкин
купил ее, вместе с еще почти пятью десятками иностранных книг,
2 июля 1836 года* 9, тогда как беловой автограф «Из Пиндемонти»
(ПД 236) датирован 5 июля (а может быть, июня, ибо название
месяца написано в автографе очень неясно) того же года Сохра-
нившийся недатированный черновик (ПД 237) принято относить
к тому же числу10, хотя Пушкин вполне мог работать над ним и в
предшествующие дни или недели. Во всяком случае, даже к 5 июля
он едва ли мог успеть прочитать двухтомный труд Токвиля, по-
скольку доставка и разбор большой партии новых книг должны
были потребовать некоторого времени.
Косвенно это подтверждается и тем, что в тексте стихотворе-
ния, вопреки неосторожному утверждению Е.Г. Эткинда, нет ни
малейшего намека на американскую демократию. Как явствует из
пушкинских саркастических определении прерогатив парламен-
та — «оспоривать налоги» и «мешать царям друг с другом вое-
вать», — речь в первой, «политической», части «Из Пиндемонти»
идет не о республиканском строе, а о конституционной монархии,
и за этим просматриваются не американские, а западноевропей-
ские политические реалии 1830-х годов — как Июльская монархия
во Франции, где, по слову Пушкина, народ властвовал «со всей
отвратительной властию демокрации» (7, 273), так и Англия после
парламентской реформы 1832 года, уничтожившей старый арис-
тократический парламент — тот «двойственный собор», о котором
Пушкин писал в стихотворении «К вельможе» (3, 160—162) и в
котором, судя по всему, он видел единственную разумную форму
демократическою правления.
В этой связи представляется весьма важным, что политичес-
кую, отрицающую часть «Из Пиндемонти» завершает маркирован-
ная курсивом и раскрытая в примечании цитата из «Гамлета»: «Все
k Лпкинд Е Г Божественный пагол Пушкин, прочитанный в России и во
Франции. М„ 1999. С 373
9 Абрамович С Л. Пушкин. Последний год С. 257. Книга сохранилась в
пушкинской библиотеке, библиотека Пушкина № 1440. С. 350, в первом юме
разрезаны только 45 страниц; второй том разрезан весь
Моблалевскии Л.Б. Томашевский Б.В. (сост ). Рукописи Пушкина, хра-
пишиеся в Пушкинском Доме. М : Л . 1937 С. 92
Об одном источнике стихотворения «Из Пиндемонти» 229
это, видите ль, слова, слова, слова». В ней, как кажется, можно ви-
деть сигнал, указывающий на связь текста именно с английской
проблематикой и английскими источниками Мне уже приходилось
писать о том, что, отвергая доктрину политических прав и свобод
и противопоставляя ей идею «иной, лучшей», то есть индивидуаль-
ной внутренней, свободы, Пушкин присоединяется к английской
консервативной традиции Э. Берка и его последователей, прежде
всего Кольриджа и Вордсворта" Во внимательно прочитанной им
книге «Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Colendge»
он должен был обратить внимание на то, как английский поэт про-
тивопоставляет свое индивидуальное понимание личного счастья
абстрактным идеям Бентама и его последователей о счастье «мак-
симально большого количества людей», обеспечиваемом демокра-
тической государственной властью. «О каком счастье идет речь?
Вот в чем вопрос [That is the question], — писал Кольридж, так же,
как Пушкин, цитируя «Гамлета». — <...> Я бы скорее предпочел,
чтоб меня отпустили с этого пиршества счастья. То, что вы почи-
таете за счастье, меня бы повергло в отчаяние»11 12. Любопытно, что
в черновом наброске последний стих «Из Пиндемонти» перекли-
кается с этим полемическим пассажем: Пушкин начал его слова-
ми: «Вот счастие мое» (Акад. 11Г 2, 1032), а затем, насколько мож-
но понять общий смысл плохо читаемой и незаконченной фразы,
хотел противопоставить свое понимание «счастия» каким-то иным,
враждебным ему представлениям
С прямым публицистическим выражением подобных представ-
лений Пушкин мог столкнуться в раннем стихотворении другого
английского поэта-лейкиста — Роберта Саути «Inscription for а
Monument at Old Sarum» («Надпись для памятника в Оулд Саруме»,
1799), которое прославляло английскую политическую систему за
то, что она основана на законе и священном избирательном пра-
ве, гарантирующем счастье для всех британских подданных В при-
надлежавшем Пушкину экземпляре парижского издания поэти-
ческих произведений Саути это малоизвестное стихотворение,
впервые напечатанное в газете и не включавшееся в другие прижиз-
ненные сборники «поэта-лауреата», отмечено на полях большим
карандашным крестом11 Как представляется, данная помета —
единственная в огромном томе — означает, что «Надпись на памят-
11 См С 47—49 наст изд
12 Specimen of the Table Talk of the Late Samuel Taylor Colendge L , 1835
Vbl 1 P 258-260
15 The Poetteal Warks of Robert Southey Complete tn one volume Paris, 1829
P 707 (de visu, в описании Б Л Модзалевского (Библиотека Пушкина № 1399
С 340) эта помета не указана)
230 А. Долинин. Пушкин и Англия
нике в Оулд Саруме» привлекла внимание Пушкина, и хотя бы
поэтому стихотворение Саути заслуживает специального рассмот-
рения. Приводим его в оригинале и в подстрочном переводе:
Inscription for a Monument at Old Sarum
READER, if thou can’st boast the noble name
Of Englishman, it is enough to know
Thou standest in Old Sarum But if chance
‘Twas thy misfortune in some other land,
Inhentor of slavery, to be bom,
Read and be envious Dost thou see yon hut,
Its old and mossy walls, with many a patch
Spotted? Know, Foreigner! (so wisely well
In England it is ordered, that the laws
Which bind the people from themselves should spnng),
Know that the dweller in that little hut,
That wretched hovel, to the Senate sends
Two Delegates; think, Foreigner, when such
An individual’s rights, how happy all1
Надпись для памятника в Оулд Саруме
Читатель1 Если ты можешь похвастаться благородным
прозванием
Англичанина, тебе достаточно знать,
Что ты стоишь в Оулд Саруме Но если судьба решила
иначе
И на твою долю выпал несчастный жребий родиться
В какой-то иной стране, наследнице рабства,
Читай и завидуй Ты видишь вон ту хижину,
Ее старые, поросшие мхом стены, усеянные пятнами
Заплат? Знай, Чужестранец! (столь разумно и правильно
Устроена жизнь у нас в Англии, что законы,
Которые связывают наш народ, от него же самого и
проистекают).
Знай, что хозяин этой тесной хижины,
Этого убогого приюта, посылает в наш Сенат
Двух Делегатов, подумай, Чужестранец, когда таковы
Права одного, сколь счастливы все1
Стихотворение Саути требует некоторых историко-политиче-
ских пояснений. В Великобритании конца XVIII — началаXIX века
Оулд Сарум был самым знаменитым «гнилым местечком» («rotten
Об одном источнике стихотворения «Из Пиндемонти»
231
bourough») или обезлюдевшим избирательным округом на месте
заброшенного древнего города, который по традиции сохранял
право избирать двух членов палаты общин. В своей книге путевых
очерков об Англии, изданной под именем испанского аристокра-
та Дона Мануела Алвареца Эсприеллы, Саути так описал историю
этого чисто английского курьеза:
«В половине лиги от Солсбери, на левой стороне Лондонской
дороги, находится Оулд Сарум, Сорбиодунум римлян, знаменитый
по многим причинам. Когда-то он занимал вершину круглого хол-
ма, которая до сей поры обнесена земляным валом и глубоким
рвом. При норманнских королях это был процветающий город, но
его жители страдали от двух зол — от нехватки воды и от при-
теснений со стороны солдат, охранявших замок. Тогда горожане
единодушно решили переселиться оттуда в Новый Сарум, совре-
менный Солсбери, где воды с лихвой хватило для того, чтобы из-
бавиться от первого из этих зол; когда же в Оулд Саруме стало не-
кого грабить, то и гарнизон пришлось распустить. Так старинный
город был полностью заброшен: в нем не осталось ни души и во-
обще ничего, кроме права на представительство в парламенте. Семь
хозяйств в деревушке к западу от Оулд Сарума посылают в парла-
мент двух своих представителей; четыре из этих хозяйств (дающие
большинство при голосовании) недавно были проданы за сумму
немногим менее 200 000 песо»м.
После того как Саути в конце 1790-х годов впервые побывал в
знаменитом «гнилом местечке», он набросал в рабочей тетради
следующий план стихотворения: «Для Оулд Сарума. Адресовать
чужестранцу. Каковы же должны быть привилегии английских
подданных, когда живущий там старый бедняк посылает двух чле-
нов в Парламент!» («For Old Sarum. Addressed to a foreigner. What
must be the privileges of English subjects, when the old pauper there sends
two Members to Parliament!»)15.
Саути, как видно, нисколько не смутил очевидный казус, ког-
да два члена парламента представительствуют за семерых деревен-
ских жителей, влачащих полунищенское существование; напротив,
для него Оулд Сарум — это предмет патриотической гордости бри-
танца, символ незыблемости английских традиций, установлений
и законов, обеспечивающих соблюдение исконных гражданских
прав каждого собственника и тем самым счастье всех16. Хотя Пуш- * 14
н \Southey R | Letters from England by Don Manuel Alvarez Espnella Translated
from the Spanish. Boston, 1808 P 31 (Letter V)
14 Southey s Common-Place Book Fourth Senes Onginal Memoranda, Etc /
Ed by his son-in-law, John Waod Whrter L, 1850 P. 197
В анонимном предисловии к однотомнику Саути, которым пользовал-
ся Пушкин, цитировались слова У. Хэзлитта, остро критиковавшего поэта-
А Долинин. Пушкин и Англия
кин, вероятно, знал о существовании «гнилых местечек»17, посколь-
ку они нередко упоминались в русской печати, особенно в связи с
парламентской реформой 1832 года, их ликвидировавшей, само
название Оулд Сарум едва ли что-нибудь ему говорило. Поэтому он
должен был читать стихотворение Саути вне конкретного контек-
ста — прежде всего как декларацию, обращенную «гордым свобо-
дой» британцем к чужеземцу, которого черт догадал родиться в
иной стране, «наследнице рабства». Подобными формулами в За-
падной Европе обычно описывали Россию, и Пушкин, вероятно,
увидел в «Надписи для памятника в Оулд Саруме» задевшее его
назидание «русским варварам» — очередной пример той оскорби-
тельной спеси по отношению к иностранцам, в которой неодно-
кратно обвиняли англичан русские путешественники и журна-
листы, начиная с Карамзина1’.
Как нам представляется, «Из Пиндемонти» было написано как
ответ «чужеземца» на эпистолу Саути, чем объясняется диалоги-
ческая направленность пушкинского стихотворения (с акцентиро-
ванными, многократно повторенными личными местоимениями
первого лица и вводным «видите ль» в «политической» части), под-
разумевающего некоего неназванного адресата-оппонента. Фраза
«Я не ропщу о том, что отказали боги / Мне в сладкой участи оспо-
ривать налоги» (черн. вар.: «Вовек я не роптал, что не судили боги /
Мне — счастие оспоривать налоги»; Акад. 111:2, 1030) полемически
перекликается с сожалениями Саути по поводу несчастной судьбы
чужеземца, которому не суждено было родиться в свободной Ан-
лауреата за воспевание английской «законной власти» («Legitimacy») «Он про-
пустил свою дорогу в Утопии, а нашел в Оулд Саруме» (The Poetical Warks of
Robert Southey P XI) Кристофер Смит, единственный английский исследова-
тель творчества Саути, упомянувший «Надпись для памятника в Оулд Сару-
ме», назвал стихотворение «натянутым и ксенофобским» (Smith Christopher J Р.
A Quest for Home Reading Robert Southey Liverpool, 1997 P. 221)
” В так называемом «Разговоре с англичанином» — фрагменте черновой
редакции «Путешествия из Москвы в Петербург» (1834) — собеседник рассказ-
чика, некий британский путешественник, среди прочих отрицательных сторон
английской социальной жизни упоминает о «продажных голосах» (7,444), имея
в виду, скорее всего, изъяны избирательной системы. Тем не менее интерпре-
тация этого замечания Н К Козминым, утверждавшим, что «во времена торий-
ского министерства и переформированного, олигархически-торийского пар-
ламента вызывает неодобрение Пушкина открытая продажа голосов в так
называемых “гнилых местечках". » (Козмин Н К Английский пролетариат в
изображении Пушкина и его современников // Пушкин Временник Пушкин-
ской комиссии М , Л , 1939 [Вып ] 4—5. С 286), представляется безоснова-
тельной, особенно если учесть, что «Разговор с англичанином» был написан
после парламентской реформы
|я См. об этом Ерофеев НА. Туманный Альбион Англия и англичане гла-
зами русских 1825-1853 гг М, 1982 С 172-173
Об одном источнике стихотворения «Из Пиндемонти» 233
глии, а саркастическая оценка парламентской демократии и зависи-
мости от воли народа — с его восторгами по поводу народного воле-
изъявления и представительства («... so wisely well / In England it is
ordered, that the laws / Which bind the people from themselves should
spring»). Заметим, что в черновых набросках «Из Пиндемонти»
связь с «Надписью для памятника...» и его политической тематикой
проявляется даже несколько сильнее, чем в окончательной редак-
ции. Так, первый вариант начала стихотворения обрывается на не-
законченном стихе «Я не завидую тому кто...» (см.: Акад. 111: 2,
1030), который прямо отвечает на императив Саути, адресованный
читателю-чужеземцу: «Read and be envious» («Читай и завидуй»).
После стихов о прерогативах парламента Пушкин, по-видимому,
намеревался упомянуть имена каких-то иностранных политических
деятелей или мыслителей, обозначив их звездочками:
И мало нужды мне что *** иль ***
Иль [Мира?] бо иной...1’
После слов: «... Себе лишь самому / Служить и угождать» — в
черновике следовало:
...пред силою законной
Не гнуть ни совести, ни мысли непреклонной
(Акад. III: 2, 1032), -
что вводило противопоставление личной свободы и совести силе
закона, к которой апеллирует Саути.
Наиболее же заметен диалог с «Надписью для памятника...» в
концовке «Из Пиндемонти». Пушкинское восклицание «Вот сча-
стье! вот права...» полемически соотнесено с занимаюшим ту же
ударную позицию в тексте Саути восклицанием: «...when such/Ап
individual’s rights, how happy all!». Тот факт, что у обоих поэтов в
последнем стихе появляются рядом, по сути дела, одни и те же сло-
ва: «права» и «счастье/счастливый», едва ли можно считать случай-
ным совпадением. Пушкин, как кажется, возражает на максиму
Саути, подхватывая ключевые для нее понятия, но вкладывая в них
противоположный смысл: он отвергает и развенчивает политиче-
19 Публикуя этот фрагмент черновика «Из Пиндемонти». Б В Томашев-
ский не воспроизвел звездочки после «что» и «иль», а также небесспорно про-
читал последний, оборванный стих как «Иль [кто] либо иной» (Томашев-
ский Б.В. Из пушкинских рукописей С 314) Иное чтение второй строки
предложено в Акад (111: 2, 1030) — «Иль м<ожет> б<ыть> иной» Отметим, что
в пушкинских текстах, учтенных «Словарем языка Пушкина», форма «кто-
либо» не зарегистрирована.
234
А Долинин Пушкин и Англия
скую концепцию гражданских прав, обеспечивающих всеобщее
благоденствие, а взамен декларирует право художника на полную
независимость от любой власти и на свободное эстетическое ми-
росозерцание, которые и делают его счастливым.
Если мое предположение верно и стихотворение «Надпись для
памятника...» Саути действительно послужило главным источни-
ком «Из Пиндемонти», это лишний раз показывает, что, вопреки
попыткам ряда исследователей доказать обратное, у четырех про-
нумерованных стихотворений, написанных Пушкиным в июне —
июле 1836 года на Каменном острове20, не было ни единого те-
20 Беловой автограф «Из Пиндемонти» имеет номер VI (предложение
С А. Фомичева читать помету не как «VI». а как «№ I» (см.: Фомичев С А. О ли-
рике Пушкина//Русская литература 1974 №2 С 51, Фомичев С.А. Последний
лирический цикл Пушкина// Пушкин. Временник Пушкинской комиссии.
1981. Вып. 19 Л., 1985. С. 56), на наш взгляд, не имеет под собой никаких осно-
ваний) Н.В Измайлов, первым обративший внимание на нумерацию четырех
стихотворений Пушкина, написанных летом 1836 года, и предположивший, что
они, по замыслу Пушкина, должны были войти в так называемый камен-
ноостровский цикл, положил начало традиции строить беспочвенные догадки
относительно того, какие тексты должны были заполнить пустые места (I и V)
в этом гипотетическом цикле По его мнению, Пушкин оставил номер I для «Я
памятник себе воздвиг нерукотворный...», а номер V — для «Когда за городом,
задумчив, я брожу...», хотя оба стихотворения были написаны в августе 1836 года
и их беловые автографы никак не пронумерованы (Измайлов И В. Лирические
циклы в поэзии Пушкина 30-х годов. С. 29—39). Включение в цикл «Памятни-
ка» вызвало в свое время ряд серьезных возражений (см.. Степанов Н.Л Лири-
ка Пушкина. М . 1959 С 32, Алексеев М.П Пушкин и мировая литература Л.,
1987. С. 121). тогда как идею Н В Измайлова о пятом месте «Когда за городом,
задумчив, я брожу » большинство исследователей приняло Н Н Петрунина,
правда, отвела пятое место наброску «Напрасно я бегу к Сионским высотам .»
(Петрунина Н Н , Фридлендер Г М Нал страницами Пушкина Л , 1974 С 66—
72), а Е А. Тоддес, благоразумно отказавшись от обсуждения пропущенных но-
меров и употребляя термин «цикл» не «как описание авторского замысла, а как
исследовательскую характеристику материала», отнес к той же группе темати-
чески связанных текстов не только этот набросок, но и близкого к нему по ин-
тонации и образному строю «Странника» (Тоддес Е.А. К вопросу о каменно-
островском цикле//Проблемы пушкиноведения Рига. 1983. С 26—44).
Отнюдь не пытаясь реконструировать замысел Пушкина, замечу все же,
что отсутствие автографов с номерами I и V, на мой взгляд, может иметь толь-
ко два логически допустимых объяснения либо эти тексты до нас не дошли,
либо к тому моменту, когда Пушкин ставил номера II и III на автографах, да-
тированных 22 июня, и номера IV и VI на автографах, датированных 5 июля,
он уже иаписал (хотя бы вчерне) те стихотворения, которым он намеревался
присвоить пропущенные номера Поскольку единственными общими призна-
ками всех четырех известных нам стихотворений «цикла» являются метр, смеж-
ные рифмы и отсутствие деления на строфы, количество кандидатов на эти
места весьма ограниченно. Для номера I это «Французских рифмачей суровый
судия...» (1833), «Пора, мой друг, пора1 покоя сердце просит...» (I8349), «Пол-
ководец» (1835) и «Странник» (1835), для номера V к ним добавляется «Напрас-
Об одном источнике стихотворения
«Из Пиндемонти» 235
магического задания, ни сквозного — литургического или какого-
то иного — сюжета. Все они порождены разными, никак не свя-
занными друг с другом источниками и различными, иногда проти-
воречащими друг другу творческими импульсами — религиозным
(«Отцы пустынники...»), стилизаторским («Подражание итальян-
скому»), сатирически-публицистическим («Мирская власть»), по-
лемическим («Из Пиндемонти»), Любопытнейший пример столк-
новения двух разнонаправленных импульсов дает черновая руко-
пись «Из Пиндемонти». Написав вариант:
. Себе лишь самому
Служить и угождать . пред силою законной
Не гнуть ни совести, ни мысли непреклонной
Перед созданьями Искусств и Вдохновенья
Замедливать свой путь (см Акад IIP 2. 1032), —
Пушкин, не закончив стиха, остановился на слове «путь», провел
на листе прямую черту и под ней набросал аллегорическую мини-
атюру в духе «Странника»:
Напрасно я бегу к Сионским высотам
Грех алчный гонится за мною по пятам
Так ревом яростным пустыню оглашая
По ребрам бья хвостом и гриву потрясая
И ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий
Голодный лев следит оленя бег пахучий21
(см Акад. III: 2, 1029; ПД 237, de visu)
Затем он отчеркнул этот набросок и продолжил работу над «Из
Пиндемонти» со стихов «По прихоти своей скитаться здесь и там,
но я бегу к Сионским высотам.. », написанное на черновике «Из Пиндемон-
ти» Во всяком случае, замысел цикла александрийских стихов, как кажется,
оказался эфемерным и к августу был Пушкиным отброшен, на что указывает
отсутствие номера на автографе стихотворения «Когда за городом, задумчив,
я брожу. », которое по формальным признакам могло бы войти в «камен-
ноостровский цикл», а также план подборки из девяти стихотворений, со-
ставленный после 14 августа 1836 года, куда включены «Странник», «Отцы
пустынники и жены непорочны...» и «Из Пиндемонти», но не «Подражание
итальянскому» или «Мирская власть» (см Рукою Пушкина Несобранные и
неопубликованные тексты / Подгот к печати и коммент М А Цявловского,
Л Б Модзалевского, Т Г Зенгер М„ Л , 1935 С. 285-286)
21 Стихи 3—4 в рукописи перечеркнуты Поэтому набросок обычно печа-
тается без них, как четверостишье, с заменой начального «И» на «Так» в стро-
ке «И ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий» (ср 3, 335)
236 А. Долинин. Пушкин и Англия
/Дивясь божественным природы красотам», очевидно подсказан-
ных только что найденной рифмой «высотам / пятам». Создается
впечатление, что этим наброском Пушкин вступил в диалог с са-
мим собой, отрефлектировав предложенный им в «Из Пиндемон-
ти» идеал духовного пути как греховный с точки зрения христиан-
ского сознания22. Тем не менее он дописал «Из Пиндемонти» до
конца и аккуратно перебелил его, а к наброску больше не возвра-
щался: из двух вариантов пути — «побега к Сионским высотам» и
свободного светского странствия «здесь и там», среди красот при-
роды и созданий искусств, — Пушкин явно отдал предпочтение
последнему.
22 Ср. схожую мысль в: Тоддес Е.А. К вопросу о каменноостровском
цикле С 33
ВАЛЬТЕР-СКОТТОВСКИЙ ИСТОРИЗМ
И «КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА»
Зависимость «Капитанской дочки» от жанровых моделей, канони-
зированных в 1820-е годы историческими романами Вальтера
Скотта и его подражателей, давно не вызывает никаких сомнений.
Как показал еще Д.П. Якубович, само построение повествования,
почти все сюжетные перипетии и функции отдельных персонажей
у Пушкина восходят непосредственно к вальтер-скоттовским ро-
манам Выводы Якубовича были впоследствии подтверждены ря-
дом других исследователей, дополнивших и уточнивших его кон-
кретные наблюдения1. Недавно Марк Альтшуллер, подытожив все
параллели, назвал «Капитанскую дочку» самым вальтер-скоттовс-
ким романом в русской литературе. Опираясь на работы своих
предшественников, он показывает, что главным образцом для
Пушкина послужил «Роб Рой» — роман, который, как и «Капитан-
ская дочка», написан в форме «семейственных записок» главного
героя, вспоминающего на склоне лет героические приключения
своей юности2 В обоих текстах строгий отец в воспитательных
целях отсылает из дома легкомысленного сына, который отправ-
ляется в путешествие на чужую пограничную территорию и по
дороге случайно знакомится с легендарным разбойником, ис-
торическим персонажем (соответственно Роб Роем, шотландским
угонщиком скота, и Емельяном Пугачевым). В результате этой
провиденциальной встречи разбойник становится благодетелем и
защитником главного героя, спасая ему жизнь. Как в «Роб Рое», так
и в «Капитанской дочке» простодушному и честному герою проти-
востоит хитрый и лживый соперник-антагонист, циничный под-
лец, который, неоднократно нарушая кодекс чести, предает своих
и переходит к врагу, — Рашлей Осбальдистон у Скотта и Швабрин
1 См • Якубович Д.П «Капитанская дочка» и романы Вальтера Скотта //
Пушкин Временник Пушкинской комиссии М., Л, 1939 [Вып] 4—5 С 165—
197; Greene М. Pushkin and Sir Walter Scott // Forum lor Modern Language Studies
1965 Vol. 1 № 3 P 207—215; Петрунина H H Проза Пушкина Пули эволю-
ции Л, 1987.С 241—24Й, Долинин АД История, одетая в роман ВальтерСкотт
и его читатели М., 1988. С 231—234; Frazier М Kapitanskaia dochka and the
Creativity of Borrowing//The Slavic and East European Journal 1993 Vbl 37 №4
P. 472-489 и др
2 Альтшуллер М.Г Эпоха Вальтера Скопа в России Исторический роман
1830-х годов. СПб , 1996 С 240-257
238 А Долинин Пушкин и Англия
у Пушкина3. В обоих случаях антагонист, пытаясь добиться благо-
склонности у той же девушки, что и герой, насмехается над стиха-
ми своего соперника, ранит его на дуэли, очерняет в глазах отца и
несправедливо обвиняет в государственной измене. Отдельные
сцены «Капитанской дочки», кроме того, имеют параллели и вдру-
гих романах Вальтера Скотта — например, в «Уэверли», «Пурита-
нах», «Легенде о Монтрозе» и «Эдинбургской темнице». По сути
дела, едва ли не весь сюжет пушкинского текста искусно сложен из
хорошо узнаваемых вальтер-скотговских «блоков», с соблюдением
тех же правил представления исторических лиц и соединения факта
и вымысла.
Обсуждая пушкинские заимствования из романов «шотланд-
ского чародея», исследователи, как правило, утверждают, что Пуш-
кин хотел вступить в творческое соревнование с Вальтером Скот-
том на его же территории (или, как он сам однажды выразился,
«заткнуть Вальтер Скотта за пояс»4) — то есть, оставив неизменны-
ми основные структурные принципы формульного жанра, создать
по его правилам текст, обладающий большей художественной
ценностью. С этой концепцией нельзя не согласиться, особенно
если иметь в виду, что aemulatio, или «улучшение того, что уже было
создано другими», как показал И.П. Смирнов, представляло собой
центральную для всего творчества Пушкина интертекстуальную
стратегию5. Менее обоснованным, однако, кажется распространен-
ное убеждение, что, вступая в художественное соревнование с
авторитетным предшественником и побеждая его за счет более ис-
кусного, лейтмотивного построения сюжета и более тонко нюан-
сированной обрисовки персонажей и исторического фона, Пушкин
безоговорочно принял взгляды Вальтера Скотта на детерминиро-
ванность исторических процессов или даже усилил его последова-
тельный «историзм». «В интерпретации самой истории Пушкин
следует путем Скотта; он применяет метод последнего к русской
истории», — писал, например, Георг Лукач в своей влиятельной
' Первое описание Швабрина у Пушкина — «молодой офицер невысоко-
го роста, с лицом смуглым и отменно некрасивым, но чрезвычайно живым»,
чей «разговор < . > был остер и занимателен» (6, 277) — повторяет главные чер-
ты портрета Рашлея в «Роб Рое» Герой Скотта тоже невысокий мужчина с
неправильными чертами лица и смуглой кожей; он некрасив, но у него
«проницательные темные |лаза» и живая мимика; «занимательный остроумный
разговор делал его интересным собеседником» (Scon ГР Rob Roy. (The Highland
Edition) Boston, 1983 P. 69-70)
4 Бартенев П.И Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей М ,
1925 С. 35
' См. Смирнов И П Aemulatio в лирике Пушкина // Пушкин и Пастернак
Материалы второго Пушкинского коллоквиума. Будапешт, 1991. С. 17—42
Вальтер-скоттовский историлм и «Капитанская дочка» 239
книге «Исторический роман»6 7. Цель данной работы заключается в
том, чтобы оспорить эту точку зрения и показать, что в ряде суще-
ственных моментов подход Пушкина-романиста к историческому
материалу — восстанию Пугачева — противоречит основным прин-
ципам интерпретации сходных исторических конфликтов, разрабо-
танным Вальтером Скоттом и его многочисленными последо-
вателями на Западе.
Общеизвестно, что вальтер-скоттовский исторический роман
предлагает удобную модель для описания любого общества в диа-
хронической перспективе, поскольку он, как правило, рисует некий
переломный момент исторического развития, который приводит к
резким, часто революционным изменениям Вальтер Скотт обычно
выявляет историческую динамику через контраст и конфликт двух
враждующих лагерей — одна партия пытается защитить старый по-
рядок, исторически обреченный на уничтожение, в то время как ее
«прогрессивные» противники приближают неизбежную трансфор-
мацию. Как заметил еще Сэмюэль Кольридж, конфликт подобного
рода обладает универсальной притягательностью, так как он являет
собой «состязание между двумя великими принципами, движу-
щими социальную жизнь человечества: религиозной привержен-
ностью к прошлому и древнему, желанием постоянства и восхи-
щением им, с одной стороны, а с другой, страстью к приумножению
знания, к истине, как дочери разума, — иными словами, могучим
инстинктом продвижения вперед и свободного действия»1. В романах
Скотта, это «состязание» может принимать разные формы:
—	культурное соперничество между цивилизованной «со-
временностью» и отсталой «патриархальностью», как, например, в
«Роб Рое», где изображен, по определению самого Скотта, «силь-
ный контраст между цивилизованным и утонченным образом жиз-
ни по одну сторону границы Горной Страны и беззаконными, ди-
кими деяниями, которые постоянно замышляли и совершали те,
кто жили по другую сторону этой воображаемой границы»8;
—	религиозная война (например, восстание шотландских пу-
ритан в эпоху Реставрации, описанное в романе «Пуритане»);
11 Lukacs G The Historical Novel London, 1974 P 72—73 Ср. замечание
Г А Гуковского « созданные | Пушкиным в «Капитанской дочке»] образы ге-
роев в самой сути своей психологии, своен духовной эволюции, своих харак-
теров определены историко-социально, в мерс, нс доступной ни одному ис-
торическому романисту до него, в том числе и Вальтеру Скотту» (Гуковский Г А
Пушкин и проблемы реалистического стиля М., 1957. С. 372)
7 Пит по Hayden J О (ed ) Scott The Critical Heritage New York. 1970
P 180 (курсив Кольриджа).
’ Scott JT Rob Roy P 69-70
240 А. Долинин. Пушкин и Англия
—	столкновение двух политических систем (например, борьба
республиканцев и роялистов в «Вудстоке», или монарха против
феодальных баронов в «Квентине Дорварде»);
—	этническая вражда в результате военного вторжения инозем-
цев, как, скажем, в знаменитом «Айвенго», где Вальтер Скотт, по
его собственным словам, противопоставил коренное англо-саксон-
ское население завоевателям-норманнам, составлявшим правящий
класс в средневековой Англии, как «две расы в одной стране:
покоренные, отличавшиеся простыми, неприхотливыми и грубы-
ми нравами, а также свободолюбивым духом, восходящим к их
обычаям и законам, и завоеватели, отличительными чертами кото-
рых были высокий дух воинской славы, личная предприимчивость
и все то, благодаря чему они могли бы предстать цветом ры-
царства»9.
Каковой бы ни являлась форма конфликта, он определяет па-
радигмы поведения, нравы, воззрения и действия его участников
и имеет значимые, закономерные исторические последствия, с уче-
том которых он ретроспективно и оценивается в повествовании.
Именно этот прогрессистский и детерминистский подход к исто-
рии, присущий вальтер-скотговскому роману, и привлек к нему
внимание сначала французских историографов первой половины
XIX века, а затем Маркса и марксистов всех мастей вплоть до
современных американских и английских «новых истористов». Так,
под влиянием «Айвенго», Огюстен Тьерри усмотрел универсальный
ключ к пониманию европейской истории в завоевании Англии
норманнами; с его точки зрения, начальным толчком для форми-
рования всех крупнейших наций и государств (как и всей современ-
ной европейской цивилизации в целом) послужило вторжение
извне, повлекшее за собой длительную борьбу между завоевателя-
ми, которые составляли правящую элиту покоренной страны, и
побежденными, из которых постепенно складывались низшие
классы общества. Во введении к «Истории завоевания Англии нор-
маннами» (книги, которую Пушкин читал или перечитывал в
1834 году10), в «Письмах о французской истории» и ряде других
работ Тьерри подчеркивал, что своей теорией «возникновения
великих современных государств» в результате изначального воору-
женного конфликта между враждующими этническими группами
он обязан вальтер-скоттовскому роману, описавшему главные, по-
’ Scon IV The Prefaces to the Waverly Novels. Lincoln, 1978 P. 138-139.
10 15 ноября 1834 года Пушкин писал жене из Болдина, «...я сделался ужас-
ным политиком с тех пор, как читаю Conquete de I’Angleterre par les Normands»
(10, 400)
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 241
воротные моменты исторического развития как войну этносов,
классов или политических партий".
Век спустя Георг Лукач, убежденный (хотя и весьма про-
свещенный) марксист, обнаружил в историзме Вальтера Скотта
«очень интересную параллель к философии истории Гегеля», пред-
ставляющей общество как поле брани, где «новое враждует со ста-
рым, и переменам сопутствуют обесценивание, дискредитация и
разрушение предшествующей модели реальности». По мнению
Лукача, Вальтер Скотт, предвосхищая Гегеля и Маркса, изобразил
«тотальность некоторых переходных периодов истории» в ее диа-
лектическом ракурсе; главная его тенденция — «...защищать
прогресс <...> движущей силой и материальным базисом которого
является живое противоречие враждующих исторических сил, ан-
тагонизм классов и наций». Вот почему романист обычно опи-
сывает какой-нибудь революционный кризис, который разбивает
страну на два враждующих лагеря и дает читателю понять, по ка-
ким именно причинам возник этот раскол. Его персонажи «по
своей психологии и судьбе <...> представляют собой социальные
тенденции и исторические силы <...> воплощают социоисто-
рические типы». Они жертвы или представители исторической
необходимости, которая в его романах «строга и неумолима»11 12.
Единственный, кто в романах Вальтера Скотта не подчиняется за-
кону исторического детерминизма, — это их главный герой, усред-
ненный молодой человек «умеренных взглядов», который не свя-
зан ни с одной из враждующих сторон в конфликте и поэтому
занимает нейтральную позицию вне сферы необходимости. Его
функция, согласно Лукачу, заключается в установлении контакта
между антагонистами, чей «конфликт художественно выражает
острый общественный кризис. Через сюжет, в центре которого
стоит этот герой, осуществляется поиск и обнаружение некоей ней-
тральной территории, на которой крайние, противоборствующие
социальные силы могут установить человечные отношения между
собой». Благодаря обыкновенному герою, который способен всту-
пать в личностные, неидеологизированные контакты с представи-
телями обоих лагерей, сюжет делает их по-человечески близкими
и понятными читателю13.
Согласно Лукачу, «Капитанская дочка» наследует у вальтер-
скоттовского романа основные принципы «историзма». Вслед за
11 Шену Augustin. Histoire de la conquete de 1’Angleterre par les normands. de
ses causes et de ses suites jusqu’a nos jours, en Angletcrre, en Ecosse, en Irlandc et
sur le continent // Oeuvres completes de Augustin Thierry Pans, 1846 T I P 14,
Thierry A. Lettres sur I’histoire de France Pans. 1846 P 61—62.
IJ Lukacs G The Historical Novel London. 1974 P 35, 38-39. 58-59.
13 Ibid P 36-37.
242 А. Долинин Пушкин и Англия
Вальтером Скоттом, утверждает он, Пушкин сосредоточивает вни-
мание на историческом кризисе, на поворотных моментах, опре-
деляющих развитие общества, и социально-исторически детер-
минирует своих персонажей, никогда не отступая от того, что
«обусловлено эпохой и классом». Главный герой «Капитанской
дочки», с его точки зрения, это тот же валыер-скотговский «се-
редняк», человек «умеренных взглядов», который сталкивается с
«особыми испытаниями и задачами» и тем самым перерастает
«прежнюю посредственность», выявляя в самом себе и в других
персонажах «правдивые и подлинно гуманные качества»14.
Вероятно, не без воздействия книги Лукача об историческом
романе была написана классическая работа Ю.М. Лотмана «Идей-
ная структура “Капитанской дочки”» (1962), хотя жесткая маркси-
стская схема в ней ослаблена, терминология обновлена, а акцен-
ты несколько переставлены. Согласно Лотману, в «Капитанской
дочке» Пушкин показывает трагический раскол русского общества
на «две противопоставленные, борющиеся силы», причины кото-
рого — «в глубоких социальных процессах, не зависящих от воли
или намерения людей. <...> Он видит, что у каждой стороны есть
своя, исторически и социально обоснованная “правда”, которая
исключает для нее возможность понять резоны противоположного
лагеря». У дворянского мира и крестьянского мира в изображении
Пушкина, как утверждает Лотман, нет ничего общего: каждый из
них имеет «свой бытовой уклал, овеянный своеобразной, лишь ему
присущей поэзией, свой склад мысли, свои эстетические идеалы»
и, самое главное, свою концепцию власти, закона и справедливо-
сти. Пропасть между этими двумя мирами непреодолима, ибо их
системы ценностей несовместимы; «социальное примирение сто-
рон исключено», ибо они глухи и потому крайне жестоки друг к
другу. Единственное, что противостоит в романе ожесточенной
классовой борьбе и логике политической целесообразности, это
«человечность» — то есть способность «подняться над “жестоким
веком”, сохранив в себе гуманность, человеческое достоинство и
уважение к живой жизни других людей». Такой человечностью
обладает не только главный герои «Капитанской дочки» Гринев,
который «ни водном из современных ему лагерей <...> не раство-
ряется полностью», но и исторические антагонисты: «народный
царь» Пугачев и дворянская императрица Екатерина. Спасая Гри-
нева и Машу, Пугачев действует так, как ему велят «не политиче-
ские соображения, а человеческое чувство»; точно так же проявляет
свою человечность Екатерина, когда милует Гринева. С точки зре-
ния Лотмана, в стремлении Пушкина «положительно оценить те
минуты, когда люди политики, вопреки своим убеждениям и “за-
н Lukacs G. The Histoneal Noicl London. 1974 P 72-73
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 243
конным интересам”, возвышаются до простых человеческих дви-
жений», выражается его «утопическая мечта об обществе социаль-
ной гармонии», хотя он не видит пути, который вел бы к нему «от
идей и действий любого из борющихся лагерей»15.
Последнее соображение Лотмана крайне важно, поскольку в
нем можно видеть скрытую полемику с идеями Лукача, полностью
проецирующего на «Капитанскую дочку» прогрессистскую модель
вальтер-скоттовского историзма. Хотя конфликт народа и дворян-
ства, изображенный в «Капитанской дочке», безусловно, не менее
ожесточен, чем любое «соперничество» в романах Вальтера Скот-
та, тем не менее из него, как на то намекает Лотман, никак не вы-
водится милый сердцу Лукача гегельянский синтез. Дело в том, что
русская гражданская война в изображении Пушкина не имеет ни-
чего общего с типичным вальтер-скоттовским конфликтом «старо-
го» и «нового» и никак не связана с понятиями исторического
прогресса. Ни у одной из враждующих сторон в «Капитанской
дочке» нет определенной политической программы, идеологии,
экономического плана или религиозной идеи, приговоренных
историей к уничтожению или, наоборот, к триумфу. Именуя крес-
тьянский бунт «бессмысленным и беспощадным» (6, 349), Пушкин
подчеркивает отсутствие в нем каких-либо исторически значимых
задач и целей, оправданных будущими переменами к лучшему.
С одной стороны, Пугачев выдает себя за законного царя и сража-
ется под лозунгами реставрации, а не смены политического режи-
ма или экономической системы16. С другой стороны, единственная
цель правительства и дворянства заключается в том, чтобы пода-
вить восстание, восстановить стабильность и таким образом изба-
вить конфликт от возможных исторических последствий17. К рус-
скому бунту, следовательно, неприменимы восходящие к Вальтеру
Скотту западные интерпретации гражданских войн как необходи-
мых «ускорителей» исторического прогресса18. Скорее, Пушкин
осмысляет его как выражение глубинного метаисторического
^Лотман Ю.М. Идейная структура «Капитанской дочки» //Лотман Ю М
Пушкин. СПб., 1995 С 212-227.
16 Характерно, что именно Пугачев, предводитель крестьянского восста-
ния, учит Савельича беспрекословно выполнять долг крепостного — во всем
слушаться своего барина (6, 272).
” Ср. замечание Пушкина в конце «Истории Пугачевского бунта» о том,
что Екатерина после подавления бунта повелела «все дело предать вечному
забвению» и, «желая истребить воспоминание об ужасной эпохе», переимено-
вала реку Яик в Урал, а яицких казаков — в уральских (8, 192).
18 Подробнее см. об этом: Dolinin A. Historicism or Providentialism’ Pushkin’s
History of Pugachev in the Context of French Romantic Historiography // The Slavic
Review (Summer 1999) Vbl 58. № 2 P. 291—308
244
А. Долинин. Пушкин и Англия
противоречия, лежащего в основе русской истории, — противоре-
чия между анархической, разрушительной волей к абсолютной
свободе (которую он ассоциирует с народом и с мужским началом)
и ограничивающей волей к порядку (ассоциирующейся с дворян-
ством и с женским началом). Постоянная борьба этих двух сил
придает русской истории циклический характер, где бунт или граж-
данская война одновременно отмечают конец предыдущего и на-
чало следующего цикла. Когда Пугачев дважды сравнивает себя с
Дмитрием Самозванцем, которого он (по воле автора) полагает
своим прототипом («Разве в старину Гришка Отрепьев не царство-
вал?»; «Как знать? Авось и удастся! Гришка Отрепьев ведь поцар-
ствовал же над Москвою» — 6, 315; 337), эти отсылки определяют
пугачевщину как новое «смутное время», которое, в свою очередь,
в инои форме должно повториться в будущем1’.
Не связанная с идеей прогресса, «социально-историческая
необходимость» в «Капитанской дочке» теряет свой абсолютный
характер и перестает быть единственным источником каузальности.
Этого, как нам представляется, не замечают ни Лукач, ни даже
Лотман, который, на наш взгляд, явно преувеличивает глубину
разрыва между двумя изображенными в романе мирами. Русское
общество у Пушкина, безусловно, «социально разорвано», но толь-
ко на поверхности, поскольку, как показывает сюжет романа, под
«классовым антагонизмом» находится целый субстрат этических
ценностей и кодов, общих для всех социальных групп и дающих им
возможность вести диалог между собой и понимать друг друга. Уже
не раз отмечалось, что почти все основные персонажи романа, не-
зависимо от их социальной принадлежности, соединены цепочкой
обменов, долгов, подарков, соглашений, клятв, вознаграждений и
расплат — и в прямом, и в переносном смысле этих понятий. Мно-
гие ответственные поступки персонажей, как показано в работах
Сергея Давыдова и Вольфа Шмида, словно бы реализуют общеиз-
вестные речевые клише, и прежде всего две «сюжетогенные» посло-
вицы: «Береги платье снову, а честь смолоду» и «Долг платежом
красен», вложенные Пушкиным в уста соответственно старого Гри-
19 См пушкинскую запись своей беседы с великим князем Михаилом
Павловичем, в которой Пушкин предсказал, что «новое возмущение» будет
поддавлено обедневшим, хорошо образованным и разочарованным дворян-
ством. социальным слоем, в котором сконцентрирована «страшная стихия
мятежей» (8, 44) Эта мысль, как кажется, перекликается с предостережения-
ми Жозефа де Местра, полагавшего, что в случае освобождения крестьян Рус-
ское государсшо разрушат «Пугачев из университета» («Pugatscheff d'une
universn6») п «амбиции некоторой части дворянства» (Maistre Joseph de Quatre
chapnres sur la Russie // Oeuvres completes de Joseph de Maistre Lyon, 1884. T. 8.
P 291-292)
Ва /ътер-скоттовскии историзм и «Капитанская дочка» 245
нева и Пугачева20. В критических ситуациях как дворяне, так и кре-
стьяне, сами того не сознавая, выполняют эти паремические пред-
писания (которые по определению универсальны и транссоциаль-
ны). Гринев незамедлительно платит свой бильярдный долг Зури-
ну и впоследствии вознаграждается гостеприимством, защитой и
доверием последнего. Гринев сажает незнакомца (то бишь Пугаче-
ва) в свою кибитку, угощает его чашкой чая и стаканом водки и
дарит ему свой (не новый!) «заячии тулупчик», а в ответ получает
от него не только жизнь и свободу, но и лошадь (отдарок за кибит-
ку), шубу (отдарок за тулупчик) и полтину денег (отдарок за чаи и
водку). Казак Максимыч, посланный Пугачевым с дарами к Гри-
неву, неуклюже пытается одновременно быть честным (он упо-
минает подаренные дены и) и украсть (он объясняет, что «полтину
денег <...> растерял дорогою», — 6, 320). Гринев великодушно
позволяет ему оставить деньги себе на водку, а Максимыч, в свою
очередь, расплачивается за подарок тем, что доставляет Гриневу
письмо от Маши во время битвы, когда они сражаются на разных
сторонах. Мироновы с честью отдают жизнь за императрицу, и
Екатерина, чувствуя себя «в долгу перед дочерью капитана Миро-
нова», исполняет ее просьбу и берет на себя «устроить [ее| состоя-
ние» (6, 359).
В шруктуре романа, как показал Дэвид Бетеа, все подобные
поступки складываются в систему взаимных подарков, своего
рода «русский потлач»21, и уже поэтому, как нам кажется, не
могут трактоваться как отдельные и случайные выражения утопи-
ческой «человечности». Добавим также, что сами персонажи
воспринимают их как богоугодные добрые дела, санкционирован-
ные принципом христианской морали: «Итак во всем, как хоти-
те, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними;
ибо в этом закон и пророки» (Матф, 7: 12). Главной формой
изъявления благодарности за «всякое даяние доброе», которое,
согласно Соборному посланию Св Апостола Иакова, «нисходит
свыше» (1: 17), для них становится молитва за дарителя или по-
желание Божиего благоволения. «Награди вас Господь за вашу
добродетель» (6, 272), — благодарит, например, Пугачев Гринева
за подарки, а тот, в свою очередь, пообещает ему. «Где бы ты ни
был и что бы с тобою ни случилось, каждый день будем Бога мо-
Davydov S The Sound and Theme in the Prose of AS. Pushkin A Logo-
Semantic Study of Paronomasia // The Slavic and East European Journal. 1983 Vbl
27 № 1 P I—18. Шиид В Проза Пушкина в поэтическом прочтении СПб,
1996 С 226-236
!| Бетеа Д Славянское дарение, поэт в истории и «Капитанская дочка»
Пушкина Ц Автор и текст Петербургский сборник Вып 2 / Под ред
ВМ Марковича, В Шмида СПб, 1996 С 132-149
246 А Долинин Пушкин и Англия
лить о спасении грешной твоей души» (6, 342). Даже Савельич в
конце концов говорит «злодею»: «Дай Бог тебе сто лет здравство-
вать за то, что меня старика призрил и успокоил. Век за тебя буду
Бога молить...» (6, 335) Подобным же образом Максимыч, полу-
чив деньги на водку, благодарит Гринева за щедрость’ «Очень
благодарен, ваше благородие <...> вечно за вас буду Бога молить»
(6. 321), а когда они вновь встречаются, осведомляется: «Как вас
Бог милует?» (6, 326), словно бы интересуясь, какое действие во-
зымели его молитвы.
Разнообразные христианские формулы, обращенные к Богу
или к Божественному провидению («слава Богу», «Богзнает», «ради
Бога», «Бог тебе судья», «Бог даст» и т п.), вообще играют весьма
важную роль как в рассказе Гринева, так и в прямой речи персо-
нажей. Они не только придают языку романа слегка архаизирован-
ную окраску, но и, подобно другим речевым клише, реализуются
в сюжете, который как бы восстанавливает их первоначальное,
буквальное, заклинательное значение Сталкиваясь лицом к лицу
с кошмаром истории, с жестокостью, страданием, горем, смертью,
главные герои «Капитанской дочки» — Гринев и Марья Иванов-
на — не перестают уповать на Божью волю и милость, и повороты
сюжета всякий раз оправдывают их упования Во время метели
Гринев решает «предать себя Божией воле» (6, 268); у виселицы он
молится про себя, «принося Богу искреннее раскаяние во всех <...>
прегрешениях и моля его о спасении всех близких <...> сердцу» (6,
308), уезжая из Оренбурга в Белогорскую крепость, он говорит
Савельичу: «Бог милостив, авось увидимся.. » (6, 329); умоляя
Пугачева отпустить его и Машу, он обещает направиться «куда <...>
Бог путь укажет» (6, 342), а в тюрьме прибегает к «утешению всех
скорбящих» и вкушает «сладость молитвы, излиянной из чистого,
но растерзанного сердца» (6, 351—352)
Еще более твердые религиозные принципы определяют «про-
стое» миропонимание Марьи Ивановны и ее родителей. Так, ког-
да отец Гринева запрещает ему жениться, Маша смиренно при-
нимает удар судьбы: «Буди во всем воля Господня! Бог лучше
нашего знает, что нам надобно < ..> Покоримся воле Божией» (6,
292—293): расставаясь с Гриневым в Белогорской крепости, она
говорит: «Будьте живы и счастливы; может быть, Господь приведет
нас друг с другом увидеться . » (6, 303); и позже, в аналогичной
ситуации, повторяет ту же фразу. «Придется ли нам увидаться или
нет, Бог один это знает . » (6, 348) Перед началом штурма Бе-
логорской крепости Василиса Егоровна преодолевает страх, пото-
му что верит, что «в животе и смерти Бог волен», а капитан Миро-
нов благословляет дочь «Молись Богу: он тебя не оставит. Коли
найдется добрый человек, дай Бог вам любовь да совет» (6, 306)
Ваиыпер-скоттовскии историзм и «Капитанская дочка» 247
Все главные события романа, относящиеся к герою и герои-
не, — встречи Гринева с Пугачевым, Максимычем и Зуриным, его
спасение от гибели, Машино избавление от Швабрина и встреча с
Екатериной и, наконец, счастливый брак в финале — имеют судь-
боносный характер, происходят на грани чудесного и, благодаря
своей соотнесенности с вышеприведенными кенотическими фор-
мулами, оказываются их отсроченной сюжетной реализацией.
Каждое из этих событий в отдельности может показаться со-
вершенно случайным, но, взятые вместе, в той последовательнос-
ти и взаимосвязи, которые определены сюжетом, они образуют
значимый ряд, указывающий на действие неких благих провиден-
циальных сил, выявляющих себя через мнимую случайность (ср.
известное высказывание Пушкина о том, что «случай — мощное,
мгновенное орудие провидения», — 7, 100) и противостоящих
историческому детерминизму. Именно так ретроспективно трак-
тует «странные обстоятельства» (6, 269) своей жизни и сам рассказ-
чик. Когда Пугачев дарует ему жизнь, Гринев не может не «поди-
виться странному сцеплению обстоятельств» (6, 312); когда они
встречаются вновь в Берде, он решает, что это провидение привело
его вторично к Пугачеву, чтобы помочь ему в его намерении спас-
ти Машу (6, 332); по дороге в Белогорскую крепость он думает, что
Пугачев «по странному стечению обстоятельств таинственно [с
ним] связан» (6, 336); наконец он говорит Маше: «Чудные об-
стоятельства соединили нас неразрывно: ничто на свете не может
нас разлучить» (6, 343).
Обсуждая сюжетное устройство романа, выявляющееся через
«странное сцепление обстоятельств». Волы]) Шмид заметил, что «на
уровне изображенного мира он представлен как предначертание
или фатум»22. На наш взгляд, однако. Пушкин выстраивает сюжет
таким образом, что отношения героев и Провидения, вознаграж-
дающего их за самопожертвование, постоянство и благочестие,
больше напоминают не предопределение, а православные пред-
ставления о синергии или сотрудничестве между Богом и хрис-
тианином, обладающим свободой воли2’. Действуя в рамках тра-
диционной христианской этики, и Гринев, и Маша не только
полагаются на «чудные обстоятельства», но и, так сказать, помо-
гают Богу (или Автору) помочь им, когда по собственной воле со-
вершают нравственно оправданные поступки, которые не вполне
соответствуют их социальным ролям и принятым в обществе нор-
мам поведения. Так, например, Гринев в отношениях с Савельи-
чем дважды делает непростой нравственный выбор, отказываясь
” Шмид В Проза Пушкина в поэтическом прочтении С 235
См об этом Ware Т The Orthodox Church Harmondsworth, 1993 P. 221.
248 А Долинин Пушкин и Англия
играть роль господина, властвующего над рабом, и оба раза это в
конечном счете приводит в действие механизм «странных сцепле-
ний». которые в итоге вознаграждают героя. Сначала он просит
прощенья у «бедного Савельича», обещая ему «впредь без его со-
гласия не располагать ни одною копейкою» (6, 266), вследствие чего
ему приходится отблагодарить Пугачева не деньгами, а заячьим
тулупом, который потом избавит его от петли. Когда в эпизоде у
Бердской слободы Гринев, спешащий на помощь к Маше, по-
нимает, что «бедный старик» попал в плен к разбойникам, он,
рискуя жизнью, самоотверженно отправляется к нему на помощь
и из-за этого, по «странной случайности», снова встречается с Пу-
гачевым и тем самым получает возможность вызволить невесту.
Сама Маша тоже дважды совершает необычные, почти отчаянные
поступки, которые оказываются судьбоносными: во-первых, она
находит способ передать Гриневу письмо с мольбой о помощи, а
во-вторых, одна отправляется через полстраны в Петербург, чтобы
спасти возлюбленного.
В центре этической концепции «Капитанской дочки» лежит
идея христианского милосердия, которая, как писал Г.П. Федотов,
представляет собой «общий знаменатель русской этики»24. Весьма
важно, что и главный герой романа, и его исторические персона-
жи выявляют свою «человечность» по отношению к самым незащи-
щенным людям — старику-слуге Савельичу и девушке-сироте
Маше, — как того требует христианская традиция. Согласно Вет-
хому и Новому Заветам, защита слабых — сирот, угнетенных, вдов,
слуг, пришельцев — есть деяние, отождествляемое с божественным
правосудием, ибо Бог покровительствует им и, как сказано во Вто-
розаконии, «дает суд сироте и вдове, и любит пришельца» (10: 18).
«Научитесь делать добро. — проповедует Исайя, — ищите правды;
спасайте угнетенного; защищайте сироту; вступайтесь за вдову» (1:
17). «Чистое и непорочное благочестие перед Богом и Отцем есть
то, чтобы призирать сирот и вдов в их скорбях», — говорится в
Послании Иакова (1: 27).
В согласии с христианской каритативнои этикой, угнетенность
Савельича и сиротство Маши в контексте романа дают им особый
статус, особые права на милосердие, которые признают за ними
почти все персонажи «Капитанской дочки», к какому бы лагерю —
народному или дворянскому — они ни принадлежали. К этому ста-
тусу Маши явно апеллирует Гринев, когда говорит Пугачеву, что
едет «в Белогорскую крепость избавить сироту, которую там оби-
жают» (6, 332). Его слова отсылают к заповеди пророка Иеремии:
м Федотов Г.П. Собр соч В 12т Т 10: Русская религиозность. Ч 1 Хрис-
тианство Киевской Руси X—XIII вв М., 2001. С 348
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 249
«...производите суд и правду и спасайте обижаемого от руки при-
теснителя, не обижайте и не тесните пришельца, сироты и вдовы,
и невинной крови не проливайте...» (22: 3). Ирония здесь заклю-
чается в том, что даже для Пугачева, который повинен в многократ-
ных нарушениях этой заповеди и который, собственно говоря, и
сделал Машу сиротой, опозорив и убив ее мать-вдову, христианс-
кая нравственная норма не теряет своей значимости. «“Кто из моих
людей смеет обижать сироту? — возмущенно кричит Пугачев. —
Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет”» (6, 332). В
главе XI, которую Пушкин назвал «Сирота», тем самым подчерк-
нув особый статус героини, Гринев снова напоминает Пугачеву о
Машином сиротстве и «христианской совести» (6, 341), и ему сно-
ва удается сподвигнуть крестьянского вождя на проявление мило-
сердия.
Такую же реакцию сиротство Маши вызывает и у родителей
Гринева, которые принимают ее у себя, видя «благодать Божию в
том, что имели случай приютить и обласкать бедную сироту» (6,
354), и у Екатерины. Когда императрица говорит Маше при встре-
че: «Вы сирота, вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и оби-
ду?» (6, 357) — она тоже признает ее право на праведный суд и при-
зрение (ср. также фразу рассказчика: «Обласкав бедную сироту,
государыня ее отпустила» — 6, 359).
Савельич и Маша — «бедный старик» и «бедная сирота», как
называет их рассказчик, — не только играют в «Капитанской доч-
ке» роль архетипических объектов милосердия, которые заставляют
участников конфликта в отношениях с ними следовать универсаль-
ному закону христианской этики, но и становятся посредниками
между героем и властью. Именно заступничество Савельича перед
Пугачевым приводит к тому, что «крестьянский царь» милует мо-
лодого офицера, который с точки зрения крестьянской «правды»
заслуживает казни. Именно заступничество Маши перед Екатери-
ной приводит к тому, что «дворянская императрица» милует госу-
дарственного преступника, который с точки зрения закона вино-
вен если не в измене, то в невыполнении приказа начальника. Это
обстоятельство, на наш взгляд, необходимо учитывать при рассмот-
рении дихотомии «милость/правосудие», которая, как уже было
много раз отмечено, имеет первостепенное значение как в «Ка-
питанской дочке», так и в ряде других произведений Пушкина
1830-х годов25. Мольбы о прощении в устах Савельича и Маши,
олицетворяющих сам каритативный принцип, как бы напоминают
“ См , например Лотман Ю М. Идейная структура «Капитанской дочки».
С. 222—224; а также С. 148—149 наст книги.
250
А. Долинин. Пушкин и Англия
властителям о высшей правде христианской этики, которая утвер-
ждает примат милости над правосудием.
«В Божием Суде, — пишет Р.А. Папаян, — милость и суд не
только представлены в единении друг с другом, но поставлены в
иерархический ряд с подчеркиванием первенства милости»26. Этот
принцип открыто декларируется в Новом Завете: «Ибо суд без ми-
лости не оказавшему милости: милость превозносится над судом»
(Иак. 2: 13). Когда судия или государь следует ему, он выполняет
ветхозаветное требование: «...вы творите не суд человеческий, но
суд Господа...» (2 Пар. 19: 6).
Как нам представляется, тема милости у позднего Пушкина
связана не столько с просветительскими концепциями правосудия,
где обычно ищут ее истоки27, сколько с христианской каритатив-
ной этикой. На это прямо указывает апология милости в «Андже-
ло», виртуозно переведенная Пушкиным из шекспировской коме-
дии «Мера за меру»:
Подумай, если Тот, чья праведная сила
Прощает и целит, судил бы грешных нас
Без милосердия: скажи: что было б с нами?
Подумай — и любви услышишь в сердце глас,
И милость нежная твоими дхнет устами,
И новый человек ты будешь (4, 256)28
Характерно, что носителем идеи милосердия, основанной на
христианской этике, в «Анджело», как и в «Капитанской дочке»,
выступает «жена непорочна» — набожная и смиренная послушни-
ца Изабела, которая, подобно Маше Мироновой, в финале просит
у государя не справедливости (как у Шекспира), а милости к
падшему. Можно утверждать поэтому, что в прощении, дарованном
26 Папаян РА Христианские корни современного права М , 2002 С 209.
27 См , например Вацуро В Э Из историко-литературного комментария к
стихотворениям Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. Л , 1986
Т. XII. С 314—319, Неклюдова М «Милость»/«Правосудие» О французском
контексте пушкинской темы // Пушкинские чтения в Тарту 2 Материалы
Международной научной конференции 18—20 сентября 1998 г Тарту, 2000.
С 204-215
28 Заглавная буква в слове «Тот» восстановлена по беловому автографу
поэмы (ПД 962) Последняя строка в автографе вводит сравнение, отсутству-
ющее в печатной редакции. «Как свет увидевший младенец» (ср Акад V. 428)
Оно перекликается со сравнением в «Страннике», приравнивающим духовное
прозрение к физическому «Я оком стал глядеть болезненно-отверстым, / Как
от бельма избавленный слепец / “Я вижу некий свет”, — сказал я наконец»
(3, 311).
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 251
в «Капитанской дочке» Гриневу сначала Пугачевым, а потом
Екатериной, Пушкин хотел видеть не случайную, непредсказуемую
прихоть нелегитимного властителя, исходящую наличных симпа-
тий29, и не желанное, но утопическое возведение «человечности в
государственный принцип»30 31, но победу универсальной, транссо-
циальной христианской этики над «посюсторонним» историческим
детерминизмом
Обсуждая каритативную этику в Древней Руси, Г.П. Федотов
заметил: «Чисто русская особенность христианского милосердия —
связь с этикой клана или рода Милосердие на Руси не только на-
ходит самое сильное выражение в любви между братьями или кров-
ными родственниками, но стремится охватить всех людей, как бы
находящихся в родстве между собой. Все люди братья не только в
духовном христианском смысле, как имеющие общего Отца на
небесах, но и в земном, как имеющие общее происхождение или
общую кровь. Это привносит определенную теплоту, оттенок
семейной нежности в человеческие взаимоотношения, но эта теп-
лота имеет в себе нечто чувственное и плотское и потому рас-
пространяется лишь в границах нации...»11 Для Пушкина патриар-
хальная екатерининская Россия, которую он изображает в «Капи-
танской дочке», тоже несет в себе определенные черты подобной
квазисемейной сродненности, которая сохраняется даже во время
гражданской смуты32. «Люди старого века» (6, 354) не только
предпочитают называть друг друга «батюшка» и «матушка», но и с
семейной теплотой относятся к тем, кто нуждается в их опеке и
29 Frazier М Kapilanskaia dochka and the Creativity of Borrowing P 478—479
30 Лотман Ю M. Идейная слруктура «Капитанской дочки» С. 223
31 Федотов Г Собр соч. В 12 т Т. 10 С 348
32 Симптоматично, что столичный Петербург в «Капитанской дочке»
исключен из национальной «семьи» Из всех персонажей романа с ним непо-
средственно связан только подлец Швабрин. высланный из Петербурга за
дуэль, и дальний родственник Гриневых киязь Б** В начале романа Петруша
мечтает «об удовольствиях петербургской жизни» (6, 260), ио вместо столицы
попадает в глубь России, а потом посещает лишь Москву, где присутствует при
казни Пугачева. Маша отправляется в столицу, но доезжает только до Царского
Села, откуда возвращается в деревню, «не полюбопытствовав взглянуть иа
Петербург» (6, 360) Даже Екатерина у Пушкина как бы изъята из петербург-
ского пространства и перенесена в царскосельский парк, где она по-семейно-
му появляется перед Машей в домашнем наряде (о семантике царскосельскою
локуса см.: Осповат Л Л Из наблюдений над царскосельским топосом «Капи-
танской дочки»//Тыняновский сборник М , 2002. Вып II С 199—207) Для
сравнения вспомним, что странствия героя романа Вальтера Скотта «Роб Рой»,
послужившего Пушкину нарративной моделью, начинаются и заканчиваются
в Лондоне
252
А. Долинин Пушкин и Англия
помощи. Савельич, Мироновы, Пугачев замещают молодому Пет-
руше родителей; Зурин, как старший брат, посвящает его в мир
мужских удовольствий; отец и мать Гринева (адо них отец Герасим
и попадья) заботятся о Маше, как если бы она была их приемной
дочерью”. Вне зависимости от позиции в обществе и социальной
принадлежности, члены нации-семьи помнят и узнают своих «со-
родичей»: даже сама императрица по-матерински разговаривает с
Машей, незнакомой ей провинциальной девушкой, сразу вспоми-
нает погибшего капитана Миронова и с улыбкой признает, что
хорошо знакома с Анной Власьевной, племянницей придворного
истопника.
Простые, теплые, «домашние» отношения, связывающие всех
жителей Белогорской крепости, кроме Швабрина, служат в «Капи-
танской дочке» своего рода моделью того патриархального семей-
ственного общежития, основанного на христианской этике мило-
сердия, которое, по Пушкину, отличало Россию XVIII века от
России современной Эти личные, «родственные» привязанности
выдерживают давление самых трагических обстоятельств: отец
Герасим и Акулина Павловна рискуют жизнью, чтобы спрятать
Машу от Пугачева, и приветствуют «ясного сокола» Гринева (6,
344) как родного; служанка Мироновых Палаша остается со своей
молодой барыней, несмотря на все превратности судьбы; Макси-
мыч, казак Пугачева, в пылу битвы снимает шапку и дружески при-
ветствует вражеского офицера Гринева, который «несказанно ему
обрадовался» (6, 326)
Из национально-религиозной «семьи» не исключаются даже
Пугачев и Хлопуша, преступники и убийцы, многократно нару-
шившие закон, поскольку они в конечном счете признают примат
этики милосердия над «своей правдой», хотя и понимают, что для
них самих, по слову Пугачева, уже «не будет помилования» (6, 337).
Ссыльный преступник Хлопуша, например, говорите себе и своих
злодеяниях в христианском, так сказать, прото-достоевском ключе.
«Конечно <...> и я грешен, и эта рука <...> повинна в пролитой
христианской крови Но я губил супротивника, а не гостя...» (6,
334). Однажды пощадив Гринева, Пугачев остается милосердным
в отношениях с ним — он отпускает его «на все четыре стороны»,
м Игнорируя связи русской семейной этики с христианским милосер-
дием, некоторые западные исследователи пытаются трактовать отношения
Гринева с родителями и их «заместителями» как бунт против родительского
авторитета. См., например, фрейдистскую интерпретацию романа у Пола
Дебрецеии, который безуспешно пытается доказать, что, убив родителей
Маши, Пугачев исполнил Петрушино подавленное желание отцеубийства
(Debreczeny Р. The Other Pushkin: A Study of Alexander Pushkin’s Prose Fiction
Stanford, 1983 P. 272-273).
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 253
когда Гринев отказывается ему служить, защищает от «своих ре-
бят», которые хотят его повесить, едете ним выручать Машу и про-
щает ему обман. Покровительствуя Гриневу, Пугачев как бы дока-
зывает, — не столько юному Петруше, сколько самому себе и
Богу, — что он «не такой еще кровопийца», каким его считают, и
что в нем сохранилась «христианская совесть». Именно поэтому в
кульминационной сцене романа Гриневу удается тронуть «суровую
душу» Пугачева своей каритативной риторикой:
<....> Но Бог видит, что жизнию моей рад бы я заплатить тебе
за то, что ты для меня сделал. Только не требуй того, что противно
чести моей и христианской совести. Ты мой благодетель. Доверши
как начал: отпусти меня с бедною сиротою, куда нам Бог путь
укажет. А мы, где бы ты ни был и что бы с тобою ни случилось, каж-
дый день будем Бога молить о спасении грешной твоей души...
Казалось, суровая душа Пугачева была тронута. «Ин быть по-
твоему! — сказал он. — Казнить так казнить, жаловать так жало-
вать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези ее, куда
хочешь, и дай вам Бог любовь да совет!» (6, 341—342).
Отметим, что Пугачев благословляет Гринева и Машу той же
формулой («Дай вам Бог любовь да совет»), какой капитан Миро-
нов благословил дочь перед смертью (ср. 6, 306), а фраза: «Каза-
лось, суровая душа Пугачева была тронута» — перекликается с тем,
как Пушкин описывает реакцию Екатерины, когда Маша называет
ей имя своего отца: «Дама, казалось, была тронута» (6, 358). Эти
переклички еще раз подчеркивают, что представители и вожди
обоих враждующих лагерей в романе имеют общие родовые при-
знаки, по которым опознается их принадлежность к национально-
религиозной «семье».
В эту общность не входят лишь два персонажа «Капитанской
дочки», симметрично расположенные в социальном пространстве:
дворянин Швабрин и беглый капрал Белобородов. Только они
полностью отвергают каритативную этику и потому в контексте
романа оцениваются как злодеи, лишенные любых, даже социаль-
но установленных нравственных принципов. «Сметливый» Шваб-
рин, который, по слову умной Василисы Егоровны, «и в Господа
Бога не верует» (6, 285), нарушает все правила дворянской чести,
вызывая омерзение у Гринева, а умный старичок Белобородов (фа-
милии соответствует его «седая бородка») выказывает недопусти-
мое с «крестьянской» точки зрения отсутствие совести. «Тебе бы
все душить да резать, — обвиняет его Хлопуша. — Что ты за бога-
тырь? Поглядеть, так в чем душа держится. Сам в могилу смотришь,
а других губишь. Разве мало крови на твоей совести?» (6, 333—334).
254 А Долинин Пушкин и Англия
Интересно, что в этом обличении Белобородова явственно звучат
отголоски выражения «губить душу» и слова «душегуб», связанные
с характеристикой Швабрина, данной Василисой Егоровной: «...он
за душегубство и из гвардии выписан» (6, 285). В конце романа
Швабрин обретает даже некоторое внешнее сходство с «тщедуш-
ным стариком»: «Волоса его, недавно черные как смоль, совер-
шенно поседели, длинная борода была всклокочена» (6, 353). Не-
смотря на различия в происхождении, возрасте, образовании,
общественном положении, Швабрин и Белобородов — душегубы и
душегубители — у Пушкина как бы отражаются друг в друге, ибо
обоим чуждо милосердие, сближающее всех прочих персонажей
«Капитанской дочки».
Расходясь с вальтер-скоттовской моделью в изображении
расколотого общества, Пушкин, по сути дела, отказывается и от
обязательного для нее «среднего» героя, не привязанного ни к од-
ному из враждующих лагерей. Гринева никак нельзя назвать ни
нейтральным наблюдателем конфликта, который вступает в че-
ловеческие контакты с историческими антагонистами (в конце
концов, через его восприятие показаны только Пугачев и его ок-
ружение, но не Екатерина), ни простодушным чужаком вроде
Квентина Дорварда, плохо ориентирующимся в незнакомых обы-
чаях, нравах и политических проблемах Он напоминает наивных
вальтер-скотговских героев только в первых главах романа, когда
прибывает к «месту назначения» и вступает в неизведанную, пу-
гающую его среду, где, как в символизирующем ее буране, он
«ничего не [может] различить» (6, 268). Очутившись на незнако-
мой территории, юный и неопытный Гринев, естественно, не по-
нимает многого из того, что происходит вокруг например, ему не
удается расшифровать тайный «воровской» язык, на котором при
нем обсуждают местные проблемы Пугачев (вожатый) и хозяин
постоялого двора. Ю М. Лотман ссылается на этот эпизод как на
доказательство того, что народная речь, насыщенная поговорка-
ми и загадками, в принципе непонятна дворянину3''. На наш
взгляд, однако, причина здесь совсем не в ограниченной языко-
вой компетенции дворянина, а в незнании локального контекста
и, как следствие, неспособности подобрать референты к «пого-
воркам и загадкам». Недаром рассказчик добавляет, что он «пос-
ле уж догадался, что дело шло о делах Яицкого войска, в то вре-
мя только что усмиренного после бунта 1772 года» (6, 271), — пос-
ле, то есть тогда, когда Гринев освоился в незнакомой среде,
разобрался в обстановке и без труда, задним числом, прочитал
иносказания.
м Лотман Ю М Идейная структура «Капитанской дочки» С 215—216.
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 255
В отличие от Вальтера Скотта, Пушкин дает своему герою до-
статочно времени, — целый год жизни в Белогорской крепости35, —
чтобы к началу гражданской смуты он успел сродниться с новым
окружением, сформировать прочные привязанности, обрести опыт
и знания. Его позиция в ходе конфликта тоже далека от нейтраль-
ной. Тогда как вальтер-скоттовские герои, как правило, вовлека-
ются в схватку враждебных лагерей по воле случая и потому могут
с легкостью переходить с одной стороны на другую в зависимости
от обстоятельств, Гринев всегда остается верен своему «долгу
чести» и своей дворянской «правде» (6, 347). Всякий раз, когда ему
предлагается нелегкий выбор между «чувством долга» и «слабостию
человеческой», он, превозмогая страх, выбирает долг. «Я природ-
ный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить
не могу», — объясняет он Пугачеву свой отказ перейти на его сто-
рону (6, 316). «...Я, как офицер и дворянин, ни в какую службу к
Пугачеву вступать и никаких поручений от него принять не мог» (6,
352; ср. ту же формулу в разговоре Гринева с Пугачевым: 316), —
заявляет он надопросе. Сам Пугачев уважает и в некотором смысле
даже поощряет верность Гринева дворянскому званию. Не случай-
но он, уже объявив себя императором, несколько раз, полушутя,
обращается к нему: «Ваше благородие» — как простолюдин к
дворянину. Так он приветствует Гринева и при их свидании в Бело-
горской крепости («Что, ваше благородие? <...> струсил ты, при-
знайся, когда молодцы накинули тебе веревку на шею» — 6, 315) и
снова, когда они встречаются в Бердской слободе: «А, ваше бла-
городие! — сказал он мне с живостию. — Как поживаешь? Зачем
тебя Бог принес?» (6, 331)36
Комическое смешение двух форм обращения — на «ты» и на
«вы», — как кажется, отражает трагическую двойственность взаи-
моотношений Пугачева и Гринева. В публичной сфере, на аван-
сцене истории, под взглядами толпы, жаждущей кровавых зре-
лищ37, дворянин и беглый казак вынуждены играть роли,
предписанные им историческим конфликтом, и не могут быть са-
35 См. подробнее. Долинин А А. Еше раз о хронологии «Капитанской доч-
ки» // Пушкин и другие Сборник статей к 60-летию профессора Сергея Алек-
сандровича Фомичева Новгород, 1997 С 52—59
36 См также аналогичные формулировки- 6, 270; 271, 272; 309. 313, 318,
333, 336: 340; 341; 344.
37 См пушкинское замечание- «народ требует сильных ощущений, для
него и казни — зрелище» (7, 147) Присутствие торжествующей толпы в
Белогорской крепости явно влияет на поведение Пугачева во время сцен бой-
ни и триумфа. Когда Гринев дружески расстается с Пугачевым после второй
встречи, толпящийся вокруг народ мешает ему «высказать все, чем исполнено
было [его] сердце* (6, 344)
256 А Долинин. Пушкин и Англия
мими собой. Но наедине, когда давление обстоятельств ослабе-
вает, они выскальзывают из-под власти социально-исторического
детерминизма, обнаруживая друг в друге равное «ты», признаю-
щее императив милосердия и ощущающее в себе действие Прови-
дения. «Отчего произошла такая странная дружба и на чем она
основана, если не на измене или по крайней мере на гнусном и
преступном малодушии?» (6, 352) — саркастически вопрошает
Гринева на допросе молодой гвардейский офицер (то есть, в оп-
ределенном смысле, второй Швабрин). Самодовольный карьерист
из Петербурга не способен уразуметь то, что Гринев понял в ре-
зультате «странного сцепления обстоятельств»: с точки зрения
русской христианской этики дворянин и казак, смиренный и
бунтарь все равно остаются братьями, так что даже «ужасный
человек, изверг», «злодей, обрызганный кровию стольких не-
винных жертв» может оказаться достойным «сильного сочув-
ствия» (6, 343; 350) и дружбы, которая основана на таких общих
ценностях, как милосердие и благодарность. Если «средний»
герой Вальтера Скотта после кратковременного и безобидного
бунта обычно смиряется с исторической необходимостью и при-
нимает буржуазные добродетели благоразумия, умеренности и
здравого смысла, то пушкинский Гринев, пройдя инициацию во
внешне схожих обстоятельствах социального раскола, посвя-
щается в тайны Провидения и метаисторической русской судьбы.
Пушкин пометил последнюю редакцию «Капитанской дочки»
19 октября 1836 года, то есть днем двадцать пятой лицейской годов-
щины. В тот же день, по своему обычаю, он начал юбилейное
стихотворение, обращенное к товарищам по Лицею («Была пора:
наш праздник молодой...»). На этот раз, однако, главной темой
стихотворения (так и оставшегося недописанным) он избрал не
святость лицейской дружбы и не память об ушедших, а сам ход
исторического времени, в котором протекли двадцать пять лет
жизни лицеистов. Пушкин вспоминает события первой четверти
XIX века, свидетелями которых были люди его поколения:
Припомните, о други, с той поры.
Когда наш круг судьбы соединили,
Чему, чему свидетели мы были1
Игралиша таинственной игры,
Металися смущенные народы;
И высились и падали цари;
И кровь людей то славы, то свободы,
То гордости багрила алтари (3, 341—342)
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» 257
За хаосом резких и кровавых исторических перемен — войн,
революций, восстаний — Пушкин угадывает некий провиден-
циальный план, тайный смысл и цели которого скрыты от его ис-
полнителей, «смущенных народов» и гибнущих на алтарях земных
идеалов людей.
Тогда же, 19 октября, Пушкин написал и свое знаменитое
письмо П.Я. Чаадаеву, названное «историческим, религиозным и
политическим завещанием поэта»38, где он оспорил мысль Чаа-
даева о русской «исторической ничтожности». Пушкин утвер-
ждает, что у России есть свое «особое предназначение», свое
достойное историческое наследие, и клянется честью, что «ни за
что на свете <...> не хотел бы переменить отечество, или иметь
другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам
Бог ее дал» (10, 689).
Очевидно, что и возражения Чаадаеву, и тема исторических
перемен в стихотворении на лицейскую годовщину были непосред-
ственно связаны с проблематикой и идейной структурой «Капитан-
ской дочки» (а может быть, ею вызваны). Ключевой для Пушкина
вопрос, который он пытается решить во всех трех текстах, — это
раскрытие провиденциальных значений в исторических событиях.
Чаадаев и его французские учителя полагали, что Божий промысел
выявляется только в линейном историческом времени — в прогрес-
се, который «медленно и под прямым <...> воздействием единой
нравственной силы» совершается в странах Западной Европы. На
Западе, писал Чаадаев в первом «Философическом письме», все
«таинственно повинуется той силе, которая властно царит там уже
столько веков, все порождено той долгой последовательностью
фактов и идей, которая обусловила современное состояние обще-
ства»”. Что же касается России, то, по мысли Чаадаева, Провиде-
ние «как бы совсем не было озабочено нашей судьбой. Исключив
нас из своего благодетельного действия на человеческий разум, оно
всецело предоставило нас самим себе, отказалось как бы то ни было
вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить. Исто-
рический опыт для нас не существует; поколения и века протекли
QudnerCh. Tchaadaev et les Lellres philosophiques. Contribution £ 1’Atude du
movement des iddes en Russie Paris, 1931. P 243
” Чаадаев П.Я Статьи и письма / Сост.. вступ статья и коммент Б Н. Та-
расова 2-е изд, доп М, 1989 С 49.52 Ср сходную идею в лекциях Ф Гизо
по истории европейской цивилизации «La civilisation europdcnne est entrde, s'll
est permis de le dire, dans I’dtcmelle virite, dans le plan de la providence, ellc marche
selon les voies de Dicu C’cst le principe rationnel de sa supenoritA» (.Guizot F. Histoire
gAndrale de la civilisation en Europe, depuis la chute de Г Empire Romain jusqu'A la
RAvolution Franijaise Pans, 1828. P 32).
258 А. Долинин Пушкин и Англия
без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что об-
щий закон человечества отменен по отношению к нам»40.
Это отождествление западной исторической модели с планом
Провидения и «общим законом человечества» и вызывает возраже-
ния у Пушкина. Для него именно уникальность «русской судьбы»
и ее нелинейная природа скорее доказывают, нежели опровергают
присутствие Божия промысла, который по определению не сводит-
ся к рациональным социоисторическим схемам. Цели Провидения
проявляются поверх и вопреки истории и постигаются не разумом,
а через мифологические, религиозные и поэтические откровения.
Описывая хаотичный русский бунт в «Истории Пугачевского бун-
та», Пушкин, как честный и щепетильный историк, не придал
своему нарративу такого сюжета, который мог бы выявить про-
виденциальные значения событий, но лишь в нескольких особо
маркированных эпизодах намекнул на их метаисторическую подо-
плеку41. Романная фабула, напротив, дала ему полную возможность
представить те же события как ходы в «таинственной игре», где
историческим и вымышленным персонажам предоставляется
определенная степень свободы от вальтер-скоттовской истори-
ческой необходимости. В этом смысле «Капитанская дочка» может
рассматриваться как первый русский метаисторический роман,
предвосхитивший и подготовивший не становление реализма в
литературе, как часто утверждают, а славянофильскую мифологи-
зацию русской истории.
40 Чаадаев П Я. Статьи и письма С. 47.
41 См. об этом подробнее- Dolinin A. Hisioncism or Providential ism? Pushkin’s
History of Pugachev in the Context of French Romantic Historiography. P 300—308.
Библиография
Пушкин и Англия — Эткиндовские чтения I. Сборник статей по мате-
риалам Чтений памяти Е.Г. Эткинда (27—29 июня 2000). СПб., 2003.
С. 56—86. Печатается в новой, расширенной редакции.
Из разысканий вокруг «Анчара» (Источники, параллели, истолкова-
ния) — Части I и II: Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999- Ма-
териалы и исследования / Под ред. Дэвида М Бетеа. А.Л. Осповата,
Н.Г. Охотина и др. М., 2001. С. 11—41; Часть 111: Древо искусства и древо
яда. (Еще раз о полемике 1828 года между Катениным и Пушкиным) //
Тыняновский сборник. Вып. 11. Девятые Тыняновские чтения Исследо-
вания. Материалы. М., 2002. С. 208—218.
О подзаголовке «Скупого рыцаря» — Заметка к проблеме: «Пушкин
и Шекспир» (О подзаголовке «Скупого рыцаря») // Сборник статей к
70-летию проф. Ю.М Лотмана. Тарту, 1992. С. 183—189.
Поэма Пушкина «Анджело»: источники и жанровые особенности —
Ward, Music, History. A Festschrift for Caryl Emerson / Ed. by Lazar Fleishman,
Gabriella Safran, Michael Wachtel. (=Stanford Slavic Studies. Vol. 29—30).
Stanford, 2005. P. 179-208.
Испанские переложения Пушкина («На Испанию родную ..» и «Чудный
сон мне Бог послал. .»): опыт реконструкции замысла — Испанская истори-
ческая легенда в переложении Пушкина («На Испанию родную...» и «Чуд-
ный сон мне Бог послал...»): опыт реконструкции замысла // Studia Russica
Helsingiensia et Tartuensia [Вып.] Vlll, История и историософия в литера-
турном преломлении. Tartu, 2002. С. 69—101.
Пропущенная цитата в статье Пушкина «О Мильтоне и шатобриано-
вом переводе “Потерянногорая"» — Пушкин. Временник Пушкинской ко-
миссии. Сб. научных трудов [1987]. Вып. 25. СПб., 1993. С. 147—153.
Об одном источнике стихотворения «Из Пиндемонти» — Лотмановский
сборник. М , 2004. |Вып.| 3. С. 252-260.
Вальтер-скоттовский историзм и «Капитанская дочка» — Тынянов-
ский сборник. Вып. 12 Десятые — Одиннадцатые — Двенадцатые Тыня-
новские чтения. Исследования. Материалы. М., 2006. С. 177—197.
Именной указатель
Абрамович С Л. 227, 228
Августин Блаженный 175
Аджмелиус К. 58, 66
Айналов Д В. 87
Айхенвальд Ю.И. 112, 122
Александр I (Alexandre 1) 185, 188,
192-195, 196, 197
Александров В.Е. (Alexandrov V.)
123
Александрова 3 Е. 33
Алексеев М П 18, 20, 21-22, 32,
95, 146, 156, 183-184, 186, 188,
234
Альтшуллер М.Г. 21, 237
Анакреон 53, 170
Анненков П.В. 95, 144, 203, 223
Аринштейн Л.М. 21—22, 96
Архангельский А Н 139
Афанасьев А.Н. 68
Афиней (Афеней) 170
Ахматова А.А 36
Багно BE 156, 173-174
Баевский В.С. 28
Базанов ВТ 201
Байрон Дж.Г (Byron G G.N.) 8, 9,
10, 12, 15-16, 18,19,21,23,25,
27, 28-36,45, 53, 54, 70,71,83,
96, 97, 127-128, 130, 182-215
Баньян Дж. (Bunyan J ) 10, 17, 26,
52. 53, 176-180
Барбье О. 80
Барроу Дж. (Barrow J ) 63—64
Бартенев П И. 238
Батюшков К Н 16,135
Бахтин ММ 116
Бейрон (см. Байрон Дж Г.)
Белецкий А. И 86
Белинский ВТ 112
Беллок А.-Л. (Sw.-Belloc L ) 31, 187,
190, 202-204
Беляк Н.В. 97, 99, 105, 112
Бем А.Л 127
Бенкендорф А.Х. 75—79, 81—82
Бентам И. 49, 229
Беньян Дж. (см. Баньян Дж.)
Березкина С.В. 58, 84
Берк Э (Burke Е ) 17-18, 47-49,
229
Бернс Р. 20
Бестужев А А. (см. Бестужев-Мар-
линский А.А.)
Бестужев М.А. 198
Бестужев-Марлинский А.А. 28, 29,
206
Бетеа Д. (Bethea D ) 13, 225, 245,
259
Благовещенский Н.А. 197
Благой Д.Д. 20, 26, 54, 56, 57, 60,
73, 84-85, 104, 112, 127, 144,
183, 194, 200, 225
Блан Л. 80
Блейк У 64
Блессингтон М (Blessington М )
210-212
Блудов Д.Н 109
Блюмбаум А.Б 13
Боголюбова ВТ. 57, 72
Бодрова А С. 12
Бонди СМ 122, 144, 146
' Указатели составила А. Бодрова
Именной указатель
261
Боровкова-Майкова М С. 31
Борроу Дж. 22
Боулз У (Bowles W) 20, 24, 42, 103
Бочаров С Г 106
Брайанд П (Bnand Р.С ) 174
Брамбеус (см Сенковский О И )
Брандес Г 134
Булвер-Литтон Э 10
Булгарин Ф В 138, 204, 214
Бутакова В.И. 108
Бутурлин Д.П 103
Бухштаб Б.Я 141
Бюниан И (см Баньян Дж )
Вакенродер В -Г. 51—52
Ван Рейн (голландский натура-
лист) 62
Вацуро В.Э 7, 11-12, 13, 16,67,85,
86-87, 89, 106, 120, 145, 149,
186, 189, 195,200, 201,205,250
Вейдле В. В 56
Вельтман А Ф. 95
Венгеров С.А 9, НО, 135, 142, 156
Веневитинов Д В 213—214
Верникова Е. 19, 55
Веселовский Алексей Н 130
Веселовский Ю. 135
Вестон Дж. 146
Викери В (Vickery W) 20, 28, 142
Вильсон Дж (Wilson J.) 9, 10, 12, 16,
20, 24, 27, 39, 96, 97, 103, 104,
108, 109, 117-119, 127, 223—
224
Виноградов В В. 54, 84—87
Виньи А. де (Vigny A de) 142—144,
148, 216, 219
Виролайнен М Н 13, 97, 99, 105,
106, 112
Владимирский Г Д 40, 134
Волгин В.П 97, 104
ВольпертЛ.И 13,227
Вольтер 10, 44, 147, 188, 225
Вольф ДО Л.Б (профессор Йен-
ского ун-та) 46
Вордсворт У (Wordworth W.) 8, 10,
16, 17. 18-19, 36, 43-44, 45,
46, 47, 48, 50, 53, 229
ВулфЧ 18-19
Вульф А Н 200, 223
Вульф Анна Н. 20
Вяземская В Ф 31—32
Вяземский ПА 15—16, 17, 21, 28,
31-32, 34, 89. 103, 104, 189,
191, 199, 200, 201, 224. 227
Габричевский А Г 26
Гальяни Ф 201
Гаррард Дж. 28
Гаспаров Б М 121
Гаспаров М.Л. 13, 50, 101, 107, 108,
124, 142, 143, 156, 199
Гебель И.П 42-43
Гегель Г.Ф.В. 241
Георгий Монах (Georgius Мопа-
chus, визант. хронист) 87
Герасимов А. (переводчик В. Скот-
та) 221
Гердер И.Г 155
Герцен А И 208,214
Гесклен Бертран де (коннетабль
Франции) 102
Гетце П.П. 197
Гиббон Э. (Gibbon Е ) 89—92
ГибианДж (GibianG)20, 135, 136,
144
Гиерокл (Hieroclds) 50
Гизо Ф. (Guizot F) 9, 10, 25, 27,
130-132, 257
Гиллельсон М.И 7, 16. 67, 89, 145,
186. 205, 216-217, 219
Гинзбург Л.Я 15, 103, 167, 191
Гиффорд Г (Gifford Н.) 25, 27, 118
Гнедич Н И 16
Гоголь Н В. 57, 60, 98. 146
ГозенпудАА 86
Голицын С.Ф. 185
Головенченко Ф М. 112
Гончарова (Пушкина) Н Н. 104,
240
262
А Долинин. Пушкин и Англия
Гораций Квинт Флакк 53
Горсфильд (Горсфельд) Т. (см.
Хорфильд Т )
Горький М. 97, 104
Госселен (парижский издатель) 222
Гофман Э.Т.А. 208
Гречаная Е.П. 227
Гроссман Л.П. 21
Грот К.Я. 16
Грот Я.К. 16. 147
Гудзий Н.К. 86
Гуковский Г А. 239
Густафсон Р. (Gustafson R.F.) 19, 55,
58, 67
Гэлт Дж. (Galt J.) 202
Гюго A. (Hugo А) 160
Гюго В. 216, 219
Давыдов Д. В. 189
Давыдов Е.В. 134
Давыдов С. (Davydov S.) 226, 244—
245
Даллас Р Ч. (Dallas R.C.) 187, 204
Данте Алигьери 32, 52, 176—177
Дантес Ж. 22
Дарвин М.Н. 123
Дарвин Ч 55
Дарвин Э. (Darwm Е ) 19, 55, 56, 58,
59, 62, 63, 64. 66, 67, 68, 69, 73
Дарский Д.С. 112
Дасье A. (Dacier А) 50
Дебрецени П. (Debreczeny Р.) 252
Дельвиг А.А. 85, 196, 201
Делюз Ж П.Ф. (Deleuze J Р.Е) 58,
62-63
Державин Г.Р. 194
Де-Рибае А. 186
Де-Рибас И.М. 186-187
Дефо Д. 223
Дефоконпре О.-Ж.-.Б. (Defaucon-
pret AJ.B.) 218, 222
Джанни Ф 52, 53
Джеймс У. (James W.) 175
Джонсон Б. 221
Джонсон С. 176
Дибич И. И. 79
Диксон Л. (книгопродавец) 16, 203
Диодор Сицилийский 189
Дмитриев И И 109,182,195,213
Дмитриева НЛ 99
Долинин А.А. (Dolinin А) 42, 52,
213, 237, 243, 255, 258
Долинин А.С. (см. Искоз (Доли-
нин) А.С.)
Достоевский Ф М. 15, 35, 124, 146,
179
Драгомирецкая Н.В. 28
Егерман Э. 145
Екатерина II (Catherine II) 26, 179,
183, 188, 189, 190-191, 243
Ермаков И.Д 124
Ермакова-Битнер Г.В. 171
Ерофеев Н.А. 232
Ефремов П.А. 55
Жирмунский В.М. 20, 21, 29
Жолковский А.К. 13
Жуковский В.А. 42—43, 67, 109,
116-117, 126, 147, 155-156,
174
Западов В.А. 194
Захаров Н.В 135
ЗенгерТ.Г (Цявловская Т.Г.) 8, 20,
72, 159, 200, 208, 221, 235
Иаков 1 Стюарт (Джеймс) 96
Иванов Вяч.Вс. 124
Иезуитова Р.В. 7, 16, 67, 145, 186,
200, 205
Измайлов Н.В. 56, 59, 66, 75—76,
155, 158, 170, 226, 234
Ильин П.В. 197
Ирвинг В 124
Искоз (Долинин) А.С 110,126—127
ИшимоваА.О. 17
Йейтс У Б. (Yeats W.B.) 91
Именной указатель
263
Казанский Б. В. 23
Кантор В. К. 144
Карамзин Н.М. 45, 109, 120, 155—
156, 171, 182. 195,200,201,206,
232
Каратыгин П.А. 197
Карл II Стюарт 216, 223
Кастельно Г. де (Castelnau G. de)
185
Катенин П.А. 83—94, 145, 156,
171-172, 174, 176, 227, 259
Кац Б.А. 13, 120
Кельин Ф В. 160
Кембелл Т. (Cambell Т) 80—81, 82
Кибальник С.А. 108, 115
Киреевский И.В. 75, 214
Киселева Л Н. 13
Козлов И.И. 19
Козлов С. В. 183
Козловский П.Б. 22, 53, 188
Козмин Н.К. 32, 182-183, 191,
202-203, 232
Кольридж С. (Coleridge S.T.) 16, 17,
18, 19, 20, 37, 43, 44, 45, 47,
48-49, 50, 52, 53, 55-56, 61,
64, 67, 70, 229, 239
Кониский Г. 179-180
Константин Манассия (визант.
хронист) 87
Константин Порфирородный (Соп-
stantinus Porphyrogenitus) 87,
88,90
Корнуол Б. (Cornwall В.) 8, 9, 10,
16, 17, 18-19, 20, 24, 25,36,37,
42, 53, 103, 127
Костин В.М. 67
Костров Е.И. 141
Краснобородько Т.И. 13
Красухин Г. Г. 141
Кристин Ф.И. 79
Кромвель О. (Cromwell Q) 18,216—
218, 221, 223, 224
Крылов И.А. 138
Ксенофан Колофонский 170
Кубачева В.Н. 138
Кумпан К.А. 15, 191
Купер Дж.Ф. (Cooper Е) 218, 223
Кюхельбекер В. К. 21, 201
Ла Бийардер (франц натуралист)
63
Лабрюйер Ж. де 205
Ланжерон А. 86
Лапина Г. В. 13
Лапина Е.А. 13
Лапшин И.И. 115
Ларионова Е.О. 13
Ларошфуко Ф. де 205
Лев Премудрый 87
Левер Дж. (Lever J.W.) 136, 146
Левин Ю.Д. 20, 21, 37, 38, 95, 135,
139-140, 146, 147, 149
Левинтон Г.А 13
Левкович Я.Л. 7, 16, 67, 108, 203,
204, 205, 208.
Лейбов Р.Г. 13, 199
Лемке М.К. 76
Лермонтов М.Ю 57, 60, 98
Лернер Н.О. 9, 95, 156, 194, 225
Лесной Я. (см. Перельман Я.И.)
Лесскис Г.А. 178
Летурнер П. (Letourneur Р.) 9, 25,
27, 130, 131
Лешено де ла Труа Ж. 57—58, 72
Лжедмитрий (Дмитрий Самозва-
нец) 244
Ливен Д.Х. (Lieven D.) 81, 82
Липранди И.П. 186—187
Липшиц Е.Э. 86—87
Лиутпранд Кремонский (Liutprand)
88-90
Лонгинов М.Н. 179
Лотман Ю.М. 13, 31, 38, 53, 69, 89,
98, 100, 105, 106, НО. 112, 116,
148, 149, 153, 174, 204, 242—
244, 249, 251, 254, 259
Лоуз Дж. (Lowes J.L.) 61, 64
Лузянина Л.Н. 147
264
А Долинин Пушкин и Англия
Лукан Марк Анней 114, 116
Лукач Г. (Lukacs G.) 238, 239, 241 —
244
Лучинкая М.В 134
Лэм Ч (Lamb Ch ) 37, 139-140
Мазур Н.Н 13,47,50,108,113
Майоров Г Г 162
Макартни Дж. (Macartney G ) 62—
63
Маккей Д (MacKay D.E) 124-125
Макогоненко Г П. 150
Мануйлов В А 95
Манион и А 208
Марвел Э (Marvel А) 218, 219
Марк Аврелий Антонин (Marcus
Avrelius) 106, 113
Маркович В.М. 245
Маркс К 240, 241
Марлинский А (см. Бестужев-
Марлинский А А.)
Марло К 102
Марсден У. (Marsden WFR S.) 58,
73
Мартиус Э.В. (Martius Е W.) 62
Мартынов А. 141
Массон Ш 190
Медвин Т. (Medwin Т) 32, 203, 204,
209, 210
Меджнис А Ч. 22
Мейлах Б.С. 149, 197-198, 200
Мейлах МБ 191
Мережковский Д.С. 93, 112
Местр Ж. де (Maistre J. de) 244
Мильвуа Ш Ю. (Millevoye Ch -Н.)
54
Мильтон Дж (Milton J.) 10, 17—18,
20, 44, 216-225, 259
Мильчина В А. 13, 92
Михаил Глика (Michael Glyca, ви-
зант хронист) 86, 87
Михаил Павлович (великий князь)
244
Михайлова Н И 28
Мицкевич А. 29, 200
Модзалевский Б Л 11, 14, 18, 19,
201, 229
Модзалевский Л.Б 8, 20, 53, 72, 78,
159, 203, 208, 221, 228, 235
Мольер 95, 125-126, 130, 132
Монтень М. (Montaigne М.) 107—
109, НО, 114-115
Монтэнь М (см Монтень М.)
Морозов ПО. 142
Моцарт В.А. (Mozart) 20—121, 125,
126
МурТ (МоогеТ) 10, 18, 19,31, 187,
189-190, 202, 203, 205, 208,
209, 211, 212, 213
Муравьев Н.М. 201
Муханов П.А. 16
Мьюрри Дж (издатель Байрона)
10, 32, 189
Мэтьюрин Ч 10
Мюссе A (Musset А) 142—143,
226-227
Мясоедова Н.К 202
Набоков В В. (Nabokov V) 18, 24,
23-24, 36, 71, 157
Надеждин Н И. 214
Нарышкина М.А 194
Невелев Г А. 201
Неклюдова М.С. 13, 55, 149, 199,
250
Нелединский-Мелецкии Ю А. 109
Немзер АС. 13, 33-34
Немировский И В. 10, 183, 191, 193
Нечаева В.С 32, 224
Николай I 75, 76, 79, 80, 82-83,
194, 196—198, 200
Новиков Н И. 26, 55, 179
Новикова М.А 121
Нусинов И М 135, 140-141, 144
О’Нил К (O’Neil С.) 132
Овидий Публий Назон 30—31
Озеров В А. 143
Именной указатель
265
Оксман Ю.Г. 97, 104, 183
Ольга (княгиня) 87
Орлов А.С 87. 145
Орлов Вл.Н. 83, 207
Орлов М Ф. 201
Орлов Н.А 186, 199
Осповат А.Л. 13. 92, 138, 144. 195,
199, 251, 259
Осповат Л.С 124, 126
Охотин Н.Г 259
Павел 1 (Paul 1) 185, 190
Пальм (голландский натуралист) 62
Папаян Р.А. 149, 250
Паскаль Б. 125, 205
Пастернак Б.Л 7, 238
Патридж Э (Patridge Е ) 222
Пеллико С. 180
Пеннант Т. (Pennant Т.) 62, 68
Переверзев В.Ф. 146
Перельман Я И. (Лесной Я ) 54—
55, 56, 58
Петр 1 9, 12, 21, 83, 148, 182, 183,
189, 190, 191, 193, 194, 197
Петровский Ф.А. 116
Петроний Арбитр 106
Петрунина Н.Н. 158, 234, 237
Пигарев К.В. 95, 199
Пиксанов Н.К. 226
Пиндемонте И (Pindemonte 1.)
226-227
Пифагор (Pythagore) 50
Пишо A. (Pichot А; А Р.; А Р....Т.) 9,
25,27, 36,56, 130, 136, 146, 184,
189
Платен А. фон 80
Платон (Plato) 106, 116
Плетнев П.А. 16, 103, 104, 147, 148
Плутарх (Plutarque) 106—107
Плюханова МБ 13
Погодин МП 16, 89
Полевой К А. 207
Полевой Н.А 143, 206-207, 213—
214. 223
Половцов А.А. 185
Поляков М Я. 146
Привалова Е.П 55
Продолжатель Феофана (визант.
хронист) 87
Проскурин О.А 16, 102
Проскурина В.Ю 92
Псалманазар Дж. 61
Пугачев Е.И. 159, 213, 214, 215, 237,
239, 243, 244, 258
Пушкин В.Л. 103
Пушкин Л.С. 42
Пушин И.И. 201, 205
Рабинович Е.Г. 116
Радклиф А. 15
Раевскии Н.Н (младший) 15
Рак ВД 10, 13, 15, 18, 20, 35, 124,
204
Рассадин С. 116
Раффлз Т.С. (Ruffles Т) 57, 69
Реиэов Б. Г 216
Ришелье А.-Э. 185, 200
Ровинский Д.А 183
Рогов К.Ю 191
Розанов М.Н 145, 208, 226
Романович В. 103
Ронен О. 13, 112-113
Руднев П.А. 28
Румфии (Rumphius, голландский
ботаник) 59
Рылеев К Ф. 201
Саводник В Ф. 54
Сайтанов В А 20, 47, 52, 156, 157,
158, 159, 161, 165, 167, 170, 172,
174
Саль Э. де (Salle Е de) 159, 184
Саути Р. (Southey R.) 10, 16, 18-19,
30-31,37,44, 45, 46, 47, 48, 50,
52, 53, 54, 64-68, 69, 73, 156—
166, 168, 172, 173, 174, 175, 179,
229-234
Свифт Дж 61
266
А Долинин. Пушкин и Англия
Сегюр Л -Ф. (S6gur L -Ph.) 91—92
Семен А. 223
Семенко И М 135
Семенов Ю. 18
Семирамида 189, 191
Сенека Луций Анней (Seneca) 108,
113-116, 150-151
Сенковский О И. (Барон Брам-
беус) 138
Сент-Бев Ш О. 10
Сервантес М. де 60, 165
Серман И.З 120
Симмонс Э. 20
Симонид 162
Сисмонди Ж -Ш.-Л. (Sismon-
di J.C.L Sismonde de) 226-227
Скачкова О H 136
Скилица-Кедрин (виэант хронист)
87
Скотт В. (Scott W) 10, 12, 16, 17,21,
29, 35, 36, 41, 42, 44, 95, 99,
101 — 102, 126, 138, 216-217,
218. 220-225, 237-258, 259
СкулачеваТВ 101
Слонимскии АЛ 55, 73
Смирнов И П. 238
Смирнов-Сокольскнй Н.П 75
Смит Г. (Smith Н ) 217-224
Смит Дж (Smith J) 71
Смит К (Smith CJ.P.) 232
Смит У. 46
Смит Ф. фон (Smitt Е von) 186
Соболевский С А. 22
Соловьева О.С. 158
Соннера П. (Sonnerat Р.) 62
Соннини де Манонкур Ш -Н.-С.
62
Сорока О 137
Соути Р. (см. Саути Р.)
Сперанский М.Н. 87
Сталь Ж де (Slael AL.G. de) 135,
199
Старк В.П 168
Стаунтон Дж. (Staunton G.) 62—63
Стендаль (Stendhal; Beyle Н.) 120—
121, 187, 203, 204, 209, 227
Степанов Н Л 138,234
Стерн Л. (Sterne L.) 10, 17—18. 29,
33
Стивенс Дж. (Steevens G.) 60—61
Строганов А. Г. 188
Суворов А.В. (SuworowA) 182, 183,
185-186, 197, 199
Сумароков А П. 141, 143
Сумцов Н Ф. 54
Сурат И.З. 163, 168, 174, 181
Тарасов Б.Н. 257
Тархова Н.А. 82, 84, 158
Тепляков В.Г. 18, 45, 207
Тик Л. 51
Тименчик РД 13, 113
Тимофеев Л.И. 143
Тоддес Е.А 50-51, 234, 236
Токвиль А де 228
Толстой Л.Н. 26
Томашевский Б.В 8, 10, 30, 44, 89,
97, 104, 112, 113, 125, 142, 144,
145, 155, 170, 173, 174, 183,227,
228, 233
Топоров В.Н 138
Тредиаковский В К 39
Турбин В.Н. 57, 59—60
Тургенев Ал И. 15—16, 22, 67, 189,
227
Тургенев И С 95
Тургенев Н.И. 201
Тынянов Ю.Н. 34, 83—84, 86, 195,
251, 259
Тьерри О. (Thierry А) 240—241
Тюпа В.И. 123
Тютчев Ф И. 95, 199
Уолпол Г. (Вальполь) 89
Уортман Р 194
Успенский Б.А. 69
Устюжанин Д.Л 105,112
Именной указатель
Фальконе Э.М. 191
Федотов Г.П. 248, 251
Фейнберг И.Л. 200
Феофил (визант император) 86
Филатов С. (переводчик Лукана)
114
Филипсон Г.И. 79
Фомичев С.А. 146, 147, 149, 225,
234, 255
Фонвизин Д.И 89
Фон-дер-Ховен И.Р. 79
Францев В.А. 80
Френкленд К. (Frankland С С.) 23
Фридлендер Г М. 234
Фридман Н.В. 105, 112
Фурш Дж Н. (см Фурш Н П.)
Фурш Н.П. (Foersch N.P.) 54—64.
66, 68, 69, 73
Халлам Г. (Hallam Н.) 99
Хант Л. (Hunt L.) 209, 210,212
Хатчинсон У. 21—22
Хвостов Д.И. 141
Хейдингер (Heydmger) (см. Сти-
венс Дж.) 55, 60
Херасков М.М. 141
Хорсфилд Т. (Horsfield Т.) 57, 60, 72
Хэзлитт У. (Hazlitt W.) 17, 29, 43,46,
130, 136, 231-232
Цицерон Марк Туллий 162
Цицианов П.Д. 199
Цяаловская Т.Г. (см. Зенгер Т.Г.)
Цявловский М.А. 8, 16, 20, 23, 72,
84, 97, 104, 159, 208, 221, 235
Чаадаев П.Я. (Tchaadaev) 92, 222,
257-258
Чарторижский А. 81, 83
Черейский Л.А. 22
Черкасский С.Д. 150
Чернышев Г.И. 185
Чернышев 3.Г 7, 16
Черняев Н И. 126, 135, 145, 149,
166, 168
Чинтио Дж 145—147
Чичагов П.В. 188
Шайтанов И.О 147
Шатобриан Ф.-Р. 17, 216-217, 224.
259
Шаховской А А. 144
Шевырев С.П. 67, 167
Шекспир В. (Shakespeare W.) 7, 8, 9,
11, 12, 15, 16. 17. 20. 21, 25, 27,
28, 29. 37-41, 56, 60, 95-101,
106. 130-154, 196, 198, 216,
250, 259
Шенье А. 53, 227
Шишкин А.Б. 116
Шкловский В.Б. 29
Шлегель А.В. (Schlegel AW.) 132—
134, 137
Шлегель Ф. 68
Шмид В. 244-245, 247
Шоу Дж.Т. (Shaw J.T.) 20, 78, 101
Штейн С. 19, 55
Штильман Л.Н. 28, 29, 30, 35
Эйдельман Н Я. 47
Эйзенштейн С. 125
Эйнсворт У.Г. 221
Эмерсон К. (Emerson С.) 13, 259
Эпиктет (Epictetus) 106
Эразм Роттердамский 50
Эсприелла М.А. (Espnella М.А) (см.
Саути Р.)
Эткинд Е.Г. 12, 39, 134, 227-228,
259
Юзефович М.В. 7, 16, 24
Юм Д. 89
Яворский Ю.А. 87
Якобсон P.O. 124—125
Яковлев Н.В 19,20,42,55-56,67,
97, 104, 105, 127, 156, 161, 162
Якубович Д.П 19, 20, 55, 56, 144,
183, 221-222, 237
268
А. Долинин. Пушкин и Англия
Abrams М Н. 68
Alexandre 1 (см. Александр 1)
Alexandrov V. (см. Александ-
ров В.Е.)
Amyot J. 107
Anthing Е 185
Barrow J. (см. Барроу Дж.)
Bayer J.T. 142
Beattie W. 80
Beekman Е.М. 59
Bekker J. 87
Bethea D. (см. Бетеа Д.)
Beyle Н. (см. Стендаль)
Blessington М. (см. Блессингтон М.)
Boswell J. 176
Bowles W. (см. Боулз У.)
Brett G. 86
Briand Р.С. (см. Брайанд П.)
Browning R. 71
Bunyan J. (см. Баньян Дж.)
Burke Е. (см. Берк Э.)
Bumel АС. 60
Byron G.G.N (см. Байрон Дж.Г.)
Cambell Т. (см. Кембелл Т.)
Castelnau G. de (см. Кастельно Г
де)
Catherine 11 (см Екатерина 11)
Chevalier L. 80
Clavier Е. 107
Colendge Е.Н. 19
Colendge S.T. (см. Кольридж С.)
Constantinus Porphyrogenitus (см.
Константин Порфирородный)
Cooper F. (см. Купер Дж.Ф.)
Cornwall В. (см. Корнуол Б.)
Crabbe G. 16
Crawfurd J. 72
Cromwell Q (см. Кромвель О.)
Crooke W. 60
Dacier А (см. Дасье A )
Dallas R.C. (см. Даллас Р.Ч.)
Darwin E (см. Дарвин Э.)
Davydov S. (см Давыдов C.)
Debreczeny P. (см. Дебрецени П.)
Defauconpret AJ В. (см. Дефокон-
пре О.-Ж -Б )
Deleuze J.P.F. (см. Делюз Ж.П.Ф.)
Deschamps L.A 57
Dolinin А (см. Долинин А.А.)
Dutkiewicz J 80, 82
Eccles M. 137
Emerson С. (см. Эмерсон К )
Epictetus (см. Эпиктет)
Espnella M.A (см. Эсприелла M.A.)
Foersch N.P (см. Фурш Н.П.)
Fleishman L. 259
Frankland C.C. (см. Френкленд К.)
Frazier M. 237, 251
Galt J. (см. Гэлт Дж.)
Geckle G. 130, 136
Georgius Monachus (см. Георгий
Монах)
Germain E 143
Gibbon E. (см Гиббон Э.)
Gibian G. (см. Гибиан Дж.)
Gifford H. (см. Гиффорд Г.)
Greenblatt S. 137
Greene M. 237
Guizot E (см. Гизо Ф.)
Gustafson R.F. (см. Густафсон P.)
Hallam H. (см. Халлам Г.)
Hayden J.Q 17, 239
Haydn J. 121
Hazhtt W. (см. Хэзлитт У.)
Heydinger (см. Хейдингер)
Hi6rocl6s (см. Гиерокл)
Horsfield Т. (см. Хорсфилд Т.)
Hugo А (см. Гюго А.)
Hunt L. (см. Хант Л.)
Inglot М. 79
Ingham N W 142
Именной указатель
269
James W. (см. Джеймс У.)
Jarry А 143
Johnson S. (см. Джонсон С )
Nabokov V. (см. Набоков В.В.)
Nodier Ch. 36
Nugent Т 97
Kodjak А 25, 105
Lamb Ch. (см. Лэм Ч.)
Lednicki W 80
Le Tellier Ch-М 211
Letoumeur P. (см. Летурнер П.)
Lever J.W. (см. Левер Дж.)
Lieven D (см. Ливен Д.Х.)
Liutprand (см. Лиутпранд Кремон-
ский)
Logan J.V. 64
Lowes J L. (см. Лоуз Дж.)
Lukacs G. (см. Лукач Г.)
Macartney G. (см. Макартни Дж.)
MacKay D.E. (см. Маккей Д.)
Maistre J. de (см. Местр Ж. де)
Malte-Brun C 57
Manning PJ. 16
Marcus Avrehus (см Марк Аврелий
Антонин) 106
Marsden WFR S (см. Марсден У.)
Martineau H. 121
Martius E W. (см. Мартиус Э.В )
Marvel А (см. Марвел Э )
McGrew R.E 80
Medwin T. (см. Медвин T )
M6tastase 121
Michael Glyca (см. Михаил Глика)
Miller R.M 80
Millevoye Ch -H. (см. Миль-
вуа Ш Ю)
Milman Н Н 20, 24, 103
Milton J. (см. Мильтон Дж.)
Montaigne М. (см Монтень М.)
Moore Т (см Мур Т.)
More Т. 48
Mozart (см. Моцарт В.А.)
Musset А (см Мюссе А.)
O’Neil С. (см. О’Нил К.)
Ouiseau J. 97
Palmerston Е L 81
Patridge Е. (см Патридж Э )
Paul I (см. Павел I)
Pennant Т. (см. Пеннант Т.)
Pichot А (А Е, А Р....Т) (см. Пишо
А.)
Pindemonte 1 (см. Пиндемонте И.)
Plato (см Платон)
Plutarque (см. Плутарх)
Pythagore (см. Пифагор)
Quenet Ch. 257
Rees М А 143
Robertson J.L. 81
Robinson L.G. 81
Rosenthal M.L. 91
Ruffles T. (см. Раффлз T.C.)
Rumphrus (см Румфий)
Safran G. 259
Salle E. de (см. Саль Э де)
Saulnier V.-L. 107
Schlegel AW. (см. Шлегель A В )
Scott W. (см. Скотт В )
S6gur L.-Ph. (см. Сегюр Л.-Ф )
Seneca Lucius Annaeus (см. Сенека)
Setchkarev \fc. 142
Shakespear W. (см. Шекспир В )
Shakespeare W. (см. Шекспир В )
Shakspeare W. (см. Шекспир В.)
Shaw J.T. (см. Шоу Дж.Т.)
Sismondr J.C.L Sismonde de (cm.
Сисмонди Ж -Ш.-Л )
Smith CJ.P. (см. Смит К.)
Smith H. (см. Смит Г )
Smith J. (см. Смит Дж.)
270 А. Долинин. Пушкин и Англия
Smitt Е von (см. Смит Ф. фон)
Sonnerat Р. (см. Соннера П.)
Southey R. (см. Саути Р.)
8иё1 AL.G. de (см. Сталь Ж. де)
Steevens G. (см. Стивенс Дж.)
Stendhal (см. Стендаль)
Sterne L. (см. Стерн Л.)
Stockdale G.G. 58, 62, 72
Stone S. 97
Sudley AP.J.Ch.L, Gore Viscount 81
Suworow А (см. Суворов A B.)
Sw.-Belloc L. (см. Беллок А.-Л.)
Taranovsky K. 25, 105
Temperley H. 82
Tennyson A 71
Terras V. 25, 105
Thierry А (см. Тьерри О.)
Todorov T. 61
Vickery W. (см. Викери В.)
Vigny A de (см. Виньи А. де)
Villey P. 107
Whchtel M. 259
Wire T. 247
Wilson J. (см. Вильсон Дж.)
Wblfson SJ 16
Wbmersley D. 90
Wbrdworth W. (см. Вордсворт У.)
Yeats W.B. (см. Йейтс У Б.)
Yule H. 60
Алфавитный указатель произведений Пушкина
Анджело (Angelo, And*elo) 9, II, 12, 25,37—41, 130—154, 159, 171,250, 259
Анчар («В пустыне чахлой и скупой ») 11, 19, 54—94, 175, 259
<Арап Петра Великого> 9, 21
Арион («Нас было много на челне...») 200
<Байрон> («Род Байронов...») 45, 202—215
«Байрон говорил.. » (см Отрывки из писем, мысли и замечания)
Барышня-крестьянка 22, 209
Бахчисарайский фонтан 206—207
Борис Годунов 9, 21, 143, 172, 175, 206-207, 208
«Брожу ли я вдоль улиц шумных » (Стансы) 50, 108, 113
«Была пора: наш праздник молодой.. » 256—257
«В одной из Шекспировых комедий...» (<3аметки и афоризмы разных
годов>) 17
« ..Вновь я посетил...» 42, 43—44, 53, 108
«Во глубине сибирских руд .» (Послание в Сибирь) 200
<«Гимн Пенатам»> (см «Еще одной высокой, важной песни .»)
Граф Нулин 92
Гробовщик 126—127, 128, 129
«Давно Украйна волновалась...» (см Полтава)
Джон Теннер («С некоторого времени Северо-американские штаты.. »)
228
Дневники <Дневник 1833—1835 гг > 244
Домик в Коломне 9, 21, 124, 142, 148
Евгений Онегин (Eugene Onegin, Evgenij Onegin) 8, 9, 12, 17, 18, 20, 21, 24,
28-36, 71, 89, 92, 106, 109, 135, 194, 202, 206, 213-214
<Езерский> («Над омраченным Петроградом ..») 158—159
«Еше одной высокой, важной песни...» 37, 43, 45, 67
«За все заботы и досады...» (см «Как редко плату получает..»)
Заклинание («О, если правда, что в ночи ..») 42, 127—128
(Из Анакреона) (см. Ода LV1. «Поредели, побелели.. »)
(Из Афенея) (см «Славная флейта, Феон, здесь лежит. Предводителя хо-
ров. »)
Ill А. Долинин Пушкин и Англия
(Из Ксенофана Колофонского) (см. «Чистый лоснится пол; стеклянные
чаши блистают. »)
Из Пиндемонти («Не дорого ценю я громкие права...») II, 17, 49—51, 53,
226-236, 259
Из Barry Cornwall («Я пью за здравие Мери .») 20, 42
История Пугачевского бунта (History of Pugachev) 159, 213, 214, 243, 258
История села Горюхина 89
К вельможе («От северных оков освобождая мир..») 50, 228
К Вяземскому («Так море, древний душегубец...») 75, 200
Кавказский пленник 15, 206—207
«Как редко плату получает...» 20, 53
«Какая ночь! Мороз трескучий...» 197—198, 200
Каменный гость20, 56, 104, 105, 109, ПО, III, 119, 123, 124-127, 128, 172
Капитанская дочка 10, 11, 12, 21,41, 47, 149, 153-154, 165, 175, 237-258,
259
«Когда за городом, задумчив, я брожу...» 234—235
«Лица, созданные Шекспиром.. » (см. Table-Talk)
Маленькие трагедии (Malen’kie tragedn; см. также Скупой рыцарь, Моцарт
и Сальери, Каменный гость. Пир во время чумы) 9, II, 12, 27, 56, 97,
99, 103-129
Медный всадник 124, 126, 141, 148, 158, 191, 195, 200
Медок (Медок в Уаллах) («Попутный веет ветр — Идет корабль...») 37,43,
67
«Мильтон говаривал...» (<3аметки и афоризмы разных годов>) 17
Мирская власть («Когда великое свершалось торжество .») 235
<Мордвинову> («Под хладом старости угрюмо угасал...») 200
Моцарт и Сальери 20, 104, 105, 111, 120-123, 128, 172, 175
«На Испанию родную...» 53, 155—181, 259
<Наброски предисловия к «Борису Годунову»> («\bici ma tragddte...») 208
«Напрасно я бегу к сионским высотам.. » 177, 234—236
<Начало автобиографии> («Несколько раз принимался я ..») 205
<О Мильтоне и шатобриановом переводе «Потерянного рая»> («Долгое
время французы пренебрегали словесностью своих соседей ») 17— 18,
44, 216-225, 259
О народном воспитании («Последние происшествия обнаружили ») 195
<О народности в литературе> («С некоторых пор вошло у нас в обыкно-
вение...») 132
О ничтожестве литературы русской («Долго Россия оставалась чуждою
Европе...») 44, 89
Алфавитный указатель произведений Пушкина 273
<О поэтическом слоге> («В зрелой словесности приходит время.. ») 43
О романах Вальтера Скотта («Главная прелесть романов Walter Scott.. ») 44
<О трагедии Олина «Корсер» > («Ни одно из произведений л<орда> Бай-
рона. .») 29
«О, бедность! затвердил я наконец.. » 37, 53
<06 Альфреде Мюссе> («Между тем как сладкозвучный . ») 142, 227
Об обязанностях человека. Сочинение Сильвио Пеллико («На днях вый-
дет из печати ..») 180
Опровержение на критики 30, 204, 207
Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений 19
Осень (Отрывок) («Октябрь уж наступил — уж роша отряхает.. ») 141
Ответ Катенину («Напрасно, пламенный поэт. ») 83—84, 85
Отрывки из писем, мысли и замечания 12, 18, 32, 182—202
«Отцы пустынники и жены непорочны...» 51, 178, 179, 181, 235
Памятник (см. «Я памятник себе воздвиг нерукотворный ..»)
Пиковая дама 22, 141
Пир во время чумы (Feast in the Time of Plague, Feast during the Plague) 12,
24-25, 27, 39-40, 96-97, 103-129, 134, 170, 223
Пир Петра Первого («Над Невою резво вьются...») 148
<Повесть из римской жизни> («Цезарь путешествовал .») 106
«Погасло дневное светило. » 15—16
Подражание итальянскому («Как с древа сорвался предатель ученик .») 52,
235
Полководец («У русского царя в чертогах есть палата..») 158, 234
Полтава 18, 72, 141, 148, 171, 206
«Полюби меня, девица. » (см <Русская девушка и черкес>)
Пора, мой друг, пора1 покоя сердце просит.. » 47, 113, 234
«Поредели, побелели.. » (Ода LVI) (Из Анакреона) 170
Послание в Сибирь (см. «Во глубине сибирских руд..»)
Последний из свойственников Иоанны д’Арк 17, 44—45, 225
«Послушай, дедушка, мне каждый раз...» 42
«Поэт и толпа» («Поэт по лире вдохновенной . ») 75
Пророк («Духовной жаждою томим.. ») 124
Птичка («В чужбине свято наблюдаю. ») 92
Путешествие в Арзрум во время похода 1829 года 18, 19, 103
<Путешествие из Москвы в Петербург> 22—23, 44, 47, 232
«Пью за здравие Мери . » (см. Из Barry Cornwall)
<«Разговор с англичанином»> (см. также <Путешествие из Москвы в
Петербургу 22—23, 232
Родословная моего героя (Отрывок из сатирической поэмы) (см. <Езерс-
кий>)
< Русал ка> 172
274
А Долинин. Пушкин и Англия
Руслан и Людмила 54
<Русская девушка и черкес> («Полюби меня, девица.. ») 171
Сказка о золотом петушке 124
«Сказано les sociites secrites...» (см Отрывки из писем, мысли и замеча-
ния)
Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гви-
доне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди 139
«Славная флейта, Феон, здесь лежит. Предводителя хоров...» (Из Афенея)
170
Скупой рыцарь56,95-102,104, 105, 109-110, 111, 119-120, 123-124, 128,
170, 259
Собрание сочинений Георгия Кониского, Архиепископа Белорусского
(«Георгий Кониский известен у нас краткой речью...») 179—180
Сонет («Суровый Дант не презирал сонета...») 19
<Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина> («На днях вышли в
свет Сочинения...») 85, 227
Стансы (см. «Брожу ли я вдоль улиц шумных...»)
Стансы («В надежде славы и добра...») 83, 85, 200
«Стерн говорит...» (см. Отрывки из писем, мысли и замечания)
Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы («Мне не спится, нет
огня...») 128—129
Странник («Однажды, странствуя среди долины дикой...») 11, 26—27, 52—
53, 119, 159, 176-178, 179, 234-235, 250
<Сцены из рыцарских времен> 172
<Тазит> 141, 171
Узник («Сижу за решеткой в темнице сырой...») 92
«Участь моя решена. Я женюсь...» 18
Фракийские элегии. Стихотворения Виктора Теплякова, 1836 («В наше
время молодому человеку...») 18, 45, 207
«Французских рифмачей суровый судия...» 234
<Холера> (<3аметка о холере>) («В конце 1826 года...») 111
«Ценитель умственных творений исполинских ..» (<Кн. Козловскому>) 53
Цыганы 141. 171, 206
Цыганы («Над лесистыми брегами...») 42
«Чистый лоснится пол; стеклянные чаши блистают.. » (Из Ксенофана
Колофонского) 170
«Чудный сон мне Бог послал ..» 155—181, 259
Алфавитный указатель произведений Пушкина 275
Эхо («Ревет ли зверь в лесу глухом...») 42
Южные поэмы (см. также Бахчисарайский фонтан, Кавказский пленник,
Цыганы) 9, 21
«Я здесь, Инезилья...» 42
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный...» (Памятник) 148—149, 220,
234
And*elo (см. Анджело)
Angelo (см. Анджело)
Eugene Onegin (см. Евгений Онегин)
Evgenij Onegin (см. Евгений Онегин)
Feast during the Plague (см. Пир во время чумы)
Feast in the Time of Plague (см. Пир во время чумы)
History of Pugachev (см. История Пугачевского бунта)
Malen’kie tragedii (см. Маленькие трагедии)
Table-Talk 17, 52, 95, 100-101, 132
СОДЕРЖАНИЕ
Вступление..............................................7
Пушкин и Англия....	15
Из разысканий вокруг «Анчара» (Источники,
параллели, истолкования)............................54
О подзаголовке «Скупого рыцаря»........................95
«Пир во время чумы» и проблема единства «маленьких
трагедий»......................................... 103
Поэма Пушкина «Анджело»: источники и жанровые
особенности....................................... 130
Испанские переложения Пушкина («На Испанию
родную...» и «Чудный сон мне Бог послал...»): Опыт
реконструкции замысла............................. 155
Байрон в пушкинском зеркале: два отражения........... 182
Пропущенная цитата в статье Пушкина «О Мильтоне
и шатобриановом переводе “Потерянного рая”»........216
Об одном источнике стихотворения «Из Пиндемонти» .....226
Вальтер-скотговский историзм и «Капитанская дочка»....237
Библиография..........................................259
Именной указатель.....................................260
Алфавитный указатель произведений Пушкина.............27]
Долинин А.
ПУШКИН И АНГЛИЯ
Цикл статей
Дизайн серии
Н. Пескова
Дизайн книги
О. Смирнов
Редактор
А. Бодрова
Корректор
Л. Морозова
Компьютерная верстка
С. Пчелинцев
Налоговая льгота —
общероссийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2;
953000 — книги, брошюры
ООО «Новое литературное обозрение»
Адрес редакции:
129626, Москва, И-626, а/я 55
Тел.: (495) 976-47-88
факс: 977-08-28
e-mail: real@nlo.magazine.ru
http://www.nlo.magazine.ru
Формат 60*90/16
Бумага офсетная № 1
Печ л 17,5 Тираж 1500 Заказ № 908
Отпечатано с готовых диапозитивов
Отпечатано в ОАО «Типография “Новости"»
105005, г Москва, ул Фр Энгельса, 46
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
В 2006 г вышли.
Серия «Научная библиотека»
И Ю Виницкий ДОМ ТОЛКОВАТЕЛЯ
Поэтическая семантика и историческое воображение В А Жуковского
Книга посвящена В А Жуковскому (1783—1852) как толкователю со-
временной русской и европейской истории Обращение к далекому про-
шлому как к «шифру» современности и прообразу будущего — одна из
лавных идей немецкого романтизма, усвоенная русским поэтом и при-
мененная к истолкованию современного исторического материала и ут-
верждению собственной миссии Автор исследует самую стратегию и
механизм превращения Жуковским современного исторического матери-
ала в поэтический образ-идею — процесс, непосредственно связанный
с проблемой романтического мироощущения поэта
РЕСПУБЛИКА СЛОВЕСНОСТИ
Франция в мировой интеллектуальной культуре
Сост С Зенкин
Франция привыкла считать себя интеллектуальным центром мира, ме-
стом, где культивируются универсальные ценности разума Сегодня это
представление переживает кризис, и в разных странах появляется все
больше публикаций, где исследуются границы, истоки и перспективы
французской интеллектуальной культуры, ее место в многообразной
мировой культуре мысли и словесного творчества Настоящая книга со-
ставлена из работ такого рода, освещающих статус французского язы-
ка в культуре, международную судьбу так называемой «новой француз-
ской теории», связь интеллектуальной жизни с политикой, фигуру
«интеллектуала» как проводника ценностей разума в повседневном
общественном быту.
ИСТОРИЯ И ПОВЕСТВОВАНИЕ
Сборник статей
Сборник научных работ посвяшсн проблеме рассказывания, демонстра-
ции и переживания исторического процесса Авторы книги — известные
филологи, историки общества и искусства нз России, ближнего и даль-
него зарубежья — подходят к этой теме с самых разных сторон и пользу-
ются при се анализе различными методами Границы художественного
и документального, литературные приемы при описании исторических
событий, принципы нарратологии, (авто)биография как нарратив, идеи
10 М Лотмана в контексте истории философского и гуманитарного зна-
ния - это далеко не вес проблемы, которые рассматриваются в статьях
Являясь очередным томом из серии совместных научных проектов Хель-
синкского и Тартуского университетов, книга, при всей ее академической
значимости, представляет собой еще и живой интеллектуальный диалог
ИЗДЯ1СЛЬСГВО
НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ
В 2007 г вышли
Серия «Научная библиотека»
М Павлова ПИСАТЕЛЬ-ИНСПЕКТОР:
ФЕДОР СОЛОГУБ И Ф.К. ТЕТЕРНИКОВ
Очерк творческой биографии Федора Сологуба (1863 1927) — одного из
крупнейших русских символистов, декадента-ортодокса, «русскою мар-
киза де Сада» и создателя одною из лучших сатирических романов XX ве-
ка — охватывает первое двадцатилетие ею писа>ельскои деятельности, от
момещ-а вхождения в литературу до завершения работы над романом
«Мелкий бес» На обширном архивном материале в книге воссоздаются
особенности психологического облика Ф Сологуба и его alter ego — учи-
теля-инспектора Ф К Тетериикова В приложении публикуются мате-
риалы, подсвечивающие автобиографический подтекст творчества ниса-
те.гя 1880-х -- начала 1900-х годов набросок незавершенного романа
«Ночные росы», поэма «Одиночество», цикл стихотворений «Из дневни-
ка», статья «О телесных наказаниях», а также эстетический манифест «Не
постыдно ли быть декадентом»
И Савкина РАЗГОВОРЫ С ЗЕРКАЛОМ И ЗАЗЕРКАЛЬЕМ
Автодокумситальные женские тексты в русской литературе
первой половины XIX века
В русской культурной истории было немало женшии, которые сумели
высказать и выразить себя себя в автодокументальиых текстах (воспо-
минаниях, дневниках или письмах), большая часть которых была опуб-
ликована при их жизни илн позже И все же голоса этих женщин оста-
лись неуслышанными Их тексты практически никогда не становились
предметом научного интереса сами по себе, а нс в качестве историчес-
ких или литературных источников для биогра-фнй знаменитых мужчин
Цель данной книги - рассмотреть, как женщины первой половины XIX
века в своих дневниках, воспоминаниях и письмах пишут о себе, точ-
нее, «пишут себя», как они обсуждают и создают приемлемые для себя
модели женственности Материалом исследования послужили средн дру-
гих дневники А Керн, А Якушкиной, А Олениной, мемуары Н Дуро-
вой, автобиография Н Сохаиской, переписка Натальи Герцен с А Гер-
ценом, Г Гервегом и подругами
Издания
«Нового литературного обозрения»
(журналы и книги)
можно приобрести в следующих магазинах
в Москве:
«Политкнига» — ул Малая Дмитровка, 3/10 Тел (495)200-36-94
«Ad Margmem» — 1-й Новокузнецкий пер., 5/7. Тел (495)951-93-60
«Библио-Глобус» — ул Мясницкая, 6 Тел (495)924-46-80
«Гился» — Нахимовский просп , 51/21 Тел. (495)332-47-28
«Гнозис» — Зубовский проезд, 2, стр 1. Тел. (495)247-17-57
«Книжная лавка писателей» — ул Кузнецкий Мост, 18.
Тел. (495)924-46-45
«Молодая гвардия» — ул Большая Полянка, 8 Тел (495)238-50-01
«Москва ТД» — ул Тверская, 8 Тел (495)797-87-17
Московский Дом книги — Новый Арбат, 8 (а также во всех остальных
магазинах сети)
Тел • (495)203-82-42
«Старый свет» (книжная лавка при Литинститутс) — Тверской бульвар, 25
Тел (495)202-86-08
«Фаланстер» — Малый Гнездниковский пер , 12/27. Тел (495)504-47-95
«У Кентавра» — Миусская пл , 6. Тел.: (495)250-65-46
«Букбери» — Никитский б-р, 17 Тел.: (495)291-83-03
«Русское зарубежье» — ул Нижняя Радищевская, 8 (м Тагаиская-кольцсвая)
Тел (495)915-11-45
Primus Versus — ул Покровка, 27, стр 1 Тел.: (495)951-93-60
Магазины сети «Книжный клуб 36’6». Тел • (495)223-58-20
«Топ-книга» Тел (495)166-06-02
в Санкт-Петербурге:
«Летний сад» — Большой просп , ПС, 82 Тел/ (812)232-21-04
«Подписные издания» — Литейный просп., 57. Тел : (812)273-50-53
«Дом книги» — Невский проси., 62. Тел - (812)570-65-46, 314-58-88
«Лавка писателей» - Невский просп., 66 Тел.: (812)314-47-59
Гуманитарная книга, 1-я линия ВО, 42 Тел (812)323-54-95
Академический проект, ул Рубинштейна, 26 Тел (812)764-81-64
в Екатеринбурге:
Дом книги - ул А Валска, 12 Тел (343)358-12-00
в Нижнем Новгороде:
«Дирижабль» — Б. Покровская, 46 Тел (8312)31-64-71
в Ярославле:
ул Свердлова, 9 В здании ЦСИ «АРС-ФОРУМ» Тел (0852)22-25-42
в Интернете:
www ozon ru
www bolero ru