ИЗ ДРАГОЦЕННЫХ
КАМНЕЙ
Книга 3

ВЕРНЫЙ

ДО САМОЙ СМЕРТИ

Григорий Васильевич Костюченко

Издательство «Христианин» МСЦ ЕХБ
2022

Ограда из драгоценных камней
Книга 3
Григорий Васильевич Костюченко
2022 Издательство «Христианин» МСЦ ЕХБ
Издано на пожертвования верующих
Распространяется безвозмездно
Продаже не подлежит

«О

града из драгоценных камней» — это серия книг о
жизни людей, посвятивших себя бескомпромиссному служению Богу и ближним. Они однажды откликнулись на призыв Господа «Кого Мне послать? и кто пойдёт для Нас?»
(Ис. 6, 8) и пошли без оглядки. Не беда, что у многих из них
путь пролегал через зловонные камеры тюрем и полуголодные колонии для заключённых, что их души терзали пытками и склоняли к предательству и вероотступничеству.
Они всё переносили, потому что были движимы любовью к
своему Спасителю и Богу.
Они вставали в проломы, они трудились по силам и
сверх сил, жертвуя здоровьем и спокойной жизнью в кругу
семьи. Всех их по праву можно назвать той драгоценной
оградой, которая невидимо, но весьма ощутимо окружает
церковь, оберегая от множества бед со стороны развращённого и строптивого мира.
Пусть знакомство с людьми, предавшими душу свою за
имя Господа (Деян. 15, 26), зажжёт в сердце читателя желание подражать их вере. Ещё и сегодня Богу нужны люди,
которые могли бы служить Его изволению. И Он их ищет.
Блажен, кто откликается на священный призыв и отдаётся в Божье распоряжение!
«Ибо любовь Христова объемлет нас, рассуждающих
так: если один умер за всех, то все умерли. А Христос за
всех умер, чтобы живущие уже не для себя жили, но для
умершего за них и воскресшего» (2 Кор. 5, 14–15).

В ЕРНЫЙ

ДО САМОЙ

СМЕРТИ

Р ОДИТЕЛИ

Ч

ерез безлюдную станционную площадь лихо перекатывался клок посеревшей соломы, гонимый холодным осенним
ветром. Когда он цеплялся за камешки или на миг касался
грязных лужиц, собравшихся в следах от тяжёлых сапог
станционного смотрителя, ветер с большей злостью теребил его, силясь закрутить, рассыпать на мелкие соломинки,
развеять по белому свету. Вот он достиг железнодорожного
полотна, на миг прижался к холодному рельсу и тут же,
подхваченный порывом ветра, переметнулся через пути и,
не задерживаясь, покатился дальше.
Наталья Антоновна вздохнула. Проводив задумчивым
взглядом трепещущий клок, она крепче прижала к себе
младшую дочь Верочку. Что их ждёт? Перенесут ли они
дальнюю дорогу? Не развеют ли ветры невзгод их семью?
Над железнодорожной станцией совсем низко нависли
тяжёлые осенние тучи. Казалось, они ещё больше нагнетали тревогу за будущее.

5

— ...Покровитель сирых, странников и путешествующих
по этой скорбной земле... Помоги мне, грешной и унылой, в
настоящем сём житии... Спаси, сохрани... — молилась Наталья, осеняя себя и детей крестным знамением.
Девятилетний Миша сидел на тощем узле с вещами,
Шура и Надя — девочки-подростки, кутаясь в тонкие пальтишки, стояли тут же — у них не осталось ни сил, ни желания резвиться и даже интересоваться новой обстановкой.
Все ждали отца — Василия Архиповича, отправившегося
на поиски попутного состава.
Шестого января 1930 года на первой полосе газеты
«Правда» был опубликован отредактированный Сталиным
и утверждённый на заседании политбюро проект постановления ЦК ВКП(б) (Центрального комитета Всесоюзной
коммунистической партии большевиков) «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству». В нём были сокращены сроки коллективизации
в зерновых районах. В отношении зажиточной части крестьянства была поставлена задача перейти «от политики
ограничения эксплуататорских тенденций к политике ликвидации кулачества как класса».
Активное исполнение этого указа на местах ввергло
почти всю страну в ужасный голод (1932 —1933 гг.). Около
семи миллионов простых крестьян умерли. Искусственный
голод свирепствовал не только в Поволжье и на Украине.
В центральной части России, на Кавказе и в Сибири — повсюду ощущалось холодное дыхание голодной смерти.
С трудом пережив два голодных года, Василий Архипович и Наталья Антоновна Костюченко в одну из бессонных
ночей приняли решение перебраться из небольшого села
Курской области в Сибирь, где, по слухам, было легче с
продовольствием.
— Наташа-а! Прыгаем в этот! — услышала Наталья
крик бегущего к ней мужа и увидела медленно приближающийся состав. — Товарняк, но выбора нету, придётся
садиться на ходу! — скороговоркой сообщил Василий, поднимая с земли вещи.

6

Выпуская клубы дыма, поезд заметно снизил скорость.
Василий забросил в один из вагонов узлы с одеждой и
единственный кожаный чемодан, подсадил жену и детей,
забрался сам. Вскоре всё имущество лежало в углу пустого товарного вагона. Кое-как укрыв мешковиной детей от
ветра, Наталья прижалась к угловатому плечу мужа — он
остался единственной опорой в шатком изменяющемся мире — и предалась воспоминаниям.
Кажется, это было совсем недавно: беззаботное детство,
юность; весёлые девичьи хороводы; замужество, счастливый брак. Когда они ожидали третьего ребёнка, муж поменял работу и устроился в лесное хозяйство. Потом наступил тот злосчастный день...
Наталье живо вспомнилось, как муж ушёл рано утром
на соседний участок, как она собралась с детьми завтракать. И тогда прибежал с ужасной вестью второй лесничий — разорванная в клочья одежда, поцарапанное лицо,
повисшая плетью окровавленная рука. Дальше всё было как
во сне: фельдшер, два санитара, изуродованное упавшим
деревом тело мужа на скамье, свежесколоченный гроб...
Первое время овдовевшая Наталья жила в родительском доме. Затем перешла в новый, который построили для
неё родственники. Миша родился сиротой.
Затем началась коллективизация, ужасающие продразвёрстки, граничащая с нищетой бедность. Потом — она
крепче прижалась к плечу мужа — в её жизни появился
Василий. Что сталось бы с ними, если бы не он?
Сам Василий тоже вырос сиротой. Отец, а затем и мать
умерли во время страшной эпидемии тифа. Одиннадцатилетнего Васю забрал к себе дядя. Мальчику приходилось
много работать, зато вырос рукастым — сапоги подбивал,
валенки катал, умел обращаться со скотиной, мог сложить
печь, столярничал. Последнее особенно любил.
Василий искренне полюбил детей Натальи от первого
брака: хорошо знал, каково это — быть сиротой. Верочка у
них родилась в сложное время. Обеспечивать семью становилось всё труднее. Время от времени в селе появлялись

7

продовольственные комиссии, безжалостной рукой забирающие скромные остатки хлеба и свято хранимое зерно для
нового посева. Всякое сопротивление бесчеловечно подавлялось. Тогда и решились на переезд.
На следующей станции, во время стоянки поезда, Василий отправился на поиски места в крытом вагоне. В одном
из «столыпинских» ехали переселенцы. Они сжалились над
многодетной семьёй и выделили им укромный уголок. Здесь
было тесно, зато намного теплее — меньше дуло и крыша
защищала от осенних дождей.
Продвигался состав медленно, то и дело пропуская идущие на запад эшелоны, гружённые хлебом, лесом и углём.
Сколько крови и слёз крылось за каждым из таких составов, страшно даже подумать.
На длительных остановках несколько более-менее крепких мужчин вытряхивали одежду и постели, чтобы хоть на
время избавиться от паразитов. Другие разжигали костёр,
чтобы в единственной на весь вагон кастрюле без ручек
успеть вскипятить воду. Женщины пытались обменять у
местных жителей какие-то вещи на продукты.
Неподалёку от Василия и Натальи ютилась Лена — тихая женщина лет тридцати с двумя девочками двух и семи
лет. Старшая страдала от какой-то нервной болезни. По
словам другой соседки, это случилось с девочкой, когда на
её глазах был жестоко убит отец семейства, оказавший сопротивление комиссарам. Девочке старались создать лучшие условия, предлагали какую-то пищу, но она оставалась
пугливой, часто плакала и почти ничего не ела.
На третью ночь, ближе к утру, Наталья проснулась от
возни напротив. Лена тихо причитала над постелью дочери, и Наталья поняла, что мучения девочки закончились.
Утром, пряча опухшие от слёз глаза, мать накрыла тело
ребёнка грязным одеялом и в течение дня напряжённо
ограждала его от посторонних взглядов и внимания. Вечером на безвестной станции двое мужчин забрали тело
девочки у рыдающей матери и вынесли из вагона. Обняв
убитую горем женщину, Наталья вполголоса читала ей мо-

8

литвы по усопшим и убеждала, что нужно жить дальше,
заботиться о младшей дочери.
По мере продвижения на восток, особенно за Уралом,
становилось всё холоднее. Однако добывать еду переселенцам стало легче — на остановках появились торговцы продуктами. На некоторых станциях даже были организованы
путевые столовые для пассажиров и железнодорожников.
Переселенцев там кормили бесплатно.
Прислушиваясь к мерному постукиванию колёс, сквозь
щели в дощатых стенах вагона можно было полюбоваться лесами, бескрайними равнинами, полноводными реками,
склонами высоких гор, подёрнутых серой дымкой... Но вся
эта красота Божьего творения не вызывала у обременённых тяготами пути пассажиров ни восхищения, ни трепетного благоговения перед Создателем.
Глубокой осенью утомлённая невзгодами переезда группа переселенцев, в числе которых была и семья Костюченко, прибыла по распределению в Михайловку Ленинского
района Кемеровской области. Последний отрезок пути преодолевали в кузове грузовой машины.
— Па, смотри, тут столько снега! — щурясь от ослепляющей белизны, заметил Миша, когда машина, натужно урча, взобралась на очередной пригорок и остановилась возле
деревянного строения на краю села.
— У нас за всю зиму столько не выпадало, а сейчас
только ноябрь! — кивнул отец.
— Мы здесь будем жить? — с недоверием спросила Шура, выглядывая из-за борта кузова.
Василий, заметив тревожные взгляды детей и жены,
поднялся. Неторопливо огляделся, ободряюще улыбнулся и
громко, уверенно, почти торжественно ответил:
— Будем жить! Пока здесь!
Среди переселенцев прокатился вздох облегчения. Все
зашевелились, разминая закоченевшие руки и ноги, и стали
смелее спрыгивать с кузова. Пожилой водитель, наблюдавший за группой людей, подошёл к Василию. По-видимому,
он принял его за старшего и, похлопав по плечу, пояснил:

9

— Велено привезти вас в этот барак. В нём, правда, давно никто не жил. Пока располагайтесь как можете. А потом
вас распределят по домам в деревне. Здесь две печи. Дрова
для начала найдёте вон за тем сараем, а дальше — видно
будет. Бывайте! — Он хлопнул дверкой машины и тронул
в деревню.
Подхватив скромные пожитки, все заторопились в своё
временное жилище.
Чтобы окончательно не замёрзнуть, каждый старался
найти себе работу. Мужчины первым делом затопили глинобитные печи. Женщины дружно наводили в помещении
порядок, затыкали щели в окнах и между брёвнами. Дети
копошились на верхних нарах, стоящих вокруг печек. Здесь
Василию пригодились плотницкие навыки — с помощью топора и ножа он быстро поправил покосившуюся входную дверь.
Вскоре по бараку разлилось живительное тепло, запахло
отварной картошкой и разогретым хлебом. После совместного ужина неделями мёрзнувшие путешественники могли,
наконец, отдохнуть в тепле.
Через несколько дней всех прибывших расселили по пустующим в деревне домам. Семье Василия досталась плохо
сложенная избёнка почти на самом краю села. Натопить
избу было нетрудно, но тепло уходило так же быстро, как
и приходило — брёвна от неправильной просушки при постройке сильно растрескались. Как ни пытались новые хозяева исправить положение соломой и старыми тряпками,
стены в морозные ночи покрывались инеем и коркой льда.
На новом месте Василия приняли на угольную шахту.
Человеку, привыкшему к крестьянскому труду, нелегко
было работать отбойным молотком под толщей земли. Но
вдохновляла некоторая уверенность в завтрашнем дне и
пища на столе, за которую приходилось платить мозолями
и почерневшей от угольной пыли кожей на лице и руках.
Зиму пережили впроголодь.
Ранней весной, когда дочери Шура и Надя начали работать в колхозе, жить стало веселее — девочки тоже стали
получать месячный паёк, хотя и довольно скудный.

10

В начале лета Василий купил в соседнем селе корову,
а добросердечная соседка подарила полюбившемуся Мише
квочку с цыплятами. Старица даже поделилась семенами
картофеля, которые посадили с трепетом, в надежде на
обильный урожай.
Через год по приезде в Сибирь в дружной семье зазвучал голос ещё одного малыша — 6 октября 1934 года
на свет появился Гриша. Мальчик родился слабеньким. Соседка-повитуха не выказала никакой надежды на то, что
ребёнок останется в живых. В страхе за еле теплящуюся
жизнь сына Наталья чуть ли не ежечасно шептала молитву
о новорождённых.
Василий сплёл из тонких прутьев так называемую
люльку, привязал по углам верёвки крест-накрест и подвесил на железный крюк в потолочной балке, рядом с печкой. Здесь, несмотря на холодную осень, малышу всегда
было тепло. К всеобщей радости, у Гриши вскоре появился аппетит, и семья избавилась от страха и беспокойства
за его жизнь.
После Гриши у Василия и Натальи родилась Нина, а
в декабре 1939-го — Петя. В избе становилось всё теснее.
Быстрый рост семьи, а вместе с тем протекающая крыша
и продуваемые всеми ветрами стены побудили Василия
приступить к строительству нового дома. Местом для постройки выбрали другой конец участка, на котором стояла изба. Василий работал в основном один, вечерами.
По периметру будущего дома снял чернозём, углубился
до глины и засыпал канаву камнем. На шахту приходило дерево для крепи грунта в местах выработки. Брёвна
слишком большого и слишком малого диаметра в шахту не спускали, их выписывали рабочим на хозяйственные нужды. Из этого дерева Василий и начал возводить
­стены.
«Плохо, что моя родня так далеко, — вздыхала Наталья,
глядя, как мужу с каждым венцом в срубе всё труднее
даётся строительство. — Вот с братьями родными да двоюродными мигом построили бы дом...»

11

Поставив стены, Василий должен был поднять наверх
центральную балку для перекрытия. Он погоревал о том,
что помощи попросить не у кого — мужчины в свободное от
работы время сильно пьянствовали, — и взялся за трудное
дело один.
Василий подкатил бревно к постройке и приподнял один
конец, чтобы завести его на стену. Когда он, перехватившись, стал поднимать бревно над головой, острая боль в
животе, сопровождаемая странным урчанием, заставила его
вскрикнуть. Схватившись за живот, Василий упал. Тяжёлое бревно ухнуло рядом, едва не зацепив его. Наталья в
это время развешивала выстиранное бельё. Услышав глухой вскрик, она бросилась за дом...
На следующий день Василий не смог подняться. Немного лучше стало ему только через неделю — постельный режим и массаж, который делала соседка, учившаяся
на фельдшера ещё в царской России, сделали своё дело.
Однако на шахту Василию так и не пришлось вернуться.
Когда острая боль отступила, его определили на работу в
колхоз, но и там он почти ничего не мог делать. Стройка
остановилась. В дом снова постучала нужда.
Летом 1939 года семью постигла ещё одна беда. Семилетняя Вера гуляла во дворе с трёхлетней Ниной. Тут же пасся
телёнок, привязанный к крепкому колышку. Дотрагиваясь
пальчиками до влажного носа и удивляясь длинному языку телёнка, норовящего её лизнуть, Нина звонко смеялась.
Неожиданно Веру позвала мать. Та отвела ребёнка на
безопасное расстояние и убежала. А Нина, недовольная
тем, что её оторвали от столь забавного занятия, вернулась
к животному. Телёнок задрал хвост, невразумительно промычал и понёсся по кругу, натянув ограничивающую его
свободу верёвку. Весело смеясь, Нина побежала следом.
Дальше всё произошло неимоверно быстро. Девочку зацепило верёвкой, протащило по земле и сбросило в яму. Она
была неглубокая, но от неудачного падения Нина получила
серьёзные травмы. Спустя три дня, наполненных невыразимыми мучениями и плачем, умерла.

12

Как-то раз, поздней осенью, Наталья несмело заговорила о наболевшем.
— Вася, давно хочу поговорить с тобой об этом, — со
слезами в глазах сказала она. — Может, нам пора вернуться на родину? На прошлой неделе получила письмо
из Дмитриева. Сестра пишет, что с продовольствием стало
значительно легче...
Наталья замолкла, глядя мужу в глаза и стараясь определить, стоит ли продолжать.
— Я тоже об этом думаю, — вздохнул Василий и посмотрел на дымящийся в лучах заходящего солнца террикон. — Я больше не смогу работать так, как прежде...
Ранней весной 1940 года Василий и Наталья вернулись
с четырьмя детьми в родные края. Шура и Надя решили
остаться в Сибири и вскоре вышли замуж. Сестра Натальи
в письме приглашала поселиться поближе к городу Дмитриеву, где её муж занимал пост судьи. Так возвратившаяся семья оказалась в деревне Моршнево Дмитриевского
района Курской области.
Жить было негде. Средств на приобретение жилья не
хватало. Вместе с сыновьями Василий натаскал из лесопосадок жердей, ивовых и кленовых прутьев и кое-как поставил
стены, больше похожие на плетень. Обмазали это сооружение глиной, перемешанной с соломой и навозом. Крышу покрыли соломой и стали жить. Нужда в семье была вопиющая. Василий и Михаил устроились на работу в колхоз.
Наталья с нетерпением ожидала ответа на письма, которые с помощью детей написала тайком от мужа и разослала по своим ближайшим родственникам.
Однажды ранним майским утром в дверь уверенно постучали. Выглянув в окно, Василий увидел за оградой две
запряжённые подводы и нескольких мужчин, разглядывающих дом и окрестность.
— Кто это может быть? — удивлённо пробормотал он и
вышел на улицу.
Крепкие рукопожатия, добродушные улыбки и дружеские упрёки — мол, «неподобающе это — прибыть без

13

упреждения, не дав возможности скучающим по вас родственникам посуетиться о вашем благополучии», — прояснили Василию, с кем он имеет дело.
Искренняя доброжелательность и помощь семье в последующие дни знакомили Василия с новым для него понятием «родство». Оставаясь где-нибудь один, он вначале с
недоверием, а затем с радостным удивлением качал головой и силился понять незримую связь между людьми одной семьи. Он был полон не досады, а сожаления о своём
сиротстве и решимости развивать в себе и в детях способность поддерживать бесхитростную связь с роднёй.
Совместными усилиями приобрели и на скорую руку
подправили небольшой дом с сараем на задах, в котором
благодаря родственникам вскоре появилась корова, а также
свиньи и куры. Жизнь стала налаживаться.
А летом 1941 года началась война. Массовая мобилизация не обошла стороной и семью Костюченко — по состоянию здоровья Василий остался дома, а Михаила забрали
на фронт.
В начале октября линия фронта пролегала уже в шести
километрах от Моршнево. Над селом пролетали военные
самолёты. Стрекот истребителей и гул бомбардировщиков
заставлял жителей посёлка искать убежище в подвалах.
В одну из тёмных дождливых ночей в пролеске за селом
развернулась зенитная рота. Рёв самолётов перемежался
с короткими залпами зенитных установок и ужасающими
взрывами падающих бомб.
Когда наконец всё стихло, жители долго ещё сидели в
своих погребах. И только стоны раненых и треск горящих
повсюду домов заставили выбраться наружу.
Василий с семьёй тоже пережидали беду в подполе.
Когда наступило затишье, он вышел на улицу и с удивлением стал разглядывать изменившуюся до неузнаваемости
окрестность. Во дворе, между домом и сараем, зияла воронка, но сами строения стояли без серьёзных повреждений.
По соседству дымился развороченный угол деревянного
дома. Василий поспешил к нему. Вспомнив, что сосед хва-

14

лился удобным входом в подпол с кухни, пробрался туда.
С большим трудом отодвинул перекрывшие выход из подполья дымящиеся брёвна и открыл люк. Оттуда пружиной
выскочил крепкий семидесятилетний старик и помог выбраться дрожащей от страха жене. Со слезами и неудержимым гневом оглядев разрушенное жилище, они стали
тушить огонь и раскатывать дымящиеся брёвна.
В село вошли немцы. Буквально в каждом доме поселились солдаты. Постояльцы проявили к семье Костюченко
человечность и никого не обидели. К имуществу они относились бережно и даже оставили хозяевам кормилицу-­
корову (у многих жителей животных забрали на мясо).
2 декабря 1941 года под отдалённые раскаты канонады
у Василия с Натальей родилась Зина. Ещё один слабенький
росточек жизни потянулся к небу в упорном несогласии с
царившей повсюду смертью и разрухой.
Осенью 1943 года фронт ушёл дальше, оставляя за собой дымящиеся развалины, неустройство, глубокие шрамы
на телах и сердцах людей. Долгим и мучительным был путь
исцеления от последствий войны. Она ещё не закончилась,
а на местах силами стариков, женщин и детей заново налаживалась жизнь.
Осенью 1944 года в Моршнево возобновила работу школа. Вера после трёхлетнего перерыва пошла в третий класс,
а Гриша, которому было уже почти десять лет, — в первый. Помимо учёбы все, кто мог, работали в колхозе.
Летом 1945 года, к великой радости всей семьи, вернулся домой Михаил.

О БРАЩЕНИЕ

Гриша со своими ровесниками пас колхозных коров и лоша-

дей, косил сено, а зимой помогал скотникам на ферме приво­
зить и распределять корма, чистить клети и убирать навоз.
Он рос смышлёным и любознательным. Ему нравилось
узнавать что-то новое, он охотно учился в школе. Особенно

15

полюбился мальчику урок естествознания. С большим вниманием Гриша и слушал, и читал, какие животные, птицы
и насекомые обитают в других странах, и отвечать на этих
уроках ему было нетрудно. Арифметика давалась не так
легко. Поздними вечерами, при свете керосиновой лампы, он
корпел над очередной задачей, сосредоточенно покусывая
кончик химического карандаша. Старания не были напрасными — ровные строчки цифр в его потрёпанной тетради
оценивались на твёрдую четвёрку, а порой и на пятёрку.
Каждый раз, получив проверенную работу, Гриша сверял свою оценку с оценкой Сергея, сидящего рядом. Они
дружили с первого класса. Тот учился на отлично и часто помогал Грише выполнять домашние задания. Они подружески соревновались между собой в успеваемости.
Плотнее запахнув худенькое пальтишко, Гриша вышел
из школы вместе с Сергеем.
— Из пункта А в пункт Б выехала гужевая повозка... —
подражая учителю, гнусавым голосом проговорил Гриша и
втянул голову в плечи от свежего морозного ветерка. — Серёж, ты знаешь, когда она доедет?
— Если в неё запрячь Ласку со второй фермы, — хихикнул Сергей, — то, боюсь, до вечера не управится!
Смеясь и разговаривая, мальчики дошли до развилки.
— Приходи ко мне вечером, вместе порешаем, — предложил Сергей.
— Правда? — удивился Гриша. — Я у тебя ещё ни разу
не был, всё ты у меня...
— Приходи, — лицо Сергея стало серьёзным, и он быстро распрощался.
Гриша обрадовался приглашению — ему хотелось ближе
познакомиться с семьёй Сергея. Они дружили уже четыре
года, но между ними всё ещё оставалось ощущение какойто неизвестности.
Вечером мальчики сидели на кухне в доме Сергея. Они
весело вводили новые данные в ставшую слишком простой задачку, запрягая то медлительную Ласку со второй
фермы, то Гнедого с удвоенным показателем скорости; то

16

вдруг за извозчиком в задаче наблюдал председатель колхоза Громов, и тогда всё не ладилось, или его ждал дома
вкусный обед...
— А вот с обедом вы хорошо придумали, — засмеялась
мать Сергея. — Заканчивайте свои уроки, собирайте тетрадки, и будем ужинать!
За столом собралась вся семья. Мать разлила по мискам
вкусно пахнущий суп, но к еде никто не приступал. Гриша с интересом наблюдал, как отец семейства неторопливо
разрезал буханку серого хлеба. Потом он собрал крошки в
кучку и, посмотрев на Гришу, сказал:
— Мы верующие люди. Перед едой всегда молимся Богу. Сейчас поблагодарим Его за эту пищу. Для молитвы мы
встаём, закрываем глаза, чтобы нас ничего не отвлекало, и
складываем руки.
Все встали. Такой молитвы Гриша ещё никогда не слышал. Он несколько раз осторожно открывал глаза: «Нет даже иконки в руках, как у мамы, когда она молится. Да и
молятся они совсем не так...»
После молитвы все принялись за еду, весело переговариваясь и обсуждая прошедший день. Гриша сидел между
Сергеем и его отцом, молча ел и думал о том, кто этот Бог,
которому можно вот так молиться.
С того дня Гриша стал частым гостем в семье Сергея. Заметив интерес одноклассника к вере в Бога, Сергей
пригласил его на богослужение, которое проходило в их
доме. Руководил собраниями Иван Ефимович Казимиров
(1903—1989), рукоположённый в 1928 году в Союзе баптистов. На собрания приходили одни старицы, за исключением семьи Сергея и детей Ивана Ефимовича.
Ясные проповеди, приятное пение и искренние молитвы
тронули сердце Гриши, и на следующее собрание он пришёл со своим братом Петей и сёстрами Верой и Зиной. Так
дети Василия и Натальи стали постоянными посетителями
и участниками собраний евангельских христиан-баптистов.
Прошло около полугода. Слушая проповеди о Христе и
Его жертве, о Божьих заповедях и суде над грешниками,

17

Гриша стал ощущать какое-то беспокойство. До него вдруг
начало доходить, что эти истины относятся непосредственно к нему, к Григорию, который живёт в Моршнево и сейчас сидит на лавочке из грубого тёса и слышит правду,
важнее которой в мире нет ничего. Он стал внимательнее
прислушиваться к проповедям, вникать в смысл песен.
На одном из собраний Иван Ефимович вдохновенно говорил о любви Христа, о том, что многие люди её отвергают и это отвержение влечёт за собой роковые последствия.
В конце проповеди, вытирая бегущие по щекам слёзы, служитель дрожащим от волнения голосом призвал слушателей не отвергать Божью любовь, проявленную в Иисусе
Христе. Гриша не выдержал угрызений совести. Сознавая
себя настоящим грешником, он искренне покаялся в грехах
и широко открыл своё сердце для Христа.
После богослужения Иван Ефимович ещё раз помолился
вместе с ним и благословил его на христианскую жизнь.
Гриша вышел на улицу с глубокой, небывалой радостью
в сердце. Весенняя ночь раскинула над селом звёздное покрывало. Петя и сёстры уже ушли, и Гриша тоже направился домой, неспешно переступая через лужицы на разбитой повозками дороге. Он ясно чувствовал, что внутри
у него что-то изменилось — пустота и тревога, так остро
осознаваемые им в последнее время, исчезли. Теперь сердце наполняла глубокая, неповторимая радость. Не в силах
сдержать её, он вдруг рванул с места и побежал, не обращая внимания на слякоть и промокшую обувь.
— Да вот он сам! Расскажи! Гриша, расскажи! — зашумели дети, освобождая брату место за столом, когда он с
раскрасневшимся лицом ворвался в дом.
Со счастливым блеском в глазах Гриша стоял перед родными. Как мог, юный христианин давал свой первый отчёт
в вере, подтверждая словами то, что можно было увидеть
на его лице, а в дальнейшем — в жизни.
Уже на следующий день, узнав о покаянии одноклассника, мальчики стали обзывать его баптистом и апостолом,
а после уроков безжалостно избили. Но это не повлияло на

18

решение Гриши. Его жизнь значительно изменилась. Хотя
он по-прежнему учился в школе, а в свободное время работал в колхозе, вечерние игры с ровесниками около сельского клуба закончились навсегда. Теперь он с радостью
ожидал богослужений.
Его живо интересовало всё, что было связано с Церковью
Иисуса Христа. У него поменялась направленность жизни.
Если раньше он усердно трудился на ферме для того, чтобы
его заметили, чтобы быть на хорошем счету у заведующего,
и мечтал когда-нибудь попасть на доску почёта, то теперь
он делал то же самое как служащий Богу. Такое настроение хранило его от зависти и соперничества. Закончив свою
работу, он всегда старался помогать другим. За открытый
и добрый нрав Гришу любили, у него было много друзей,
складывались хорошие отношения с начальством.
Послевоенные годы требовали большого терпения. Трудно было купить одежду и обувь. Семья Василия Архиповича бедствовала, как
и все. Как-то раз, неудачно спрыгнув с
повозки, Гриша зацепился за гвоздь,
торчащий из борта,
и не просто порвал
рубашку, а выдрал
из неё клок, поранив
плечо. Он поморщился от боли и с горечью подумал о том,
как трудно будет маме найти из чего выкроить заплатку.
Это
небольшое
происшествие побудило его принять твёрдое решение больше
не ходить в школу.

19

Закончив четырёхлетку, Гриша пошёл работать в колхоз.
Зимой, после того как одного колхозника уличили в
крупном воровстве и отстранили от работы, Грише поручили перевозить с поля мёрзлую картошку. Её отваривали
и потом кормили свиней. Извозчику разрешалось есть картошку самому и брать немного домой, что было большой
поддержкой для всей семьи.
Работа оказалась трудной. В любую погоду на громоздких неуклюжих санях, запряжённых парой быков, нужно
было ехать на поле и ломом откалывать от бурта* куски
мёрзлых корнеплодов, грузить в сани и везти на ферму.
Там под открытым небом стоял очаг с огромным чаном, в
котором и варили картофель. Требовалось большое искусство, чтобы развести огонь, когда идёт дождь или дует ветер. Наградой за труд были радостные лица родных, когда
Гриша бережно выкладывал на стол запечённую в углях
под чаном картошку.
Летом 1953 года, в одно из солнечных воскресений, тихая речушка Свапа, которой заканчивался широкий луг
восточнее Моршнево, стала свидетелем большого праздника — святого водного крещения. Несколько девушек и
юношей, среди которых был и восемнадцатилетний Гриша,
заключили завет с Богом. В лучистых глазах Гриши отражалось торжество души: он принадлежит Богу и до последнего вздоха будет служить Ему одному и любить Его
всем своим сердцем!
На берегу собралось немало односельчан — торжественное событие получило огласку задолго до того, как состоялось. Многие не могли понять, как могут молодые люди так
смело идти вразрез с безбожным окружением.
Гриша горел желанием служить Господу. Он обратил
внимание на то, что общее пение на их собраниях зачастую
звучит нестройно. Это смущало его, и он начал вникать в
правила музыкальной грамоты.
* Бурт — примитивное овощехранилище в виде кучи корнеплодов,
накрытых соломой.

20

Иван Ефимович, с которым Гриша поделился своим недоумением, рассказал, как слаженно поёт хор в Курске.
— Всё зависит от регента, — вздохнул служитель. —
Это как председатель в колхозе. Без него — никуда. Поезжай в Курск. Подойдёшь к старшему пресвитеру, он познакомит тебя с регентом, тот поможет тебе...
Гриша безотлагательно отправился в Курск, чтобы послушать настоящий хор и узнать, можно ли научиться
управлять голосами певцов в моршневской общине.
Отработав за напарника несколько дней на ферме, Гриша без гроша в кармане отправился на ближайшую станцию. В ответ на просьбу пустить в вагон без билета провод­
ники лишь гневно ругались, и юноше пришлось облюбовать
место на угле для топки паровых двигателей локомотива.
Когда состав начал набирать скорость, Гриша понял, чем
опасен обдуваемый встречным ветром уголь. Он зажмурил
от пыли глаза и закрыл лицо рукавом — дышать через
ткань стало легче.
Словно исправный трубочист или же кочегар, отработавший смену, Гриша спрыгнул в Курске на землю и, минуя вокзал, задворками вышел на улицу. У ближайшей колонки он привёл себя в порядок и, предвкушая встречу с
регентом настоящего хора, поспешил в молитвенный дом.
Сердобольная хозяйка, живущая при доме, охая и ахая,
прежде всего помогла брату отмыться и почистить одежду.
После короткой распевки, которая проходила перед богослужением, Гриша подошёл к старшему регенту. С удивлением и некоторой растерянностью он наблюдал, как менялось лицо собеседника в ответ на прямую просьбу научить
музыкальной грамоте.
— Ты что, не знаешь, в какой стране живёшь? Подставить меня хочешь? — бросил регент оторопевшему Грише,
развернулся и быстро пошёл в братскую комнату.
Едва справившись с потрясением, Гриша сосредоточился на проповеди. Пение хора слушал с особым наслаждением. И всё же где-то в подсознании у него время от времени
всплывал вопрос старшего регента.

21

«На самом деле, где я живу — в стране или в Церкви
Божьей? По каким законам живу? В чём моя жизнь? — задумался Гриша. То, что пришло ему на память, враз успокоило смущённый дух: — „Насаждённые в доме Господнем,
они цветут во дворах Бога нашего...“»
Отказываться от своих намерений Гриша не собирался —
не для того он с таким трудом сюда добирался. После собрания юноша вышел вслед за регентом на улицу и аккуратно
повторил свою просьбу, объяснил ситуацию в церкви.
— Боюсь, что ничем не смогу помочь, — оглядываясь по
сторонам, быстро проговорил тот. — Но подойди к моему
помощнику...
Помощник оказался добродушным, и Гриша десять дней
усердно учился, покоряя учителя своим прилежанием. Домой он уехал с кипой переписанных гимнов, сборником христианских песен и учебником «Теория музыки». Тетрадь, в
которой он записывал рекомендации регента, на годы сохранила память об учёбе — на неровных строчках нотного
стана с разнокалиберными нотами красовался в разных позах скрипичный ключ.
С большим рвением Гриша начал передавать свои познания организованному им хору, и плоды его усердия не
заставили себя ждать.

А РМИЯ

В

ноябре 1953 года Григория призвали в армию. Отец купил ему в Дмитриеве хлопчатобумажный костюм в полоску,
израсходовав все семейные сбережения. Это было всё, что
он мог сделать для сына, впервые оставляющего родительский дом.
Расставание оказалось трудным. Впереди — три долгих
года разлуки.
После подготовительного обучения, где Григорию пришлось маршировать в ногу с ротой, совершать дневные
марш-броски, прыгать с парашютом и учиться многому

22

другому, что должен уметь солдат Советской армии, его
отправили в одну из частей, стоящих в ГДР.
Выстроив новобранцев на площади перед казармой, офицер долго разъяснял, каким должен быть советский солдат
на территории зарубежного государства. Затем он откашлялся в кулак и совсем обыденным тоном поинтересовался,
кто из новоприбывших умеет хорошо и быстро писать и
готов стать писарем при штабе.
Григорий, как и несколько других солдат, сделал шаг
вперёд. Каждому отозвавшемуся немедленно вручили лист
бумаги с перьевой ручкой и приказали изложить только
что объявленный устав.
Григорий быстро записал основные правила в виде коротких тезисов и прибавил ещё два: «иметь хорошую память» и «уметь писать стоя, держа лист бумаги на ветру».
Он первый передал исписанный ровными строчками лист
офицеру. Тот стал читать изложение, время от времени приподнимая левую бровь
и трогая мизинцем
кончик носа.
Когда все солдаты сдали свою работу, офицер пробежал
глазами по написанному и передал листы стоявшим рядом
прапорщикам. Затем
он приказал Григорию
поменяться орудием
письма с солдатом, у
которого на листе оказалось множество чернильных пятен, и ещё
раз написать несколько предложений.

23

— Не в перьях дело, — сделал он вывод и не по уставу
ткнул пальцем в Григория: — Ты писарь!
Дни потекли в армейской рутине. Служба шла, оставляя позади километры исписанных строчек во всевозможных формулярах, приказах и отчётах. Писать приходилось
и в кабинетах, и на плацу, действительно стоя на ветру, и
в автомобиле, сопровождая штабного офицера.
Григорий с нетерпением ждал отпуска. Помня о нуждах
семьи, он старательно копил те небольшие деньги, которые
ежемесячно начислялись солдату на содержание.
В мае 1955 года ему разрешили взять десятидневный отпуск. К этому моменту у него собралась приличная сумма,
которую он в одночасье «разделил» между продавцами привокзальных магазинов. В поезд, отправляющийся на восток,
Григорий сел с большой сумкой вещей, которые невозможно
было купить в той местности, где проживала его семья.
За окном мелькали зеленеющие равнины восточной Европы, цветущие фруктовые сады. Но для Григория не было
ничего прекраснее, чем холмистые луга, густые леса и спокойные реки родного края.
Радости родителей не было предела, когда в лучах догорающего солнца, проникающих через окно, вся семья собралась за ужином и Григорий стал рассказывать диковинные истории о службе, о жизни за границей, о людях, с
которыми он встречался.
Затем под восторженные возгласы Зины и комментарии
других, более сдержанных, но не менее довольных членов семьи, смотрели подарки. Зина любовалась новеньким
портфелем, Вера смущённо поправляла красивое платье,
мать удивлялась отрезу необычно мягкой ткани и тёплой
кофточке, которую Григорий назвал смешным словом «пуловер». Отец сдержанно улыбался, застёгивая пуговицы
синей в клеточку рубашки. На столе появилась красивая
ваза, в которую Вера тут же поставила букет из веток цветущей яблони.
Григорий молча наблюдал за неподдельной радостью
родных и вспоминал свою борьбу с желаниями приобрести

24

что-то вкусное в армейском ларьке. Теперь юноша от сердца благодарил Бога за то, что Он позволил ему испытать
блаженство в отдаче и сохранил его от влечения к куреву
и спиртному, на что сослуживцы тратили почти все свои
сбережения.

Б РАК

Было 23 мая 1955 года. Шёл четвёртый день отпуска. Силь-

ными и точными ударами Григорий забивал гвозди в доски
покосившегося сарая. Занявшись ремонтом, он неотрывно
обдумывал то, что как бы между прочим сказала Вера за
завтраком: Витя Кулешов, похоже, скоро запросится в женихи к Любе Баландиной, за ним замечены некоторые знаки внимания к ней и недвусмысленные намёки.
Ещё до ухода в армию Григорий невольно обращал внимание на эту сестру в церкви. Люба принимала крещение в
один день с ним. Её мать тоже ходила на собрания, а отец
и брат были неверующими. Люба дружила с Верой и часто
бывала в их доме. Она нравилась Григорию скромностью,
искренностью, деловитостью.
По соседству с Баландиными жили Кулешовы. Эта семья в селе считалась зажиточной.
«Хорош сосед-женишок...» — думал Григорий, за пару
ударов всаживая гвоздь по самую шляпку.
Вдруг он решительно бросил молоток и отправился к
Ивану Ефимовичу, проживающему через дорогу от Баландиных.
— Как вы смотрите на то, что я хочу жениться? — с ходу спросил Григорий.
Служитель пожал плечами:
— Кого же ты хочешь взять?
— Любу.
— Ну... Хорошая сестра. Ничего не могу сказать против.
Григорий смущённо поведал Ивану Ефимовичу о своих чувствах и высказал опасения по поводу Виктора.

25

­Служитель напомнил юноше о Всемогущем, Который вершит судьбами Своих избранных, и они вместе доверили
этот важный вопрос Господу. На сердце у Григория сразу
стало спокойнее.
Вечером состоялся разговор с родителями, а на следующий день Григорий отправился в Дерюгино — село в шести
километрах от Моршнево, — где в швейной артели работала Люба.
— Я пришёл поговорить с Любой насчёт женитьбы, —
подошёл молодой человек к бригадиру.
— Баландиной? — удивлённо и недоверчиво переспросила та и вызвала Любу.
— Выходи за меня замуж, — даже не улыбнулся Григорий. — Только долго думать некогда. Отпуск у меня совсем
короткий, надо всё успеть, — на одном дыхании выдал он,
когда они спустились с крыльца.
— Как так быстро? — растерялась смущённая Люба. — Мне
надо с родителями поговорить. Как я тебе сейчас дам ответ?
— Хорошо, пойдём к тебе! — Григорий не думал отступать.
Объяснив бригадиру ситуацию, он выпросил для Любы
разрешение уйти с работы, и они вместе почти бегом отправились в Моршнево.
Как же долго тянулись минуты ожидания, когда Люба,
оставив Григория на скамье у ворот, пошла в дом для разговора с родителями!
— Мы знаем их семью, — шумно вздохнул Фёдор Николаевич. — Хорошие люди. И Гриша хороший, — отец побарабанил пальцами по столу. — Что ж, мы не против...
Люба от радости расцеловала родителей и выбежала на
улицу. Приближаясь к калитке, она замедлила шаг и постаралась унять волнение.
В ответ на вопросительный взгляд Григория она произнесла:
— Я согласна! Родители тоже не против.
На лавочке у ворот они общались до позднего вечера.
Открывали друг другу самые сокровенные тайны и мечты,
строили планы на совместное будущее. А служитель в доме

26

напротив, преклонив колени, благодарил Бога за провидение, за участие в судьбах членов вверенной ему паствы.
Дальше всё происходило как во сне. На следующий
день, 25 мая, жених и невеста пошли в сельсовет, чтобы
подать заявление на регистрацию брака, и их тут же зарегистрировали.
В последний день отпуска, 29 мая 1955 года, Григорий и
Любовь сочетались браком. Молитву о благословении новой
семьи совершал Иван Ефимович. Свадьба была скромной и
спокойной: добрые пожелания перемежались пением и искренними молитвами. Неверующие члены обеих семей отмечали вторую часть праздника отдельно.
Как ни хотелось Григорию остаться дома, уже на следующий день он должен был возвращаться на службу. Обняв
на перроне плачущую жену, он даже не слышал гудков
тронувшегося поезда — шептал ей слова утешения и надежды на скорую встречу.
Под отчаянные крики проводника Григорий запрыгнул на
ступеньку последнего вагона и энергично помахал всем рукой.
Никто из провожающих не мог даже предположить, что
это первое расставание в самом начале совместной жизни
символизировало судьбу молодой семьи. Сколько трагичных расставаний придётся претерпеть любящим друг друга супругам! Сколько слёз прольют они в разлуке, сколько
молитв вознесут к Божьему престолу! Знал об этом лишь
Господь, приготовивший для любящих Его и утешение в
скорби, и ответы на прошения, и помощь во всякой нужде.
Подставив лицо лучам заходящего солнца, Григорий
стоял у окна и молился о своей возлюбленной. И ещё он
благодарил Бога за необычный отпуск и просил сил и благословения на остаток службы.
В огромной казарме солдаты занимались личными делами — шёл час солдатского письма. Кто-то использовал время по прямому назначению, мысленно общаясь с родными,
кто-то начищал сапоги, кто-то пришивал белые манжеты

27

к рукавам парадной формы — готовился к демобилизации.
Рассказ Григория, прерывающийся взрывами хохота,
привлекал всё новых слушателей. То и дело слышались
дружеские хлопки по спине, удивлённые возгласы и одобрительные реплики: «Не может быть! Шутишь?! Ребят, да
вы только послушайте! Гриша, молодец! Как же ты успел?!
И не побоялся?! Ты уверен, что она дождётся?!»
Когда эмоции немного улеглись, Григорий рассказал, как
решается брачный вопрос в среде верующих и почему он
уверен в том, что Люба будет его ждать.
После этого разговора некоторые подходили и интересовались жизнью верующих, Богом и Библией. Для них это
было первое серьёзное знакомство с истиной. После искренних и продолжительных бесед у Григория завязались дружеские отношения с несколькими солдатами.
Одним из таких друзей был кубанец Михаил с тёмными печальными глазами. В тоске по дому он мог целыми
вечерами, уставившись мечтательным взглядом в потолок,
вполголоса рассказывать о жизни на родине.
Под влиянием его рассказов у Григория формировалось
представление о домашней идиллии после армии. Услужливое воображение не замедлило преподнести будущее в
ярких счастливых снах. Виделось ему, как они с Любой
сидят на тёплом песке под виноградной лозой и любуются
цветущим садом.
— Рота, подъём! — эта команда возвращала Григория в
солдатскую казарму...

П ЕРЕЕЗД

Наконец

армия осталась в прошлом. В ноябре 1956 года
Григорий вернулся домой.
Молодая семья поселилась в Дерюгино, откуда Любе было легче добираться на работу. Мечтая о собственном доме,
супруги сняли тесную комнатушку у пожилой христианки.
Григорий вновь стал колхозником.

28

Однажды он разоткровенничался с пожилым братом в
Моршнево — рассказал ему о своих трудностях, что в колхозе просто невозможно заработать на дом, а помощь молодым семьям никто не собирается оказывать, жильё для
колхозников давно уже не строили.
— Переезжай-ка ты, браток, отселе куда-нибудь подальше, — неожиданно проговорил старец. — Ты обязан
заботиться о семье. В большой город ехать не советую, у
тебя образования нет, а учиться семейному — трудно. На
юга тебе надо, на Кубань. У меня брат живёт в Тимашёвской, станица там такая есть. Наш он, верующий. Я письмо
ему напишу, он тебя по первости и примет.
Григорий не верил своим ушам. Вмиг вспомнился сослуживец из Кубани, его рассказы...
Решения Григорий обычно принимал быстро и бесповоротно. На следующее утро он пошёл в правление колхоза
и получил скудный расчёт за неполный месяц. В этот же

После армии.
Слева направо: Пётр, Михаил, Григорий, Зинаида, Любовь

29

день он сел в поезд, направляющийся на юг.
Мягкость климата поразила Григория, как только он
ступил на кубанскую землю. На календаре было уже начало зимы, но морозами тут ещё не пахло. Пожилая чета,
Николай Иосифович и Зоя Григорьевна Пузеевы, которым
Григорий вручил сопроводительное письмо, приняли его
как родного сына. Узнав о цели приезда дорогого гостя,
они приложили все старания к тому, чтобы ему у них понравилось.
Весь следующий день был посвящён знакомству со станицей. Григорий узнал, что там строятся большие промышленные объекты, формируются строительные артели. С работой проблем не должно быть. Он с нетерпением ожидал
знакомства с церковью.
Вечером на молитвенное собрание пришло около тридцати человек. Детей не было, молодёжи и молодых семей —
совсем мало. Когда закончилось служение, к Григорию с настороженностью подошли служители: пресвитер Серафим
Дмитриевич Соловьёв и дьякон Тихон Иванович Саприн.
Познакомившись, они оживились, когда узнали о желании
Григория присоединиться к их церкви.
— Хорошо, брат, приезжайте! Будем рады. Приезжайте
всем родством!
Получив от милых старичков обещание предоставить им
с Любой комнату, Григорий поехал за женой.
В доме родителей он воодушевлённо рассказывал собравшейся семье о жизни в станице. Незаметно для самого себя
стал рассказывать и то, что слышал в армии от Михаила.
— Подожди! Ты ведь на море не был! — прервала его
Вера, когда он заговорил о том, чем отличается побережье
Чёрного моря от Азовского.
— Я и не говорю, что там был, — нашёлся Григорий, весело оглядывая смеющихся родных. — Но море там совсем
рядом!
Затем он пояснил, откуда знает о море.
— Продавайте дом и приезжайте к нам в Тимашёвку, —
закончил он наконец свою вдохновенную речь.

30

— Вы окончательно решились ехать? — посерьёзнели
все разом.
— Да, мы едем. Так ведь, Люба? — посмотрел он на ­жену.
Та согласно улыбнулась, глядя мужу прямо в глаза.
Сборы были недолгими. Два чемодана — вот и всё имущество молодой семьи. Буквально через пару дней они неторопливо шли с этими чемоданами к своему новому месту
жительства.
Как и было условлено, поселились в доме старичков Пузеевых на улице Братской. Они помогали молодой семье
обживаться на новом месте, словно родным детям. Григорий
устроился плотником в строительную артель.
В конце 1957 года у счастливых супругов родилась дочь,
но прожила всего два дня. Ожидание дитяти обернулось для
Григория и Любови большим горем, перенести которое помогла вера в то, что жизнь и дыхание — во власти ­Господа.
Окончательно оправиться от удара получилось лишь через год, когда на свет появился крепенький малыш Серёжа.
После него родился Саша. Этот мальчик очень рано заболел
полиомиелитом, который дал серьёзные осложнения. Когда
ему исполнилось семь лет, Господь забрал его на небо.
В январе 1961 года у Григория с Любовью родилась Наташа. В это время в Тимашёвскую переехала Зинаида, сестра Григория, и стала жить у них. Она помогала молодой
матери в уходе за детьми.
В маленькой комнатке стало совсем тесно. Григорий усиленно искал подходящее жильё для растущей семьи.
После очередного осмотра продающегося на соседней
улице дома, он присел на лавочку возле сарая, пытаясь найти выход из сложившейся ситуации. Неожиданно к нему
подсел Николай Иосифович. Прочитав на лице квартиранта
неутешительные новости, он ровным голосом скорее утвердил, чем спросил:
— Не подходит? Дорого. Я знаю, аппетиты у людей несусветные. Но ты не расстраивайся. Мы вот что с бабушкой подумали: нельзя вам от нас далеко уезжать. Привыкли мы к вам, полюбили вас. Пойдём-ка со мной, — старец

31

­поднялся. — Вот с этого конца огорода отсчитай шесть соток и строй себе здесь дом. У нас и саман лежит за сараем.
Видел, небось? Должно хватить...
Не находя достойных слов благодарности, Григорий
лишь крепко обнял Николая Иосифовича.
В начале мая 1962 года Григорий отвёз жену в родильный дом и приступил к строительству: снял плодородный
слой почвы и заложил в канавку большие камни. Затем замешал раствор и вылил его на место будущего фундамента.
Раствор тут же растёкся между камнями, как будто его и
не было.
— Сколько же цемента надо на весь фундамент? — расстроился Григорий. Недолго думая, он энергично махнул
рукой: — На небе у нас есть город, имеющий основание, а
здесь можно и без него дом построить. Нельзя нам в этом
мире глубоко укореняться!
Так рассуждая, Григорий засыпал камни песком, хорошо утрамбовал и полил сверху жиденьким раствором. На
следующий день начал класть саманные стены. Работал не
покладая рук, от зари до зари.
Когда Любовь в сопровождении счастливого отца, держащего на руках маленький кричащий свёрток, вошла во
двор, она с трудом поверила своим глазам: посреди огорода
стоял аккуратный домик с окнами и дощатой дверью! Вскоре в нём появилась печь и полы. Стены внутри помазали
глиной и побелили. Счастливая семья, которую пополнил
новорождённый Петя, состояла теперь из шести человек.
Таким составом вошли в новый дом. Зинаида стала жить
самостоятельно.
В июне 1963 года Бог подарил семье Надю.

Т ИМАШЁВСКАЯ

ЦЕРКОВЬ

В

местную общину супруги влились быстро. Григорию чуть
ли не сразу доверили руководство хором. Затем его избрали членом ревизионной комиссии и поручили церковную

32

кассу. Ему приходилось регулярно давать финансовый отчёт уполномоченному по делам религий.
Сотрудничество в ревизионной комиссии обязывало время от времени проповедовать. С трепетом в сердце Григорий воспринял это служение, понимая всю его важность.
Проповедником он остался до конца своих дней, будучи
всегда открытым для принятия живого слова от Бога и готовым к его передаче людям.
Время шло, и чем больше Григорий вникал в жизнь
церкви, тем больше у него возникало вопросов. Чем руководствуются братья, когда принимают те или иные решения? Почему многих молодых христиан — искренних, возрождённых — не допускают до крещения? Почему в церкви
нет детей? Эти и многие другие вопросы волновали Григория и некоторых молодых братьев, стремящихся к святости
в практической жизни.
После одного из членских собраний друзья решили подойти к служителю:
— Мы слышали, что появилось какое-то «Положение» и
«Инструктивное письмо». Говорят, это нехорошие документы. Как относится к ним наша церковь?
— Вы знаете, — растерялся Серафим Дмитриевич, —
эти документы... это ж бумажки... Положение — оно и есть
по-ло-же-ни-е... Я положил его под стекло для отчётности,
пусть лежит. Нам эти бумаги не мешают, не переживайте.
А кто вам сказал, что это плохие документы?
Братья уклонились от ответа и в недоумении разошлись.
С того времени Григорий всё чаще стал замечать, как
документы, лежащие под стеклом в кабинете пресвитера,
влияют на жизнь церкви. Когда Серёжа немного подрос,
отец стал брать его с собой, когда шёл на богослужение. Во
дворе стояла песочница, и шестилетний мальчик играл там
с другими детьми, ожидающими своих родителей.
Григория всё больше озадачивало то, что в Дом молитвы
вообще перестали впускать детей. Два дьякона стояли возле дверей и следили, чтобы в помещение входили только
взрослые.

33

Как-то раз в четверг на собрание пришли две девочки
лет по четырнадцати. Их, естественно, не впустили. Слёзными просьбами они всё же добились разрешения. Девочек
посадили раздельно, среди бабушек, повязав им платки.
Во время собрания, как по заказу, в зал вошли участковый милиционер и уполномоченный по делам религий.
Старицы увидели представителей власти в окно и успели спрятать девочек. Но блюстители закона тоже смотрели
в оба.
Под пение хора, которым руководил Григорий, милиционер и уполномоченный, громко стуча сапогами, прошли
вперёд к поднявшемуся им навстречу пресвитеру.
— Ну, Серафим Дмитриевич, как у вас дела? — не обращая внимания на поющих, с лицемерной улыбкой спросил
уполномоченный.
— Слава Богу! — с готовностью отчитался пресвитер.
— Слава Богу? — переспросил участковый и подошёл к
стоящей в углу кровати. — А это как понимать? — приподнял он свисавшее до пола покрывало.
По условиям регистрации, зал должен был выглядеть
жилым помещением, поэтому здесь стояли стол, шкаф и
кровать. Из-под неё с покрасневшими от стыда лицами
выбрались две девочки. Потупив глаза, они стояли перед
уполномоченным, который громко стыдил их, напоминая,
что им в этом возрасте положено вступать в пионеры и
комсомол и приносить пользу обществу и стране, а не сидеть здесь, среди стариков...
Пристыженные, девочки со слезами на глазах вышли из
зала. Уполномоченный подошёл к Серафиму Дмитриевичу,
протянул руку ладонью вверх и во всеуслышание потребовал удостоверение пресвитера. Тот медленно достал из
внутреннего кармана пиджака документ и дрожащей рукой
отдал уполномоченному.
Члены церкви покидали Дом молитвы украдкой, словно
виноватые. Остался только церковный совет.
— Братья, без этого документа у нас не будет никаких
собраний, без него мы — вне закона, — пояснил Серафим

34

Дмитриевич, устало опустившись на стул. — Дом молитвы
закроют. Надо вернуть удостоверение, пока дело не отправили в крайисполком.
Слушая предложения братьев, как вернуть документ,
Григорий с горечью думал о происшедшем. Перед его глазами всё ещё стояли смущённые лица девочек.
«Почему же они должны стыдиться того, что пришли на
богослужение?! — терзалась душа христианина. — И никто
за них не заступился, не поддержал... Пионеры... Неужели
мирские ценности должны что-то значить в церкви?!»
— Брат Гриша, принеси денег из кассы, — прервал его
размышления решительный голос пресвитера.
Служитель немного помолчал, затем обратился к пожилому дьякону с пышной бородой:
— Тихон Иванович, завтра с утра купите на рынке домашнего масла, курочку или утку, баночку мёду и идите к
уполномоченному выручать удостоверение.
Когда все понуро расходились, уже у дверей Серафим
Дмитриевич тронул кассира за плечо:
— Гриша, надо сделать так, чтобы эти расходы не были
зафиксированы в отчётах. — И, пряча глаза, добавил: —
Отчитываться ведь тебе придётся...
Григорий устало крутил педали старенького велосипеда,
придерживая одной рукой ёрзавшего на багажнике Серёжу. Трудно было справиться с противоречивыми мыслями и вопросами, роящимися в голове. Неужели так должно
быть в церкви? Почему запрещают детям слушать проповеди и молиться? Он знал, что дома его уже ждут братья.
Такие же вопросы они зададут ему, как члену церковного
совета. А когда братья уйдут, эти вопросы задаст ему, как
главе семейства, жена. Ночью, когда все уснут, он снова и
снова будет спрашивать себя: как понимать происходящее
в церкви? Почему атеистам открыт доступ к руководству
общиной? Что будет с нашими детьми вне церкви?
Тупики, в которые вели эти вопросы, повергали Григория в уныние. Он всё яснее осознавал, что так дело продолжаться не должно.

35

В одном из писем, регулярно получаемых от родных из
Моршнево, Григорий прочитал, что после осенних дождей
у родителей обвалился погреб. Недолго думая, он оформил
отпуск, и они всей семьёй, впервые после переезда, отправились в гости к родителям.
Как милы сердцу места детства! Пока подвода доехала
до родительского дома, Григорий успел рассказать Серёже
множество историй, связанных с деревней.
На следующее утро, услышав о приезде Григория, пришёл дорогой друг и духовный отец — Иван Ефимович.
От опытного взгляда мудрого служителя не ускользнула
какая-то недосказанность в словах Григория, будто он хотел, но не решался сообщить самое важное.
Григорий действительно не стал задавать волнующие
его вопросы и лишь в общих чертах поведал о ситуации в
церкви. Но и этого было достаточно — Иван Ефимович понял, что тревожит его собеседника.
«Иначе и быть не может, — сдвинул брови служитель. — Уживаться с тем, что противно Богу, — немыслимо
для настоящего христианина. А Гриша искренен. Может,
рассказать ему об Инициативной группе?»
— Так вот и играет мой сын в песочнице... — с горечью
проговорил Григорий. — Ну ладно, давайте вместе позавтракаем и я пойду — мне надо успеть подправить погреб.
— Спасибо, Гриша, я не буду завтракать. Сегодня пятница, а я в эти дни пощусь о нуждах церкви.
— Я тоже буду в посте! — оживился Григорий. — На
самом деле, о церкви нужно больше молиться, причём с постом!
Это решение стало для него принципом на всю жизнь.
Во второй половине дня Иван Ефимович снова пришёл
к Григорию. Ему не давала покоя мысль, что он умолчал о
событиях, происходящих во многих общинах.
Григорий энергично выкидывал лопатой землю из
­погреба.
— Работа тяжёлая, — поправил кепку служитель. —
А ты без воды. Может, попил бы...

36

— Нет, буду поститься до вечера, — твёрдо заявил Григорий.
Иван Ефимович протяжно вздохнул.
— Тогда давай посидим немного на свежем воздухе, —
предложил он. — Ты отдохнёшь, а я тебе кое-что расскажу...
Они зашли за дом. Коротко помолились и присели на
спиленное дерево. Иван Ефимович поведал Григорию о
внутрицерковном движении, которое началось в Узловой
Тульской области и охватило уже многие общины. Григорий слушал с большим интересом. Ничего подобного он
ещё не знал, но всем сердцем чувствовал, что это — что-то
очень правильное.
— Думаю, что и на Кубань эта весть пришла, — тихо
проговорил Иван Ефимович.
— Я обязательно поспрашиваю, — пообещал Григорий. — Может, это как раз и есть ответ на наши молитвы...
К огромной радости Григория и Любови, его мать обратилась к Богу и в 1962 году приняла крещение. В 1963 году

В центре сидят родители Григория. Сам он стоит третий слева, его супруга — третья справа. Сын Сергей сидит первый слева

37

отец с матерью переехали в Тимашёвскую и поселились недалеко от своего сына. Василий Архипович стал посещать
собрания. Вера, Михаил и Пётр остались в Моршнево. Зинаида вышла замуж за неверующего, но позже вернулась
к Богу (в 1992 году).
Наступила осень 1964 года. Сентябрь ознаменовался радостным событием — Бог подарил супругам ещё одну дочь,
которую решили назвать Верой.

Н АЧАЛО

ПЕРЕМЕН

В

есной 1965 года в Тимашёвскую приехала группа братьев
из Новороссийска. Григорий слушал их проповеди с особым
вниманием. Гости откровенно говорили о единстве верующих с Иисусом Христом, о пагубных последствиях пренебрежения Божьими заповедями. Говорили о том, что и в
личной, и в церковной жизни важно послушание Господу
прежде всего и несмотря ни на что.
Не все собравшиеся были рады таким проповедям. Многие с опаской поглядывали друг на друга и вопросительно — на пресвитера. Когда служение закончилось, вокруг
гостей собралось немало братьев и сестёр. Новороссийцы
стали рассказывать о своей церкви, но подошёл Серафим
Дмитриевич и совсем нетактично прервал говорящего:
— Братья, не надо смущать верующих. У нас тут тоже
хорошо. Богослужения проходят регулярно. Сейчас время
трудное, это надо понимать и правильно воспринимать. —
Он смотрел куда-то в сторону, будто кого-то ждал. — Ну,
собрание у нас закончилось, можно расходиться. Я должен
закрыть двери... — звякнул он ключами.
Все вышли во двор. Григорий шепнул одному из гостей:
— Брат, пойдёмте ко мне на обед. Там и пообщаемся.
В небольшой кухне за нехитрым столом состоялось более обстоятельное знакомство с приезжими братьями. Долго
гости рассказывали о жизни в общинах Союза евангельских христиан-баптистов, о начавшемся пробуждении. В их

38

рассказах звучали незнакомые фамилии братьев: Крючков,
Голев, Винс, Шалашов. Как же хотелось Григорию ближе
познакомиться с ними и их делом!
Гостей проводили поздним вечером. В глубокой задумчивости Григорий сидел за домом на свежевыструганных
досках, прислонившись спиной к саманной стене.
«Нет, это не их дело, — думал он. — Это Божье дело!»
Через несколько дней, в течение которых Григорий вместе с некоторыми друзьями молились о состоянии церкви,
ближе к вечеру, в дом негромко постучали. Это были уже
знакомые братья из Новороссийска — Николай Ильич Волков и Александр Степанович Дегтярёв. Любовь гостеприимно приняла их, и вскоре пришёл с работы Григорий.
Братья привезли послания Инициативной группы и в
тот же вечер поехали дальше, пообещав на обратном пути
подробнее рассказать о служении очищения, совершаемом
в ряде церквей.
Несмотря на поздний час, Григорий пригласил к себе
друзей, с которыми чувствовал единство, и предложил им
вместе почитать обращение служителей. Долго рассуждали
они над каждым предложением, изучали цитируемые места
Писания и всё больше убеждались в том, что это Божье дело. Уже ночью, договорившись и впредь молиться о церкви,
разошлись по домам.
В тимашёвской церкви всё чётче начала определяться
группа христиан, одобряющих движение за очищение, за
отделение церкви от государства, за всецелую покорность
церкви Христу. Несколько раз приезжали братья из Новороссийска, на встречу с которыми тимашёвцы собирались
в доме Григория — в молитвенный дом гостей уже не пускали.
Несколько раз он пытался побеседовать на волнующие
темы с Серафимом Дмитриевичем, задавал вопросы на церковном совете, но каждый раз пресвитер аккуратно прерывал его и направлял беседу в другое русло. Вместо того чтобы ответить на вопросы, Григория стали отстранять
от служения под предлогом его противления руководству

39

церкви. Его вывели из совета, у него забрали кассу. Затем
его освободили от ответственности за хоровое пение, ограничили в проповеди.
На одном из членских собраний по инициативе пресвитера и без голосования членского собрания, был отлучён «за
работу против руководства» пожилой брат, проповеди которого очень нравились Григорию. После бесед с новороссийцами этот старец безбоязненно задавал прямые вопросы на
членских и братских собраниях. А после нескольких личных
безрезультатных бесед со служителем старец стал открыто
обличать его в послушании властям, а не Богу и Писанию.
Прошло немного времени, и на очередном членском собрании Серафим Дмитриевич поднял вопрос об отлучении
ещё одного ревностного христианина. Тогда братья, поддерживающие внутрицерковное движение за освящение, срочно посовещались между собой и заявили о своём выходе из
зарегистрированной общины.
Так в середине 1965 года шестнадцать членов церкви,
объединённых горячим желанием служить Богу по Евангелию, начали собираться по домам. На эти богослужения с
самого начала стали приходить и дети, и молодёжь.
Слух о незарегистрированной церкви быстро распространился, и из окрестных зарегистрированных общин в
Тимашёвскую стали переезжать многодетные семьи, заботящиеся о воспитании своих детей. Достаточно быстро об
отделившихся верующих узнали власти и стали притеснять их, желающих слушать Бога больше, чем людей.
В январе 1966 года отделённая группа, чувствуя своё
единство со святыми, желающими идти евангельским путём, написала в правительство ходатайство о съезде представителей общин ЕХБ.
В это время в СССР ужесточилась религиозная политика. 18 марта 1966 года по инициативе председателя КГБ Семичастного, заместителя заведующего Отделом пропаганды
и агитации ЦК КПСС Яковлева и ­заместителя ­заведующего
Отделом административных органов ЦК КПСС Савинкина в
142-ю статью УК РСФСР были внесены поправки. Они ещё

40

Ходатайство тимашёвской общины о съезде

строже ограничивали проведение религиозных собраний,
ужесточали меры наказания за нарушения.
На основании этого документа хозяева дома, в котором
проводилось богослужение, облагались штрафом в 50 рублей (половина средней месячной зарплаты). За повторное
нарушение уже могли осудить на срок до трёх лет.
В начале мая 1966 года тимашёвцы получили от старших служителей короткую записку с призывом выделить
двух-трёх делегатов для ходатайства в центральных органах власти. Цель делегации — попасть на приём к главе
правительства и осветить факты незаконного притеснения
верующих на местах.
Представителями от тимашёвской общины выбрали Григория Костюченко и Татьяну Ворошилову.
Предстоящее мероприятие не выходило у Григория из
головы. Уже подъезжая к Москве, он решил быть предельно осмотрительным: «Мне тридцать один год. У меня семья,
малые дети. А предприятие затевается опасное. Главное —
не попасть в тюрьму... Буду смотреть издали, если вдруг
появится опасность — просто убегу...»
К десяти утра под руководством знающих братьев добрались до здания ЦК КПСС. Григорий с удивлением наблюдал, как вдруг, невесть откуда, собралось много верующих.
Он не ожидал встретить здесь столько единомышленников.
Собралось чуть ли не пятьсот человек!
После того как заявление в Политбюро было подано, из
правительственного здания вышел заведующий приёмной и
сообщил, что по заявленным вопросам следует обращаться в Совет по делам религий. Братья объяснили ему, что
много раз обращались туда и не получили ни одного положительного ответа. Тогда чиновник попросил перейти в
близлежащий переулок и там ожидать ответа.
Целый день прошёл в ожидании. Каждые два часа все
преклоняли колени и молились. Много пели. Такие гимны,
как «За евангельскую веру...» и «Лучшие дни нашей жизни...», ободряли христиан и свидетельствовали окружающим о настроении делегации.

42

Во время уборки довольно узкой улицы, когда дорогу
и тротуар не просто подметали, а мыли, христианам пришлось несладко. Но уходить никто не собирался.
Вечером закончили пост. Братья предложили поужинать. В ближайшем магазине купили продукты и всем раздали скромные бутерброды. На ночлег решили не уезжать,
так как знали, что на следующий день дорога сюда будет
закрыта.
Настала ночь. Московские ночи в мае прохладны. К тому же заморосил дождь. Несмотря ни на что, как-то переночевали.
Наутро ситуация не изменилась. Около одиннадцати часов по рядам прошёл шёпот, что после короткой совместной молитвы все пойдут к зданию ЦК. Когда верующие лавиной двинулись из переулка, наблюдавшие за ситуацией
милиционеры попытались остановить людей, но, видя, что
такой поток остановить невозможно, отступили. Многие неверующие интересовались происходящим, задавали разные
вопросы.
Присматриваясь к обстановке и ощущая дух единства и решимости, Григорий понял, что его позиция, которую он занял ещё в поезде, — неправильная. Чтобы
встать на защиту Божьего дела, нужна конкретность и
верность. Половинчатость неугодна Богу, да и людям она
­неприятна...
Братья снова подали заявление в приёмную и категорично отказались уходить, не получив ответа. Через несколько минут строй солдат отделил верующих от любопытных москвичей. В образовавшийся проход заехала
колонна автобусов. Верующие взялись за руки. Однако
дружинники и милиционеры плотным кольцом обступили
делегацию и начали силой затаскивать всех в автобусы.
Действовали беспощадно. Ударами и рывками разбивали
живой монолит и по одному заталкивали в открытые двери автомобилей.
Когда верующих на площади не осталось, автобусы
двинулись на ипподром. Там братья и сёстры попытались,

43

­насколько это возможно, привести себя в порядок: причёсывались, чистили обувь, кто-то вытирал запёкшуюся кровь.
Затем служители призвали всех к молитве. Звучали короткие проповеди и песни, молодёжь декламировала стихи.
Из окон и с балконов многоэтажных домов, окружавших
территорию ипподрома, жители внимательно слушали речи
людей, вставших в ряды борцов за истину.
Часа через четыре братьев и сестёр снова посадили в
автобусы. Блюстители порядка пообещали отвезти всех на
вокзалы и отправить по домам. Но охрана у дверей вызывала недоверие этим обещаниям. Маршрут следования подтверждал опасения — делегатов привезли в Лефортовскую
тюрьму.
Тюрьма была совершенно пустой после ремонта. Повсюду пахло краской и известью. Ещё до распределения
по камерам все единодушно решили трое суток поститься.
В камеры помещали по четыре человека и выдавали по три
матраса. Кроме как издёвкой, это никак не назовёшь.
— Жить для Иисуса, с Ним умирать, лучшую долю
можно ль желать... — послышалось пение из одной камеры,
и его тут же подхватили обитатели других камер.
Второй куплет пела уже вся тюрьма. Бочкообразность
открытого межэтажного пространства создавала прекрасную акустику, а решётки, нары и тяжёлые двери с кормушками делали этот момент незабываемым. В двери стучали, в кормушки кричали, требуя тишины, но заставить
молчать такой хор было невозможно.
На допросы вызывали по одному. Тех, на кого ещё не
было заведено уголовное дело, через несколько дней отправили по домам.
Во время допроса Григорий понял, что здесь уже известно о его выходе из зарегистрированной церкви. Домой его
отправили вместе с Татьяной Ворошиловой. Милиционер сопроводил их на вокзал и передал под ответственность начальника поезда. Всю дорогу за ними внимательно наблюдал
проводник. Он запрещал без необходимости передвигаться
по вагону и выходить на перрон во время остановок.

44

В Тимашёвск (в этом году станицу переименовали в город) прибыли в воскресенье. Григорий знал, в каком доме
назначено собрание, и с вокзала отправились прямо туда.
— Господи, Ты однажды освободил Петра из темницы, — молился кто-то из сестёр, когда Григорий и Татьяна
неслышно зашли в дом. — Освободи и наших друзей!
Нашёлся и тот, кто не закрыл глаза во время молитвы.
Увидев вошедших, он не удержался:
— Братья и сёстры! Они приехали! Посмотрите, они у
порога стоят!
Со слезами радости церковь благодарила Господа за Его
милосердие, испытывая искреннее желание никогда не сойти с узкого пути, проложенного Самим Христом.
1966 год принёс Григорию немало и радостей, и печалей.
В сентябре Господь благословил его семью новорождённым,
которого назвали Иосифом. В конце года, после семи лет
беспрерывных страданий, умер сын Саша.

П ЕРВЫЙ

СРОК

Ещё

весной 1966 года Григорий перешёл работать в столярную мастерскую, расположенную совсем недалеко от
дома. Как преуспевающего столяра, его нередко посылали
на разные объекты, и он при возможности брал с собой
сыновей, стараясь воспитать их трудолюбивыми, знающими
цену хлеба.
Однажды в мастерскую поступил заказ спроектировать и построить лёгкое помещение для отдыха бахчевников. Григорий заготовил материал, взял инструмент
и отправился устанавливать домик. С ним поехал старший сын.
Работали целый день. Обедали арбузами с душистой
кавказской лепёшкой. Вечером Григория вместе с сыном
повезли на грузовой машине домой. В кузове, перекатываясь на уклонах дороги, ехал дневной заработок — сочные,
аппетитные арбузы.

45

Под радостные возгласы детей арбузами заполнили всё
пространство под двумя кроватями. Остальные сложили на
кухне. Самый большой ненадолго водрузили на стол.
— Какие мы богатые! — хлопали в ладоши дети.
— Богатые, богатые! — улыбаясь, грустно повторяла мать.
Глубокой осенью Григория направили в колхоз заменить
дощатый настил в коровнике. Прибыв на место, он прежде
всего осмотрел настил. Доски были ещё довольно хорошие.
«Зачем же их менять? — подумал он, приступив к работе. — Можно просто заменить несколько проломленных...»
Григорий аккуратно оторвал несколько досок и убедился, что они действительно крепкие и с обратной стороны
выглядят как новые.
— Можно их перевернуть и заново приколотить, они
ещё долго прослужат, — сказал он бригадиру. — А новые
доски пустите на другое дело.
— Отличная идея! — обрадовался тот. — Хорошие доски
всегда пригодятся, а выписать их бывает трудно.
Григорий так и сделал. Несколько испорченных досок
заменил новыми, а остальные просто перевернул и снова
прибил. Получилось хорошо, и бригадир остался доволен.
Григорий уже и забыл об этом деле, как вдруг в самом
начале 1967 года к нему в столярную мастерскую пришёл
следователь. Он сообщил, что возбуждено уголовное дело
по факту мошенничества и хищения колхозного имущества.
Григорий попытался объяснить, что вся работа была согласована с бригадиром, но вскоре понял, что его объяснения напрасны. В ходе допроса, на который его несколько
раз вызывали, принимал участие сотрудник КГБ, который
спрашивал о причинах выхода из регистрации, кто теперь
руководит общиной, для чего он ездил в Москву.
— Разве вы меня по этому вопросу вызвали? Я вам сотый раз объясняю, что не воровал колхозные доски, а вы
опять о своём... — пытался оправдаться Григорий.
Когда он понял, что именно его активность в церкви является причиной возбуждения уголовного дела, он смело
заявил:

46

— Если так, то я готов страдать, даже если в приговоре
будет значиться мошенничество. Иисус Христос тоже был
причислен к злодеям!
Григорий дал подписку о невыезде и ждал, чем кончится дело. Дома они с супругой подолгу стояли на коленях, вверяя себя в руки Всемогущего и испрашивая силы
остаться Ему верными во что бы то ни стало.
Суд был назначен на 22 февраля 1967 года и проходил
в одном из тимашёвских клубов. Верующих в зал не пустили, кроме самых близких родственников. Места заполнили
рабочими, которых сняли с разных производств.
Григория осудили по 93-й статье УК РСФСР: «Хищение
государственного или общественного имущества, совершённое путём мошенничества».
Несмотря на статью, то и дело говорили о религиозной
деятельности подсудимого, а в обвинении, помимо основного, значилось: «Нарушение правил уличного движения в
Москве».
После того как зачитали приговор — один год заключения в лагерях общего режима, — на осуждённого надели
наручники и повели через запасный выход к воронку.
Неподалёку от этого зловещего автомобиля стояла группа христиан, которых не впустили в зал суда. Среди них
был и Серёжа Костюченко. Он твёрдо помнил наказ матери
не плакать и бесконечно повторял фразу, которую обязательно должен сказать отцу в ободрение. И вот отца вывели из клуба. Друзья стали бросать ему цветы, но близко
подойти никто не мог — не подпускала охрана.
Невзначай братья и сёстры отодвинули Серёжу на задний план, и он потерял отца из виду. Но в последний
момент мальчику всё же удалось прорваться вперёд, и он
крикнул:
— Папа! Не унывай, Господь тебя не оставит!
У Григория ёкнуло сердце: «Сын!» Уже при посадке в
воронок он оглянулся и, отыскав глазами Серёжу, улыбнулся ему.
Осуждённого повезли в краснодарскую тюрьму.

47

Был уже вечер, когда Григорий шагнул в полумрак камеры. Возле двери лежало небольшое полотенце. Он переступил через него и остановился между нарами. Негромко
поздоровался. Никто не ответил.
Григорий совсем не знал неписанных тюремных законов,
по которым входящий в камеру должен вытереть ноги о
лежащее полотенце. Да и не стал бы он этого делать, если
бы даже знал.
Около двадцати пяти заключённых лежали на нарах, сидели за столом и сумрачно смотрели на вошедшего. Григорий
настолько был поглощён расставанием с женой, детьми и друзьями, что не придал особого значения недоброжелательным
взглядам со всех сторон. Он огляделся и, найдя свободное место на втором ярусе около двери, решил там разместиться.
— Давно я свежатинки не ел! — раздался из дальнего
угла хриплый голос, который в один миг вернул Григория
к реальности.
Он положил котомку на нары и обернулся:
— Да тут есть нечего. Я слишком худой и костлявый.
Зубы переломать можно...
Со всех сторон послышался одобрительный смешок.
— За что тебя? — после недолгой паузы прозвучал тот
же голос.
Григорий присел на указанное ему место напротив пожилого заключённого и просто рассказал, кто он, почему
здесь. Постепенно зэки окружили новичка плотным кольцом, стали задавать вопросы.
— Можно я спою вам христианскую песню? — спросил
Григорий в наступившей вдруг тишине.
С одобрения любителя свежатины он запел песню о матери. К концу песни некоторые задумчиво опустили голову.
— Спой, брат, ещё, — вздохнул пожилой.
Репертуар у Григория был богатый, и он исполнил несколько задушевных песен.
— Слушайте, братцы, а что, если мы выучим несколько
песен и споём вместе? — оживился Григорий. — Разделимся по голосам и споём. Вот красота будет!

48

Он протестировал неуверенные голоса желающих петь и
разделил их на четыре партии. Несколько мужчин записали под диктовку слова особо понравившейся песни. Григорий пропел каждому голосу соответствующую партию:
— Запомнили? Давайте, поём как получится!
Что это был за хор! Хриплые, грубые, неровные голоса, приученные к отборной брани и крикливым зэковским
песням, пытались вывести нежную мелодию своего первого
христианского гимна.
Лишь только хор пропел первую песню, из соседних камер послышались громкие аплодисменты и крики «Ещё!»,
«Даёшь песню братве!». Попросили охранника открыть кормушки камер, чтобы улучшить слышимость, и вновь зазвучала та же песня, воскрешая в сердце картины забытого
детства, напоминая о теплоте материнской заботы и возвещая о Божьей любви:
Я вспоминаю те дни, когда мать говорила о Боге.
Я не хотел принимать, сердце наполнилось злобой.
«Милый, родной ты мой сын, что хочешь делать — подумай,
Если уйдёшь от меня, то не уйдёшь ты от Бога».

Когда закончили петь, Григорий разделил между сокамерниками продукты, которые передала ему жена сразу
после суда. Так закончился первый день в общей камере.
После завтрака Григорий высказал предположение, что
вечером снова попросят спеть, и предложил разучить ещё
несколько песен, чтобы не разочаровать слушателей. Предложение одобрили. День прошёл в беседах и репетициях.
Вечером хор громогласно спел шесть разных песен.
На третий день, после обеда, в камеру втолкнули нового осуждённого. Это был крепкий молодой человек,
очень уверенный в себе. Ему грозило четырнадцать лет.
Он с ходу начал рассказывать грязные истории, чем привлёк внимание и симпатии чуть ли не всей камеры. Затем парень достал общую тетрадь и многообещающе похлопал по ней рукой:

49

— Тут у меня блатные. Послушайте... — и загорланил
одну из популярных зэковских песен.
Григорий с грустью смотрел, как его дружный хор легко
переключился на грязные напевы.
«Да, это вполне закономерно. Они ведь невозрождённые.
Как хорошо, что мне Бог подарил новую жизнь, которую
я ни на что не променяю», — думал Григорий, с жалостью
слушая выкрики молодого человека.
Вдруг что-то в нём показалось ему знакомым. Григорий сосредоточенно смотрел заключённому в лицо, силясь
вспомнить, где его видел. И тут пришло озарение — Виктор! Это же сын умершей осенью сестры из их церкви!
— Витя! Ты? А ну поди сюда!
— Дядя Гриша! — опешил тот. — Как? Вы что здесь?
— Да вот, дома тебя не поймаешь, а тут ты никуда не
денешься. Вот я и здесь. Маму-то твою мы похоронили.
А ты и не знаешь...
— Как похоронили?
— Да. Не дождалась она тебя, а так хотела... Она много
молилась о тебе.
Виктор со стоном опустился на нары и закрыл лицо руками. Григорий подсел к нему, обнял за плечи и взял из
его рук ставшую теперь ненужной тетрадь.
— Братцы, плохо стало человеку, надо спеть ему нашу
песню о матери... — кивнул Григорий.
Пока мужской хор настраивался на христианскую песню, Григорий разорвал тетрадь на мелкие кусочки и выбросил в парашу.
Спустя неделю, собрав передачу своему любимому, Любовь взяла троих старших детей и отправилась в Краснодар. Подходя к воротам тюрьмы, дети вдруг увидели отца,
который под надзором конвоира ремонтировал теплотрассу.
Вот так встреча! Радости родных не было предела.
По усиленным просьбам с обеих сторон конвоир позволил семье встать неподалёку и негромко разговаривать с
отцом. При этом заключённый не должен прерывать рабо-

50

ту. Когда Григорий сделал всё, что требовалось, его повели
в тюрьму.
Любовь пошла просить свидание. Однако на все просьбы
она слышала один ответ:
— Не положено! Это тюрьма. Повезут в лагерь, там и
посещайте.
Правда, передачу приняли. Любовь уехала с детьми домой, от всей души благодаря Господа за столь необычную
встречу с мужем.
Через пару дней надсмотрщик крикнул, открыв камеру:
— Костюченко! С вещами на выход!
Пришла пора отправляться в колонию. Прощание с сокамерниками оказалось трогательным. Было много благодарностей, пожеланий добра и просто крепких рукопожатий. Григорий вслух помолился, поблагодарил Бога за
товарищей, попросил у Него милости для них и их семей.
Этапировали христианина в исправительно-трудовую
колонию вблизи посёлка Холмский, что в Абинском районе
Краснодарского края. Там уже отбывали свой срок несколько братьев. При первой же встрече Григорий рассказал им
о жизни на свободе, о радостях и переживаниях в общинах.
После этого разговора он долго не мог уснуть, обдумывая
всё, что видел и слышал.
«Что-то невесёлые мои братья, — ворочался узник на
жёсткой постели. — И Евангелия у них до сих пор нет...
Служитель есть, могли бы вечерю Господню совершить, так
нет... Почему?»
Ответ на свои вопросы он получил лишь спустя несколько месяцев. Нечеловеческие нормы труда, постоянное чувство голода, враждебность заключённых и начальства лишало узников последних сил. Усугублялось
состояние и внутренними немощами — христианина незаметно обволакивало уныние, наступала апатия. О, как хорошо в такую минуту услышать голос друга: «Крепись!»
Как хорошо с кем-то искренне помолиться и получить
помощь свыше!
Вспоминая, как ещё в юности наивно мечтал попасть

51

в тюрьму и пострадать за веру, чтобы потом было что
­рассказать друзьям, Григорий невольно вздохнул.
«Суд, цветы, зловонные камеры, общение с заключёнными... — грезил он тогда. — А потом встреча с церковью...»
Лишь спустя годы и уже в заключении он понял, что
давал место гордости в своём сердце. Каялся в этом и сокрушался перед Богом. На самом же деле быть узником за
веру — непросто. Надо вести нешуточную борьбу, и победить возможно, лишь имея верные мотивы.
Как только от Григория пришло письмо с адресом лагеря, Любовь отправилась на свидание. Добраться до Абинска, а тем более — до Холмского, было очень трудно. Детей
решила не брать.
До Краснодара доехала без особых проблем. А дальше...
С двумя большими сумками жена узника добралась до
трассы Краснодар — Новороссийск. Перевалило за полдень.
Любовь уже изрядно устала, но расслабляться было нельзя.
Она не сводила глаз с дороги, на которой довольно редко
появлялись машины. Останавливаться никто не ­хотел.
Стал накрапывать дождь. Женщина уже со слезами
умоляла Господа: «Боже, мне никто не поможет, кроме Тебя! Будь милостив, благослови доехать до лагеря!»
На горизонте показался грузовик с брёвнами. Любовь
подняла руку. Заскрипели тормоза, и автомобиль встал.
— Мы полные, в кабину не можем взять! — услышала
она. — И куда тебя несёт на ночь глядя?!
Из кабины высунулся неприветливый здоровяк.
— К мужу еду, на свидание, — Любовь запыхалась от
спешки и волнения. — В Холмском сидит. Возьмите меня,
пожалуйста, я и в кузове поеду!
— Гм... — мужчина удивлённо кашлянул. — Ладно, полезай! — И хлопнул дверью.
Любовь кинулась за сумками. А тот вдруг вспомнил
о самом главном и опустил стекло:
— Мать, рубль за проезд...
— Да-да! — она поспешно отдала требуемую сумму и
стала взбираться на кузов.

52

До боли в суставах пассажирка цеплялась за что придётся, пока взобралась на самый верх и по мокрым скользким брёвнам пробралась ближе к кабине. Едва успела пристроить сумки, как водитель предупреждающе посигналил
и тронул с места. Напрягая все силы, она старалась крепче
держаться за борт автомобиля и беззвучно вопияла к Господу о благополучии в этой нелёгкой поездке.
Несмотря на весну, дождь был холодным. Бедная женщина промокла до нитки. Неполные шестьдесят километров
казались ей бесконечными. Наконец машина остановилась
у ворот лагеря, куда везли лес для переработки. Любовь
с большим трудом разжала онемевшие пальцы и, скользя
по брёвнам, почти упала с сумками на землю. Но самое печальное было впереди — ей не дали свидания...
Со слезами на глазах Любовь рассказала начальнику,
как трудно добраться в Холмский, но тот остался совершенно безучастным. Даже передачу не принял.
Возвратившись домой, многодетная мать на два месяца
слегла в постель. Последствия сильного переохлаждения
давали о себе знать до самой смерти.

Р УКОПОЛОЖЕНИЕ

И ЖИЗНЬ

В КОНСПИРАЦИИ

В

феврале 1968 года Григорий вернулся из заключения.
Незамедлительно включился в труд, везде и всюду видя
нужду в делателях. Много работы накопилось и дома, дети
требовали особого внимания.
В декабре дружное семейство пополнилось седьмым ребёнком — родилась Лида.
Уполномоченный по делам религий и представители
спецслужб стали более откровенно угрожать верующим репрессиями, если они не возвратятся в зарегистрированную
общину. В конце 1968 года арестовали и осудили на три
года лагерей Татьяну Ворошилову. Её виной была работа с
детьми в тимашёвской церкви.

53

Видя сгущающиеся тучи, Григорий всё же не переставал
ревновать о Божьем деле и спешил успеть сделать как можно больше. В церкви были желающие принять крещение —
и молодёжь, и люди старшего возраста, уверовавшие из
мира. Григорий заговорил об этом с пресвитерами соседних
церквей. Вскоре в Тимашёвск приехали братья Кавказского
совета. Они посоветовали церкви выбрать служителя из своей среды, чтобы он совершал духовные требы. На членском
собрании по недолгом рассуждении церковь единодушно избрала пресвитером Григория Васильевича Костюченко.
В марте 1969 года состоялось рукоположение, которое
совершил член Кавказского совета Степан Иванович Савельев из Баку. Григорий Васильевич воспринял вверенное
ему служение с трепетом и со свойственным ему дерзновением и решимостью.
Первый день июня в тот год для тимашёвцев стал памятным. Праздник Троицы ознаменовался первым крещением, которое впервые совершал Григорий Васильевич.
С тех пор святое водное крещение в этот праздник происходит в общине ежегодно уже более пятидесяти лет.
Партийные работники восприняли крещение молодёжи
очень болезненно. Чуть ли не каждое воскресенье на собрания стали приходить работники горисполкома и милиция.
Угрозами дело не заканчивалось — после каждого богослужения несколько человек непременно облагали штрафами.
Ситуация вокруг Григория Васильевича накалялась, и по
решению членского собрания он ушёл на нелегальное положение.
Вскоре за работу с детьми была арестована и осуждена
на два года лагерей Галина Макущенко. Вслед за ней арестовали проповедников Василия Дрожжина, Даниила Ковалёва, Владимира Кукарцева и Владимира Чепикова. Каждого присудили к трём годам лагерей. К концу 1969 года в
тимашёвской общине насчитывалось шесть узников — две
сестры и четыре брата.
Григорий Васильевич оставался пока на свободе, хотя
и совершал служение в конспиративных условиях. По по-

54

ручению ответственных служителей он трудился в общинах Харьковской области. А работники госбезопасности его
усиленно искали. Однажды он решил заехать домой — уж
очень хотелось повидать семью. Полюбовался спящими
детьми, полушёпотом помолился с женой и огородами неслышно вышел на соседнюю улицу.
Проводив мужа, Любовь Фёдоровна вытерла жгучие
слёзы, закрыла дверь на крючок и легла спать. Но сна не
было. Она встала, преклонила колени и поведала Всевышнему свои тревоги, выплакалась у Его ног и снова легла.
Не успела уснуть, как ей показалось, что кто-то дёрнул
входную дверь. Прислушалась.
Ещё не рассвело. Округа покоилась в тишине, только
где-то далеко кукарекал беспокойный петух. Настороженность не покидала Любовь Фёдоровну. Вот снова послышался шорох. Негромко звякнуло стекло, и так же осторожно брякнул дверной крючок. Скрипнула дверь.
Сомнений не оставалось — кто-то выставил стекло в окне рядом с дверью и, открыв изнутри, вошёл в дом. Откудато пришло спокойствие, дрожь унялась. Любовь Фёдоровна
вышла навстречу неизвестному.
В проёме двери на фоне светлеющего неба стоял человек в форменной фуражке.
«Милиционер! — тревожно ёкнуло сердце. — Неужели
Гришу взяли?..»
— Где муж? — спросил вошедший.
Подозрения о его аресте окончательно развеялись, и она
со смешанным чувством страха и тревоги стала просить у
Господа защиты.
В дом вошли ещё несколько человек и разошлись по
комнатам в поисках хозяина.
— Не пугайте детей! — попыталась остановить их Любовь Фёдоровна, но её грубо отодвинули.
Через несколько мгновений из детской раздался испуганный крик. Мать бросилась утешать плачущих детей. Разочарованные гости удалились, а дети ещё долго не могли
успокоиться от ночного кошмара.

55

В ТОРОЙ

СРОК

В

один из мартовских дней 1970 года здоровье Любови Фёдоровны, ожидающей ребёнка, резко ухудшилось. Доктора
отправили её в краснодарскую больницу. Тревоги Григория Васильевича о семье усугублялись тем, что он не мог
в трудный час быть рядом с женой. Мог только молиться,
надеясь на любящее сердце Небесного Отца. Верный Своим
обещаниям, Господь слышал надеющихся на Него и подарил супругам здорового мальчика Даниила.
Когда состояние счастливой матери улучшилось, ей захотелось сообщить обо всём обеспокоенному мужу. Но как?!
Она знала адрес, на который можно отправить письмо или
телеграмму. Но сделать это незаметно не представлялось
возможным — за всеми членами семьи была установлена
неусыпная слежка. Даже в фойе больницы дежурил милиционер — на случай, если многодетный отец осмелится
проведать супругу.
По приезде домой Любовь Фёдоровна решила попросить
сестру Григория Васильевича, чтобы она заказала переговоры
и сообщила ему о том, что родился сын и что дома всё хорошо.
— Нет, я боюсь, — глотая слёзы, отказывалась Зинаида. — Боюсь, что его арестуют и я буду виновата...
— Не бойся! — упрашивала Любовь Фёдоровна. — За
тобой же никто не следит. Да и вызывать на переговоры
будешь не его. Я дам тебе адрес старичков, никто ни о чём
не догадается.
Зинаида с трудом согласилась.
Так на адрес, который знала только Любовь Фёдоровна,
пришла телеграмма, извещающая о предстоящих переговорах. Конечно, Григорий Васильевич сразу понял, что это
ему надо пойти на переговорный пункт.
«Молодец Люба, хорошо придумала! — обрадовался
он. — Только получилось ли это засекретить? Не воспользуются ли этим моментом работники КГБ?»
Наступило 30 марта. К назначенному времени Григорий
Васильевич отправился на телефонную станцию. Что-то

56

внутри подсказывало, что это может быть ловушка чекистов. Он задумчиво прошёл мимо здания. Потом вернулся,
стараясь понять, есть ли слежка. Наконец зашёл на переговорный пункт и огляделся. В помещении сидели и стояли
обычные люди. Ничего подозрительного.
И всё же на сердце у него было неспокойно.
«Уходи отсюда! Уходи!» — болезненно стучало в висках.
«А если что-то случилось с Любой или с детьми? — останавливал себя Григорий Васильевич. — Как я объясню им
потом своё поведение: „Мне было страшно... я подумал...“
Нет, надо узнать, что происходит дома!»
Подошло назначенное для переговоров время.
— Город Тимашёвск, семнадцатая кабина! — просипел
где-то над головой
динамик.
«Почему
семнадцатая? — снова встревожился
Григорий Васильевич. — Все разговаривают в первых
четырёх кабинах
на первом этаже, а
семнадцатая — на
втором!»
«Беги ­отсюда!» —
настойчиво подсказало что-то внутри,
но он решительно
шагнул на лест­
ницу.
Через несколько
ступенек он остановился и прислушался — всё тихо.
Григорий Васильевич с сестрой
На втором этаЗинаидой
же он поневоле

57

­оглянулся, услышав позади скрип двери. Из какого-то кабинета вышли два милиционера. Когда они подошли, он спокойно посмотрел им в глаза.
— Вы арестованы! — прозвенело в ушах, и руки Григория Васильевича оказались в наручниках.
Любовь Фёдоровна восприняла весть об аресте мужа
стойко, без паники. Но жить без него становилось всё труднее. И не только потому, что дети взрослели и им нужен
был отец, что по нём скучали, что его просто недоставало.
Без него семья была неполноценной! Не хватало самого основного — главы семейства, и эта нехватка переходила в
боль и давала о себе знать постоянно, несмотря ни на что.
Однажды Наташу на пути в школу остановила знакомая
женщина — сестра из зарегистрированной общины.
— Наташа, я хочу тебе что-то сказать, — натянуто
улыбнулась она. — Ты уже взросленькая, многое понимаешь. Вот папа ваш... Снова в тюрьме! Ты думаешь, он
любит вас? Нет! Он вообще о вас забыл! У нас в церкви
тоже есть братья, все служат Богу, и никто в тюрьму не
идёт! Все живут в семьях, о детях заботятся. А ваш папа...
Не любит он вас!
Наташа расплакалась и побежала домой. Мать не знала,
что думать, когда дочь уткнулась в её плечо и долго рыдала, не в силах успокоиться.
— Расскажи, что случилось? Кто тебя обидел?
— Мама, разве папа нас не любит? — всхлипнула наконец дочь. — Это же неправда! Он любит!
Трудно было детскому сердцу вместить великую истину
об узком пути. Нежно гладя дочь по голове, мать сказала:
— Конечно, папа нас любит! И сильно любит. И Господа
он тоже любит. Поэтому не хитрит, не уклоняется от Божьих заповедей. За это и страдает. А страдать за Господа — это честь. Нам так суждено. Поэтому будем терпеть.
Однажды Господь вознаградит нас за все страдания, и мы
будем радоваться...
Наташа притихла. Она верила матери, хотя трудно, ох
как трудно было всё это переносить!

58

Тимашёвский районный народный суд обвинил Григория
Васильевича в умышленном несоблюдении двух статей Уголовного кодекса РСФСР: «Нарушение законов об отделении
церкви от государства и школы от церкви» и «Посягательство
на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов». Особое ударение делалось на то, что под видом исполнения религиозных обрядов причинялся вред здоровью граждан — крещаемые могли заболеть в холодной воде.
В качестве свидетелей на суд вызвали крещённую Григорием Васильевичем молодёжь. К большому разочарованию судей и обвинителей, братья и сёстры вместо ожидаемых показаний свидетельствовали о своей вере и ободряли
служителя:
— Дядя Гриша, крепитесь! Будьте верны Иисусу Христу! Господь с нами!
Потрясая кулаками, блюстители порядка выгнали свидетелей из зала суда.
Требовали свидетельства и от Зинаиды, бывшей Костюченко.
Когда она подошла, Григорий Васильевич встретился с
ней взглядом. Что скажет его сестра? Насколько запугали
её гонители?
В глазах Зинаиды стояли слёзы.
— Да, я ходила в церковь и бросила. Но я очень об этом
жалею. Я обязательно вернусь. Там ничего плохого нет, там
очень хорошо... Гриша, я тебя люблю! Я вернусь!
На этом слове её тоже выгнали из зала.
Приговор, который суд вынес Божьему служителю, был
максимальный по данным статьям УК — пять лет лишения
свободы с отбыванием срока в колонии строгого режима и
конфискацией имущества.
После суда Григория Васильевича увезли в краснодарскую тюрьму.
Один из заключённых, скорее всего по заданию начальства, пытался настроить против него сокамерников.
— Сколько у тебя детей? — зычным голосом спросил он.
— Восьмой родился недавно.

59

— Восьмой? И ты их бросил?! Здесь тебе хоть пайку
дают, а они как должны жить?
Григорий Васильевич не сразу ответил. Сказать, что
жене помогают верующие, — значит дать понять, что он
на них рассчитывает. Сказать, что дети сами о себе как-то
заботятся, — они для этого ещё маленькие...
— Бог о них позаботится, — наконец сказал он уверенно
и спокойно.
— Бог? — взбеленился заключённый. — Он будет кормить твоих детей?!
С ближайших нар послышались возмущённые голоса.
Ситуация накалялась. Напряжение чувствовалось почти
физически.
— Хотите, я расскажу вам одну историю, которая объяснит, на что я надеюсь, — дружелюбным тоном сказал
Григорий Васильевич. — А потом делайте со мной что хотите. Вы Библию не читаете, так я вам расскажу, как Авраам приносил однажды в жертву своего сына Исаака.
Заключённые насторожились. Григорий Васильевич довольно подробно, вкладывая в рассказ отцовские чувства,
поведал удивительную историю жертвы Авраама. Человек
не пожалел сына ради того, чтобы исполнить всё, сказанное
ему Богом. Закончил он повесть вопросом:
— Как вы думаете, злился ли Исаак на Авраама? После
всего, что произошло, хотелось ли ему мстить?
— Вряд ли, — неуверенно проговорил кто-то.
— Это святая история, — вздохнул другой.
— Дальше написано, что Бог Авраама стал Богом Исаака и Богом Иакова. Мне сейчас важно своим примером
воспитать в детях послушание и доверие Богу.
На удивление, все молчали. Григорий Васильевич тоже
замолчал. Потом он спросил у сидевшего рядом:
— У тебя сколько детей?
— Двое.
— Жена ждёт?
— Нет... Подала на развод.
— А у тебя? — спросил он следующего.

60

— Разойдись все! — гаркнул вдруг маститый вор.
Зэки лениво расселись по нарам.
— Будешь каждый вечер нам проповедовать, — кивнул
он Григорию Васильевичу. — Они Писаний не знают. Вразумлять их надо!
Для отбытия срока Григория Васильевича этапировали
в посёлок Тлюстенхабль (Республика Адыгея), в колонию
строгого режима. Условия в лагере действительно были
строгими.
— Костюченко, статья двести двадцать семь. Шестая
режимная бригада! — выкрикнул офицер, когда партия новоприбывших, в которой был и Григорий Васильевич, выстроилась перед бараком.
— Ну вот, только пришёл — и в «режимники» сразу
записали. И где твой Бог? — негромко прокомментировал
объявление стоящий рядом заключённый.
— Не знаю, за что это, — пожал плечами Григорий Васильевич. — Мой Бог не оставит меня и в режимной бригаде.
А про себя он тут же помолился: «Господь, Ты был с Иосифом в тюрьме, с Даниилом в львиной яме, с Павлом и Силой — во внутренней темнице. Будь и со мной в этой шестой
бригаде! Дай мне сил и мудрости остаться верным Тебе».
Доверие Господу никогда ещё никого не подводило. Много раз Григорий Васильевич благодарил Бога за то, что его
определили в режимную бригаду. Там было плохо только
нарушителям и беспредельщикам — запрещалось курить
в бараке, сорить, ругаться, шуметь, опаздывать на работу.
После отбоя требовалась абсолютная тишина. Буквально за
каждое нарушение было прописано наказание.
Григорий Васильевич никаких особых ущемлений от
распорядка не чувствовал. Натиск был с другой стороны —
в течение долгого времени его постоянно вызывали на допросы и беседы, всячески пытались сломить, склонить к
сотрудничеству.
Замполит — молодой самоуверенный человек — после
первой безрезультатной беседы зловеще предупредил:

61

— Я вас всё равно сломлю! В среду проведём диспут.
У меня есть хороший материал...
Через несколько дней замполит, как и обещал, снова вызвал Григория Васильевича. В кабинете он был не
один — за столом сидел начальник оперчасти и дежурный
помощник начальника колонии.
— Проходите, Костюченко, проходите! — с деланным
радушием встретил заключённого хозяин положения. —
Я приготовил здесь наглядные пособия, чтобы доказать, насколько вредна религия, как она унижает человеческое достоинство. И мы послушаем, — кивнул он в сторону своих
коллег, — как это объяснит осуждённый Костюченко. Как
известно, он до сих пор не признал свою вину, с чего, полагаю, ему необходимо начинать путь исправления...
— Показывай, что ты там принёс! — прервал замполита
дежурный офицер.
Тот послушно повернулся к аппарату, стоявшему на тумбочке, и нажал клавишу. Экран зарябило, затем появилось
мутное изображение сцены, происходящей в православном
храме или монастыре. Чёрные одежды, измождённые мрачные лица. В каком-то не священном порыве монахи падали
на землю, неистово били поклоны, целовали иконы...
— Это же безумие! — взвизгнул замполит. — Куда вы
тянете народ?!
— Сохрани меня от такого Господь! Это действительно
похоже на безумие, — спокойно ответил Григорий Васильевич. — Мы такого не признаём.
— Как не признаёте?
— Я не православный.
— Ладно, смотрим дальше.
«Крести! Крести!» — раздались крики с экрана. Люди
бегали по кругу, чем-то хлестали себя, несуразно махали
руками.
— Это что за бешенство? — с отвращением спросил замполит.
— Бог и от такого нас хранил, — ответил Григорий Васильевич.

62

Третья часть киножурнала тоже не имела никакого отношения к христианской вере.
— А кто же вы тогда такой? — не сдавался замполит.
— Вы пытались обвинить меня во всяких мерзостях, но
теперь я спрошу вас: кто вы такой? — взял инициативу
Григорий Васильевич. — Вы атеист?
— Да!
— Значит, вы считаете себя человеком, сознательно воинствующим против Бога, доказывающим, что Его нет?
Оппонент кивнул.
— Чтобы доказать, что Бога нет, вам необходимо хорошо знать Вселенную. Иначе как вы можете утверждать Его
отсутствие? Поэтому: насколько вы знаете Вселенную? на
сто процентов? на восемьдесят? или на шестьдесят?
— О нет!
— На сорок процентов?
— Нет, процентов на пять!
— Вы знаете Вселенную на пять процентов?! А можете
предположить, что действие Бога, Его обитание начинается
за пределами вашего знания?
— Гагарин и Титов были в космосе и никакого Бога не
видели!
— Ну так где они были?
— Как где? Вы что, не знаете?
— Знаю. Даже до Луны не долетели. Только вокруг
Земли несколько витков сделали...
— Ну вот. Это ж достижение какое! Никогда ещё человек в космосе не был!
— Да и делать ему там нечего, — махнул рукой Григорий
Васильевич. — Я вот как представляю себе это событие: живу я в своём доме в Тимашёвске и однажды вышел вечером,
обошёл дом вокруг, по огороду прошёлся, а потом вернулся и
рассказываю жене: «Знаешь, дорогая, где я сейчас был! Если
бы ты знала — о-о-о! где я был!» А она: «Где ж ты был?» И я
рассказываю ей всё! А она: «Пфу-у, что придумал!»
Вот они, Титов и Гагарин ваши. Слетели с нашей планеты и... вокруг огорода... — энергично развёл он руками. —

63

Представьте себе это в масштабе всей Вселенной! В Библии
написано, что Бог обитает в неприступном свете. Апостол
Павел был вознесён до третьего неба. Первое небо — это
наша атмосфера, второе — это безвоздушное пространство,
а третье — Божьи обители. Там церковь будет...
— Ладно, пока хватит, — неуверенно прервал его замполит. — Я приготовлю убедительные научные пособия, и мы
продолжим диалог.
Больше он не беспокоил Григория Васильевича до конца
срока.
В колонии функционировал филиал Краснодарского
проф­техучилища, и заключённым давали возможность получить заочное образование. Григорий Васильевич воспользовался этим, чтобы задокументировать свои профессиональные навыки в работе с деревом. В результате обучения
он получил третий, а потом четвёртый разряд столяраплотника.
Вскоре о его способностях краснодеревщика знало всё
начальство. Первое время тайком друг от друга, а потом
открыто начальники стали пользоваться его услугами. Столы и стулья, двери и окна — работы было много. В течение
всего срока Григорий Васильевич занимался любимым делом, нередко думая: «Сначала хотели меня купить, а потом
сами мне продались!»

Б ЕЗ

ОТЦА

В

дова при живом муже, сироты при живом отце... Кто измерит эту боль, эти потери, кто оценит трудности, выпавшие на долю детей и многодетной матери? Только Небесный Отец! Священное Писание не напрасно называет Бога
Отцом сирот и Судьёй вдов — Он поистине таков. Таким
Он был и для семьи Григория Васильевича.
На строгом режиме заключённому разрешалось отправлять только два письма в месяц. Григорий Васильевич писал очень мелко. Несколько тетрадных листов он отправлял

64

жене, а она сортировала написанное: что ей, что детям, а
что друзьям (им отправляла по почте). Сам он получал писем всё больше и больше — многие верующие, узнав его
адрес, старались написать узнику доброе слово.
Однажды вечером, когда дети увлеклись игрой и начали
сильно шуметь, Любовь Фёдоровна остановила их:
— Хватит баловаться! Теперь беритесь за дело. Завтра
папе письмо буду отправлять. Напишите и вы. Кто письмо,
кто открытку...
Восьмилетняя Надя нахмурила брови: «Мы так хорошо
играли... Надоело мне писать — и в школе, и дома... Ах,
папа! Что ему написать? Надо найти в Библии стих, чтобы
подходящий был... Кто знает, подойдёт или не подойдёт...
Не буду ничего искать! — упрямо тряхнула она косичками. — Открою Библию, поставлю палец на страницу, какой
стих попадётся, тот и напишу».
Она так и сделала. Цветными карандашами старательно переписала текст: «Всё, что продаётся на торгу, ешьте

Семья без отца, 1970 г.

65

без всякого исследования, для спокойствия совести». Ниже
подписала: «С любовью, твоя дочечка Надя». Отнесла маме.
Любовь Фёдоровна прочитала и улыбнулась, но ничего не
сказала, положила в общую стопочку детских писем.
«У меня получилось!» — обрадовалась Надя.
А когда от отца пришёл долгожданный ответ, в нём было несколько строчек лично для Нади: «Дорогая, ты так
утешила меня своим пожеланием! Одна и та же пища в
столовой мне сильно надоела, даже в ларьке одни и те же
продукты, и я стал роптать. Но Господь остановил меня
через твою открытку. Спасибо тебе!»
Вскоре после суда, который постановил конфисковать
имущество осуждённого Костюченко, исполнители приступили к делу. К скромной калитке из штакетника подъехал
новенький ЗИЛ. На него погрузили почти всю мебель: шифоньер, стол, диван и кровати...
Сердце нечестивого не знает жалости. Когда в доме не
осталось ничего сколько-нибудь ценного, чиновники пошли
в сарай. Там, благодаря дружной заботе детей, росла единственная свинья. Убедившись, что больше ничего ценного
нет, человек в погонах брезгливо поморщился, что-то небрежно чиркнул на листке и отдал соответствующее распоряжение.
Евдокия Васильевна Баландина — мать Любови Фёдоровны, приехавшая на помощь дочери, — со слезами просила не забирать вскормленную свинью, но её никто не
слушал. Сердца и умы гонителей оставались чёрствыми и
холодными — их не трогали ни худенькие дети, ни боль и
слёзы в глазах старушки. Несколько рабочих связали визжащее животное, закинули его в кузов грузовика и, громыхнув бортом, уехали.
Облокотившись на забор, пожилая женщина долго смотрела вслед автомобилю, который увёз пропитание любимых внуков, и пыталась успокоиться, старалась простить...
Детям приходилось спать какое-то время на полу. Хорошо, что летом не учились в школе, и отсутствие стола не
так сильно ощущалось. А вот отсутствие кормильца в семье

66

порой чувствовалось особенно остро. В такие моменты вся
надежда матери была только на Всемогущего.
Летним вечером Любовь Фёдоровна накрывала стол к
ужину, не переставая думать, что готовить завтра. Со дня
на день она ждала ежеквартальное содержание, которое
получала от братства. Служение Совета родственников узников было уже хорошо налажено, и семьи узников систематически получали помощь. Но вот случился какой-то
сбой. Любовь Фёдоровна открыла дверцу шкафа и ещё раз
пересмотрела банки и коробочки. Закончилось буквально всё — и крупа, и мука. Картошка на огороде ещё не
­выросла.
Когда дети уснули спокойным сном, мать встала на колени и уже в который раз попросила у Господа милости.
Она не один год училась доверять Богу и знала, что Небесный Отец обязательно о них позаботится.
Рано утром Сергей разбудил Петю, и они стали собираться на рыбалку. Им хотелось проверить, насколько хвалёный ранний клёв отличается от обычного, дневного.
В то утро действительно ловились на редкость крупные
пескари. Ведёрко быстро наполнилось, и мальчики, довольные, прибежали домой. Мать похвалила сыновей, почистила рыбу и тут же пожарила её с яйцами, которые Петя
принёс из курятника. Завтрак получился очень вкусный.
Правда, хлеба было немного и его весь съели.
Любовь Фёдоровна никак не могла придумать, как сварить уху без картошки и у кого занять денег на хлеб. Она
ещё раз помолилась и пришла на кухню.
Вдруг скрипнула калитка, и во двор зашли две сестры
из соседней станицы Красная Нива.
Шумно приветствуя хозяйку и обнимая детей, гости сообщили:
— Любочка, не дождались мы воскресенья, решили сегодня поехать, навестить вас...
Сёстры выложили из своих сумок мешочек с фасолью,
две куриные тушки и одну утиную, по размерам не уступавшую двум курицам. Развязали платок на ведёрке с яйцами.

67

— Это вам! — одна из сестёр аккуратно сунула в карман хозяйке двадцатипятирублёвку. — Очень хочется нам
принять участие в ваших скорбях, поделиться тем, что у
нас есть... Это во имя Господа!
Вместе с детьми взрослые преклонились перед Богом, на
деле проявляющим Свою удивительную любовь. Все плакали. Плакали от радости и умиления.
В те трудные годы большим подспорьем для семьи была
рыбная ловля. Мальчики ходили на протекающую поблизости речушку Кирпили не только с удочкой. Сергей и Петя
понравились некоторым рыбакам, и те стали приглашать
их к себе на помощь — тянуть невод, сортировать рыбу.
Рыбаки знали Григория Васильевича и за работу платили
его сыновьям рыбой — кто сколько унесёт.
Ребята быстро сообразили, как лучше всего транспортировать свой заработок. Самой практичной ёмкостью стали
спортивные штаны. Мальчики связывали штанины, накидывали узел на шею и, держа за пояс, словно в мешок,
складывали рыбу. Её помещалось столько, что вполне хватало и пожарить, и уху сварить, и посушить...
Однажды рыбаки рассказали, что за городом, в сторону
Роговской станицы, в запруде спустили воду и в иле ещё
много рыбы. В семье был мотоцикл с коляской, и Сергей с
Петром поехали за рыбой. Бродя по колено в иле, ловили
сазанов руками. Поймали сорок семь штук — получилась
полная коляска!
Когда мальчики заехали во двор, грязные с ног до головы, Любовь Фёдоровна, конечно, не обрадовалась:
— Где вы были? На кого вы похожи?
Вместо ответа Сергей деловито откинул брезент на коляске.
— Ах! — всплеснула мать руками. — Сколько рыбы!
Изолировав служителя от церкви, атеисты не прекращали гонений. Они посещали богослужения с целью помешать молитвам и проповеди и оштрафовать хозяев дома,
где собирались верующие. И всё же Любовь Фёдоровна

68

всегда была готова послужить церкви своим маленьким домом. В воскресенье утром из гостиной выносили мебель,
расставляли чурки, на которые клали доски, застилали их
домоткаными половиками, и лавки готовы! Хоть и в тесноте
и зачастую в духоте проходили богослужения, христиане
ими дорожили.
В конце января 1974 года родился Миша. Он ещё не
чувствовал отсутствия отца, его все любили и ласкали.
Только мать, когда писала письма мужу и рассказывала
отцу о детях, всегда роняла слёзы на исписанный лист.
Большое влияние на детей Григория Васильевича оказывал его близкий друг — Павел Тимофеевич Рытиков.
Они нередко совершали служение душепопечения вместе
и договорились, что в случае ареста оставшийся на свободе будет навещать семью узника. Павел Тимофеевич часто
бывал в Тимашёвске. Он по-отцовски наставлял подрастающих мальчиков и девочек, весело играл с малышами.
Он умел общаться с детьми, и они его любили, доверяли
ему. Когда в братстве стали проводить лагеря для детей
узников (ответственным в этом деле был сам Павел Тимофеевич), он всегда следил за тем, чтобы дети его друга и
соработника обязательно поехали.
29 марта 1975 года Григорий Васильевич освободился из
заключения. Сыну Данику, невольно ставшему виновником
его ареста, исполнилось уже пять лет. С понятием «папа»
он был знаком заочно, имея о нём достаточно смутное представление. Теперь ему пришлось с недоумением постигать
то, что папа — это ещё один член семьи, причём не последней степени важности. Наблюдая, например, как Григорий
Васильевич подрезает деревья, мальчик бежал к матери и
возмущённо жаловался: «Он в саду деревья портит!»
А однажды Григорий Васильевич поручил Иосифу убрать
инструмент в сарае, на что тот спокойно ответил:
— А ты у мамы спросил? Если она скажет, пойду...
Такое неприятие обжигало отцовское сердце, словно
пламя. Однако со временем любовь всё побеждала, и отношения с детьми восстанавливались.

69

Детский лагерь. Павел Тимофеевич в центре

Григорий Васильевич совершает вечерю Господню
после освобождения из заключения, 1975 г.

С КВОЗЬ

БОЛЬ И СЛЁЗЫ

О

свобождённый из мест лишения свободы гражданин имел
право один месяц не работать — отдохнуть, уладить домашние дела. Лица, не работающие на производстве более
четырёх месяцев в году, привлекались к уголовной ответственности по статье «Систематическое занятие бродяжничеством».
Когда Григорий Васильевич стал искать работу, он понял, что никакое предприятие не заинтересовано принимать
человека, имеющего судимость. Прошло больше месяца, и
он стал получать от участкового милиционера предупреждения о необходимости трудоустроиться. И тогда стало ясно, что сотрудники службы безопасности, видя, что он «не
встал на путь исправления», но продолжает активную церковную деятельность, дали предприятиям указание не принимать его на работу.
Когда ситуация начала обостряться, Григорий Васильевич с согласия церкви снова ушёл на нелегальное положение. За его домом по-прежнему усиленно следили наёмные
доносчики. Некоторым соседям даже провели телефон, который в те годы считался большой роскошью. Платой за
такую услугу было информирование о происходящем в доме Костюченко.
Долго Григорий Васильевич не появлялся в Тимашёвске.
Но однажды, посещая некоторые общины в крае, он решил
заглянуть домой. Уж очень соскучился по детям.
Поздним вечером 17 ноября 1977 года он совершенно
неожиданно появился на пороге. Радость выразилась в приглушённом писке девочек, глубоком вздохе жены, широкой
улыбке мальчиков и крепких объятиях с поцелуями. Как
все были счастливы! Смех и слёзы смешались в одно целое.
В доме никто не называл его ни папой, ни по имени, опасаясь подслушивания.
— За нами следят днём и ночью, — в самое ухо прошептала Любовь Фёдоровна. — Тебе надо уходить, не дожидаясь рассвета.

71

Ах, как не хотелось этого никому!
— Петя, проводи его, — кивнула наконец мать, с опаской поглядывая на дверь.
Григорий Васильевич исчез так же быстро, как и по­
явился. Под прикрытием ночи вышли на окраину города в
сторону станицы Брюховецкой. Пете исполнилось уже пятнадцать,
но идти в темноте крадучись было страшновато. Вдохновляло лишь
присутствие отца и сознание, что участвует в
его служении.
— Спасибо, сынок, —
крепко обнял его Григорий Васильевич, когда
они наконец остановились под раскидистым
деревом. — Теперь иди
домой. Утром приедешь
за мной, — он указал
на дом, в котором жили верующие, — и отвезёшь в Брюховецкую
на вокзал.
Петя вернулся домой
совсем другим путём.
Уже не было необходимости скрываться, и он
шёл по улицам. Рано
утром на мотоцикле поехал за отцом. Совсем
не подумал о том, что
наблюдающие за доИнформационный буклет,
издаваемый Советом
мом, конечно же, прородственников узников
следят за ним...

72

Когда выезжали из Тимашёвска, Григорий Васильевич
заметил, что из крайнего переулка вслед за ними выехала
тёмная «Волга». Сразу всё стало ясно, и он мысленно приготовился к аресту. Убегать не было смысла.
Петя не видел машины и спокойно ехал на железнодорожный вокзал. Не доезжая до станицы, мотоцикл неожиданно потерял тягу, двигатель заработал с перебоями.
«Бензин закончился!» — подумал Петя и переключил
топливный кран на «резерв». Несколько раз чихнув, двигатель снова заработал ровно. Уже неподалёку от вокзала
свернули на заправочную станцию.
Едва мотоцикл остановился, тут же подъехала «Волга».
Из автомобиля быстро вышли двое мужчин. Они подошли
к Григорию Васильевичу и взяли его под руки:
— Вы арестованы!
Посадили в машину.
— Езжай за нами, — приказали Пете.
Словно в шоке, он доехал до отделения милиции, но затем понял, что тут ему делать нечего. Отец арестован...
Слёзы у сына текли без удержу. Терзала мысль, что не
уберёг отца. Арестовали прямо на глазах! Как сказать об
этом маме?!

Т РЕТИЙ

СРОК

Пока шло следствие, Григорий Васильевич томился в крас-

нодарской тюрьме. Камера — настоящий клоповник. Война
с кровососами была бесполезной, и заключённые выплёскивали свой гнев на стены: писали раздавленными клопами
самые нелестные высказывания в адрес правительства и
правящей партии. Глядя на эти надписи, Григорий Васильевич думал: «Сколько всяких дел в этом мире творится
ценой человеческой крови и страданий! А для чего лично я
страдаю? Что „пишется“ моей кровью?»
В ожидании суда Божий служитель много думал о
жертве Иисуса Христа.
«Что мои страдания в сравнении с тем, что претерпел

73

Господь?! — умилялся он, чувствуя, как Божественная радость наполняет его сердце. — Совершенно невинный, святой и праведный, Господь Иисус претерпел унижение, побои, плевки в лицо, предательство. Он принял позорную
смерть от Своего творения! И это всё из-за наших грехов!
Всё для того, чтобы вызволить лично меня из греховного
плена!»
Лёжа на жёстких нарах, Григорий Васильевич знал, что
ему грозит новый срок, и по-особому загорался желанием
быть ближе к Господу. Ему хотелось понимать Его, слышать Его голос. «Я готов, Иисус, страдать за Церковь Твою,
страдать за веру и любовь к Тебе. Я вижу, как Ты благ ко
мне, и благодарю за это. Храни меня от уныния. И семью
мою. Проведи нас через эту долину скорби. Только на Твою
помощь надеется моя душа...»
Господь слышал чаяние Своего раба и никогда не оставлял его без поддержки.
Следствие длилось почти три месяца. Прокуратура никак не могла набрать достаточно материала для обвинения
богобоязненного человека. В конце концов осудили на один
год лишения свободы по статье «Систематическое занятие
бродяжничеством или попрошайничеством».
Срок пришлось отбывать в Апшеронской колонии. На
работу определили в столярную мастерскую.
Как-то раз подошёл к Григорию Васильевичу некий
Иван, осуждённый за воровство. Попросил закурить.
— Не курю и тебе не советую.
— Почему не куришь?
— Во-первых, я верующий. А во-вторых, курить вредно.
— В кого веришь?
— В Иисуса Христа!
— Слыхали. У бабушки икона имелась.
— Я верю в живого Бога. О Нём написано в Евангелии.
Иван заинтересовался, какой это живой Бог, и Григорий
Васильевич стал каждый день рассказывать ему о Господе.
— Дай мне Евангелие, — попросил однажды Иван. —
Хочу сам почитать.

74

«Как же быть? — озадачился Григорий Васильевич. —
А если не вернёт? или доложит оперу...»
Ему тут же вспомнился текст, который читал совсем недавно: «Иисус, взяв хлебы и воздав благодарение, раздал
ученикам, а ученики возлежавшим...»
«Как же не поделиться хлебом жизни с тем, кто просит?» — думал он.
— Дам, только читай здесь, в столярке, чтобы не забрали, — сказал Ивану.
Тот не мог расстаться с книгой и через несколько дней
поинтересовался:
— А как ты молишься?
Он жил в другом бараке и не видел, как Григорий Васильевич преклонял колени.
— Когда все уходят в столовую, я остаюсь здесь и молюсь. Если хочешь — оставайся со мной.
Иван согласился и вскоре тоже стал молиться вслух.
— Как нужно поститься? — следующее, что интересовало читающего Евангелие.
Такие беседы приносили назидание и ободряли и самого
Григория Васильевича. Он радовался духовному общению и
молился о покаянии Ивана.
Григорию Васильевичу оставалось два месяца до осво­
бождения, когда на его рабочем месте сделали обыск и
нашли драгоценную книгу. Нарушителя режима содержания сразу же поместили в ШИЗО на пятнадцать суток.
Как только он вышел из изолятора, вызвали в администрацию лагеря.
— Скажите по-честному, сколько людей вы увлекли в
свою секту? — спросил начальник колонии.
Григорий Васильевич посмотрел в глаза сидящему рядом с начальником замполиту и ответил:
— Пусть ваш заместитель скажет, а я не хочу хвалиться.
Замполит тут же стал рассказывать случай, который
произошёл в другом лагере, где отбывали срок шесть христиан. Их представили на комиссию для досрочного освобождения на стройки народного хозяйства. Приехал суд,

75

стали по одному вызывать. На вопрос, осознали ли они своё
преступление, каждый отвечал одно и то же: «Нет, я ни в
чём не виновен, страдаю за истину Божью».
— От них хотели избавиться, — засмеялся начальник
лагеря, — а они отказались от свободы! Ну, а вас я должен
предупредить, что вы освободитесь с административным
надзором. С семи вечера и до пяти утра не имеете права
выходить из дому. В это время вам нельзя появляться ни
на рынке, ни в магазине, ни даже на улице.
— За что же? — огорчился Григорий Васильевич.
— У вас есть нарушения. Пятнадцать суток отбыли за
то, что хранили Евангелие. Вы не стали на путь исправления, и мы имеем право дать надзор.
— И надолго?
— На месте решат.
Начинающаяся осень ещё дышала теплом, но оно никак
не радовало узника. Он брёл из административного корпуса, словно в тумане.
«Что же я за служитель буду, если вернусь из заключения и засяду дома? — думал он. — На собрание нельзя
пойти — надзор. Только в воскресенье утром... А если пойдёшь вечером, то составят акт. Пару раз поймают и снова
сюда же привезут...»
Уныние, словно тина, заволокло сознание, проникло в
самые глубины сердца и угасило дух молитвы.
«Почему так?! — вопияла душа страдальца. — Я претерпел столько страданий ради Господа, зачем же мне ещё
надзор? За что?»
Григорий Васильевич сильно огорчился. Так сильно, что
стал духовно слабеть. Его уныние заметили даже заключённые.
Как-то раз в воскресенье сосед по койке сказал:
— Всё-таки твой Бог несправедливый! И вообще, если
бы Он был, разве позволил бы с тобой так поступить? Ты
один раз отсидел, второй, третий... Ну почему бы не подменить тебя? Может ведь кто-то другой здесь побыть. А тебе
бы пора отдохнуть.

76

Григорий Васильевич удивлённо наморщил лоб: именно
об этом он много думал в последнее время. Он вышел во
двор и долго ходил взад и вперёд вдоль барака. Дьявол не
переставал пускать в него свои ядовитые стрелы, силясь во
что бы то ни стало сломить христианина. Вспомнились старые грехи. Потом вдруг появилось сожаление, что столько
времени отдал труду в церкви.
«Надо пока отстраниться от всех дел. А то едва возвращаюсь из тюрьмы, снова арестовывают. У меня большая
семья, буду сидеть дома и заниматься воспитанием детей».
Ближе к вечеру пришёл Иван.
— Ну и что, Бог милостив? — насмешливым тоном спросил он.
— Конечно! — встрепенулся Григорий Васильевич.
— Почему же Он поставил людей в такие обстоятельства, что они не могут выпутаться из дьявольской сети?
Многие совсем не слышали о спасении и окажутся в аду.
Разве это справедливо?
Григорий Васильевич начал рассказывать ему о Божьем
милосердии, о Его любви, но слова были какие-то сухие,
неживые и не проникали в сердце собеседника.
— Э, нет! Я вижу, ты стал совсем другим, — вдруг заявил Иван. — Ты раньше не так объяснял. Значит, ты меня
обманул?!
Горько было Григорию Васильевичу слышать такой
упрёк. Он старался как-то ободриться, забыть своё горе, но
на это требовалась особая сила, а её как раз и не хватало.
Написать домой о происходящей в нём борьбе он не мог,
цензура такое письмо не пропустит. Узник был отрезан от
всех, и если родные могли почувствовать его переживания,
то только через единственного вестника — Духа Святого.
А давление на душу было ужасное.
Иван ожесточился и безжалостно нападал на своего наставника:
— Что ты сделал со мной? Ты завёл меня в тупик! Я думал, что это истинный путь. Люди знают, что я уверовал,
но я совершенно пустой... Что ты со мной сделал?

77

От его колких слов Григорий Васильевич ещё больше
заунывал. Он стал беспокоиться не только о себе, но и об
Иване. Тот после покаяния был таким радостным, оживлённым. А теперь... Как ему помочь? Осознавать своё бессилие
было очень больно.
Через день-другой Иван опять приступил к Григорию Васильевичу со своими проблемами, но никакие объяснения не
воспринимал. Дошло до того, что служитель стал избегать
Ивана, который уже ни с чем не соглашался и просто грубил.
До конца срока оставалось меньше месяца. Дни тянулись бесконечно долго. Григорий Васильевич не находил
покоя: «На что я теперь годен? Вернусь домой только на
соблазн. „Вот это брат, — будут говорить обо мне, — других
ободрял, наставлял, а сам вернулся сломленным“».
В один из вечеров, когда все ушли в кино, в бараке появился Иван:
— Теперь я вижу, что ты ненастоящий верующий.
Ты — аферист! Ты скрывал это, но я обнаружил твоё подлинное лицо. Что ж, теперь помогай мне. На свободе ты
устроился неплохо, жил за счёт верующих. Они содержат
твою семью. Научи и меня этому, чтобы я, освободившись,
не остался обиженным. Ты ввёл меня в заблуждение, так я
хоть чем-то воспользуюсь от твоей веры... Согласен?
После этих слов Григорий Васильевич вдруг ясно понял,
где он споткнулся. Он дал место сомнениям: правильно ли,
возвращаясь из заключения, снова подвизаться в служении? не следует ли переложить ответственность на другого,
а самому немного отдохнуть? Теперь Григория Васильевича
озарила мысль, что эти тревоги пришли к нему от дьявола.
А он впустил их в своё сердце, и они лишили его духовной
силы и довели до отчаяния.
— Если ты не научишь меня этой афере, я тебя уничтожу! — наступал Иван. — Не только тебе, а и детям твоим
отомщу!
«Что делать? — больно стучало в висках у Григория Васильевича. — Защищать верующих, доказывать, что мы не
жулики и не мошенники, или ждать, когда он меня убьёт?

78

Из-за меня он так поносит Божье имя! Каким соблазном я
послужил для него, это просто ужас!»
От переживаний у Григория Васильевича пересохло во
рту. Говорить было трудно, голова, казалось, вот-вот расколется пополам. Помолиться не было возможности. Хотелось
кричать от невыносимых терзаний, от сознания, что Бог
просто отвернулся.
Неожиданно на сердце пришла светлая мысль: «Уверенно говори, что ты христианин, ведь ты на самом деле Божье дитя!» Григорий Васильевич ухватился за эту мысль и,
глядя Ивану в глаза, решительно сказал:
— Я христианин! Если скажу о себе другое, буду лжецом. Но я — христианин, понимаешь, христианин!
Неожиданная смелость ещё больше озлобила Ивана. Он
готов был броситься на бывшего друга с кулаками, но чтото его удерживало. А Григорий Васильевич вдруг воспрянул духом. Он понял, что силы ада отступили. Только Иван
не отступал.
— Если ты христианин, то сегодня ночью я помогу тебе
перейти в вечность, — в дикой ярости пригрозил он.
— Мне не страшна смерть. Я готов умереть, — уставшим голосом, но совершенно спокойно ответил Григорий
Васильевич.
Стали возвращаться из кино заключённые. Скоро отбой.
Несколько ночей Григорий Васильевич провёл почти без
сна. Сомнений не было, что Иван может осуществить свою
угрозу. На сердце было только одно желание: скорее бы
наступила пятница. В этот день Божьи дети будут с постом молиться об узниках. В ответ на их молитвы Господь
обычно по-особенному укреплял страдальцев.
Григорий Васильевич по-прежнему избегал встреч с
Иваном, даже уходил раньше с работы. Наконец наступила
пятница. Он решил поститься не один день, а трое суток.
В первый же день его сердце наполнилось удивительным
покоем, мысли поменялись — ему приятно было думать о
Господе, Который вникает во все проблемы Своих детей.
Вечером пришёл Иван.

79

— Ты, конечно, не поверишь, — виновато заявил он, —
но я сам не пойму, что со мной происходит. После покаяния
мне было так радостно, так хорошо! Я мечтал, что на свободе у меня появится много друзей... А теперь не нахожу
покоя. Не хотел к тебе подходить, ты же сегодня в посте.
Но не удержался. Скажи, что со мной делается?
Поняв его смущение, Григорий Васильевич увидел тот
же почерк — дьявол и Ивана заарканил в свои сети!
«Боже, Ты начал действовать! Слава Тебе! — возрадовался служитель. — Как хорошо, что есть такое чудесное
средство — молитва и пост!»
— Я пропустил сегодня день поста... — угрюмо произнёс
Иван.
— А я решил и завтра, и послезавтра поститься, — сказал Григорий Васильевич.
— Можно и я с тобой?
— Конечно.
Они пошли к тому дереву, где часто молились вместе.
Какая это была молитва! Оба каялись в духовной слабости, просили у Господа милости и силы. Потом они обнялись, и Иван от всего сердца попросил:
— Прости меня, брат! Прости...
— Я давно простил, — добрая улыбка была ярким доказательством тому. — Я видел эти ужасные нападки дьявола
на тебя и на меня. Адская сила сразила тебя быстрее. А меня поражала по мере того, как я поддавался искушениям.
Пережитое послужит мне великим опытом.
Григорий Васильевич помолчал. Иван не сводил с него
глаз.
— Беда в том, что я допустил сомнение в абсолютной
благости Божьей. Я принимал обвинения дьявола, когда
он напоминал мне то, что было исповедано и прощено.
Я унывал и отчаивался. Сначала не мог разобраться, от
кого исходят злые мысли. Но как только прибегнул к молитве и посту, у меня точно пелена с глаз упала. Я понял, что мои сомнения — это не что иное, как дьявольские искушения.

80

Иван слушал молча. Трудно было ему понять, что происходит в сердце служителя, и он лишь сочувствующе
вздыхал.
К воскресенью Григорий Васильевич оживился — его
сердце наполнилось радостью о том, что совместные молитвы и посты Божьего народа сильны и действенны. Ему всё
стало ясно, не было уже никаких трудностей в принятии
Господней воли. Кошмарные сомнения, которые изводили
его душу, исчезли.
А в понедельник Григория Васильевича вызвали на вахту, только совсем не в тот кабинет, куда обычно вызывают
заключённых.
«Наверно, эту комнату оборудовали для прослушивания
и записи нашей беседы», — огляделся он и с ходу спросил:
— Почему на новом месте, не там, где всегда?
— Так надо, — уклончиво ответил замполит. — Нас никто не должен слышать. Тут из Киева пришла телеграмма
на двух листах. Из других городов тоже присылают. Откуда верующие узнали, что вы освобождаетесь под административный надзор? Как вы смели отправить письмо в
обход цензуры?!
Григорий Васильевич молчал.
— И всё-таки вы заслуживаете надзора.
— Если бы это было справедливо, я не жаловался бы.
Но это — беззаконие!
— Какое беззаконие? У вас есть нарушения! За что сидели пятнадцать суток в ШИЗО?
— Забрали у меня Евангелие. Посадили за то, что не
признался, кто его принёс в лагерь.
— Правильно! Если бы сказал, не наказали бы.
— Верующие не предают друг друга. Предатели нужны только вам. Им вы всё прощаете, даже можете освободить раньше срока. Но лучше незаконно отсидеть в ШИЗО,
чем стать предателем! Я буду писать во все инстанции, что
надзор — беззаконие, и вы должны его снять.
— Нет, не снимем. Это решение комиссии, и отменить
его может только она.

81

С вахты Григорий Васильевич шёл с радостным сердцем. После всего пережитого Бог дал ему победу, и теперь
надзор его не страшил. Он был полон решимости продолжать служение и делать всё, что доверит ему Спаситель.
Наконец освобождение приблизилось вплотную. Осталась одна ночь, и наступит долгожданное 17 ноября 1978 года! Утром к воротам лагеря приедут родные и друзья...
Григорий Васильевич уснул в предвкушении встречи.
Ещё не рассвело. В барак зашли два надзирателя.
Включили свет, стали читать бирки на кроватях. Подошли
к Григорию Васильевичу:
— Вставайте!
— Почему так рано?
— Вы же освобождаетесь! Вставайте!
— Знаю, что освобождаюсь, но почему так рано?
— Вы что, не хотите уходить?
— Хочу. Но почему не так, как все? Ещё только половина пятого!
Надзиратели ушли. Григорий Васильевич продолжал
лежать. Минут через десять пришли другие.
— Вставайте! Сейчас вынесем на матрасе. Не позорьтесь...
Григорию Васильевичу ничего не оставалось делать,
как подчиниться. Грустно было думать о том, что родные
и друзья приедут, а его уже нет... Почти свободный, узник
умылся, помолился. Надзиратели поторапливали и, наконец, чуть ли не под руки повели на вахту.
Выдали грязную, пропитанную табачным дымом одежду, в которой он сидел три месяца под следствием. Григорий Васильевич надеялся, что жена привезёт чистую, но
пришлось смиряться.
В обычном автомобиле освобождающегося узника повезли в отделение милиции города Белореченска. Там сдали
под охрану милиции и приказали дежурному выпустить
заключённого не раньше десяти часов утра.
Друзья и родные, приехавшие к воротам исправительнотрудового учреждения, узнали, что Григория Васильевича

82

Семья с отцом после третьего заключения
(Сергей в армии), 1978 г.

Григорий Васильевич с матерью, Натальей Антоновной

там нет. Любовь Фёдоровна, естественно, встревожилась:
куда дели мужа? От гонителей можно было ожидать самого худшего! Ничего не добившись и не зная, где его искать, поехали домой. Дети, остававшиеся дома, выбежали
навстречу: «Папа приехал!» Но увы, его не было! Вместо
радости — у всех слёзы и волнение.
Только после обеда во дворе появился Григорий Васильевич. Его отпустили в десять часов утра, и он вынужден
был добираться до дома самостоятельно. При встрече волна
счастья вмиг смыла все тревоги, и семья искренне благодарила Господа за благополучие.
На воскресенье церковь запланировала благодарственное богослужение по поводу возвращения пресвитера.
В субботу утром Григория Васильевича вызвали в гор­
исполком.
— Никаких встреч! — в присутствии уполномоченного
по делам религий грозно предупредил работник КГБ. — Если нарушите запрет, снова отправим за решётку!
— Но она всё равно будет, — развёл руками служитель
Божий. — В ваших глазах я преступник, а христиане знают, что мои страдания связаны с верой в Господа, Которому служу неизменно. Они поддерживали меня в молитвах,
не оставляли мою семью в трудный час. Как же теперь
отвернуться от них?!
В воскресенье все подъезды к улице Братской заблокировала милиция и дружинники. Их задачей было не допустить собрания верующих! Проверяли даже поезда, идущие
через Тимашёвск, и, если кого узнавали, силой выводили
из вагона и отправляли обратно.
И всё же около трёхсот человек смогли пройти во двор,
приветствовать узника и в радости прославить Господа.
Погрома не было. Даже обошлось без штрафов, и это стало
свидетельством особой милости Бога.
Во вторник Григорий Васильевич пошёл в горотдел милиции, чтобы встать на административный учёт.
— Вы что, не смотрели справку? — спросил лейтенант,
разворачивая сложенный вчетверо лист.

84

— Что-то не так? — насторожился Григорий Васильевич.
— Вот, видите: штампы перечёркнуты, а внизу написано: «ИСПРАВЛЕННОМУ ВЕРИТЬ».
— И что это означает?
— Что надзор сняли!
— Слава Тебе, Боже! — просиял Григорий Васильевич. — Это ответ на молитвы!
Дома неожиданному известию тоже обрадовались.
— Дорогой Господь, как Ты чуден, как велик и могуществен! — громко молился Григорий Васильевич. — Не
перестану прославлять Тебя! Ты провёл меня через огненные испытания и подарил свободу. Я не жалею, что
страдал за Тебя. Ты многому меня научил в заключении.
Хочу, чтобы и дальше Ты воспитывал во мне глубокое
упование и доверие, чтобы из горнила страданий я вышел
переплавленным, чистым, как золото, и верным ­Тебе...

Григорий Васильевич — креститель, 1979 г.

85

С ЕМЬЯ

— ЧАСТЬ ЦЕРКВИ

Начиная с 1976 года Любовь Фёдоровна стала подвизаться

в служении Совета родственников узников. Мать большого
семейства, требующего немало внимания и заботы, она, как
и большинство её сотрудников, вынуждена была заменять
детям отца, безропотно справляясь со всеми жизненными
невзгодами и немощами. После памятной поездки к мужу
под дождём на брёвнах она часто болела, но расслабляться
себе не позволяла.
Поездки на совещания Совета родственников узников и
посещение семьей узников по всему объединению сильно
утомляли, но оставлять служение Любовь Фёдоровна не намеревалась. Большое напряжение создавали слежки. В пути нужно было зорко наблюдать за тем, чтобы не привести

Совет родственников узников, 1979 г. Слева направо: верхний ряд: У. С. Германюк, Н. С. Скорнякова, А. Т. Бондарь;
средний ряд: Л. В. Крючкова, В. Г. Хорева, Л. Ф. Костюченко,
Г. Ю. Рытикова, А. А. Сенкевич; нижний ряд: З. Я. Вильчинская, А. Т. Козорезова, С. А. Юдинцева, Л. В. Румачик

86

с собой «хвоста», чтобы документы, которые требовалось
доставить на совещание, не попали в руки чекистов.
Любовь Фёдоровна часто брала в поездки детей, исподволь учила их ориентироваться в чужой местности и соблюдать конспирацию.
— Лида, иди на переднюю площадку, узнай, когда будет
остановка «Школьная», и выходи. Я выйду через заднюю
дверь, — шёпотом инструктировала она девятилетнюю помощницу.
Любовь Фёдоровна всегда заботилась о том, чтобы сведения об узниках и их семьях были правдивы, чтобы описания притеснений и издевательств не были искажены,
чтобы высказывания о беззакониях на местах не унижали
и не оскорбляли гонителей и представителей власти.
После 1981 года, когда Сергей вступил в брак с Ниной
Сигарёвой, дочерью многострадального узника Михаила
Лаврентьевича, Любовь Фёдоровна стала отправлять в поездки невестку или же повзрослевшую Наташу.
В 1980 году Надя закончила школу. Как и всем девушкам в её возрасте, ей хотелось получить профессиональное
образование и зарабатывать на жизнь, помогать родителям
финансами. Однако учиться после школы христианам не
давали — такова была атеистическая программа.
Вручая Наде аттестат и характеристику, завуч с фанатичной ненавистью и злорадством заметила:
— С такими документами ты никуда не поступишь. Разве только в тюрьму, как папенька...
Наде вначале было горько и обидно. Но чувства улеглись, когда она стала думать о христианской судьбе и той
награде, которая ждёт верных Господу. Она знала, что дома тоже много работы — после рождения Павлика в апреле
1980 года Любовь Фёдоровна чувствовала себя плохо.
Вопрос Надиного трудоустройства на удивление решился так же быстро, как и необычно, — работа нашлась, но
совершенно без зарплаты...
В конце лета Надя поехала с молодёжью в Ворошиловград (Луганск) на брак. Улучив момент, она зашла

87

к ­Козорезовым — мать просила передать привет Александре Тимофеевне, а её на браке не оказалось.
После короткого общения хозяйка позвала гостью
посмот­реть огород — как много в этом году помидоров.
— Надя, — полушёпотом сказала Александра Тимофеевна, обтирая крупный аппетитный плод, — у нас большая
нужда в тружениках. Срочно нужна машинистка. Работы
всякой очень много. Если хочешь, пойди потрудись. С ответом не спеши. Подумай хорошо, помолись. С мамой поговори...
Григорий Васильевич в это время был на нелегальном
положении. Любовь Фёдоровна, услышав о Надином желании, заплакала:
— Дочечка, ты не представляешь себе, что это такое...
Я не могу тебе запретить, это Божье дело, но ты понимаешь, чем всё может закончиться?
— Да, мама, понимаю. Но мне хочется послужить Господу! — счастливо сверкнула глазами Надя.
Осенью 1980 года Надя уехала из дому, чтобы помогать
сёстрам в Совете родственников узников. Ей ещё не было восемнадцати лет. Три года она совершала непростое
служение: собирала информацию об узниках и их семьях,
перевозила письма и ходатайства.
Григорий Васильевич продолжал трудиться в нелегальных условиях. Ещё в 1978 году, на одном из совещаний, его
ввели в Совет церквей. С тех пор круг его ответственности
стал гораздо шире. 21 января 1981 года он вместе с Дмитрием Васильевичем Миняковым, который находился во
всесоюзном розыске, ехал в Ростов-на-Дону на совещание
Совета церквей. Вместе с братьями ехала и Любовь Фёдоровна как представитель Совета родственников узников.
Была ночь, когда они подъезжали к Ростову. На посту
ГАИ при въезде в город машину остановили. Из патрульного автомобиля энергично вышли три вооружённых милиционера. Проверив у пассажиров документы, удостоверяющие
личность, они велели водителю — Николаю Вараксе (член
Ростовской церкви) — пересесть в их автомобиль. Вместо

88

него за руль сел милиционер. В сопровождении двух милицейских машин поехали в город.
Дмитрий Васильевич молча жевал свои записи, чтобы они
не стали достоянием чекистов. Потом он шёпотом попросил
Григория Васильевича провести совещание Совета церквей.
На тот момент почти все члены Совета церквей сидели в
тюрьмах, а Геннадий Константинович Крючков находился в
глубокой конспирации. Проводить совещания было поручено
Дмитрию Васильевичу. Но сейчас и его арестуют...
Милиционер зарулил во двор горотдела. Дмитрия Васильевича сразу завели в кабинет начальника, Николая Вараксу через несколько минут отпустили, а супруги Костюченко
должны были ожидать решения начальства в коридоре.
На выходе сидел дежурный. Любовь Фёдоровна везла с
собой ходатайства и заявления, адресованные Совету родственников узников. Они ни в коем случае не должны были
попасть в руки властей.
— Надо срочно избавиться от этих документов, пока нас
не вызвали на допрос! — прошептала она Григорию Васильевичу.
— Да, нас обязательно обыщут, — кивнул он.
«Боже, вразуми, что делать в этой ситуации! — взмолился служитель. — Помоги нам! Мы так беспомощны...»
— Я попрошусь в туалет, — решительно встала Любовь
Фёдоровна.
Она подошла к двери кабинета начальника милиции, в
которую завели Дмитрия Васильевича, и громко постучала.
Вышел милиционер. В ответ на её просьбу он с возмущением ответил:
— Какой вам туалет?! Сидите!
— У меня десять детей, вы уж со мной посчитайтесь! —
настояла она.
Милиционер нехотя вызвал женщину в форме, и та повела Любовь Фёдоровну по длинному коридору.
— Дверь не закрывайте! — строго велела служащая.
— Это же некультурно! — щёлкнула шпингалетом Любовь Фёдоровна.

89

Она сразу же открыла воду, чтобы создать шум, достала из сумочки документы, порвала всё на мелкие кусочки
и спустила в канализацию.
Вернулась Любовь Фёдоровна с довольным видом, и
Григорий Васильевич облегчённо вздохнул.
Время шло, а на сидящих в коридоре супругов никто не
обращал внимания.
— Долго мы будем тут сидеть? — спросила Любовь Фёдоровна проходившего мимо милиционера.
Он ничего не ответил. Выбрав момент, когда в коридоре никого не было, кроме скучающего на входе дежурного,
Григорий Васильевич и Любовь Фёдоровна спокойно вышли
на улицу. Дежурный проводил их равнодушным взглядом.
Они завернули за угол здания и поспешили скрыться среди многоэтажных домов.
Позже стало известно, что своим исчезновением они создали большой переполох в отделении. В ответ на запрос
о личности Костюченко, из Краснодарского следственного
отдела поступило требование арестовать Григория Васильевича. Однако того в коридоре как будто и не было.
Весной 1982 года в Лозовой (Харьковская обл., Украина) планировалось совещание Совета родственников узников. Григорий Васильевич снова находился в заключении,
Надя трудилась в Совете родственников узников.
Любовь Фёдоровна поехала на совещание одна. В Лозовой её встретила Надя и вместе с другими сёстрами,
приехавшими на этой же электричке из Харькова, повела
в дом, где должно проходить совещание.
— Мама, вечером поговорим, — нежно обняла Любовь
Фёдоровну дочь, когда они подошли к калитке. — А сейчас
мне надо снова бежать на вокзал.
Следующий поезд прибыл без опоздания, и Надя с тремя сёстрами поспешила на место совещания. Они были уже
почти у цели, как вдруг Надя, идущая впереди, резко попятилась:
— Милиция!

90

Сёстры тут же развернулись и быстро исчезли в ближайшем переулке.
Надя вышла на улицу с другого конца и издали понаблюдала за происходящим. У калитки стоял автобус, от которого живым коридором выстроились работники милиции.
По этому коридору в автобус проходили сотрудники Совета
родственников узников...
«Там моя мама...» — сжалось от боли сердце.
Пересиливая дрожь в ногах, Надя пошла искать сестёр.
Они уже узнали расписание электропоездов на Харьков и
сидели на скамейке неподалёку от вокзала.
— Надя, нам надо уезжать отсюда, — сказала Наталья
Николаевна Наприенко (жена узника из московской церкви). — А ты оставайся. Понаблюдаешь за обстановкой, всё
узнаешь и сообщишь.
Конечно. По-другому она и не думала.
Вечером Надя отправилась в отделение милиции попросить свидания с матерью.
— Никакой Костюченко у нас нет, — отрезал дежурный,
даже не дослушав девушку до конца.
— Есть, — не отступала она. — Её задержали сегодня
утром. Это моя мама. Мне нужно увидеться с ней.
— Как же ты так быстро узнала? — удивился дежурный, листая журнал.
Боковым зрением Надя увидела, как сидящий в стороне
служащий с большими звёздами на погонах делал дежурному знаки, чтобы он разрешил свидание. Её повели в небольшую комнату.
Надя с трудом сдержала слёзы, когда увидела, как конвой ведёт по коридору дорогого ей человека. Не раз она
видела отца в таком положении, а теперь вот и мать...
В комнату свиданий вошёл тот человек, которого Надя
видела возле дежурного. Она понимала, что нельзя сказать
ни одного слова лишнего — всё будет записано и использовано против матери.
— Павлик заболел, чем его лечить? — первое, что спросила взволнованная дочь.

91

Любовь Фёдоровна вмиг вспомнила двухлетнего сынишку,
которого оставила дома, и поняла, что не о нём сейчас речь.
— Всё делайте так, как учила бабушка, — спокойно ответила она, чувствуя вкус слезы. — Помнишь, что она говорила?
Надя кивнула. Она сразу поняла символику. Болезнь
значит проблема. А бабушкой все называли Лидию Михайловну Винс. Хотя она уже и не была председателем Совета,
но принципы и методы её служения оставались свежими в
памяти у всех сотрудников.
— Как там все остальные? — Любовь Фёдоровна продолжала разговор, настоящий смысл которого могли понять
только они.
— У нас всё нормально. Только вот с вами что-то произошло... Как ты?
— Мы не унываем, — постаралась улыбнуться мать. —
Поём, общаемся.
— Понятно. Мы молимся за вас.
Человек в погонах поднялся. Свидание закончилось.
В этот день, 21 апреля 1982 года, в спецприёмнике лозовского отделения милиции оказались шесть сестёр и один
брат — Юрий Овчаренко (член прохладненской церкви,
Кабардино-Балкария). Ему присудили десять суток ареста.
Серафиме Анатольевне Юдинцевой дали пятнадцать суток, Зинаиде Яковлевне Вильчинской и Любови Фёдоровне
Костюченко — по семь суток. Галине Юрьевне Рытиковой
присудили пять суток. Александру Тимофеевну Козорезову
и Лидию Трофимовну Бондарь посадили в зловонную камеру спецприёмника как бродяг, потому что у них не было
при себе паспорта.

Ч ЕТВЁРТЫЙ

СРОК

О

бычно на совещания Совета родственников узников приезжал кто-то из служителей Совета церквей, чтобы сказать слово назидания, помочь сёстрам в решении сложных

92

вопросов. В совещании, намеченном на апрель 1981 года в
Ростове-на-Дону, должен был участвовать Григорий Васильевич. Появляться в городе, где три месяца назад арестовали Д. В. Минякова и едва не повязали самого Григория
Васильевича, — рискованно. Но вся жизнь на нелегальном
положении — риск.
Они встретились с Любовью Фёдоровной в Краснодаре
на автовокзале.
Любовь Фёдоровна пошла купить билеты на поезд.
В этот момент к Григорию Васильевичу подошли двое крепких мужчин в гражданской одежде и взяли его под руки:
— Вы арестованы!
Любовь Фёдоровна издали увидела, как повели её мужа.
Попрощаться с ним, сказать несколько слов ободрения она
не посмела — при ней были бумаги, предназначенные для
Совета родственников узников. В Ростов она поехала одна.
Итак, 7 апреля 1981 года Григорий Васильевич вновь
переступил тюремный порог.
Когда дверь КПЗ шумно затворилась, он прежде всего
преклонил колени и утешился Божьим присутствием, излив Ему свою душу: «Слава Тебе, Боже, что Ты держишь
жребий мой! Благодарю за то, что гонители не тронули Любу, что она стала свидетелем ареста. Не оставь без милости
мою семью. Благослови церковь и дело, которое я не успел
закончить. А я полностью доверяюсь Тебе. Да будет на всё
Твоя воля, Боже мой!»
Затем он стал обдумывать произошедшее.
«Если Господь допустил арест, значит, так Ему угодно.
Буду и здесь продолжать своё служение — на всяком месте
говорить окружающим о Боге и поступать так, чтобы они
видели во мне Христа». Эти мысли окончательно успокоили
его, и он тихо запел:
— Ты мой Бог святой, я к Тебе стремлюсь, ибо знаю: в
Тебе покой...
По прибытии в краснодарскую тюрьму Григорий Васильевич заболел и попросился в одиночную камеру, чтобы
отдохнуть от табачного дыма.

93

Вначале он радовался одиночеству, много молился, размышлял, пел. В мае планировалось бракосочетание старшего сына. О, как хотелось отцу благословить первенца, порадоваться вместе с ним! Испытывая смешанные чувства,
он старался быть ближе к Господу и принимать от Него
утешение. Сознание, что лишён возможности быть с семьёй
ради Господа, гасило скорбь.
Вскоре дал знать о себе холод — апрельские ночи были
ещё прохладны. Григорий Васильевич с большим трудом
согревался: бегал по камере до изнеможения. Спать почти
не приходилось. Так прошло дней десять.
Перед майскими праздниками, как это всегда делалось
перед длительными выходными, проводилась общая проверка заключённых и обыск камер. Открыли и одиночку.
— А ты почему здесь? — удивился дежурный офицер. — Что, не можешь быть со всеми вместе? Ты случайно
не из обиженных?

Сергей и Нина, 1981 г. (Григорий Васильевич отбывает
четвёртый срок заключения)

94

— Нет.
Его перевели в общую камеру. Как только он вошёл,
посыпались вопросы. В каждой камере есть главный, более
сильный и влиятельный заключённый. Он и ведёт допрос:
— Ну, земляк, с какого этапа прибыл?
— Из спецкамеры. Жду суда.
— Понятно! Ну, рассказывай, за что там сидел?
В спецкамерах обычно сидят «наседки» и «шестёрки»,
то есть те, кто предал кого-то. Они отсиживаются в одиночках, прячась от заключённых, чтобы не убили.
— Посадили, вот и сидел, — пожал плечами Григорий
Васильевич.
— Ты давай прямее! За что? — угрожающе настаивал
главарь. — Отвечай, сколько душ заложил?
— Я христианин. Никого никогда не предавал. Верю в
Бога, и за это уже четвёртый раз в этих местах. А в одиночку сам попросился. У меня начались приступы удушья.
Двенадцать дней там пробыл и немного отдохнул от табачного дыма.
— Ты знаешь Куницу? — спросил главарь.
— Павла Денисовича? Конечно знаю!
Григорий Васильевич тут же вспомнил служителя из
станицы Елизаветинской.
— Я с ним сидел, — задумчиво проговорил главарь и
тут же скомандовал: — Найдите этому человеку самое лучшее место!
Молодого заключённого заставили перейти с нижних
нар наверх. Григорий Васильевич стал отказываться от
предложенного места, но главарь властно заявил:
— Мы тебя уважаем. И ты должен уважать наше решение.
Возражать бесполезно. Такие доброжелательные отношения к верующим, как правило, обнаруживались во многих тюрьмах. Но как только администрация получала определённое распоряжение от работников КГБ, всё радикально
изменялось. Заключённых настраивали против верующих,
обещая им свободу или условно-досрочное освобождение, и

95

они начинали издеваться, нередко зверски избивали христиан. В камере, куда поместили Григория Васильевича, заключённых ещё не обработали, и он много беседовал с ними
о Боге, читал стихи, пел.
Наступил июнь. Камеры в краснодарской тюрьме маленькие, тесные. На улице — жара тридцать пять градусов,
а в помещении — ещё выше. Дышать нечем. Заключённые
задыхались, умываясь собственным потом. Постели не было
никакой — голые нары, на которых вместо досок узкие железные полосы. Ночью пытаться уснуть бесполезно — насекомые жалили беспощадно.
Промаявшись без сна на ржавых нарах, Григорий Васильевич решил перебраться под стол, куда никто обычно
не ложился. Лежать под столом считалось унизительным.
Стол был узкий, намертво забетонированный в пол. Под
ним тесно, но клопов поменьше. Голова оказалась почти
возле двери, из-под которой в небольшую щель поступало
немного воздуха.
Избавившись от насекомых, Григорий Васильевич быстро уснул. Но клопы, к сожалению, нашли его и там!
И только днём, когда кровососы прятались от света, удавалось забыться коротким тревожным сном.
Кормили заключённых здесь прелой капустой. Картофель закончился, крупа — дефицит, а запасов нет — так
поясняли ситуацию возмущающимся заключённым. Люди
были измучены жарой и клопами. Все грязные, голодные.
Чтобы с ними о чём-то поговорить, нужно было выбирать
момент.
— Не хотели бы вы послушать о Боге? — громко спросил однажды Григорий Васильевич.
Некоторые воспротивились, но большинство согласилось.
И он начал рассказывать о Божьей любви.
Григорию Васильевичу приятно было говорить о Господе, о Творце, о Спасителе. Чем больше он говорил о Христе, тем больше укреплялся духовно.
«Не по той ли причине в наших общинах столько слабых и немощных в вере, что мы мало проповедуем Хри-

96

ста?» — задумывался он в минуты затишья.
11 июня 1981 года Ленинский народный суд Краснодара
осудил Григория Васильевича по статье 209.2 УК РСФСР
на два года лишения свободы.
Суд был не показным, проходил скучно. В зале кроме
нескольких местных верующих и жены с двумя детьми никого не было. В отличие от первого и второго судебного
процесса, когда искусственно создавали обвинение, не пускали верующих в зал, заполнив его рабочими с предприятий, в этот раз всё было по-другому. Веяло тоской и безысходностью. Напрашивались мысли о бесполезности борьбы.
Но Григорий Васильевич уже знал, откуда эти мысли и
как с ними бороться. Дорогие сердцу лица жены и детей, в
глазах которых читалась любовь и одобрение, помогли ему
ободриться.
В этот раз отбывать срок его повезли в Воркуту. Путь
пролегал через Волгоградскую пересыльную тюрьму. Здание громадное, нижние этажи расположены глубоко в земле. Потолок в камерах низкий. Стены чёрные, шершавые,
их никто никогда не красил. Канализация не работала. Неподалёку от дверей стояла параша.
В камере, куда вошёл Григорий Васильевич, стоял полумрак. Он прилёг на указанное место, подумав:
«Это пересыльная тюрьма. Здесь буду недолго. Люди все
­ожесточённые. Может, не стоит говорить им о Боге?» Но
сразу же пришла другая мысль: «Нет! Бог меня направил
сюда не для молчания!»
Когда заключённые утихли, будто им не о чем стало
говорить, он спросил:
— Я слышу, что между вами есть убийцы, воры, есть
алкоголики, курящие опиум. А христиане есть среди вас?
Нет, таких никто не знал.
— Ты что, баптист?
— Да!
— Веришь в Бога?
— Верю! Если бы не верил, то четвёртый раз не попал
бы сюда ни за что. У меня семья большая, я дома нужен.

97

Чтобы вам было понятней, хотите, расскажу, что такое
Пасха?
— Ну давай, рассказывай, послушаем!
Он с удовольствием повествовал об израильском народе,
о его жизни в Египте. Первого вечера как раз было достаточно для этой интересной истории. Слушали внимательно.
Следующим вечером Григорий Васильевич говорил о
Моисее, о выходе израильтян из Египта, о пасхальной ночи, о крови агнца, которой мазали косяки дверей, чтобы
спастись от смерти. Подробно рассказал события, связанные с распятием и смертью Христа. В камере стояла такая
тишина, что можно было говорить вполголоса. После таких
бесед некоторые подходили, чтобы задать глубоко личный
вопрос, томивший душу.
Из Волгограда повезли в Воркуту. Лагерь ОС 34/22, в
котором Григорию Васильевичу предстояло отбывать срок,
находился в десяти километрах от города.
«Почти два года здесь будет моё поле битвы», — думал
Григорий Васильевич, глядя на приземистые бараки и производственную зону за ними. Заключённые в этом лагере
занимались обработкой древесины, и для него быстро нашлась привычная работа.
Приближалось Рождество. Григорий Васильевич пошёл в
штаб выяснить, почему он не получает почту. В очередной
раз выслушав гневную тираду о том, что никаких писем для
него нет и не будет, он уныло вышел на мороз. Он понимал,
что письма есть, и немало. Просто их не отдают. Хотят, чтобы он помучился, поволновался и пошёл на компромисс.
Григорий Васильевич задумчиво вернулся к бараку.
Протоптал себе тропинку в глубоком снегу вдоль стены
и стал ходить туда-сюда, по привычке заложив руки за
спину. Вдруг он обратил внимание на то, что подсознательно поёт песню «Когда одолеют тебя испытанья...».
Ему тут же вспомнились слова апостола Павла: «Буду
петь духом, буду петь и умом». Радуясь, что Дух Святой
наполняет его сердце, он восторженно помолился и вернулся в барак.

98

Когда первый год срока остался позади, Григория Васильевича вызвал начальник лагеря. У него в кабинете находился незнакомец, в котором нетрудно было узнать работника КГБ.
— Ну что, Костюченко, как дела? настроение? — с искусственной улыбкой поинтересовался он.
— Зачем вы меня вызвали? — не принял игры Григорий
Васильевич.
— Мы всегда хотели быть с вами друзьями, — фиктивно расстроился незнакомец. — А вы всё боитесь...
— Не вижу смысла вести диалог на эту тему.
— Напрасно, напрасно. В этом году намечается амнистия в честь шестидесятилетия СССР. У многих есть шанс
выйти на свободу. Вы хорошо работаете, ведёте себя примерно... за исключением религиозной пропаганды, — поправился он, демонстративно заглянув в характеристику, которая лежала на столе.
— Что ж вы молчали о моей хорошей работе, когда меня судили по двести девятой? — засмеялся Григорий Васильевич. — Нет, на амнистию я не буду писать ходатайства.
Я невиновен. Мне церковь поручила служение, освободив
от работы на производстве. Я занимался делом, а вы назвали это бродяжничеством...
Дальнейшие уговоры ничего не дали. Подписать ходатайство об амнистии — значит признать себя виновным и
встать на путь исправления. Естественно, христианин не
мог этого сделать.
Не прошло и недели, как начальник лагеря сообщил, что
фамилия Григория Васильевича появилась в списке претендентов на амнистию. 8 апреля 1982 года по решению
Воркутинского городского народного суда Божий служитель
был освобождён условно-досрочно. Суд постановил отправить Григория Васильевича на стройки народного хозяйства (это самый мягкий вид наказания заключённых, именуемый в народе «химией») в посёлок Усинск (Республика
Коми). До конца срока оставалось одиннадцать месяцев и
двадцать девять дней.

99

« ХИМИЯ »

И ГЛОТОК СВОБОДЫ

У

синск — новый посёлок, основанный в 1966 году на нефтяных и газовых месторождениях. Первые строительные
бригады соорудили здесь несколько деревянных бараковобщежитий, большинство из которых теперь пустовали.
В одном из них поселили Григория Васильевича.
Вскоре в Усинск приехала Любовь Фёдоровна с двумя
детьми. На семейном совете решили не переезжать к отцу,
а только по очереди ездить в гости, так как до конца срока
оставалось меньше года.
Любовь Фёдоровна посещала мужа, каждый раз привозя
с собой кого-либо из детей, которым было очень интересно
посмотреть на северную природу, а также побыть рядом с
отцом, которого мало видели, даже когда он был на свободе.
Условия жизни в Усинске не радовали. Бараки кишели клопами, а тайга — гнусом. Зимой температура воздуха
опускалась очень низко, снега выпадало по самую крышу
барака, так что его приходилось откидывать от окон, чтобы
в помещение проникал свет. Дети долго не выдерживали
этих условий. Особенно трудно было смириться с клопами.
На новогодние праздники к отцу приехала с матерью
Надя. После общения за вечерним чаем, затянувшемся до
глубокой ночи, стали укладываться спать. Наде постелили
матрас прямо на пол — другого места не было.
Тишина установилась ненадолго. Девушка проснулась от
какого-то беспокойства и зуда во всём теле. Поняв, что её
атаковали клопы, она вскрикнула от отвращения.
— Успокойся, дочечка! — засмеялся Григорий Васильевич. — Ничего страшного нет. Это же наши друзья!
— Нет! — брезгливо передёрнулась Надя. — Я не буду
спать на этом матрасе! Мне не нужны такие друзья!
— Ты же говорила, что согласна в тюрьму пойти. Теперь у тебя хорошая возможность подготовиться, — не переставал он подшучивать над страхами дочери.
Григорий Васильевич вынес матрас на улицу и хорошо
вытряхнул его, обвалял в снегу. На этот раз получилось

100

Барак, в котором
жил Григорий
Васильевич

На рабочем месте

Посёлок Усинск

«Не зря я тебя полюбил! Мне очень хорошо с тобой...»

В Усинске, 1983 г.

Друзья и родные в Усинске, 1982 г.

Прощай, Усинск!

Вечеря Господня в неволе

Усинск. У костра. Радость — надёжный спутник,
даже в неволе

­поспать подольше, пока вновь не стали беспокоить насекомые.
Во время завтрака, вспоминая события прошедшей ночи, Надя полушутя-полусерьёзно сказала:
— Насчёт тюрьмы я подумаю, папа. Но боюсь, что не
смогу остаться с вами до Нового года...
В апреле 1983 года Григорий Васильевич вернулся в Тимашёвск. Церковь встретила его торжественно, с любовью.
Его присутствие всегда было желанно не только в семье.
По его простым и поучительным проповедям скучали и
взрослые и дети.
На этот раз ему всё же дали надзор, который он воспринял гораздо спокойнее, соглашаясь с тем, что это допустил Господь.
— Служить Богу мы будем во что бы то ни стало, — говорил он. — А надзор когда-нибудь снимут...
В это время решил жениться Пётр, и счастливый отец
смог лично благословить молодожёнов.

Пётр и Вера, 1983 г.

105

Целый месяц Григория Васильевича никто не тревожил.
Но вот пожаловал участковый.
— Вы знаете, что вам необходимо устроиться на работу? — спросил он с ехидцей.
— Знаю, начальник! — бесхитростно улыбнулся христианин. — Потому и работаю уже целую неделю!
Лицо милиционера вытянулось от недоумения: интересно, кто посмел вопреки указу сверху принять на работу
судимого баптиста?
В Тимашёвске работала бригада строителей, состоявшая
в основном из верующих. Они строили панельные дома и
отделывали их под ключ. Бригадир — Алексей Порфирьевич Спицын, брат из краснодарской церкви, — без проблем
принял Григория Васильевича столяром. График был очень
хороший — неделю работаешь, неделю отдыхаешь. Свободное от работы время Григорий Васильевич использовал
для служения в церкви, для восполнения семейных нужд.
В эту же бригаду устроились и старшие сыновья Григория
Васильевича. Они заменяли отца, когда ему требовалось
уехать по церковным делам.
Трудовая деятельность Григория Васильевича на строительстве домов длилась недолго. Его влекла Божья нива.
— Сколько труда! Сколько труда! А работников так мало... — нередко делился он своими волнениями с Любовью
Фёдоровной.
Однажды его рассказ принял такой оборот:
— Братья предлагают мне оставить работу, чтобы потрудиться в других объединениях. Ты как на это смотришь?
Любовь Фёдоровна протяжно вздохнула:
— Я давно ждала этого вопроса... Если так хочет
­Господь, то я согласна. Видно, такая у нас судьба — жить
без тебя. Хоть дети и подросли, без отца всё равно плохо. Но будем жертвовать ради Господа. А Он не оставит нас.
— Я знал, что ты так скажешь! — обнял Григорий Васильевич свою помощницу. — Не зря я тебя полюбил! Мне
очень хорошо с тобой...

106

Осенью 1983 года Григорий Васильевич проводил старшую дочь Наталью в семейный путь и снова ушёл на нелегальное положение. Многие церкви нуждались в особом
попечении. То тут, то там требовалось решать сложные вопросы, утверждать верующих на пути бескомпромиссного
следования за Христом, готовить братьев к рукоположению.
Этим непростым делом занимались служители Совета церквей, к которым примкнул теперь и Григорий ­Васильевич.
В начале 1984 года Надя сообщила родителям о своём
согласии выйти замуж за Павла Козорезова. Таким образом её служение в Совете родственников узников закончилось, и она вернулась домой готовиться к свадьбе.
Бракосочетание было запланировано на 20 мая в Ворошиловграде.
В первых числах мая жениха вызвали в областное
управление КГБ.
— Чтобы никаких сборищ! Мало того что сам антисоветчик, так ещё нашёл себе такую же... — распалялся кагэбист. — Не дадим провести свадьбу!
Однако жених и невеста оформили лично ему свадебное
приглашение и принесли в кабинет за неделю до свадьбы.
Он не ожидал такой смелости и сразу не нашёл даже что
сказать. Воспользовавшись недоумением начальника, счастливая пара спокойно покинула кабинет.
На бракосочетание собралось около трёхсот человек.
Лишь отцы молодожёнов не могли присутствовать на торжестве: Григорий Васильевич находился на нелегальном положении, Алексей Тимофеевич отбывал срок заключения.
Служение уже началось, когда появилась группа чекистов во главе с начальником КГБ. Мест за столами уже не
было, и Павел попросил друзей накрыть гостям отдельный
стол. Они не отказались от приглашения и внимательно
слушали, наблюдая за происходящим. Во время бракосочетания, когда вдруг начал молиться Григорий Васильевич,
кагэбисты всполошились. Они быстро протиснулись вперёд
и поняли, что молитва записана на плёнку. Так ничем не
помешав верующим, они ушли.

107

Шаг на волю

Первый день в кругу родных. На руках у Любови Фёдоровны
первая внучка. Младший сын Павлик не хочет сидеть на руках у «незнакомого дяди»

Богослужение тимашёвской церкви в доме Лиготкиных,
1983 г.

Богослужение в доме Костюченко, 1983 г.

Михаил и Наталья,
1983 г.

Павел и Надежда,
1984 г.

Летом 1984 года на очередном совещании Совета церквей
обозначилась нужда в решении сложных вопросов в Среднеазиатском объединении. Встал вопрос: кто туда поедет?
Воцарилось неловкое молчание. Всем было ясно, что те,
кто отстаивает вопрос об автономной регистрации (в некоторых общинах он стоял довольно остро), находятся под
влиянием властей. Это значит, что заинтересованные службы быстро узнают о проводимой в церквах работе, которая
не в их интересах. Григорий Васильевич с надеждой смотрел на братьев, надеясь, что кто-то из них согласится на
этот труд.
«Я только что вернулся из заключения, — думал он. —
За мной уже четыре срока. Поехать в Азию... Гонители не
простят этого. Значит, опять срок... Я так устал. Хотя бы
немного побыть на свободе. Пусть поедет тот, кто меньше
сидел. Почему же они молчат?..»
Затянувшуюся паузу аккуратно прервал руководящий
совещанием:
— Ладно, братья. По-видимому, мы пока не готовы. Вернёмся к этому вопросу позже.
Совещание подходило к концу. В заключение, перед молитвой, один из служителей прочитал текст: «Нет никого,
кто оставил бы дом, или братьев, или сестёр, или отца, или
мать, или жену, или детей, или земли, ради Меня и Евангелия, и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений,
во сто крат более...»
Это слово по-особенному коснулось Григория Васи­
льевича.
«Кто оставит... — затрепетало его сердце. — Это акт
доброй воли. Сколько раз меня арестовывали — надевали
наручники и вели... А сейчас стоит вопрос сознательной
жертвы. „Кто оставит...“ Прекрасно понимаю, чем это закончится. Но сейчас стоит вопрос: оставлю я или не оставлю? останусь ли верным обету — умереть для себя и жить
для Господа?»
Когда проповедь закончилась и все встали на колени,
Григорий Васильевич начал молиться:

111

— Господи, прости меня, что я промолчал... Ты предложил мне служение, на которое я себя посвятил. А когда конкретно встал вопрос, я начал думать, ехать или не
ехать. Прости по Своей величайшей милости...
Когда все поднялись на ноги, он твёрдо сказал:
— Братья, я согласен поехать в Среднюю Азию. В надежде на помощь Господа...
В Ташкенте Григорий Васильевич встретился с только
что освободившимся из заключения Иваном Петровичем
Плеттом. Сотрудничество с этим служителем облегчило непростой труд. Ивана Петровича на очередном совещании
Совета церквей утвердили ответственным за Среднеазиатское объединение, и обстановка с Божьей помощью стала
улучшаться.
После поездки по общинам Средней Азии Григорий Васильевич встретился с Геннадием Константиновичем Крючковым и детально рассказал ему о состоянии общин и своём служении в них. Эта встреча была первой и оставила в
его сердце сильное впечатление.
«Сколько мудрости даёт Бог этому служителю! — восхищался Григорий Васильевич. — Это настоящая жемчужина
нашего братства! Не зря Господь хранит его столько лет.
При тотальных слежках только Господу и под силу укрыть
Своего раба от нечестивого и властного ока безбожников».
Вдохновлённый встречей с ответственным служителем,
Григорий Васильевич продолжал трудиться ревностно и самозабвенно.

П ЯТЫЙ

СРОК

Между тем как Божий слуга занимался делами своего Го-

сподина, за его домом велась неусыпная слежка со стороны
органов власти. И не только за домом. Служителя искали
везде и всюду, напористо склоняя христиан сообщать о его
местопребывании.
29 сентября 1984 года Григорий Васильевич прибыл на

112

заседание краевого совета. Его назначили в Краснодаре, в
новой, ещё не обжитой квартире, принадлежащей многодетной семье В. А. Охотина. Надеялись, что этот адрес ещё
не зафиксирован в органах госбезопасности. Но едва началось заседание, как в дверь грубо постучали. Всем стало
ясно, что это не соседи и тем более не братья.
Непрошеных гостей интересовал Костюченко. Когда его
уводили, кто-то из служителей сказал:
— Григорий Васильевич, до встречи в небесах!
Такой безвыходной и мрачной казалась тогда обстановка, что виделся только один выход — смерть. Прощальные
слова брата не раз приходили Григорию Васильевичу на
память, и порой он думал: не пророческие ли они?
В отделении милиции, куда его привезли, работник КГБ
поступил крайне бесчестно, словно за что-то мстил. Когда
у арестованного забрали все ценные вещи — часы, деньги,
документы, чекист взял паспорт и положил себе в карман.
Григорий Васильевич не придал этому особого значения, о
чём впоследствии сильно пожалел.
По дороге в камеру задержанный, заглянув в сопроводительные документы, спросил:
— А паспорт? У меня был ещё паспорт!
— В протоколе не записано никакого паспорта! — раздражённо ответил дежурный. — Вот вы, бродяги, все такие! Сначала всё растеряете, а потом требуете с нас!
Задержанных граждан, не имеющих при себе документа, удостоверяющего личность, определяли на месяц в
спецприёмник, как бродяг. Условия содержания там были
ужасными — невероятная грязь, вши и клопы.
В спецприёмнике Григорий Васильевич написал следующее стихотворение:
Бродяга
Господь послал нас в этот мир
Повсюду сеять Божье слово.
Не сотворять себе кумир,
Но жизнь Христа принять в основу.

113

А что ж твердит нам атеизм?
«Бродяжничать? Нет! Не позволим!
Нам надо строить коммунизм,
Всех тунеядцев прочь изгоним!»
Ну как нам быть, кого же слушать?
Слова Христа иль властей тьмы?
Послушать Бога — власти душат,
Послушать власть — погибнем мы.
Так в каждом сердце долго длится
Борьба за то, кого ж избрать.
Здесь есть опасность ошибиться
И вечность с Богом потерять.
Безбожные в наш век — Христа
Как тунеядца б осудили
И всех апостолов Его
В бродяжничестве обвинили.
Когда нас гонят атеисты,
То так нам Богом суждено.
Но вот нашёлся брат нечистый
И с миром говорит одно:
«Работать надо! Власть — от Бога!
Послушным будь — не будут гнать.
Нас очень мало, а их много,
Зачем же сильных раздражать?»
Так десять слабых стан смутили,
Хотели в бегство обратить.
Но двое храбрых в бой вступили,
Чтоб ложный страх искоренить.
Так было здесь, во все века —
Кто верным был, всегда в изгнанье.

114

А тот, в ком скверная душа, —
В почёте в мире и в собранье.
Настанет день, рассудит Бог,
Кто верным был, а кто лукавил.
Все верные войдут в чертог,
Лукавству ж место там, где дьявол.

Когда личность задержанного, наконец, «выяснили», его
перевели в тюрьму. Григорий Васильевич спросил у следователя, куда делся паспорт.
— Всё здесь, всё на месте, не переживайте.
— Так за что же я просидел месяц в спецприёмнике? —
удивился Григорий Васильевич, зная, что этот месяц в срок
заключения не засчитывается.
— Не знаю, — равнодушно пожал тот плечами.
Во время следствия выяснилось, что КГБ располагало
сведениями о встрече подследственного с Крючковым. С нескрываемой неприязнью следователь напомнил Григорию
Васильевичу также о его деятельности в церквах Среднеазиатского объединения. В обвинении всё это, конечно, не
фигурировало. Ему снова ставили в вину тунеядство.
28 ноября 1984 года районный народный суд Краснодара
приговорил Григория Васильевича к трём годам лишения
свободы с отбыванием срока заключения в колонии строгого режима.
В краснодарской тюрьме Григорий Васильевич был уже
пятый раз. Его узнавало начальство, встречались и знакомые заключённые. Одни удивлялись, другие смеялись и
открыто издевались: «Отец Григорий, ты опять в обороте!
Как же так?! И где твой Бог? Или это та жизнь, которую
только и может Он тебе обеспечить?»
Больно было слышать такие вопросы. Казалось, старая
волна отчаяния вот-вот захлестнёт с головой: «Как я выгляжу в глазах людей? Что они обо мне думают?! Неужели такой удел действительно самый лучший?!» На память

115

пришёл апостол Павел, называющий себя безумным ради
Христа. И Григорий Васильевич смиренно попросил у Всевышнего духовной силы, чтобы в смирении принять свой
жребий.
Отбывать трёхлетний срок отправили в Армавирскую
колонию строгого режима.
Около года Григорий Васильевич работал столяром-­
мебельщиком, выполняя всевозможные спецзаказы. Затем
отношение как начальства, так и многих заключённых к
нему резко изменилось. Причиной тому стал так называемый документальный очерк «Диверсия без динамита», опубликованный в трёх августовских номерах газеты «Советская Кубань».
Автор использовал всё своё мастерство, чтобы всесторонне очернить служителя церкви и многодетного отца.
По распоряжению сверху Григория Васильевича начали
обучать формированию обмотки двигателей домашних бы-

«Советская Кубань». № 187 от 14 августа 1985 г.

116

товых приборов. Для этого требовалось хорошее зрение. Он
на первых порах возражал, не понимая, зачем ему в пятьдесят лет осваивать новую специальность, а потом понял,
что задача оперчасти в лагере — сделать так, чтобы ему
было неудобно и тяжело.
В привычной рутине проходили дни, складываясь в недели, месяцы и годы. Однообразие подавляюще действовало
на заключённых, стирая грани индивидуальности и самобытности. Принципы, образ мыслей и поведение окружающих — всё это тоже оказывало своё влияние, и Григорий
Васильевич понял, что даже духовно сильному требуется
помощь, общение с подобным себе. Преступники группировались по интересам, а верующие были изолированы друг
от друга. Короткие и редкие письма лишь отчасти восполняли нужду в общении. И только Бог, разделяющий общение со Своими детьми посредством Духа Святого, поддерживал узника.

З ЛОКЛЮЧЕНИЕ

Вечером 26 октября 1985 года (была суббота), когда устав-

шие заключённые вернулись в жилую зону, Григория Васильевича вызвал начальник лагеря.
— Костюченко, с вещами на проходную! — велел он. —
Вас помещают в санчасть.
— Зачем? — удивился Григорий Васильевич. — Я ни на
что не жаловался!
— Зато родственники жалуются, верующие ваши. Вы,
мол, больной, а мы не лечим. Вот и решили обследовать вас
и подлечить, если надо.
— Нет, я не жаловался. Жена недавно приезжала на
свидание, о больнице и речи не было...
— Собирайтесь! — отрезал он.
Попасть в санчасть, где условия и питание немного лучше, чем в колонии, было непросто. И вдруг его отправляют
туда чуть ли не насильно! Григорий Васильевич подавил

117

в себе настороженность — возражать в таких случаях не
принято. К тому же полежать в санчасти — какое-то разнообразие в серости будней. Он собрал свои немногие вещи,
свернул постель в узел. Заключённые, узнав о «ходатайствах верующих», с завистью проводили счастливчика из
барака.
В санчасти с приходом Григория Васильевича стали
твориться непонятные вещи. Из палаты на восемь человек
выселили всех больных (хотя санчасть была переполнена),
сделали в ней генеральную уборку, на кровать постелили
белоснежное бельё (удивительно, как оно здесь нашлось!).
Даже цветы поставили на подоконник. В эту палату поместили изумлённого Григория Васильевича.
Заключённые, заглядывая, тоже не могли удержаться:
— Отец Григорий, ты будто иностранец!
В понедельник приехала медицинская комиссия из
Краснодара. Всё пришло в движение: санитары начищали
поверхности, врачи проверяли документацию, как-то реагировали на жалобы пациентов. Начался обход. Комиссия
зашла к Григорию Васильевичу.
— Как ваше здоровье? — поинтересовался дородный
мужчина в халате.
— Слава Богу, у меня всё хорошо. Не знаю, почему я
здесь. Покажите мне жалобу верующих, по которой меня
сюда определили.
— Хорошо, мы вас вызовем, побеседуем, всё выяснится, — успокоили его.
После обеда действительно вызвали в кабинет терапевта. Посадили в кресло, накрытое белой простынёй. Рядом
стоял журнальный столик.
В кабинете находилось два врача, но по шороху в смежной процедурной можно было определить, что там находится третий член комиссии.
Один из врачей добродушно попросил другого:
— Приготовьте-ка нам чаю! — И, повернувшись к Григорию Васильевичу, с улыбкой спросил: — Выпьете с нами
чашечку-другую?

118

— Покажите мне жалобу, кто и о чём ходатайствовал? — напряжённо спросил заключённый.
— Сейчас всё будет, не спешите. Мы люди вольные. Поговорим в простой обстановке. Ну хоть ненадолго почувствуйте себя на свободе! Вы, наверное, устали...
Второй врач принёс ароматный чай. Поставил чашку и
Григорию Васильевичу. Давно забытый аромат сделал своё
дело — Григорию Васильевичу сильно захотелось выпить
горячего настоящего чая! И он сделал несколько глотков...
Больше его память ничего не сохранила.
Очнулся он в палате, в семь часов утра. Лежал в постели одетый. Кружилась голова, во всём теле чувствовалась
слабость и боль — ломота, как после тяжёлой физической
работы. Рядом сидел санитар, тоже из заключённых.
— Что со мной? Почему у меня всё болит? — вяло спросил Григорий Васильевич.
— Оппа! Очнулся! — поднялся санитар. — Хотел бы и я
знать, что с тобой. Тебя же вчера приглашали побеседовать
эти, из комиссии?
— Да, приглашали.
Туман в сознании понемногу рассеивался.
— И что говорили? — поинтересовался санитар.
— Всё обещали: поясним, поясним, но так ничего и не
сказали... — Григорий Васильевич наморщил лоб. — Чай!..
чаю дали выпить.
— Ну вот. Мы ещё в пять часов хотели позвать тебя на
проверку, — понизил голос санитар. — А они как рыкнут:
«Закрой дверь!» Потом на ужин пошли — та же картина. Правда, велели зайти через полчаса. Ну, мы пришли.
У тебя голова не держалась, руки висели. Ноги переставлять не мог. Потащили тебя под руки. Мы ещё посмеялись:
«Какие баптисты дружные! Пробрались под видом врачей
и выпили вместе. И как у них так получилось?!» А потом
вспомнили — у вас ведь не пьют! Стали принюхиваться —
ничего спиртного не слышно. Заговорили с тобой — ты стал
отвечать.
— А что я говорил?

119

— Ну, вроде от тебя требовали, чтобы ты сказал, где
Геннадий находится. Про кассу что-то говорил. С тобой было что-то не то. Чай, говоришь, пили?
Григорий Васильевич с трудом отвернулся к стене. Холодный липкий страх заполнил его душу: «Предатель. Ты
всех предал! Теперь по твоей наводке арестуют Геннадия
Константиновича, а может, и ещё кого-то... Не нужен ты
теперь ни церкви, ни семье... Всё, ты — Иуда, предатель!
Предатель!»
Он отчаянно пытался сопротивляться этой настойчивой
мысли, пробовал молиться, но всё напрасно. Казалось, молитва повисала в воздухе и не достигала даже потолка.
Наконец, превозмогая слабость, Григорий Васильевич
нашёл знакомого безнадзорного и коротко рассказал ему
о своей проблеме, продиктовал адрес и попросил сообщить
родным.
Как только он вернулся в палату, пришли вчерашние
трое вместе с начальником колонии.
— Костюченко, как здоровье? — бодро спросил подполковник.
— Я ничего не буду отвечать при этих людях. Это не
врачи, а кагэбисты!
— Вот видите? Теперь убедились? — глава комиссии
злобно выругался и покрутил пальцем у виска, объясняя,
что у заключённого проблемы с головой. — Его надо обследовать.
Григорий Васильевич понял, что его состояние под действием психотропных веществ при допросе они будут теперь использовать как доказательство его невменяемости.
В конце октября 1985 года Любовь Фёдоровна получила
письмо без обратного адреса.
— Сынок, посмотри, от кого это? — протянула она конверт вошедшему Петру.
Тот достал короткую записку:
— «С вашим отцом проблема... он зомби...»
Любовь Фёдоровна застыла, округлив глаза:

120

— Что это значит?
Собралась вся семья. Все встревожились: что это такое — зомби? кто отправил записку? что с отцом? правда
это или очередная издёвка? Помолились.
— Поеду к Андрею посоветуюсь, — Пётр задумчиво положил конверт в карман.
— Будем надеяться на Божью помощь, — проводила его
Любовь Фёдоровна, вытирая слёзы.
Пётр помчался в соседнюю станицу Калининскую, где
жил его друг и шурин Андрей Антонюк.
Андрей сразу сообразил:
— Мы это не поймём. Надо спросить у тех, кто сидел.
Это на их языке...
— Где же их найти?
— У нас в станице есть, — оживился Андрей. — Помоему, они иногда собираются в конюшне. Конюх тоже
бывший уголовник... Поехали!
На стареньких жигулях братья подъехали к конюшне.
Было уже темно. В сторожке горел свет. Зашли в коридор.
Навстречу выбежала овчарка, спокойно прошла мимо и села у выхода. Пётр оглянулся, она оскалилась. Захочешь
выйти — не даст.
Вышел конюх:
— Ребята, вы что тут? Что вам надо?
— Мы слышали, что здесь собираются мужики. Хотели
поговорить, у нас вопрос есть.
— Мужики?.. Ошибаешься, — с расстановкой, многозначительно произнёс конюх. — Ну, заходите.
За небольшим столом сидело несколько человек. У всех
на лицах настороженность и подозрительность. Руки в наколках.
— Садитесь, — кивнул конюх.
Два человека поднялись и встали сзади.
— Признавайтесь сразу — вы из милиции? Зачем при­
шли?
Пётр понял, что они попали в серьёзную компанию.
Здесь шутить не будут.

121

— Это Антонюк Андрей, а я его зять, Костюченко Пётр.
Антонюков в станице все знали. Они жили там давно.
Отец семейства всем проповедовал, никогда не боялся говорить о Боге. Его все уважали.
— Ребята, это ваше счастье, что мы знаем Антонюков, — казалось, старший даже вздохнул. — Мы верим вам.
Он дал знак стоящим позади гостей, и те тоже присели
возле стола.
— Мой отец отбывает пятый срок за веру в Бога, —
продолжил Пётр.
Уголовники заинтересованно переглянулись.
Пётр достал конверт и передал записку старшему:
— Сегодня пришло вот это письмо. Мы бы хотели
­узнать, что это значит. Может, вы нам поможете?
Осмотрев записку и конверт, главный сказал:
— Ясно немного. Что-то плохо там. Возможно, какие-то
опыты над ним делают. Надо ехать туда и узнавать.
Рано утром, собрав сумку с продуктами на случай, если
получится передать передачу, Любовь Фёдоровна с Петром
и Надеждой поехали в Армавир.
Пётр первым долгом подошёл к одному из надзирателей
и по-дружески попросил у него помощи:
— Отец у меня здесь. Передай письмо, я отблагодарю тебя.
Надзиратель согласился. Через время он вернулся озадаченный:
— Слушай, кому угодно можно, только не этому. Извини, ничего не могу сделать...
Родные встревожились не на шутку. Решили добиваться
встречи с начальником колонии.
Добились. Любовь Фёдоровна зашла в кабинет с дочерью. От двери к столу вела красная ковровая дорожка. За
столом восседал начальник — благородный, симпатичный
человек с добрым лицом и с улыбкой на губах.
Любовь Фёдоровна чувствовала себя плохо, и диалог повела Надя:
— Мы знаем, что произошло с папой. Знаем, что вы с
ним сделали. Мы хотим знать, живой ли он сейчас.

122

Начальник переменился в лице. Перекладывая документы на столе с места на место, он поспешно произнёс:
— Живой! Конечно, живой. С ним всё нормально.
— Не нормально! — мотнула головой Надя. — С ним далеко не нормально.
Надя заявила, что они намерены жаловаться на противоправное отношение к отцу, и назвала инстанции, куда
будут обращаться. Напомнила, что существует Совет родственников узников, через который весь мир будет знать о
происшедшем.
— Мы хотим увидеть папу, узнать, как он чувствует
себя, — закончила она речь, которую начальник выслушал
с ошеломлённым видом.
— Это невозможно. Увидеть его сейчас вы не сможете.
— Тогда позвольте хотя бы голос его услышать!
Он попытался объяснить, что это невозможно, но по неотступности Нади нехотя включил селектор и пригласил
Григория Васильевича.
— Костюченко, тут приехали ваши родственники. Они
очень переживают. Скажите, что вы живой, что у вас всё
нормально.
— Да, я живой, — прозвучал слабый голос дорогого человека. — Живой. Голос мой слышите? Слава Богу, сейчас
живой.
Надя наклонилась через стол к микрофону и крикнула:
— Папа, мы всё знаем! Будем ходатайствовать!
Едва она произнесла эту фразу, как начальник из доброго предупредительного человека превратился в страшного великана. Он мгновенно вырос из-за стола и грубым
голосом закричал, указывая на дверь:
— Пошли вон отсюда! Ходатайствовать! Во-он!
Мать с дочерью поспешно удалились, радуясь, что удалось сказать отцу хоть несколько слов. Начальник громко
возмущался вдогонку, но они его уже не слышали.
Посещение родных и угроза жаловаться не остановила
беззаконников. Цель — сломить Божьего служителя — вела
к новым преступлениям.

123

К Григорию Васильевичу пришёл конвоир и объявил
распоряжение отвезти его в больницу. Заключённый стал
отказываться, и тогда его потащили силой. Он схватился
за столб, мимо которого тащили. Конвоир стал отрывать
непокорного, ударяя по рукам. Это увидели другие заключённые и закричали:
— Что вы делаете? Зачем насилуете человека?!
Стали собираться зэки, и конвоир пригрозил, что за неподчинение полагается ШИЗО.
— Сажайте! — согласился Григорий Васильевич.
Ему надели наручники и увели. Однако в изолятор не
поместили. Вывели из помещения через другую дверь, посадили в машину и под конвоем отправили в усть-лабинскую
больницу для заключённых.
Так Григорий Васильевич оказался в одиночной камере-палате. Переписки с родными, как и любой связи с
внешним миром, его лишили. В таком положении он пробыл пятьдесят один день. Усиленно предлагали подлечить
желудок и печень, но он от всего отказывался:
— Хватит, пролечили меня однажды. Я не просился в
больницу. Лечиться не буду.
Постепенно страх, что он мог предать кого-то из братьев,
стал отступать. Господь утешал Своего раба, который не переставал молитвенно всё взвешивать, проверять своё сердце.
Он был убеждён, что осознанно ничего не говорил недругам
ни о церкви, ни о братстве. Помня, что Господь с искренним поступает искренне, Григорий Васильевич всё больше
успокаивался. Только верой он вышел из той страшной топи
уныния и отчаяния, в которую усиленно толкал его сатана.
Григорий Васильевич стал больше думать об Иисусе
Христе, вспоминать подробности Его жизни на земле, Его
заповеди. Он стал разрабатывать проповеди и беседы на
разные темы — для молодёжи, детей, семейных — и произносить их вслух, представляя, что находится в церкви. Это
сильно ободряло его и утешало.
А враг не успокаивался. После ужина заключённым в
больнице полагалось что-то молочное — кефир или молоко.

124

Однажды перед отбоем, как всегда, послышалось поскрипывание тележки в коридоре. Всё ближе гремели, открываясь и
закрываясь, узкие кормушки. Стучали металлические кружки. Преступная однообразность таких незначительных событий действовала на заключённых удручающе. И они силились её разрушить. Накануне заключённый в одной из камер
просунул в кормушку руку и, пытаясь схватить несколько
кружек, толкнул тележку и опрокинул не один сосуд, лишив
порции и себя, и нескольких заключённых в других камерах.
Последние заимели должника, о чём не преминули заявить
криками, угрозами и перестукиванием по стенам.
В этот знаменательный вечер раздача проходила спокойно. Взяв поданную кружку, Григорий Васильевич поставил её на тумбочку и отошёл к кровати, чтобы помолиться.
После молитвы он задумчиво опустился на постель, совершенно забыв о порции молока.
Бесшумная тень приникла к глазку над кормушкой и
через короткое время мелькнула вновь.
«Что бы это значило?» — обеспокоился Григорий Васильевич.
Ответа долго ждать не пришлось. В коридоре послышались торопливые шаги. В отворившуюся со скрипом дверь в
камеру вошли трое. Одного из гостей Григорий Васильевич
сразу узнал — член комиссии в санчасти! В голове стрелой
мелькнула догадка: «Тот же препарат. Теперь в молоке.
Верный расчёт — сейчас я должен был отключиться, затем допрос в невменяемом состоянии, затем подтверждение
диагноза и психушка».
Один из пришедших присел на край кровати и мягко
спросил:
— Григорий Васильевич, скажите, что такое Совет церквей?
— Отвечать на ваши вопросы я не буду. — Он почувствовал, как несказанный мир наполнил сердце.
— Но вы же в Совете церквей?
— Не ваше дело это, начальник.
Тот резко выпрямился и стал осматривать камеру. Его
взгляд задержался на нетронутой кружке молока.

125

— Приятно было побеседовать с вами. Выздоравливайте. Надеюсь, мы ещё поговорим, — совершенно другим тоном сказал он и поднялся.
Минут через десять в камеру ворвался запыхавшийся
прапорщик. Бросился к тумбочке:
— Это что такое?
— Молоко.
— А почему не выпил?!
— Пей сам! — пожал плечами Григорий Васильевич.
— Не хочешь — вылей в парашу.
— С удовольствием, — подошёл Григорий Васильевич к
бачку.
— Сполосни кружку.
— А чего ты боишься? «Сполосни»! Что у меня тут, лаборатория? Я всё понял, мне Бог открыл их бесчестный
замысел. На этот раз Он не допустил отравления. А в прошлый раз допустил, чтобы разоблачить беззаконные действия кагэбистов.
Схватив кружку, прапорщик выскочил из камеры.
Пользуясь тишиной в больничной камере, Григорий Васильевич много думал о детях, о семье. Как справляется
со всеми невзгодами его любимая? Ведь, можно сказать, в
одиночку воспитывает детей! Четверо старших уже создали свои семьи... Летит время!
Один Бог видел, насколько глубоки переживания отца,
и являл его семье особую благодать. Дети с юности приобщались к церкви, к служению в ней. Семья не нищенствовала — всё необходимое было всегда.
Порой Григорий Васильевич давал волю чувствам, и
тогда в его тетради появлялись стихи...
Детям
Милые детки! Как я доволен,
Что Бог даровал мне такую семью!
Хоть вижу вас редко из-за неволи,
Но духом я с вами ложусь и встаю.

126

Я знаю, и вы меня не забыли,
Хотя и в разлуке мы часто живём.
Особенно старшие очень любили.
За меньших — не знаю, пусть скажут потом...
Заботливым папой я был для вас мало,
Так как в разлуке уже пятый раз.
Но хорошо, что есть милая мама,
Она заменяет и папу для вас.
Мне б очень хотелось побыть ещё с вами.
Так трудно представить, какие вы там...
Не описать того в письмах словами,
Одна есть возможность — дать место мечтам.
Ну ладно, что дети, а там уж и внуки...
Мысль душу терзает: хотя бы взглянуть!
Со стороны кто поймёт эти муки?
Порой одолеют — попробуй уснуть!
А с внуками я поиграться не против,
Сделать весёлую кучу-малу,
Со всей детворой повечерять в охотку
За щедрым столом, если нет — на полу...
Родной и любимой
Ты Богом мне в жизни дана,
Чтоб вместе могли мы идти.
Но остаёшься ты часто одна,
И трудно тебе крест нести.
Вокруг тебя десять детей.
За каждого сердце болит:
Найдут ли путь жизни средь
многих путей?
И дальше... Что жизнь им сулит?

127

Ты часто грустишь и по мне:
Здоров ли? в какой стороне?
Вернётся ль по сроку домой,
Иль срок удлинится вдвойне?
Болезнь посетила тебя
От долгих и тяжких скорбей,
Да ты не жалеешь себя
Для мужа и для детей!
Зато твоя совесть чиста.
И дальше — такою же будь!
Молись, чтобы дети познали Христа!
За внуков, смотри, не забудь!
С тобой мне в служенье легко,
Препятствием ты не была.
И где бы ни был — вблизи, вдалеке —
Спокоен за дом, за дела.

Два Григория (дед с внуком)

128

Осталось немного, родная! Крепись,
Чтоб не упасть под конец.
Коль Господу отдана вся
твоя жизнь —
Получишь в награду венец.
Дорогой церкви
Сижу один в темнице я.
Вверху блестит оконце...
И думаю о вас, друзья,
Родные тимашёвцы!
Я помню, как заря взошла,
Как осветило солнце,
Как пробужденья весть пришла
К нам, братьям-тимашёвцам.
Мы б заблудились навсегда,
Как загнанные овцы,
Но спас Господь всех нас тогда.
Ликуйте, тимашёвцы!
Друзья нас стали посещать
Из Шахт и из Ростова.
А как любили угощать
Их сёстры-тимашёвцы!
Враги пытались разорять
Устои Божьей стройки,
Но Бог дал силы устоять
Друзьям из Тимашёвки.
Не бойтесь! Хоть и мало вас,
Но вы — Христовы овцы!
Над вами зоркий Божий глаз.
Дерзайте, тимашёвцы!

129

Тщательно всё обдумав, Григорий Васильевич решил написать родным и церкви обо всём, что произошло в последнее время. И ещё решил пожаловаться в соответствующие
органы власти на беззаконные действия работников КГБ.
Положил в конверт и несколько своих стихотворений. Когда его повезли наконец из больницы Усть-Лабинска в апшеронскую колонию, он уговорил конвоира сбросить письмо
на перрон, надеясь, что добрые люди поднимут и отправят
его по указанному адресу.
В лагере некоторые заключённые стали расспрашивать,
где он был, что с ним делали. К большой досаде начальства, Григорий Васильевич всё рассказал.
Время шло, а от родных не было никакого ответа, никакого знака, что они получили письмо. Тогда он написал
ещё одно и отправил через бесконвойного. Спустя несколько дней его вызвали на беседу.
В кабинете начальника лагеря сидели два работника из
комитета госбезопасности.
— Не живётся спокойно, Костюченко? — выдохнул один
из них. — Вздумали клеветать на Советскую власть? Детей
настраиваете против государства! Они же вырастут такими
изгоями, как вы!
На столе лежало вскрытое письмо, которое Григорий
Васильевич отправил из лагеря.
— Ваши статьи появились в «Вестнике истины»... Стихи
сочиняете... Зачем унижаете регистрированных?
— Не ваше дело это, начальник! — повёл плечом Григорий Васильевич.
— Это антисоветчина! Новое дело готово! Сто девяностая статья вам светит. Прибавляйте три года, хотя эти
три ещё не отсидели...
— Ну что ж... — сдвинул брови Григорий Васильевич и
вдруг оживлённо спросил: — А где начальник лагеря? Он
ничего не знает, что со мной происходило. Это же беззаконие — разбирать дело заключённого без начальника лагеря!
Или дело отравления всё-таки не его касается, а, как я и
предполагал, некоторых других служб?

130

— Не ваше дело знать, кого что касается... Нам с вами
давно пора прекращать ссориться. Мы же здравомыслящие
люди, надо как-то договариваться. Зачем новое дело заводить? — поменял тактику кагэбист.
— А что с моей стороны требуется?
— Замолчать. Для начала. Не рассказывайте никому об
этом! — ткнул он пальцем в письмо.
— Ну, вы сами виноваты. Вы же со мной это делали!
И я теперь об этом говорю.
— Замолчите! — с нажимом повторил чекист.
— Хорошо, замолчу.
— Правда?
— Да. Только при условии... — Григорий Васильевич
крепко сжал губы.
— Каком? — нетерпеливо поинтересовался другой, всё
время молчавший.
— Если умертвите. Тогда замолчу.
Чекист резко отвернулся к окну и закашлялся, словно
поперхнулся. Его сотрудник озадаченно откинулся на спинку кресла. На его лице играла смесь разочарования и досады, граничащей с яростью.
— Готовьтесь к этапу. Поедете на Магадан. Может, там
одумаетесь. А нет, так по-другому будем разговаривать. —
Едва сдерживая злобу, он указал на дверь.
На душе у Григория Васильевича стало тоскливо. На Колыме он ещё не был, но много слышал об этом страшном месте.
«Господь, Ты же не оставишь меня, правда? — стал он
изливать свою печаль Тому, Кто мог утешить и укрепить
в вере. — Я раб Твой. Поддержи меня, чтобы мне остаться верным Тебе и не сойти с Твоего пути, как бы ни было
трудно. Поддержи и моих родных, и дорогую церковь...»

М АГАДАН

Этап

начался в апреле 1986 года и длился четыре с половиной месяца.

131

Каких только мытарств не пережил Григорий Васильевич за это время! Клопы, вши, грязь, атмосфера насилия
и немыслимых издевательств, теснота «столыпинских» вагонов, сломанные судьбы и опустившиеся, казалось, до самой преисподней души... Всё это выматывало и морально, и
физически. Пришлось побывать в пяти пересыльных тюрьмах, в каждой из которых подолгу задерживали по разным
причинам. Усугублялось положение этапа плохим питанием — хлеб спецвыпечки, баланда, селёдка и никуда не годная вода. Всё вокруг и внутри должно было непрестанно
напоминать заключённому о наказании за содеянное.
Вагонзак, прицепленный к какому-то пассажирскому составу, медленно двигался на восток. В вагоне кто-то плакал,
кто-то угрюмо сосредоточился на своей горестной судьбе,
кто-то срывал досаду на более слабом соседе.
Григорий Васильевич вспомнил песню «По тундре, по
суровой Сибири...».
— Ребята, давайте я вам спою в утешение песню, —
предложил он. — Христианскую песню зэка.
— Спой, отец Григорий... Хоть и щемит душа от твоих
песен, но тоска эта какая-то светлая...
Ехали не по тундре, поэтому Григорий Васильевич импровизировал на ходу:
Из Кубани по просторам Сибири
К Магадану под конвоем везут...
В пересылках тюремных много зла и насилья,
Кормят скудною пищей, иногда и побьют.
В неволе падать духом не будем,
Слово Божье будем сеять везде.
Хоть тяжка наша доля, никогда не забудем,
Что наш Друг и Спаситель нас
не бросит в беде.
Уж скоро пролетит это время,
Не будет тюрем и больших лагерей.

132

Будет путь наш окончен, снимет
Бог наше бремя,
Мы увидим во славе Царя всех царей.

После таких песен атмосфера в купе ненадолго менялась: завязывались непринуждённые беседы, можно было
поговорить о Боге.
В Челябинске Григория Васильевича держали так долго,
что он начал молиться о скорейшей отправке.
В тот день в камеру подселили двоих местных — прямо
из зала суда, с полными сумками продуктов. Познакомились.
— Отец, а ты что такой доходной? — поинтересовался
один.
— Да вот, уже почти три месяца на этапе, и впереди
ещё не знаю сколько. Ослаб слегка.
— Ну, это дело поправимое. Пообедаем? — похлопал он
по сумке. — Нам скоро в общую камеру, а там живо всё
отберут...
— Эт-т точно, — крякнул второй. — Дак лучше святого
на ноги поднять — правое дело. Зачтётся нам там? — поднял он палец вверх и засмеялся.
Однако глаза его не смеялись. Было видно, что за шутками и смешками сокамерников скрывается живой интерес
к незаурядной теме. Она и стала началом долгого задушевного разговора после сытного ужина.
— Костюченко! — раздалось в отворившуюся ранним
утром дверь.
— Несправедливо осуждённый по статье двести девять
часть первая! — почти по уставу отозвался Григорий Васильевич, встав в проходе и заложив руки за спину.
— С вещами на выход! — по-доброму усмехнулся надзиратель.
— Отец, возьми варенье! — подал челябинец поллитровую банку. — Жена варила. Ох, не зря мы с тобой встретились!
Второй молча положил в котомку варёную колбасу и
конфеты.

133

Прощание было трогательным. Григорий Васильевич от
души радовался, что мог указать сокамерникам на Того,
Кто отдал Себя в жертву, чтобы искупить грешников. Радовался также домашним продуктам, которых должно было
хватить надолго.
Перед этапом — личный обыск. Его осуществляли заключённые из хозобслуги, так называемые «шестёрки».
— Высыпай всё на стол! — приказали. — Колбаса? Не
положено! — и бросили в урну. А урна чистенькая, там
мусора не бывает, она и предназначена для продуктов. —
Конфеты? Варенье? Это ж бражку можно делать! Не положено!
Всё забрали.
Сидя в воронке, Григорий Васильевич с грустью думал:
«Господь как будто меня дразнит: то дал, и я радовался.
А теперь забрал... Это так больно!»
«Великое приобретение быть благочестивым и довольным», — озарилось многострадальное сердце тёплым светом
евангельского слова. И Григорий Васильевич воспрянул:
«Я лишился продуктов, но теперь у меня есть возможность
приобрести духовные ценности — благочестие и довольство.
А они легко не даются...»
В этой борьбе родилось стихотворение.
Довольный
Друзья, напомню вам секрет,
В котором ключ к благословенью.
Поймёте вы его иль нет,
Исход — от вашего стремленья.
Довольствоваться тем, что есть, —
Великое приобретенье.
Кто ищет славу, корысть, честь...
Я во Христе нашёл спасенье.
Не нужен сахар, сало, мёд —
Мне дано искреннее сердце,

134

В котором Дух Святой живёт,
В нём для греха закрыты дверцы.
Я в украшенье не нуждаюсь
Ни золотом, ни серебром,
Христовой жизни подражаю,
Душа красуется лишь в Нём.
И почестью не дорожу.
Я во Христе — наследник неба,
А здесь и в тюрьмах просижу
С перловой кашей, с чёрным хлебом.

Стало известно, что основную массу заключённых везут
в Хабаровск. Эта новость обрадовала Григория Васильевича,
и он стал подумывать, что его тоже оставят там. Климат и
условия содержания, по слухам, там лучше, чем в магаданских лагерях. Там в одном из лагерей находился Николай
Ерофеевич Бойко из Одессы. О нём говорили многие заключённые. Появилась слабая надежда встретиться с ним.
В хабаровской пересыльной тюрьме Григория Васильевича продержали долгих двадцать дней. Наконец в числе
девяти заключённых, вызванных на этап, прозвучала и его
фамилия.
— В какой лагерь нас повезут? — тихо спросил у соседа, когда их вели по коридору на выход.
— Лагерь? — удивился тот. — Нас везут в аэропорт!
— Зачем? — не мог понять Григорий Васильевич.
— Потому как в Магадан другой дороги нынче нет, отец.
Только по воздуху!
Лагерь, в котором Григорию Васильевичу предстояло отбыть остаток срока, располагался в посёлке Уптар, в сорока
километрах севернее Магадана. Годом ранее здесь находился Дмитрий Васильевич Миняков, арестованный в Ростове
на глазах у Григория Васильевича.
Здесь уставшему скитальцу предстояло жить немногим
больше года. Связи с родными не было уже четыре ­месяца.

135

Семья всё ещё не знала, куда его отправили. Конечно, все
волновались, ожидая известия. К тому же дочь Вера решала вопрос своего замужества, не имея возможности обсудить его с отцом. Брак, назначенный на конец сентября,
прошёл без него...
Как только появилась возможность написать письмо,
Григорий Васильевич тут же ею воспользовался. По сроку
ему уже полагалось трёхсуточное свидание, и он приложил
к письму пропуск, который для этого требовался.
Любовь Фёдоровна, получив письмо, разрыдалась: мыслимое ли дело — на край света заслали?! Увидятся ли они
ещё на земле?
В это время власти Тимашёвска развернули широкую
травлю на верующих, на семью Костюченко и непосредственно на Любовь Фёдоровну. В начале августа 1986 года
горисполком организовал сход граждан под неординарным

Пётр и Вера, 1986 г. Отец невесты отбывает пятый срок
заключения

136

лозунгом: «Истинное лицо баптистов-раскольников». По докладам и выступлениям на этом сходе в городской газете
под рубрикой «Кто есть кто» опубликовали статью «В паутине лжи и лицемерия».
Докладчики не скупились на грубые выражения, а автор
газетной статьи не пожалел красок, чтобы очернить в глазах горожан честь верующих.
«[...] Всем уже надоело терпеть в своей среде этих
лжепророков, клевещущих на наш общественный строй.
Увещания, просьбы, предупреждения, которые неоднократно им делались, не действуют. Сектанты продолжают незаконную деятельность под личиной безобидных
молений в своём узком кругу. Но тот, кто хотя бы раз
побывал на них, послушал, какому богу они молятся, о
чём говорят, к чему призывают, сразу поймёт социально
опасный характер таких сборищ.

137

Ладно бы сектанты сами сходили с ума, упиваясь проповедями юродствующих «учителей». Страшно то, что
они втягивают в секту малолетних детей, превращают
их в послушные орудия святош, нравственно развращают, прививая с детских лет вражду и ненависть к гуманности и просвещению. [...]
Вот одна из тех, кого пригласили на сход, чтобы послушала мнение народа о противоправной деятельности
секты, — всем известная баптистка Костюченко Любовь
Фёдоровна. Какими только словами она не порочит наш
строй... А мы её терпим, жалеем. Как же — многодетная
мать, нельзя обижать! Она это хорошо уяснила, требует к себе заботы и внимания, пользуется всеми льготами, которые ей предоставляет государство как матери
большого семейства, и тут же, отвернувшись, без зазрения совести клевещет на всех. Это называется плевать в
чистый колодец. [...]
В Тимашёвском РТП работает секретарём-машинисткой Вера Костюченко. По возрасту — молода, по рассуждениям — старуха старухой. Тоже толкует о загробном
мире, в кино и на концерты не ходит, товарищей сторонится, вступление в комсомол считает большим грехом.
[...]»*
Конечно, такое давление со стороны властей требовало
большой стойкости, умения ориентироваться на оценку Господа и в этом находить покой. А тут ещё один удар — мужа
сослали в известные своей суровостью магаданские лагеря!..
Любовь Фёдоровна в бессилии опустилась на кровать и
заплакала.
В дом зашла Надя — проведать маму, которая в последнее время болела всё чаще.
— Мамочка, что с тобой? — удивилась дочь, увидев слёзы. — Письмо от папы получила?
Любовь Фёдоровна показала надорванный конверт:
— Смотри: Магадан написано. Ма-га-дан!
* А. Вилецкий. В паутине лжи и лицемерия \\ Знамя Труда. № 107
(8170). 22 августа 1986. С. 3.

138

— Так это же папа написал! Значит, живой! Мама, Магадан — это всё равно что Армавир! — затараторила дочь. —
Сейчас самолёты летают, за день доберёшься. Успокойся,
пожалуйста! Что он пишет?
Надя стала жадно читать, наслаждаясь знакомым почерком и живостью изложения:
— Мама, так ему свидание положено! — воскликнула
она, дочитав. — Прекрасно! Давай поправляйся скорее, мы
тебя соберём в дорогу!
Любовь Фёдоровна действительно успокоилась. С помощью детей собралась и вместе с Петром отправилась на
край света.
Григорий Васильевич ждал свидания с нетерпением. Напряжение возрастало. Проходили дни, а от родных — ни
слуху ни духу.
Наконец они приехали! Оказалось, что им долго не подтверждали пропуск в Магадан. Скорее всего, причиной тому служил кагэбист Тимашёвского отдела (они знали его),
следующий за матерью с сыном от самого дома. Но Любовь
Фёдоровна не собиралась уступать: пропуск есть, свидание
положено, что ещё надо?
По графику два дня свидания уже прошли (не с той
ли целью их задерживали?!), и остались всего одни сутки!
Совсем недолго, но они могли наконец побыть рядом, вместе помолиться. А как много хотелось сказать друг другу!
Сколько накопилось всего... Хоть и приходилось постоянно
помнить, что стены слышат, общение оказалось сладким.
С огромным облегчением Григорий Васильевич узнал,
что Геннадий Константинович на свободе.
«Значит, я его не предал! — торжествовал узник. — Бог
хранил мои уста, когда я под действием препаратов не мог
себя контролировать! Слава Ему!»
Попрощавшись с женой и сыном, он с сияющим лицом
вернулся в барак. Христианский путь труден, но за ним
наблюдает неусыпное око Того, Кто всё может, Кто вдохновляет Своих последователей и наделяет силой для преодоления трудностей.

139

Свои размышления о верности, так необходимой на христианском пути, Григорий Васильевич записывал в тетрадь
с восторгом:
Верность — не только что веровать в Бога.
Верность есть жертвенность,
стойкость в борьбе.
Верность — прямая на небо дорога.
Кто верен Богу — забыл о себе.
Верность
Верность
Верность
Верность

пред дьяволом не преклоняется,
измены не знает совсем.
Христу одному подчиняется.
другим не заменишь ничем.

Верность у смерти пощады не просит.
Верному боязнь не по пути.
Верный в опасности брата не бросит,
Он также жаждет всех грешных спасти.
Верный с терпением всё переносит,
Верный обиды прощает врагам.
Часто молитвы он к Богу возносит,
Верный как в слове он, так и в делах.
Верность с любовью не разлучается,
Они постоянно в союзе, вдвоём.
Богом служитель такой избирается,
Кто Его любит и верен во всём.
Верный служитель — подарок от Бога.
Как хорошо с ним в общении быть!
Он не боится, что трудностей много,
Занят одним: как Христу угодить.
Верность! Как мало тебя среди братьев!
Но зато много подделки под вид.

140

Кто верность Господу в мире утратил,
Тот в искушениях не устоит.

В Уптаре Григорий Васильевич вначале работал по
специальности — и столяром, и плотником. В административном здании лагеря шёл капитальный ремонт, и задачей плотников было отремонтировать или заменить окна и
двери, кое-где перестелить полы. Когда вездесущие чекисты начали давить на бригадира, требуя выгнать баптиста
из бригады, тот наотрез отказался, утверждая, что бригада в таком случае не сможет закончить объект в срок. Об
этом бригадир с возмущением рассказывал Григорию Васи­
льевичу.
Когда ремонт подошёл к концу, его всё же перевели на
самую тяжёлую работу — грузчиком в цех по изготовлению
шлакоблоков. Шлак, залитый в формы, обжигали в печах.
После того как температура в печи падала, её разгружали. Норма грузчика — девять кубометров блоков в смену.
Горячие блоки вынимали из формы, выносили на улицу и
складывали на поддоны.
Стояла зима. Большие перепады температуры плохо
влияли на организм. У Григория Васильевича стали отекать суставы, и любое движение причиняло боль. К тому
же воспалились почки. Бессонными ночами он не мог найти
такого положения, чтобы хоть немного унять боль.
Работники КГБ, регулярно навещавшие Божьего служителя, намекали, что его положение может враз измениться,
если он согласится на сотрудничество.
В конце концов истощённый организм не выдержал, и
Григория Васильевича в тяжёлом состоянии положили в
больницу. Полное физическое истощение, воспаление суставов и сильные боли в почках — вот чего стоила верность Божьим заповедям и соблюдение библейских принципов.
Когда о болезни узника узнали верующие, начальника колонии буквально завалили ходатайствами. Христиане просили не мучить служителя и оказать ему

141

­ валифицированную медицинскую помощь. После выписки
к
Григорию Васильевичу предложили перейти на более лёгкую работу, но он отказался, беспокоясь о том, чтобы у
властей не появился повод намекать ему на поблажки и
шантажировать этим.
Вожделенное освобождение приближалось. Осталось два
месяца до конца срока, а Григорий Васильевич стал замечать, что за ним усиленно наблюдают. Начальник придирался к нему из-за мелочей.
«Похоже, готовят материал для нового дела, — вспомнил
он неоднократные угрозы чекистов. — Уже не один служитель получил повторный срок, не выходя из лагеря...»
В рабочее время заключённые не имели права находиться в жилой зоне, разве только по особому случаю или с
разрешения начальства. Однажды бригадир отправил Григория Васильевича в барак с каким-то поручением. Там его
уже ждал начальник смены:
— Костюченко, ты почему здесь? Нарушаешь?!
— Начальник, послали меня. Разве за мной водились самоволки?
— Ничего не знаю, не имеешь права здесь быть!
Вечером ему объявили нарушение режима и на несколько суток поместили в штрафной изолятор. Два-три
подобных нарушения служили хорошим поводом, чтобы
возбудить очередное дело либо дать надзор после освобождения.
— Когда освобожусь, зайду в прокуратуру в Магадане и
расскажу, какое беззаконие творит здесь начальство лагеря! Мне будет что рассказать! — пообещал Григорий Васильевич начальнику смены, услышав незаконное обвинение.
Горько было Григорию Васильевичу. Не столько от несправедливости и наказания, сколько от сознания, что
жизнь уходит совсем не на то, на что хотелось бы её растратить...
Худо-бедно, но прошло и это несчастье. Наступил октябрь 1987 года. В последних числах — вожделенный выход на свободу.

142

С радостью и в то же время не без тревоги собирал Григорий Васильевич свои вещи. Заключённые обычно берегут
на день освобождения самую лучшую одежду, хотя и зэковскую. Он тоже переоделся в сбережённую форму, тепло
попрощался с товарищами, отдал им тёплые носки, шерстяную жилетку и меховые рукавицы, которыми обзавёлся
в последнюю зиму. Дождавшись объявления по селектору,
отправился на проходную.
Как он и ожидал, некоторые личные вещи у него забрали, не разрешили выносить из лагеря. Это были тетради
с записями и стихами. Сделали даже личный обыск. Что
искали — трудно сказать, но порвали и шапку, и куртку.
— Одевайся! — бросили наконец вещи на стол.
— Зачем вы порвали одежду? Я не буду такое надевать! — заявил Григорий Васильевич и отошёл от стола в
нательном белье.
Дежурные пошептались между собой, и один пошёл на
склад за комплектом новой формы.
Наконец последняя решётчатая калитка осталась за
спиной.
— Костюченко, освободились? Поздравляю! — шагнул к
нему уже знакомый майор КГБ. — Пройдите со мной! —
кивнул он на стоящую в стороне «Волгу».
«Боже мой! — рухнуло в пропасть сердце. — Помилуй
меня! Я Твой раб. Неужели опять в тюрьму и под следствие?!»
— Хочу попросить, чтобы вы не ехали в город! — взялся за ручку автомобиля майор. — Не мучьте нас жалобами.
Улетайте скорее отсюда! Садитесь, я отвезу вас в аэропорт...
Григорий Васильевич просветлел: «Слава Тебе, Боже
мой!»
Он охотно сел в машину, восхищаясь провидением Господа и Его отцовской заботой.
Перелёт из Магадана в Краснодар обошёлся без происшествий. А в краснодарском аэропорту узника радушно и
любезно встретили родные и друзья.

143

Встреча с семьёй и церковью, 1987 г.

Встреча с сыном

Н АКОНЕЦ

ЗА ЛЮБИМЫМ ДЕЛОМ!

В

самом конце 1980-х годов необратимые процессы, происходящие во всей стране, коснулись и Тимашёвска. Отношение к верующим стало меняться. Идея построить безбожное
социалистическое общество окончательно рухнула. Теперь
многие были готовы признать существование и важность
духовного мира, а некоторые даже соглашались послушать,
что об этом говорит Сам Господь Бог.
Для проповеди Евангелия тимашёвская церковь три
раза устанавливала в городе палатку вместимостью до семисот человек, организовывала евангелизацию в кинотеатре. Желающих послушать всегда было много. Благовестники ездили и по станицам края, проповедовали просто на
улицах, в парках. Многие люди обретали покой и мир в
покаянии перед Богом, обретали настоящий смысл жизни.

С дорогими сердцу сотрудниками. Слева направо: стоят:
М. А. Петров, Д. А. Пивнёв, В. Ф. Рыжук, Г. В. Костюченко,
М. С. Кривко; сидят: Н. А. Крекер, Н. И. Кабыш, Г. Н. Костенко, Е. К. Родославов

145

Постепенно образовывались новые общины и группы. Тимашёвская церковь стремительно росла. Собираться по домам
становилось всё труднее.
В 1988 году Григорий Васильевич породнился с Василием Феодосьевичем Рыжуком — соратником в Совете церквей. Его сын Андрей взял в жёны Лидию. Это было первое
бракосочетание, в котором Григорий Васильевич принимал
активное участие как отец.
По-кубански тёплым февральским утром 1990 года Григорий Васильевич приехал на велосипеде к Николаю Степановичу Антонюку (ответственному пресвитеру), чтобы обсудить
ряд церковных вопросов. Зашёл разговор и о помещении для
собраний. Не стоит ли снова построить Дом молитвы?
Вспомнилось братьям, как варварски разрушили их первый зал-пристройку к дому Владимира Михайловича Кукарцева. Там собирались всего полтора года (1978—1980 гг.).
Григорий Васильевич был тогда на нелегальном положении.
Собранием руководил Николай Степанович. Богослужение
только началось, когда в дом вошли дружинники и милиция. Они бесцеремонно прервали проповедь, столкнули со
стола хлеб и чашу, приготовленные для воспоминания страданий Господа Иисуса. Эта кощунственная картина надолго
осталась в памяти тимашёвцев. Всех братьев, присутствующих на собрании (их было семеро), арестовали на пятнадцать суток, по истечении которых добавили ещё столько
же. Когда они освободились, помещения для собраний как
и не было. Его разобрали и даже стройматериал весь вывезли. Верующие опять стали собираться по домам.
Теперь служители думали, стоит ли строить новый дом?
Решили, что попробовать можно — судя по затишью, сразу его не разрушат. Где же лучше построить? Было два
варианта — либо у Николая Степановича во дворе, либо у
Григория Васильевича.
Со свойственной ему решительностью Григорий Васильевич предложил:
— Пойдём посмотрим место!

146

Андрей и Лидия, 1988 г.

Григорий Васильевич в одной из московских общин

Посмотрели у Николая Степановича, потом направились
к Григорию Васильевичу. Согласились, что здесь удобнее.
Тут же определились с размерами дома и забили колышки.
Григорий Васильевич торжествовал:
— Боже! Благослови нас сделать такое важное и нужное дело! Помоги нам построить на этом месте помещение,
в котором бы не смолкала Тебе хвала, каялись грешники,
звучали проповеди и молитвы!
В этот же день служители поехали на склад строительных материалов и купили столб-кругляк. Григорий Васильевич безотлагательно приступил к любимому делу. К вечеру все столбы были аккуратно обструганы. Опуская их
в бочки с соляровым маслом, Николай Степанович сказал:
— Надо, чтобы с недельку постояли, хорошо пропитались. В землю ведь придётся закапывать.
Однако уже на следующее утро Григорий Васильевич
взялся устанавливать эти столбики — ему не терпелось начать строительство!
Весть об этом начале быстро облетела все христианские
семьи. Равнодушных к возведению сооружения для богослужений найти было трудно. Кто как мог — стар и млад,
братья и сёстры вносили свою лепту, желая скорее войти в
новый молитвенный дом.
Николай Степанович обратился к директору пенькозавода с просьбой продать паклю для утепления стен. Директор
созвал подчинённых и представил им дело. Совет предприятия решил пожертвовать на святое дело тонну пакли.
В один из рабочих дней Николай Степанович объяснил братьям, какой должна быть конструкция каркаса, и
отлучился по каким-то неотложным делам. Когда же он
вечером зашёл на объект, то обмер от недоумения: сделали ровно наоборот! Оказалось, так решил Григорий
В­асильевич.
— Братья, так нельзя! — взялся за голову Николай Степанович. — Переделываем! Делаем так, как я сказал, это
будет лучше.
Переделали. Григорий Васильевич, узнав, сильно огор-

148

чился. Таким образом между служителями случилось недоразумение.
Григорий Васильевич не находил себе места. Все работники уже разошлись по домам. Во дворе стояла тишина.
Тяжело вздыхая, он пошёл в сарай за велосипедом. Хотя
и было уже поздно, решил всё же поехать к Николаю Степановичу.
На полпути совершенно неожиданно увидел его — он
тоже ехал на велосипеде.
— Брат Коля, я к тебе путешествую! — остановился
Григорий Васильевич.
— А я к вам! — виновато улыбнулся Николай Степанович.
Отошли под дерево.
— Прости меня, Коля, что я так скомандовал сегодня...
— Это вы меня простите за то, что переделали вашу
работу. Завтра мы всё сделаем так, как вы сказали!
— Нет-нет! — вспыхнул Григорий Васильевич. — Будем
заканчивать так, как сказал ты!
— Знаете, я твёрдо решил сделать всё по-вашему.
На этот раз Григорий Васильевич не уступил, и они
остановились на том, что будут продолжать работу по проекту Николая Степановича.
Тепло пожав друг другу руку, братья расстались. Сердце Григория Васильевича слагало Богу песнь хвалы: как
хорошо, что есть молодые, разумные служители! Как хорошо, что есть возможность и желание прощать и любить!
Уже через неделю тимашёвцы собрались на богослужение в новом просторном помещении. Многие жители стали охотно посещать христианские собрания. Некоторые
покорялись слышанному слову и приобщались к церкви.
К 2000 году в тимашёвской общине насчитывалось уже около трёхсот членов. В сравнении с численностью в 1970 году
она умножилась в шесть раз.
В те годы среди новообращённых было немало духовно
обременённых людей. Кто осознанно, а кто и по неведению,
мужчины, а чаще женщины соприкасались в своё время
с оккультизмом и теперь искали свободы от дьявольских

149

Совет церквей ЕХБ, 1991 г.

Григорий Васильевич на съезде СЦ ЕХБ, 1989 г.

­сетей. Как служитель, Григорий Васильевич не мог оставаться равнодушным к этой проблеме.
Изгнание бесов — дело непростое. Божьему служителю
приходилось подолгу стоять на коленях перед Господом,
поститься по нескольку суток. Он себя не жалел. Облекаясь в Божье всеоружие, служитель дерзновенно вступал в
борьбу и именем Господа Иисуса повелевал духам освободить душу искупленного Богом человека.
В 1990 году Совет церквей возложил на Григория Васильевича ответственность за молодёжный отдел братства.
Осознавая специфику работы с молодёжью, он сразу стал
привлекать к сотрудничеству молодых служителей. Через
три года он передал ответственность Николаю Степановичу. Сам же ревностно продолжал трудиться в церкви и
объединениях братства.
В 1995 году, создав свои семьи, ушли из родного дома
Михаил и Даниил. С родителями оставался только Павел,
но и он в конце 2001 года вступил в брак. При всём том
Григорий Васильевич и Любовь Фёдоровна никогда не чувствовали себя одинокими. Молитвенные ходатайства о бесконечных нуждах детей и внуков не давали им забыть, что
они многодетны. И в этом крылось их неповторимое счастье.

В

ЗАБОТЕ О ВСЕХ ЦЕРКВАХ

Григорий Васильевич был крайне озабочен тем, чтобы ряды

служителей в церквах пополнялись здравыми богобоязненными верными тружениками. Посещая общины и группы
христиан, он всегда обращался к детям, подросткам и молодёжи, призывая их всем сердцем любить Господа и хранить верность Ему, чтобы оказаться в своё время пригодными для служения.
Наблюдательный по натуре, он знал много жизненных
примеров и щедро делился ими с подрастающим поколением. В летних лагерях Григорий Васильевич был одним из любимых проповедников — он умел преподавать

151

Михаил и Ирина, 1995 г.

Даниил и Юлия, 1995 г.

Павел и Любовь, 2001 г.

Рядом с женой.
Один из редких
моментов

­евангельское учение, делая истины понятными, привлекательными, желанными.
— Я знаю братьев, хорошо владеющих Священным Писанием, умеющих красиво говорить, но потерявших право
священнодействовать, — делился он тем, что его волновало. — Они в юности были отлучены за бесчестные поступки, и этот шрам навсегда остался в их душах. Как это печально! Храните себя, дорогие мальчики, дорогие юноши!
Храните себя для Господа, ведь не существует большего
счастья, чем быть Его служителем!
Отношение Григория Васильевича к Господу, его нестандартные молитвы и рассуждения, его поведение и настроение оставляло в сердцах христиан неизгладимый след.
Кто-то хотел помогать ему, подражать ему, кто-то мечтал
заменить его в преданном служении Господу.
В поисках будущих служителей Григорий Васильевич
всегда интересовался у ответственных братьев, кто в их
общине хорошо проповедует, кто ревнует о благовестии,
кто посещает соседние церкви и малые группы. Потом он
старался лично познакомиться с такими тружениками, посмотреть на их жизнь, понять образ мышления. А на богослужении в их общине как бы между прочим скажет в
проповеди:
— Вот у вас тоже есть хороший брат... Говорят, он хорошо проповедует. Слава Богу! Я думаю, он может стать
служителем, если, конечно, будет хранить себя от всякого
осквернения, ревновать в служении. А вы молитесь о нём...
Так он настраивал сердечные струны членов церкви,
чтобы служение Богу было устроенным, плодотворным.
Григорий Васильевич придерживался позиции — рукополагать молодых. Он утверждал, что служитель растёт и
развивается вместе с церковью, поэтому не нужно ждать,
когда брат станет совершенным, идеальным. Главное, чтобы он стремился подражать Христу, был Его старательным
учеником. А молодость — это пора развития и роста. Хорошо, если это происходит в практике служения, при советах
и помощи опытных служителей.

154

За время своего служения Григорий Васильевич рукоположил в братстве более двухсот служителей. Большой радостью для него было видеть на Божьей ниве собственных
сыновей. Двоим из них церковь доверила служение благовестника и дьякона.
Как-то раз одна община выдвинула двух кандидатов в
дьяконы и сообщила об этом Григорию Васильевичу, ответственному за объединение. Он знал братьев лично и время
от времени позванивал им, интересовался жизнью, настроением. Одному из них как ни позвонит, а он всё не дома, всё
«на благовестии». В личной беседе перед рукоположением
Григорий Васильевич стал подробнее вникать, о чём больше
всего переживает брат, чем озабочен. А на членском собрании, на котором требовалось утвердить кандидатов, Григорий Васильевич объявил, что на его взгляд один из братьев — одарённый благовестник, а не дьякон, поэтому его
надо рукополагать в благовестники. Позже, когда этого служителя ставили ответственным пресвитером в церкви, Григорий Васильевич искренне молился:
— Дорогой Господь, церковь избрала такую немощь! Он
такой худой! Но вся надежда на Тебя. Помоги ему, благослови его, чтобы всё было хорошо и он справился со своими
обязанностями.
Однажды Григорий Васильевич посетил небольшую церковь в соседнем объединении. Воскресным утром вместе с
другим служителем поехали на богослужение. По широкой
улице немаленького посёлка шли верующие — группами,
большими семьями и по одиночке. Много верующих.
«Какие все приятные, скромные, красивые!» — радовался Григорий Васильевич.
Дорога повернула вправо, затем влево, в переулок.
Остановились во дворе небольшого убогого здания. Это был
молитвенный дом.
На скамейках сидели большей частью пожилые. Детей — совсем мало. Григорий Васильевич удивлённо поинтересовался, где же все те верующие, которых они видели на улице? Оказалось, что в посёлке есть две общины

155

Готовые к рукоположению

В. А. Маркевич и
Г. В. Костюченко
рукополагают Петра
Григорьевича Костюченко в ­благовестники

­ ятидесятников — в одной пятьсот членов, в другой триста.
п
Это они шли на свои собрания.
К началу богослужения пришёл пресвитер. Ему было
далеко за семьдесят. Мелкими шагами он долго шёл от двери до своего места возле кафедры. Сел, отдышался. Григорий Васильевич поприветствовал его и уточнил:
— Вы пресвитер?
— Да.
— И больше нет служителей, более молодых?
— Нет. В церкви есть братья, есть проповедники, но рукоположённых нет.
После богослужения Григорий Васильевич снова подсел
к пресвитеру:
— У вас в собрании немало братьев: и по пятьдесят лет,
и по сорок, и по тридцать... Хорошие братья. Надо бы рукоположить достойных...
— Да они все незрелые ещё! Нельзя таких рукополагать.
— Вы уверены? — удивился Григорий Васильевич. —
Думаю, что один-два достойных непременно есть! Надо рукополагать. Мы ведь стареем! Я, например, уже передал
свою ответственность за церковь. И вам надо это сделать.
Напряжённо дыша, старец молчал.
— Вам и ходить уже трудно. И посещать членов церкви
трудно. Вы вообще посещаете их?
— Нет. Здоровья у меня совсем нет.
— Какой же вы пастырь, если не посещаете?! А крещение как совершаете?
— Приглашаем служителя из города.
— Ну вот. Вам обязательно надо своего избирать!
Старец не соглашался. Долго уговаривал его Григорий
Васильевич, наконец не выдержал:
— Брат, я смотрю, что вы мешаете Божьему делу. Так
нельзя! Нам надо делать упор на молодёжь, надо привлекать их к служению и помогать им. У вас же все недостойны, только вы один достоин! А вы как раз и недостойны с
такими понятиями. — Он немного помолчал.
Лицо старца оставалось непроницаемым.

157

— В Писании есть требования к служителю, — снова
заговорил Григорий Васильевич. — Давайте посмотрим, кто
из братьев проходит по критериям, изложенным в посланиях Титу и Тимофею. Нельзя же судить людей по собственным симпатиям! Надо оценивать братьев в свете Писания. Мы ведь сразу никого не рукополагаем. Выберите,
понаблюдайте за ним какое-то время. Если вы будете помогать ему, то узнаете, как это прекрасно — сотрудничать!
А сейчас у вас неправильная позиция — все недостойны,
только я один и могу! Это же диотрефство!.. Нельзя так
относиться к Божьему делу! Если бы вы молодых вовремя
поставили, у вас церковь была бы уже в два раза больше!
В одной из общин в объединении совершалось служение
по очищению и освящению. Григорий Васильевич и один из
его сотрудников проводили членские собрания, посещали
верующих, принимали исповедания.
Отправляясь в одну семью, сотрудник Григория Васильевича сказал:
— Обратите внимание на этого брата. Думаю, его можно
рукоположить. Хороший христианин.
Григорию Васильевичу брат действительно понравился:
чувствовалась его богобоязненность, он хорошо знал Писание. Правда, не очень разговорчивый. Зато жена у него —
особо общительная.
После беседы и молитвы разговор как-то непринуждённо продолжился. Григорий Васильевич стал интересоваться, как они ведут хозяйство, как зарабатывают на жизнь.
Заметив, что хозяйка отвечает на вопросы быстрее, чем хозяин, Григорий Васильевич спросил:
— Сестра, а ты... огурчики солишь?
— Да, солю... — удивлённо посмотрела она на служителя. — Ой, у нас тут такой урожай на овощи!
— Вкусные получаются? — уточнил он, не дав ей продолжить.
— Не знаю, моему мужу нравятся, — весело повела она
плечом.

158

— Ну, значит, и нам понравятся, — засмеялся Григорий
Васильевич. — Ты пойди, приготовь нам чаёк. А мы пока с
твоим мужем побеседуем. Только огурцы не забудь!
И беседой, и незамысловатым чаем с солёными огурцами Григорий Васильевич остался доволен. Радостно было
ему, что в Божьей Церкви нет скудости ни в тружениках,
ни в благословениях. Вот и ещё один служитель растёт в
поместной общине...
Прощаясь, он сердечно пожал сестре руку:
— Знаешь, сестра, ты хорошая хозяйка. И семья у вас
хорошая, и огурчики вкусные. Твоего мужа можно в пресвитеры рукоположить. Но жена пресвитера должна хорошо знать, когда говорить, а когда — лучше промолчать. Ты
очень разговорчивая, и тебе надо научиться удерживать
свой язык. Пусть Господь даст тебе на это мудрости!
Серьёзное замечание, сказанное мягко и безобидно, хорошо воспринялось. Вскоре брата рукоположили в дьяконы.
Порой Григорию Васильевичу приходилось преодолевать большие расстояния, чтобы посетить отдалённую общину и исполнить своё служение. Так в конце 1990-х годов потребовалась помощь опытного служителя в общине
города Очамчира (Абхазия). Там один из братьев увлёкся
трудами Уитнесса Ли и Вочмана Ни и уклонился в лжеучение. К увещаниям церкви он не прислушивался. Пришлось поставить его на замечание, но исправляться брат
не собирался.
В это время произошёл конфликт между Абхазией и
Грузией, и границу закрыли. С большим трудом Григорий
Васильевич со своим помощником добрались до Сухуми, а
оттуда отправились в Очамчиру. В переполненном автобусе
было неспокойно. Бурные дебаты на абхазском отзывались
тревогой в русском сердце: кто знает, о чём так возбуждённо говорят?!
— Что вы так шумите? — простодушно спросил Григорий Васильевич. — Вы тут не бить нас собрались?
— Нет, не до вас сейчас! — ответили сидящие рядом. —
С Грузией война началась!

159

Не без тревоги добрались к друзьям. Собрали членов
церкви. Встал вопрос об отлучении уклонившегося в ересь.
Все в церкви были за то, чтобы его отлучить. Сам он уже
ничего не хотел слышать и огорчённо махнул рукой: отлучайте!
Встал Григорий Васильевич.
— Смотрю на тебя и вспоминаю, как двадцать лет назад тебя крестил... — Его проникновенный голос дрогнул. —
И думаю: неужели я тогда напрасно рисковал свободой? Да
что я?! Неужели Христос за тебя напрасно страдал, кровь
Свою проливал? А ты теперь в такую ересь уклонился!
Григорий Васильевич заплакал.
Вдруг в глубокой тишине прозвучал сокрушённый голос:
— Братья и сёстры, простите меня! Нет, не напрасно
Господь страдал!
Брат упал на колени и стал просить прощения за упрямство и гордость, за увлечение лжеучением. Через полгода
его членство в церкви восстановили.
В перестроечные годы передвигаться по стране было непросто. Однако служители, как всегда, ни с чем не считались, заботясь о церквах. Григорий Васильевич возвращался из очередной поездки. Вместе со своим сотрудником,
молодым служителем, он мечтал скорее сесть в поезд, лечь
на полку и уснуть — усталость просто одолела. Ехать им
предстояло около суток.
Однако купить билеты в плацкартный вагон не удалось.
Пришлось ехать в общем вагоне, до отказа забитом людьми.
Не то что присесть, встать негде. Но протиснулись. Григорий Васильевич ободряюще улыбнулся:
— Ничего, бывало и хуже... Выживем!
Когда поезд тронулся, стало чуть свободнее: кто-то гдето потеснился. Григорий Васильевич постелил на пол газету и сел, прислонившись к стене.
— Садись рядом, — посмотрел он вверх на сотрудника.
Но тот лишь улыбнулся и покачал головой — пол грязный, люди вокруг.

160

Очень скоро Григорий Васильевич задремал. Его сотрудник не выдержал и присел рядом. Люди выходили и заходили, стараясь не наступить на крайне уставших мужчин,
сидящих на полу плечом к плечу...
Лишь через тринадцать часов братьям удалось присесть
на полку и, вытянув затёкшие ноги, с нетерпением ждать
своей станции.
В начале 2008 года Григорий Васильевич вместе с Николаем Степановичем совершали служение в Грузии. Они
уже планировали возвращаться, и в это время резко испортились политические отношения между Грузией и Россией,
Абхазией и Южной Осетией. Границу закрыли, транспортное сообщение было прервано. Местные братья стали искать пути, как гостям выехать из страны. Стало известно,
что из Батуми отправляется последний теплоход на Сочи,
затем закроют и морское сообщение. Срочно поехали в
порт, не успев даже поужинать.
— Вы уж простите, братья, — извинился провожатый, —
мы ничего не дали вам поесть в дороге. На теплоходе есть
хороший буфет, что-нибудь купите...
Как только служители поднялись на палубу, судно стало медленно отдаляться от берега. Плыть предстояло почти
сутки. К большому разочарованию пассажиров, буфета на
судне не оказалось. В столовой ничего кроме табачного дыма
не было — помещение использовалось как курилка.
Пока плыли вдоль грузинских берегов, всё было тихо
и спокойно. Но как только показались берега Абхазии, послышались предупреждающие выстрелы. Теплоход ушёл
далеко в море. Кромка берега постепенно скрылась в вечерних сумерках.
К ночи усилился ветер. Безобидные волны, поначалу
лишь слегка раскачивающие корабль, угрожающе увеличивались. Небо на западе быстро теряло лиловые оттенки
в пользу тёмно-фиолетового цвета с пепельно-серым отливом. Люки и двери на открытую палубу задраили наглухо.
Яростные волны с грохотом обрушивались на судно, снова и снова грузно высвобождавшееся из-под воды. Иногда

161

­ еплоход разворачивался боком к волнам, и тогда казалось,
т
что он вот-вот лопнет, не выдержав силы их ударов. Качка
при этом становилась в разы сильнее — судно почти ложилось на бок.
Григорий Васильевич вслушался в шум вокруг. От страха и отчаяния кричали женщины, плакали дети. Мужчины
переговаривались, пытаясь удержать сумки и другие незакреплённые вещи. Особенно плохо было тем, кто плотно поужинал, и Григорий Васильевич оценил недостаток братской
заботы как Божий промысел. Вспомнилась семья, родная
церковь... Почему-то неприятной показалась мысль, что есть
угроза утонуть в холодной воде. Конечно, лучше умереть
в кругу родных, чтобы вокруг молились, оказывали заботу,
говорили о том, как он нужен, как его будет не хватать...
«Как изворотлива плоть! Даже в последние свои минуты чего-то требует...» — улыбнулся своим мыслям Григорий
Васильевич.
На следующий день, ближе к вечеру, теплоход пришвартовался в Сочинском порту. Измученные пассажиры
наконец сошли на землю.

К ОНЧИНА

ЖЕНЫ

Здоровье

Любови Фёдоровны с годами становилось более
слабым. Букет болезней увеличивался. Сахарный диабет
съедал последние силы. Внезапная болезнь дочери Веры
и её преждевременный уход из жизни в январе 2003 года
стали для матери сильнейшим ударом. Слёзы о внуках и
потере дочери застилали глаза в полном смысле этого слова, и она часто ничего не видела перед собой. Если бы не
Господь, не Его утешение — не выжить многострадальной
матери. Григорий Васильевич тоже был достаточно стойким в вере и умел принимать столько утешения свыше,
что его хватало и для жены, и для осиротевших внуков.
В трудный час он с сердечным участием вдохновлял всех
родственников довериться Божьей доброте.

162

Ещё до похорон дочери Любовь Фёдоровна споткнулась
и сильно ударилась ногой. Несмотря на лечение, гематома
не проходила. Пришлось лечь в больницу. Положение оказалось безвыходным — ногу требовалось ампутировать, к
тому же выше колена.
«Как же я буду без ноги? — запереживала Любовь Фёдоровна. — Как обслуживать себя, как служить мужу?»
Накануне операции её посетили сыновья. Все шесть
пришли вместе, чтобы ободрить мать, утешить. Немного поговорили, спели песню о Божьей любви, помолились. Женщины в палате вытирали слёзы, умиляясь и словам песни,
и сыновней любви.
А мать смотрела на своих мальчиков с необыкновенной
нежностью — какие же они у неё хорошие! Какие красивые, любящие! Нет, не зря она отдала им свою жизнь, не
зря столько плакала о них перед Богом...
От этих мыслей лицо её стало торжественно-светлым,
вдохновенным.
— Мама, ты уже не боишься операции? — спросил Павел перед уходом.
Её утешенное сердце вспыхнуло, в глазах блеснуло неземное умиротворение:
— Нет.
Она слабо улыбнулась и добавила незабываемое:
— Это всё уже не для меня...
Действительно, то, о чём они только что говорили, —
страхи, боли, жизнь инвалида — всё это было уже не для
неё! Во время операции оторвался тромб, и её подключили
к аппарату искусственного дыхания. В себя она так и не
пришла.
Ранним утром 21 мая 2003 года Любовь Фёдоровна оставила бренное тело, чтобы получить от Господа новое, неветшающее.
Григорий Васильевич в этой невыразимой печали выглядел исполином. Многострадальная жизнь приучила его
не разлучаться с неиссякаемым источником силы и утешения — с Господом Иисусом. Глазами веры он зрел свою

163

У гроба Веры, январь 2003 г.

У могилы Любови Фёдоровны, май 2003 г.

­любимую в заоблачном мире, и это помогало ему радоваться о ней и меньше скорбеть о себе.
— Григорий Васильевич, я сердечно разделяю вашу
скорбь, — позвонил ему Николай Степанович, находясь в
это время далеко от дома. — Да утешит вас Господь...
— Утешает! — твёрдым голосом ответил Григорий Васильевич. — Конечно утешает! Теперь у моей жены ничего
не болит, она ушла в прекрасный мир, где нет и тени скорбей. Она же встретилась с Господом! Разве можно скорбеть,
зная это?

В ТОРОЙ

БРАК
И НЕПРЕКРАЩАЮЩЕЕСЯ СЛУЖЕНИЕ

Проводив подругу жизни в последний путь, Григорий Ва-

сильевич радовался за неё, сознавая, что она навсегда вошла в блаженство и избавилась от всех болей, тревог и
несчастий. Однако ему самому не было легко. На повестке
дня стояли смирение с житейскими невзгодами, тревоги о
близких и дальних, служение каждому, кто встречался на
его жизненном пути. Будучи служителем по призванию, он
ставил перед собой цель служить верно, честно, преданно,
послушно. На достижение этой цели уходило всё — и силы,
и время, и сама жизнь.
Григорий Васильевич по-прежнему много ездил, спешил
туда, куда приглашали братья. Усердно старался помогать
молодым служителям. Щедро сеял семена Божьего слова.
Всем и каждому неустанно напоминал любить Писание.
Возвращаясь откуда бы то ни было домой, Григорий Васильевич со временем всё острее и острее начал ощущать
своё одиночество. Нет, он не был оставлен детьми — в его
комнатке всегда было прибрано, одежда чистая, он всегда
был сыт. Но ему не хватало того общения, по которому томится душа каждого человека.
Небесный Отец призрел на одиночество Своего возлюбленного и дал ему помощницу, которая откликнулась на

165

предложение и захотела послужить Божьему человеку.
Бракосочетание Григория Васильевича и Анны Северьяновны Кудрявцевой состоялось 4 ноября 2004 года.
Анна Северьяновна переехала в Тимашёвск из Геленджика (Краснодарский кр.), где похоронила сына и мужа.
Искренняя христианка стала верной помощницей Григорию
Васильевичу. Он заметно оживился. Светясь добротой и открытостью, он появлялся среди христиан в безупречно выглаженной одежде, подтянутый, всегда готовый послужить и
проявить участие в какой бы то ни было нужде.
Некоторое время пожилая чета проживала в доме Анны
Северьяновны. Но
однажды служители
предложили им продать свой угол и купить участок рядом с
новым молитвенным
домом:
— Мы построим вам
жилище на краю
участка, а остальную
территорию возьмём
под парковку автомобилей.
Согласились охотно.
Для Григория Васильевича это родная
стихия — жизнь рядом с Домом молитвы. Ведь кому, как
не Божьему народу,
принадлежит его душа и жизнь?!
Поэтическое
проМихаил Лаврентьевич Сигарёв благословляет Григория Васильевича и
рочество о тех, кто
Анну Северьяновну на совместную
укоренился в доме
жизнь
Господнем, сбыва-

166

лось и в жизни Григория Васильевича. Несмотря на старость, он на самом деле был полон энергии и свежести,
чтобы провозглашать евангельское учение, красоту и славу
великого Бога.
Преодолевая возрастные немощи, он всё ещё охотно
посещал и ближние и дальние общины. Особой темой его
проповедей и бесед была верность. Он говорил об этом качестве весьма обширно. На его взгляд, верность христианина — это не просто никого не предавать, не поддаваться искушениям, претерпевать гонения, не делать больших
грехов. Это ещё и искренние отношения с Богом, изучение
Священного Писания, участие в церковном служении, добросовестное исполнение родительского долга и супружеской ответственности. Он и сам стремился к настоящей
верности, и по всем церквам учил братьев и сестёр проявлять это качество на деле.
Однажды в канун Рождества Христова Григорий Васильевич посетил общину, которая в большинстве своём во
главе с пресвитером склонялась выйти из братства. В начале богослужения пресвитер объявил, что будет четыре
проповеди, а в заключение слово скажет гость — Григорий
Васильевич. Первый брат говорил довольно продолжительно, второй и третий — не менее пространно. Когда подошла очередь Григория Васильевича, осталось пять минут
до окончания собрания. Заканчивать нужно было вовремя,
потому что арендованное помещение после обеда занимала
другая община.
Григорий Васильевич воззвал к Господу: «Что мне делать? Понятно, что здесь некоторые не хотят меня слушать... Пошли мудрости сказать Твоё слово с благодатью,
чтобы оно принесло пользу слушателям!»
Он вышел на кафедру и выразительно прочитал рождественскую историю. Затем его добрый взгляд скользнул по
рядам. Христианское общество всегда дорого пастырскому
сердцу, поэтому оно не скупится на искреннее слово:
— Христу досталось место в хлеву, и те люди, которые Его приняли, удостоились ангельского внимания,

167

­удостоились богоприсутствия! Братья и сёстры, у нас порой нет Божьей благодати, потому что мы на деле не приняли Господа. Хочу задать вам вопрос: живёт ли Христос
в вашем сердце? в вашем доме? в вашей семье? Или вы
формальные христиане?
Проповедь длилась всего три минуты.
— Дорогие мои, кого Дух Божий обличает сейчас, тому
нужно покаяться, — закончил Григорий Васильевич. — Давайте попросим, чтобы Господь посетил нас. Придём к Нему просто, как пастухи...
И христиане начали каяться. Молились пять минут, десять, двадцать, полчаса... Уже стали собираться верующие
другой общины. Они стояли в фойе, а в зале народ со слезами каялся перед Богом.
Григорий Васильевич благоговейно прославлял Господа,
могущего спасать и прощать всякого, кто искренне призовёт Его святое имя.
Как никто другой, он умел проповедовать детям. Его
всегда слушали с неподдельным интересом. Умело используя риторические приёмы, нередко прибегая к притчам, он
внушал мальчикам и девочкам правильное отношение к добру и злу, учил послушанию, любви к ближним.
— Дети, кто из вас видел лягушку? — спросил он у вечернего костра в христианском лагере.
Дети оживились: конечно, почти все видели!
— Вам нравятся лягушки?
— Не-ет! — заулыбались девочки.
— Да-а! — зашумели мальчики.
— А скорпиона кто из вас видел?
Тишина. Никто.
— У-у! Это неприятное существо, — покрутил головой
Григорий Васильевич. — Это ядовитое членистоногое. Скорпион похож на паука, только намного больше. Его укусы
смертельны. Жалит он свою добычу острым жалом, которое
находится на задней части брюшка. В этом жале вырабатывается сильный яд.
Однажды лягушка подплыла к берегу и увидела скор-

168

пиона. Она сразу вспомнила, что папа предупреждал её:
со скорпионами не дружи! Мама тоже не раз ей говорила,
что у лягушек два врага: цапля — в воде, а скорпион —
на ­суше.
Лягушка моргнула несколько раз и внимательней посмотрела на скорпиона. А он такой молодой, красивый. Совсем
не страшный. Она подплыла ближе.
«Привет! — увидел её скорпион. — Выходи на берег,
поговорим! Я расскажу тебе, как мы тут живём, а ты расскажешь, как вы живёте».
Лягушка подумала: «Он так культурно разговаривает,
такой приятный! Почему я должна его бояться?»
А вслух она сказала:
«Нет! Мне не разрешают с тобой общаться!»
«Почему?» — удивился скорпион.
«Потому что ты кусаешься!»
«Да у меня даже зубов нет!» — рассмеялся он.
Лягушка посмотрела — точно, у него нет зубов. Только
две клешни возле рта. И рот совсем маленький.
Она выпрыгнула из воды и присела рядом со скорпионом. Он много рассказывал ей о жизни на суше, а она — о
том, как хорошо в воде. Так они подружились. Родителям
лягушка об этом ничего не сказала.
На следующий вечер скорпион спрашивает:
«Лягушка, ты знаешь, что там, на том берегу?»
«Конечно! Я часто там бываю и всё знаю!»
«Повези и меня туда!»
«Не-е-ет, — ответила она. — А вдруг ты меня укусишь?!»
«Да нет же! У меня нет зубов», — твердил своё скорпион.
И лягушка ему поверила:
«Ладно, залазь ко мне на спину».
Так они поплыли через реку. Всю дорогу о том о сём
разговаривали. Берег уже был недалеко, как вдруг скорпион замолчал.
«Почему ты молчишь?» — поинтересовалась лягушка.
Он долго не отвечал, а потом признался:
«Мне так хочется тебя укусить!..»

169

«Ты что?! — заквакала лягушка. — Я тебе доброе дело
делаю, а ты... Не смей!»
«О-о, нет! Я не могу удержаться!»
И он её укусил. Лягушка сдохла и утонула. И скорпион
вместе с ней.
Григорий Васильевич с любовью посмотрел на сидящих
перед ним детей. Звонко потрескивал костёр. Где-то за спиной стрекотали кузнечики. Дети грустно провожали взглядом яркие искры, поднимающиеся в звёздное небо.
— Скорпион — это грех, — продолжил Григорий Васильевич. — Дьявол умело его маскирует, делает его таким
добрым, привлекательным, лишь бы с ним подружились.
И тот, кто не прислушивается к предостережениям папы
и мамы, обязательно попадёт в беду. Да, у скорпиона нет
зубов. Но его смертельный яд находится в хвосте, которым
он жалит. Лягушка об этом не знала, и ей надо было просто проявить послушание и убежать от скорпиона.
Дети, повиновение родителям сохранит вас от неприятностей, от зла, от преждевременной смерти. Смотрите, не
поступайте так, как эта глупая лягушка!
У Григория Васильевича было множество таких ярких
жизненных примеров, на основании которых он вкладывал
в детские сердца любовь к истине и добру и вызывал отвращение к неправде и злу.
Некто сказал, что в проповедях Григория Васильевича
всегда можно было найти «конфетку» для детей и «кусочек
мяса» для взрослых. Он умел «подбросить косточку», чтобы побудить христиан внимательнее читать и исследовать
Писание. Он и «соли» в своём слове обязательно поддаст, а
порой и порцию «перца» — обличит и прямо скажет, если
что-то не так.
Григорий Васильевич всегда старался духовно расти и не
останавливаться, не коснеть в своём восприятии истин Священного Писания. Он не стеснялся поменять своё мнение,
если понял его ошибочность, и во всеуслышание говорил в
проповедях, что раньше тот или иной вопрос понимал неправильно, а теперь поменял мнение. Он умел просить прощения.

170

Однажды Григорий Васильевич посетил большую общину, членом которой был его родственник. Тот некоторое
время находился на церковном взыскании, а потом его восстановили.
В конце собрания Григорий Васильевич сказал:
— Братья и сёстры, если у вас есть вопросы по проповеди или по церковному устройству, можете задать.
Его родственник тут же поднялся:
— Гриша, ты хорошо говорил, всё правильно. Но меня,
как родственника, ни разу не посетил. Я столько времени
вне церкви был, и ты меня ни разу не посетил. Я болел —
ты меня не посетил. Я...
Григорий Васильевич незамедлительно признался:
— Брат, ты говоришь правду. Ни разу! Каюсь!
Он спустился с подиума, пошёл в ряды и упал брату
на шею:
— Прости меня. Да, я у тебя ни разу не был. Это мой
грех! Прости меня! Прощаешь?
— Нет, ну что ты так сразу... — растерялся родст­венник.
— Ты же меня обвиняешь, — пожал ему руку Григорий
Васильевич, — и правильно, я виноват. Прощаешь?
— Конечно прощаю!
Они поприветствовали друг друга при многочисленных
свидетелях, и Григорий Васильевич внятно пообещал:
— Брат, я постараюсь исправиться.
В Краснодарском крае на протяжении многих лет ежегодно проходят детские, молодёжные и семейные лагеря, а
также общения для пожилых. Участие Григория Васильевича в этих мероприятиях всегда превращалось в большой
праздник. Подростки и молодёжь ждали его бесед и проповедей, чтобы покаяться. Он всегда призывал к покаянию и
умело настраивал к этому сердце.
К пожилым людям у Григория Васильевича был особый
подход. Он побуждал их сосредотачиваться на небесном.
Учил, что разрушение телесной храмины — это вполне нормальное явление. По окончании земного пути мы ­получим

171

от Бога новое тело, так как будем жить в небесном жилище, в небесном городе.
Однажды на недельное общение для пожилых приехало
около пятисот человек. Многие просили служителей помолиться о них с елеопомазанием. Григорий Васильевич сразу
предупредил:
— Ко мне подходите только для молитвы о переходе в
вечность!
Таких желающих оказалось совсем немного.
В Тимашёвске восьмидесятитрёхлетняя старица пригласила служителей для молитвы об исцелении. Григорий Васильевич пришёл к ней с Николаем Степановичем.
— Я над старыми людьми об исцелении не молюсь.
Только на переход в вечность! — заявил Григорий Васильевич.
— Тогда не надо! — испуганно отказалась она.
— Сестра, давайте всё же помолимся о том, чтобы всё
было так, как хочет Господь, — посоветовал ей Николай

В семейном лагере

172

Степанович. — Чтобы вы могли согласиться с Божественной
волей и были ко всему готовой.
Помолились.
— Сестра, ешь лимон с хреном! — посоветовал ей Григорий Васильевич перед уходом. — Смешай один к одному
и ешь. Может, тебе станет лучше.
Через неделю старица пришла на собрание. Во время
молитвы вся церковь услышала её восторженную хвалу:
— Дорогой Господь! Благодарю Тебя за наших служителей! Они очень мудрые! Мне брат Гриша сказал: ешь
лимон с хреном, я ела и выздоровела.
Григорий Васильевич учил членов церкви молиться на
собрании коротко, чтобы ни у кого не угасить дух молитвы и дать другим возможность помолиться. Если кто-то
слишком долго молился, он мог вполголоса начать петь:
«Услышь мольбу и вздох души моей...» Церковь подхватывала пение, и всё собрание на коленях благоговейно исполняло несколько куплетов. После пения молился проповедник.
Несмотря на преклонный возраст, в феврале 2006 года
Григорий Васильевич живо откликнулся на предложение
братьев поехать с благовестниками в длительную поездку
на Север. Посетили общину в Сургуте. В Ноябрьске Григорий Васильевич провёл молодёжное общение, совершил
бракосочетание. Затем поехали в тундру.
По зимнику доехали до посёлка Халясавэй. Дальше, к
чумам кочевников, можно было проехать только на снегоходах. Григория Васильевича одели в малицу (одежда из
оленьей шкуры), обули в валенки и предложили занять место на нартах. С непривычки Григорий Васильевич не мог
в таком облачении согнуться. Тогда ненцы положили его на
нарты и повезли.
Дорога не близкая. Очень скоро уже немолодой человек
стал чувствовать каждую кочку, которая отдавала болью во
всём теле. Через время он стал различать боль в печени и
почках. Закололо сердце.
«Позорно так умирать, — думал он, задыхаясь от ­боли. —

173

Боже, помоги! В воронке меня возили, в „столыпине“... Ничего, не умер же. Надо и здесь продержаться...»
К счастью, что-то случилось с двигателем снегохода, и
ненцы остановились. Григорий Васильевич с трудом пересел на «Буран». Эта поездка долго ещё напоминала о себе
болями и недомоганием. Но он не жалел, что поехал с братьями и поучаствовал с ними в служении святым.
В 2007 году Григорию Васильевичу удалось посетить
место своих скитаний в посёлке Уптар. Бараки жилой зоны, где он провёл множество бессонных ночей, страдая от
болей в суставах, производственные цеха, колючая проволока — всё это живо напомнило ему о нелёгкой брани, в
которой он выстоял по Божьей милости.
«Прошли годы, а борьба не стихает. Только теперь
она — по эту сторону колючей проволоки, — думал Григорий Васильевич, глядя на хмурое небо над бараками. — Эта
борьба невидимая, многосторонняя — и в себе, и в семье, и
в общине. Здесь тоже нужна Божья милость и благодать,

Григорий Васильевич готов к поездке в тундру

174

Вечеря Господня в тундре

Возле колонии в Уптаре, где Григорий Васильевич отбывал
пятый срок

Г. Н. Костенко, Г. В. Костюченко и Н. С. Антонюк на съезде
МСЦ ЕХБ, 2013 г.

нужна сила свыше и мудрость, чтобы не пойти ни на компромисс, ни на уловки».
В феврале 2008 года, после того как ушёл в вечность
Вениамин Александрович Маркевич, ответственность за
Кавказское объединение церквей возложили на Григория
Васильевича. Он нёс это служение до самой смерти.

К ОНЕЦ

ПУТИ

Осенью 2014 года родные Григория Васильевича праздно-

вали его восьмидесятилетие. На торжество собрались почти
все дети, внуки и правнуки.
Глядя на многочисленное наследие, Григорий Васильевич умилялся сердцем и восторженно благодарил Господа,
благословляющего верных Ему. Вспомнилось старцу, как
он, благоговея перед Всевышним, говорил разъярённым

176

Григорий Васильевич в день восьмидесятилетия
в кругу родных (присутствуют не все)

Среди служителей сыновья Григория Васильевича —
Пётр и Павел

сокамерникам об Аврааме и Исааке, утверждая, что дети
поймут жертву отцов и однажды достойно оценят их верность. И тогда Бог Авраама станет Богом Исаака. Более
десяти лет Григорий Васильевич сотрудничал в домостроительстве церкви со своим сыном Петром (благовестником) и
несколько лет — с Павлом (дьяконом).
В январе 2015 года Григорий Васильевич вместе с Иваном Петровичем Плеттом по поручению служителей Совета церквей поехали в Закарпатье. Там в одной из общин
назрели сложные болезненные вопросы, и их требовалось
разрешить.
Получилось так, что приезжим служителям никто не
оказал гостеприимства и они сами добирались до молитвенного дома. Однако после членского собрания один брат всё
же пригласил служителей к себе.
Старенький москвич, устало кряхтя, долго вёз их по каменистой дороге. Наконец приехали. Жена брата находилась в больнице с ребёнком, и старшая дочь лет двенадцати суетилась на кухне. Совместными усилиями пожарили
картошку, поужинали.
На следующий день братьям нужно было попасть в Новоград-Волынский (Житомирская обл., Украина). Поехали на общественном транспорте. Советского производства пазик, конвульсивно содрогаясь на малых оборотах двигателя, медленно
двигался по дороге из крупного гравия. На подъёмах натужно
выл задний мост. В прощелины неплотно закрытых, хлябающих дверей ветер задувал снежную пыль. Холод внутри салона приближался к лютому. Братья прижались друг ко другу, надеясь хоть немного сохранить тепло внутри себя. Иван
Петрович обмотал шарфом коленки, а Григорий Васильевич
опустил у своей кубанской шапки-фуражки уши — вот и
всё, что они могли сделать для безопасности своего ­здоровья.
В Новограде-Волынском провели братское общение. Затем поехали в Киев, где им предстояло участвовать в воскресном собрании. Утром в молитвенный дом поехали на
маршрутном автобусе. Григорий Васильевич снова сильно
замёрз.

178

Из Киева служители поехали в Москву на совещание
Совета церквей. Николай Степанович, узнав, что Григорию
Васильевичу купили обратный билет на поезд, сказал:
— На поезде ему нельзя ехать. Он сильно утомился.
Возьмите билет на самолёт.
После московского совещания Григорий Васильевич полетел в Краснодар. В аэропорту его встретили братья и тут
же повезли в Армавир на кавказское братское общение.
Только после этого он приехал домой.
Ещё в пути его начало знобить, поднялась высокая температура. На предложения Анны Северьяновны обратиться в больницу Григорий Васильевич отвечал категоричным
­отказом:
— Ничего не надо. Дай мне жаропонижающую таблетку,
и всё. Я же не первый раз болею! Всё пройдёт!
Через несколько дней ему не стало лучше. Герпес, выступивший на лице и на руках, не проходил. В конце концов внучка, работающая в больнице, уговорила дедушку
обследоваться.
Врачи прооперировали руку, очистив её от омертвелых
тканей, и назначили лечение. Но здоровье долго не восстанавливалось. Было видно, что какая-то болезнь съедает
старца внутри.
В середине февраля Николай Степанович попросил Григория Васильевича совершить рукоположение двух дьяконов в соседней общине.
— Я не могу, — впервые в жизни стал отказываться
старец. — Температура высокая, никак не сбивается!
— Григорий Васильевич, у меня срочная поездка, а рукоположение не стоит откладывать. Давайте помолимся, помажем вас елеем и завтра поедете, совершите служение.
— Хорошо, помолись, — согласился Григорий Васильевич. — Я много молился с елеопомазанием над другими, а
надо мной никогда не молились.
Николай Степанович совершил молитву и уехал.
На следующее утро Григорий Васильевич обнаружил,
что температуры у него нет.

179

— Может, я всё-таки поеду с тобой? — жалобно спросила Анна Северьяновна, подавая мужу белоснежную рубашку.
— Не нужно. Мы же помолились! Пойдёшь на наше собрание и вечером расскажешь мне, кто о чём проповедовал.
После торжественного богослужения Григорий Васильевич благополучно вернулся домой. Вечером у него опять
поднялась температура.
Несмотря на болезнь, Григорий Васильевич не позволял
себе пропускать собрания. Однако его силы заметно таяли. Родные снова повезли его на обследование. Результаты
МРТ оказались плачевными. В лёгких обнаружилось злокачественное образование размером со спичечный коробок.
Он воспринял свой диагноз без паники. Многие не верили, что Григорий Васильевич должен умереть — его активность говорила обратное.
— Я встал на прямую дорогу в Отчий дом, — говорил
он и детям, и Анне Северьяновне. — Никакой операции

Последнее священнодействие Григория Васильевича

180

делать не позволю. И дорогих лекарств, сильнодействующих препаратов не покупайте. Я всегда говорил, что
рак — это хорошая возможность спокойно приготовиться
к вечности. Теперь мне надо делать это самому. Хочу умирать так, как умирают простые люди. У многих нет доступа к хорошим клиникам, нет возможности купить дорогие
лекарства. Это мои братья и сёстры, и я хочу умирать так
же, как они.
Узнав о неизлечимой болезни, к Григорию Васильевичу
стали приезжать друзья, сотрудники. Группами приезжала
молодёжь из других городов. Прилетела Надя из Америки.
Всем хотелось услышать от дорогого человека какое-то наставление.
Не только приезжие, но и местные христиане торопились посетить служителя, приближавшегося к заветному
порогу. Молодые братья и сёстры приходили к пастырю
для исповедания. Увидев такую картину, один из сыновей
сказал Анне Северьяновне:

Последнее фото с отцом и дедушкой

181

Молодёжь у одра наставника

С Андреем Ивановичем и Сергеем Ивановичем Бачкала

— Сколько можно беспокоить больного человека?! Не
пускайте больше никого!
Когда он ушёл, Григорий Васильевич велел, не допуская
никаких возражений:
— Северьяновна, не слушай его! Всех, слышишь? Кто
бы не пришёл — всех пускай!
В середине марта 2015 года в Тимашёвске проходил
трёхдневный семинар служителей Кавказа. Собралось сто
восемьдесят братьев. Григория Васильевича 13 и 14 марта
приводили в Дом молитвы, и он говорил слово назидания.
«О единстве» и «Молитвенная жизнь служителя» — его последние проповеди, выражающие глубокие переживания о
церкви.
— Единомыслие — это богатство, это Божий дар, которым христиане часто не дорожат, — проникновенно говорил
он. — Ценность единства стала более очевидной, когда однажды на небе произошло разномыслие, в результате которого пал Люцифер.
Единство необходимо в семье, среди братьев, в церкви.
Намного большего можно достичь, сохраняя единодушие.
Иисус Христос просил о нём в Своей первосвященнической
молитве. Он говорил о единственном условии настоящего
единства — «да будут в Нас едино». В коринфской церкви
случилось разногласие, потому что верующие объединялись
вокруг служителей — Павла, Аполлоса, Петра... Но настоящее единство возможно только во Христе.
Почему в церквах часто нет единства даже среди служителей? В чём причина? Не смогли удержаться в учении
Господа Иисуса Христа! В основном разногласия возникают
не ради дела Божьего, а ради своего «я». Сегодня в среде
христиан всё больше теряется единство — перестают приветствовать друг друга, меньше общаются, на молитвы не
говорят «аминь». Сегодня много закулисной критики...
После проповеди Григорию Васильевичу стало плохо.
Он чуть не упал. Николай Степанович успел подставить
ему стул. Среди служителей был врач, который оказал
больному первую помощь, привёл его в чувство. Григория

183

Григория Васильевича несут домой

Совет Кавказского объединения МСЦ ЕХБ

Васильевича отнесли домой прямо на стуле.
На следующий день он исполнил ещё одну просьбу своих ближайших сотрудников — сфотографировался с ними.
Совершенно безропотно Григорий Васильевич переносил
нестерпимые боли. Лишь изредка, при обострении, позволял сделать ему обезболивающий укол. Как бы ни было
трудно сосредоточиться в болях, он всегда полушёпотом
молился. Смешанные чувства наполняли сердце каждого,
кто, затаив дыхание, присаживался рядом и слышал слова, свидетельствующие о нерушимых отношениях Григория
Васильевича с Господом.
— Боже, держи меня за руку! Крепко держи! Господи,
веди меня к Себе в небесные обители... Господь, Ты же —
мой, а я — Твой...
Наконец восхождение завершилось — 3 апреля 2015 года перед многострадальным путником открылись небесные
врата.

Дети Григория Васильевича у его гроба

Дети, внуки и правнуки Григория Васильевича

Служители. Многие из них были рукоположены Григорием
Васильевичем

В последний путь... На первом плане Н. С. Антонюк
и Г. Н. Костенко

СОДЕРЖАНИЕ
Родители  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 5
Обращение . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  15
Армия  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  22
Брак . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  25
Переезд . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  28
Тимашёвская церковь . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  32
Начало перемен  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  38
Первый срок  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  45
Рукоположение и жизнь в конспирации  . . . . .  53
Второй срок . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  56
Без отца . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  64
Сквозь боль и слёзы . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  71
Третий срок . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  73
Семья — часть церкви  . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  86
Четвёртый срок . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 92
«Химия» и глоток свободы . . . . . . . . . . . . . . . . .  100
Пятый срок  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  112
Злоключение  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  117
Магадан  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  131
Наконец за любимым делом!  . . . . . . . . . . . . . .  145
В заботе о всех церквах  . . . . . . . . . . . . . . . . . .  151
Кончина жены . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  162
Второй брак и непрекращающееся служение 165
Конец пути  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  176