БОРИС ПАСТЕРНАК

В ДВАДЦАТЫЕ
ГОДЫ

WILHELM FINK

LAZAR FLEISHMAN
Boris Pasternak
in den zwanziger Jahren

LAZAR FLEISHMAN

BORIS PASTERNAK

IN THE TWENTIES

WILHELM FINK VERLAG MÜNCHEN

ЛАЗАРЬ ШЛЕЙШМАН

БОРИС ПАСТЕРНАК

В ДВАДЦАТЫЕ
ГОДЫ

WILHELM FINK VERLAG MÜNCHEN

ISBN 3-7705-1949-3
© Wilhelm Fink Verlag, München
Satz: Typeset International Ltd., Jerusalem/Israel
Druck: Westfalen-Druckerei
Buchbindearbeiten: Graph. Betrieb Schöningh/Paderbom

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие ........................................................................................................... 7
Глава 1. Берлинский ’’пробел в судьбе” ......................................................12
Глава 2. Поэзия и революция.........................................................................27
Глава 3. В поисках ’’крайностей эпохи”........................................................44
Глава 4. Разрыв с’’Лефом” ........................................................................... 63
Глава 5. ’’Поверх барьеров”........................................................................... 92
Глава 6. Пастернак и Маяковский в 1929 году.......................................... 113
Глава 7. ’’Спекторский”................................................................................. 134
Глава 8. Жанр’’Охранной грамоты” ...................................
171
Глава 9. ’’Охранная грамота”. Московские главы..................................... 197
Глава 10. ’’Охранная грамота”. Марбург и Венеция .................................. 232
Глава 11. Охранная грамота о Маяковском .............................................. 269
Глава 12. Последний год поэта.......................................................................309
Указатель............................................................................................................. 331

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я убежден, что искусство должно быть крайностью
эпохи, а не ее равнодействующей, что связывать его
с эпохой должен собственный возраст и его крепость,
и только в таком случае оно впоследствии в состоянии
напоминать эпоху, давая возможность историку пред­
полагать, что оно ее отражало.
Б. Пастернак (1925).
Для того, чтобы понимать и ценить Пастернака,
необходимо только одно - нужно отказаться от поэзии
банального, чтобы полюбить поэзию предельного. Он
не знает середины и не помнит о красивостях - они вне
его зрения.
К.Локс (1929).

Кризис, в который вступило сейчас (после заметного подъема в конце
1960-х — начале 1970-х годов) изучение Пастернака, объясняется двумя свя­
занными между собою причинами. Во-первых, - недостаточной обнародованностью обширного пастернаковского рукописного наследия. Корпус до сих
пор не опубликованных творческих и нетворческих документов поэта остает­
ся слишком большим, чтобы специалист осмелился на выдвижение новых —
продуктивных или непродуктивных в конечном счете — гипотез о творчестве
одного из самых ’’загадочных” авторов XX века. Многочисленные архивные
публикации последних лет носят разрозненный, случайный и, можно сказать,
самодовлеющий характер — также как и комментарии, к ним прилагаемые.
С этим связан и другой естественный, неизбежный порок пастернаковских
штудий — их изоляция от конкретных, ’’мелких” деталей литературной и об­
щественной жизни. Крупнейший русский поэт XX века оказывается погру­
женным в некий культурный вакуум, скупо украшенный величественными
портретами Маяковского, Когена, Скрябина и Рильке. Он изображается вы­
несенным за пределы литературных столкновений, споров и битв, стоящим
над ними и остающимся их пассивным свидетелем. Безраздельно царит пред­
ставление о нем как о художнике, целиком поглощенном собственным внут­
ренним миром, оторванном от повседневной житейской суеты, безразлично­
глухом к творчеству современных ему коллег-поэтов (как уверяла Анна Ах­
матова, — ”он никого не читает”). Такой подход влечет за собой олеографи­
ческий образ умиленно взирающего на ’’сестру мою жизнь” поэта, идилличе­
ски отстраняющегося от бурь времени, слабо ориентирующегося в том, ка­

7

кое ’’тысячелетье на дворе”, сочиняющего нарочито усложненные лирические
стихи, а затем внезапно прозревшего и справедливо их осудившего.
Взгляд этот обусловлен рядом специфических черт литературной пози­
ции Пастернака - таких, как принципиальный отказ от ’’стадных” норм
литературной жизни, резкие высказывания поэта против групп, с которыми
он теснее всего был связан, и, наконец, особый стиль поведения, характери­
зуемый безусловной доброжелательностью, подчеркнутым уважением к про­
тивникам и антиподам, полным отречением от ’’литературной злости” и бы­
тового высокомерия (как говорит Пастернак — ’’самоуважения”)1. С пред­
ставлением о глухой герметичности поэтического мира ’’раннего” Пастернака
была сопряжена уверенность в его полной неизменяемости и отсутствии в
нем каких бы то ни было ’’периодов”2, по крайней мере до 1940 года. Поло­
жение это является следствием того невольного и абсолютного доверия к ав­
торским заявлениям Пастернака (главным образом, в автобиографиях), ко­
торое было навязано исследователям слабой разработанностью документаль­
но-архивного изучения Пастернака. Между тем, ’’Охранная грамота” — неза­
менимый источник по пастернаковской биографии и творчеству, - будучи
произведением искусства, ’’врет”, то есть ’’несет лишнее”3, и в то же время,
храня ’’точность тайн”, многого не договаривает.
Это обязало нас осветить фрагмент жизни поэта в широком культурно­
историческим контексте, представить Пастернака маячащим в ’’коробе луче­
вом” - то есть отнести к нему самому ту же задачу, которая вызвала появле­
ние одного из его центральных персонажей - Спекторского. Для этого мы
привлекаем архивные документы и свидетельства современников, отчасти
впервые вводимые в научный оборот, отчасти — впервые комментируемые.
Если прежде ’’Охранная грамота” использовалась исследователями как авто­
ритетнейший источник справок для построения биографии Пастернака и
окончательного подтверждения тех или иных концепций его творчества, —
то мы идем в противоположном направлении, видя в этой книге, наоборот,
объект комментирования в первую очередь. (Непосредственным стимулом
для такой работы явился доклад Мишеля Окутюрье об ’’Охранной грамоте”,

1 С искаженным толкованием мотивов этого стиля литературного поведения Пас­
тернак был вынужден вступить в полемику уже в 1927 году, за несколько месяцев до
выхода из ’’Лефа”. См. его письмо к М.А.Фроману: Вопросы Литературы, 1972, № 9,
стр. 163.
2 Мнение Анны Ахматовой, зафиксированное Л.К.Чуковской. См.: Лидия Чуков­
ская. Записки об Анне Ахматовой. Том 1.1938-1941. Париж, 1976, стр. 133.
3 Пользуемся определением, данным в ’’Охранной грамоте” языку искусства. См.:
Борис Пастернак. [ Собрание сочинений в трех томах. Под ред. Г.П.Струве и Б А. Филип­
пов а. Том 2.J Проза 1915-1958. Повести, рассказы, автобиографические произведения.
Ann Arbor, 1961, стр. 264. Далее ссылки на это издание даны в нашем тексте сокра­
щенно.

8

зачитанный на Пастернаковском коллоквиуме в сентябре 1975 года4.Наша
книга - не более чем развитие основной идеи этого поворотного в пастернаковедении исследования.) Так появляется возможность выявить многочис­
ленные полемические намеки и детали, прежде ускользавшие от внимания.
Выясняется глубокая причастность поэта к драматическим событиям совре­
менной ему литературной жизни.
”И надо оставлять пробелы в судьбе, а не среди бумаг”, - говорил Пас­
тернак незадолго до смерти5. Даже при неудовлетворительном нынешнем
положении архивных изучений Пастернака и его окружения, можно с уверен­
ностью и без риска впасть в преувеличенный оптимизм сказать, что пробелы
среди бумаг по своему удельному весу все же меньше пробелов в судьбе.
С историко-литературной точки зрения пробелами в судьбе являются перио­
ды, особо существенные в жизни Пастернака, — в том числе конец двадцатых
годов. Наличие таких пробелов мешает исследователям охватить творческий
путь поэта в его органическом единстве.
Название нашей книги не совсем точно определяет хронологические рам­
ки предпринятого анализа. Она посвящена отрезку биографии Пастернака
начиная с поездки в Германию в 1922—23 гг. — и до 1931 года, момента вы­
хода в свет ”С лекторского” и ’’Охранной грамоты”. Почему мы останови­
лись именно на этом отрезке времени?
Мы убеждены в том, что ключ к толкованию позднего творчества Пастер­
нака (с 1930-х годов), кажущегося всем более простым, элементарным и яс­
ным, лежит в раннем его творчестве, выглядящем несравненно более запутан­
ным и темным. Наиболее туго поддаются расшифровке самые ранние (пред­
шествовавшие ’’Сестре моей жизни”) стихотворения — оттого они, за редки­
ми исключениями, отпугнули литературоведов. Мы отказались от специаль­
ного разговора о творчестве 1910-х годов не потому, что солидаризируемся
с этим равнодушием критиков, но потому, что коснулись данного периода
в двух недавно появившихся работах6 и повторять их не считали необходи­
мым. Кроме того, период ’’Сестры моей жизни” заслуживает, на наш взгляд,
самостоятельного изучения. Что касается 20-х годов, то использованный ма­
териал подвел нас к выводу о решающем значении этого этапа в поэтической
биографии Бориса Пастернака. В эти годы разрушаются литературные связи
поэта, сложившиеся в начале его пути. Хотя отношения Пастернака к футу­
ризму всегда были запутанными, разрыв его с ’’футуризмом” и, наоборот,

4

М. О кутюрье. ”06 одном ключе к Охранной грамоте”, Boris Pasternak, 1890-1960.
Colloque de Cerisy-la-Salle (11-14 septembre 1975). Paris, 1979, pp. 337-349.
5 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 448.
6 Л.Флейшман. ’’История ”Центрифуги”, в кн.: Л.Флейшман. Статьи о Пастернаке.

Bremen, 1977, стр. 62-101; Л.Флейшман. ’’Фрагмент ’’футуристической” биографии
Пастернака”. Slavica Hierosolymitana. Vol. IV (1979), стр. 79-113.

9

отход русского футуризма от концепций, роднивших с ним раннего Пастер­
нака, — бесповоротно оформились только к концу 20-х годов. В историче­
ской перспективе это совпало со смертью русского футуризма как литера­
турного течения и с решительным изменением места Пастернака в системе
литературных отношений. Резкие сдвиги в историко-культурных и общест­
венно-литературных взглядах поэта, произошедшие в двадцатых годах, до­
статочно полно воплотились в пастернаковских текстах — в отличие от 30-х
годов, когда сходный по радикальности перелом прямого отражения в твор­
честве не получал, а выразился в длительном творческом молчании.
Пастернак и Маяковский7, Пастернак и ”Леф” — вот те границы, в кото­
рые заключен материал нашей книги. Вопрос об отношениях Пастернака и
Маяковского, несмотря на огромное количество посвященных ему высказы­
ваний (включая замечательную статью Марины Цветаевой ’’Эпос и лирика
современной России”), нельзя счесть удовлетворительно освещейным. Два
этих противоположных полюса русской лирики 10—20-х годов берутся, как
правило, вне взаимной переклички и оцениваются ’’асимметрично”: Пастер­
наку, изображенному с эволюционной, динамической точки зрения, противо­
поставляется застывшая фигура Маяковского, и наоборот — с динамической
позиции Маяковского, великого ’’поэта революции”, Борис Пастернак обо­
собляется в статическую, неподвижную позицию. Проблема, стоящая перед
нами в этой книге, состоит в том, чтобы, сохраняя избранную нами ’’пастер­
накоцентристскую” точку зрения, сделать обе фигуры соотносимыми в их
внутренней динамике. Обычная дилемма, перед которой поставлен исследо­
ватель, сводится к вопросу: рассматривать ли Пастернака внутри футуризма
или вне его? На наш взгляд, именно в этом пограничном характере положе­
ния Пастернака — коренная его особенность. Пастернак неотделим от культу­
ры русского авангарда. Но еще важнее, что она сама и судьба ее — также не­
отделимы от Пастернака.
Творчество и биографию поэта мы рассматриваем под углом их ’’разъяс­
няющей” функции по отношению к самому ’’эзотерическому” произведению
Пастернака - к ’’Охранной грамоте”. Нашу книгу в целом можно рассматри­
вать как комментарий к этому тексту. Но, как комментарий, она не претен­
дует на полноту (по словам Цветаевой, ’’Пастернак — неисчерпаем”). Мы на­
деемся, что изложенные в ней гипотезы подскажут внимательному читателю
новые наблюдения и интерпретации, упущенные нами или невысказанные
как в силу ограниченного объема книги, так и в силу технических труднос­
тей ’’перевода” пастернаковских ’’иносказаний” на язык науки. Мы не притя­
заем и на точность выдвинутых догадок — поскольку барьер между фактом
и мнимостью снимается в ’’Охранной грамоте” и художник хранит, по сло­
вам пастернаковского романа в стихах, ’’живую точность - точность тайн”.
7 Все тексты Маяковского цитируются в нашей книге по изданию: Владимир Мая­
ковский. Пол ное собрание сочинений. Тома 1-13. М., 1955—1961.

10

Особенность этих ’’тайн” такова, что их раскрытие граничит с превращением
точности в неточность, а ’’факта” — в ’’мнимость”. Наша книга описывает,
таким образом, как ’’особенности жизни становятся особенностями творче­
ства” (243). Читателя ее может отталкивать нагромождение ’’мелких” фак­
тов, фатально пренебрегнутых пастернаковедческой традицией. В противовес
ей, мы убеждены, что в сфере культуры ’’мелких” фактов нет. Убеждение это
продиктовано самим текстом ’’Охранной грамоты”, доказавшим ’’символис­
тичность” факта.
В заключение мы считаем долгом выразить глубокую благодарность
близким друзьям, коллегам, учителям — Б.С.Вассерману, Вяч. Вс. Иванову,
Ю.М. Лотману, Б. А. Равдину, М.В.Розановой и АД.Синявскому, О.Ронену,
Г.Г.Суперфину, Р.Д.Тименчику, Е.А.Тоддесу, О.П.Раевской-Хьюз и Р.Хьюзу, М.О. и А.П.Чудаковым, — не щадившим времени и сил для бескорыстной
помощи автору на разных этапах его труда. Особая наша признательность —
Елене Владимировне и Евгению Борисовичу Пастернакам (Москва), Жозефи­
не Леонидовне Пастернак и Лидии Леонидовне Пастернак-Слэйтер (Окс­
форд) , неизменно поддерживавшим нас бесценными консультациями и стро­
гой, стимулирующей критикой.
Декабрь 1979 г.

11

ГЛАВА ПЕРВАЯ

БЕРЛИНСКИЙ ’ПРОБЕЛ В СУДЬБЕ”

1922 год явился переломным моментом в писательской биографии Пас­
тернака. Из малозаметного поэта, остававшегося на периферии литературной
жизни своего поколения, он внезапно становится ’’властителем дум” всей
поэтической молодежи, одним из ведущих, признанных мастеров, сопернича­
ющим по славе с Маяковским. Резкое изменение статуса Пастернака было
отмечено в известной статье В.Я.Брюсова, сравнившего его с местом Мая­
ковского в современной поэзии:
Гораздо менее на виду была деятельность Б.Пастернака. Кроме стихов, изредка
появлявшихся в немногочисленных журналах и альманахах революционного перио­
да, он за последние годы дал лишь одну-единственную книгу: ’’Сестра - моя жизнь”,
1922 г.; это - собрание стихов, написанных в 1917 и 1918 г.г., немногие - позже,
в 1919-1920 г. Несмотря на то, влияние Пастернака на молодежь, пишущую стихи,
было едва ли не равно влиянию Маяковского. Стихи Пастернака удостоились чести,
не выпадавшей стихотворным произведениям (исключая те, что запрещались цар­
ской цензурой) приблизительно с эпохи Пушкина: они распространялись в списках.
Молодые поэты знали наизусть стихи Пастернака, еще нигде не появившиеся в печа­
ти, и ему подражали полнее, чем Маяковскому, потому что пытались схватить са­
мую сущность его поэзии.1

Одновременно и прозаическое творчество Пастернака впервые привлек­
ло к себе широкое внимание. В начале 1922 г. одна за другой появились про­
заические и стихотворные вещи Пастернака — ’’Сестра моя жизнь”, ’’Детство
Люверс”, ’’Письма из Тулы”, ’’Несколько положений”, объявлено было изда­
ние ’’Тем и варьяций”. О подлинной ’’печатной” биографии поэта в полной
мере можно говорить лишь с этого времени. Марина Цветаева в рецензии на
’’Сестру мою жизнь” — первой ее литературно-критической статье2 — писала:
”Да, господа, это его первая книга (1917 г.) — и не показательно ли, что в на­
ше время, когда книга, имеющая быть написанной в 1927 г., проживается
уже в 1917, книга Пастернака, написанная в 1917 г., запаздывает на пять

1 Вал. Брюсов. ’’Вчера, сегодня и завтра русской поэзии”. Печать и Революция,
1922, №7, стр. 57.
2 См. об этом в подготовленной нами совместно с О.Раевской-Хьюз и Р.Хьюзом
книге о русском литературном Берлине.

12

лет”3. По бурному характеру ’’вступления в печать” и по резонансу, этим
’’дебютом” вызванному, Пастернак стал литературным событием, аналогия*
ным молодым литераторам-прозаикам Борису Пильняку и ’’Серапионовым
братьям”, начало писательской активности и известности которых удивитель­
ным образом сходно с пастернаковской ситуацией в 1922 г. и творчество ко­
торых расценивалось современниками как выражение новых культурных
тенденций, рожденных революционной действительностью.
Внутри ’’авангардистского” лагеря положение Пастернака не было одно­
значно определенным. До 1922 года он продолжает ассоциироваться с груп­
пой ’’Центрифуга”4, хотя регулярно фигурирует в послереволюционные го­
ды и в литературно-издательских проектах группы Маяковского5. Творчест­
во Пастернака периода ’’Поверх барьеров” и ’’Сестры моей жизни” было
наиболее близким Маяковскому и наиболее высоко им ценимым — к этому
периоду относится свидетельство Л.Ю.Брик: ’’Пришлось бы привести здесь
всего Пастернака. Для меня почти все его стихи — встречи с Маяковским”6
Ср. мемуарный рассказ И. Эренбурга о еще ’’допечатной” циркуляции пастер­
наковских стихов:
Помню, в марте 1921 года в Доме Печати был литературный вечер Бориса Лео­
нидовича, читал он сам, а потом его стихи читала молоденькая актриса В.В. Алексе­
ева-Месхиева. При обсуждении кто-то осмелился, как у нас говорят, ’’отметить
недостатки”. Тогда встал во весь рост Маяковский и в полный голос начал прослав­
лять поэзию Пастернака; он защищал его с неистовством любви.7

Но это не приводило к безоговорочному отождествлению Пастернака с футу­
ризмом. В отзыве 1917 г. С.М.Городецкий писал: ’’Вульгаризация футуризма
продолжается, примером чего может служить книжка Б.Пастернака ’’Поверх
барьеров”8. Сравнение пастернаковской поэзии с футуризмом систематиче3 Цит. по изд.: М.Цветаева. Проза. Нью-Йорк, 1953, стр. 353. Здесь же характер­
ное сопоставление: ’Пастернак и Маяковский. Нет, Пастернак страшнее. Одним его
’Послесловьем” с головой покрыты все 150 000 000 Маяковского” (стр. 363).
4 Л.Флейшман. ’’История ’Центрифуги”, в его кн.: Статьи о Пастернаке. Bremen,

1977, стр. 83.
5 В издательстве МАФ намечалось издание всех четырех стихотворных сборников
Пастернака. См.: Е.А.Динерштейн. ’’Издательская деятельность В.В.Маяковского.
(К 75-летию со дня рождения) ”. Книга. Исследования и материалы. Сб. XVII. М., 1968,
стр. 167.
6 Л.Ю.Брик. ’’Чужие стихи. Глава из ’’Воспоминаний”. В.Маяковский в воспоми­
наниях современников. М., 1963, стр. 344.
7 Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. Книга первая и вторая. М., 1961, стр. 415416. О литературных вечерах в Доме Печати в начале 1921 г. см. сведения в хронике
журнала Печать и Революция (1921, кн. 1, стр. 184 и 1922, кн. 1, стр. 398). Вечер Пастер­
нака в кафе Московского союза поэтов упоминается в заметке: М<оскви>ч (Г.О.Вино­
кур ?). ”Мело«м”. Газ. Новый Путь (Рига), 20 июля 1921, № 137, стр. 4.
8 С.Городецкий. ’’Беллетристика в 1917 году”. Газ. Кавказское Слово, 1918,
1 января. (Этой справкой я обязан РД.Тименчику.)

13

ски принимает недоуменный оттенок — напр., в статье И.А.Груздева, напи­
санной в апреле 1923 г.:
Менее других футуристов популярен Пастернак, но интересен более других.
Маяковский заслонил Пастернака; между тем, Пастернак во многом параллель
Маяковскому.
Маяковский ввел в поэтический оборот лапидарность уличной речи, мотивируя
это комически. Пастернак ввел в поэзию комнатный язык, нашу обиходную, до­
машнюю речь — путанную, неряшливую порой, недоговоренную, - мотивировав ее
темами лирическими <...>
Но только: если Пастернак причисляет себя к футуристам, то: в чем же тогда
футуризм?9

С двойственностью положения поэта по отношению к футуристическому
движению связаны были ожесточенные споры о том, ’’современен” или ”не
современен” Пастернак, вспыхнувшие в связи с печатными его ’’дебютами”
1922 года и имевшие подоплекой явное или неявное сопоставление его с Ма­
яковским. В цитированной выше статье Брюсов подчеркнул трудность поста­
новки такого вопроса применительно к Пастернаку:
Насколько Маяковский, по настроениям своей поэзии; близок к поэтам проле­
тарским, настолько Пастернак, несомненно, - поэт-интеллигент. Частью это приво­
дит к широте в его творческом захвате: история и современность, данные науки и
злоба дня, книги и жизнь - всё, на равных правах, входит в стихи Пастернака, рас­
полагаясь по особенному свойству его мироощущения, как бы на одной плоскости.
Но частью та же чрезмерная интеллигентность обескровливает поэзию Пастернака,
толкает его к анти-поэтической рефлексии, превращает иные стихи в философские
рассуждения, подменяет иногда живые образы остроумными парадоксами. У Пас­
тернака нет отдельных стихотворений о революции, но его стихи, может быть, без
ведома автора, пропитаны духом современности; психология Пастернака не заим­
ствована из старых книг; она выоажает существо самого поэта и могла сложиться
только в условиях нашей жизни.1

Брюсовская характеристика ’’современности” пастернаковской поэзии
восходит к письму к нему самого Пастернака, написанному 15 августа 1922
года по дороге в Германию. Письмо это было в 1967 году обнаружено в ру­
кописном отделе Гос. библиотеки СССР им. Ленина и подготовлено к печати
Г.Г.Суперфином и Р.Д.Тименчиком. В письме рассказывается о разговоре
поэта с Л.Д.Троцким, в тот период живо интересовавшимся вопросами мо­
лодой советской литературы и как раз в этот момент готовившим серию ста­
тей в ”Правде” — ”Вне-октябрьская литература”.
Перед самым отъездом вызвал меня к себе Троцкий. Он более получаса беседо­
вал со мною о предметах литературных, жалко, что пришлось говорить главным

9 Илья Груздев. ’Русская поэзия в 1918-1923 гг. (К эволюции поэтических
школ) ”. Книга и Революция, 1923, № 3 (27), стр. 35-36.
10 Печать и Революция, 1922, № 7, стр. 57.

14

образом мне, хотелось больше его послушать, а надобность в такой декларативно­
сти явилась не только от двух-трех его вопросов, о которых ниже; потребность в
таких изъяснениях вытекала прямо из перспектив заграничных, чреватых криво­
толками, искаженьями истины, разочарованьями в совести уехавшего. Он спросил
(ссылаясь на Сестру и еще кое-что, ему известное) - отчего я ’’воздерживаюсь” от
откликов на общественные темы. Вообще он меня очаровал и привел в восхищенье,
надо также сказать, что со своей точки зренья он совершенно прав, задавая мне та­
кие вопросы. Ответы и разъясненья мои сводились к защите индивидуализма ис­
тинного, как новой социальной клеточки нового социального организма.
Проще: я начал с предположительного утвержденья того, что я - современен, и
что даже уже и французские символисты, как современники упадка буржуазии,
тем самым принадлежат нашему времени, а не истории мещанства: если бы они
с мещанством разделяли его упадок - они мирились бы с литературой периода
Гюго и молчаливо-удовлетворенно погибали, а не остро чувствовали и творчески
себя выражали. Я ограничился общими положеньями и предупрежденьями относи­
тельно будущих своих работ, задуманных еще более индивидуально. А вместо это­
го мне, может быть, надлежало сказать ему, что Сестра - революционна в лучшем
смысле этого слова. Что стадия революции, наиболее близкая сердцу и поэзии, что утро революции и ее взрыв, когда она возвращает человека к природе человека
и смотрит на государство глазами естественного права (американская и француз­
ская декларации прав) выражены этою книгою в самом духе ее, характером ее со­
держанья, темпом и последовательностью частей и т. д. и т. д. - очевидно, придется
как нибудь написать об этом.11

Резюме беседы с Троцким в письме к Брюсову сильно расходится с сооб­
щением о ней в мемуарах Н.Н.Вильям-Вильмонта, судя по которым в разго­
воре превалировали философские (’’историко-материалистические”) настав­
ления видного партийного руководителя, сознавшегося в непонимании ’’Сест­
ры моей жизни*’. ”Я вчера только начал продираться сквозь густой кустар­
ник вашей книги, — заявил Троцкий. — Что вы хотели в ней выразить?” ’’Это надо спросить у читателя, — ответил, по словам Вильмонта, поэт. — Вот
вы сами и решите”12. Но более существенно различие в аргументации, обра­
щенной Пастернаком к Троцкому, от его же аргументации, предлагаемой
Брюсову, - различие, демонстрируемое самим письмом Пастернака. В разго­
воре с государственным деятелем Пастернак ссылается на поэтическое нова­
торство и в ответ на ожидание ’’общественных” тем предупреждает, наобо­
рот, о ’’еще большем” индивидуализме задуманных работ; поэту же — при­
чем поэту, стоящему у истоков советской ’’гражданской” поэзии, - адресует
утверждение о подлинной революционности лирики ’’индивидуальной”. Ост­
рота обоих заявлений усугубляется специфическим моментом их произнесе­
ния, — перед самым отъездом за границу. Характеристика пастернаковской
лирики — в статье Брюсова — как современной вопреки отсутствию револю11 Цит. по публикации: ’’Пастернак и Брюсов. К истории отношений”. Публикация
Елены Пастернак. Russia. Россия, 3 (1977), стр. 248-249.
12 Н.Вильмонт. Мысли и воспоминания. (Неопубл.). В книге Л.Д.Троцкого Лите­
ратура и революция (М., 1923) Пастернак не упоминается.

15

ционных тем является неопровержимым свидетельством согласия Брюсова
с доводами Пастернака.
Сходную реакцию вызывала и проза поэта. Сравним отклик о ’’Детстве
Люверс”, вышедшем весной 1922 г.:
Повесть Пастернака внешне несовременна. Нашей современности, революции,
в ней нет. Но вся ткань прозы, из которой создана повесть, ее воздушный, светлый
импрессионизм, ее отличная от старой литературы невесомая психологичность, все
это могло возникнуть только в современности < ...>13

с тем, как оценивается пастернаковская проза в отзыве Е.И.Замятина (в
журнале Русское Искусство, 1923, № 1) :
Пастернак - выбрал самый трудный, но и самый обещающий путь: это писатель
без роду и племени. 4 Он не новый такой-то15, а сразу же: Пастернак, хотя напеча­
тал он, кажется, всего только один рассказ16 и одну повесть (’’Детство Люверс**).
Сдвиг, новое свое - у него не в сюжете (он - бессюжетен) и не в словаре, а в той
плоскости, в какой кроме него почти никто не работает: в синтаксисе. Впрочем,
и символика у него - очень острая и своя. Внешней современности - с выстрелами
и флагами - он не ищет, и все же он - конечно, весь в современном искусстве.17

О странностях взаимоотношений Пастернака с современностью тогда же,
в связи с ’’Сестрой моей жизнью” писал О.Э.Мандельштам - его оценка в на­
ибольшей степени сближается с авторскими декларациями:
Величественная, домашняя русская поэзия Пастернака уже старомодна. Она
безвкусна, потому что бессмертна; она бесстильна потому, что захлебывается от
банальности классическим восторгом цокающего соловья. Да, поэзия Пастернака
прямое токованье (глухарь на току, соловей по весне), прямое следствие особого
физиологического устройства горла, такая же родовая примета, как оперенье, как
птичий хохолок.18

13 Николай Ашукин. * ’Современность в литературе”. Новая Русская Книга (Бер­
лин), 1922, № 6 (июнь), стр. 6. Как показывают материалы, публикуемые в упомяну­
той (сноска 2 этой главы) работе О.Раевской-Хьюз (и других авторов), тема этой ста­
тьи была предложена Н. С. Ашу кину Борисом Пильняком.
14 Ср. отзыв С.Парнок о пастернаковском языке: ”Он органически анационален.
Как органически национален в своем жесте Маяковский, так органически анационален
Пастернак. В этом его кровная связь с современностью. Пастернак подлинно совреме­
нен нашим дням**. - С.Парнок. **Б.Пастернак и другие”. Русский Современник, 1924,
№ 1, стр. 310.
15
Замятин имеет в виду типовые оценки критикой новых литературных явлений,
напр., определение Всеволода Иванова как ”нового Горького**.
16 ’’Письма из Тулы”.
17 Е.Замятин. ’’Новая русская проза”, цит. по кн.: Евг. Замятин. Лица. Н.-Й.,
1967, стр. 203.
18 Осип Мандельштам. Собрание сочинений в трех томах. Под ред. Г.П.Струве и
Б. А.Филиппова. Том 2. Проза. Изд. 2-е. Н.-Й., 1971, стр. 264.

16

В этой цитате — реминисценция из пастернаковской статьи ’’Несколько
положений”, опубликованной в московском альманахе Современник весной
1922 г.: ’’Токованье - забота природы о сохранении пернатых, ее вешний
звон в ушах. Книга — как глухарь на току. Она никого и ничего не слышит,
оглушенная собой, себя заслушавшаяся” (III, 152—153)19, а также отсылка
к стихотворению ’’Определение поэзии”.
На фоне демонстративной ’’несовременности” и подчеркивания ее ’’рево­
люционности” и следует рассматривать решение Пастернака об отъезде в Бер­
лин. Годом раньше в Германию перебрались родители и сестры поэта. Берлин,
наряду с Москвой и Петербургом, был одним из центров тогдашней русской
культуры, причем создавалось впечатление, что он в большей степени спосо­
бен был объединить в тот момент представителей противоположных литера­
турных и общественных фронтов, чем обе русские столицы. Противоречия
враждующих литературных групп казались нейтрализованными в ’’остров­
ных” условиях русского Берлина2 0. Для Пастернака уход из одного литера­
турного центра в другой был отчасти бегством от внезапно пришедшей изве­
стности. ’’Пастернак не хотел славы. Может быть, боялся сглазу: повсемест­
ного, непричастного, беспредметного глаза славы. Так Россия должна беречь­
ся Интуризма”, - позже писала Цветаева21. В этом свете понятно, почему
во второй автобиографии (1956) Пастернак изображал Берлин поры своей
первой поездки туда в 1906 году в следующих характеристиках: ’’Никого
не знаешь, никто тебе не указ” (II, 18). В том же, цитированном выше пись­
ме к Брюсову Пастернак с предстоящей поездкой связал неизбежные изме­
нения в только что сложившейся ’’московской” своей репутации:
Я еду в Германию на полгода или на год, если удастся. Еду работать. То же не­
уменье жить не дает мне возможность поделить время между работой и не-работой,
как того требует Москва. Оттого и еду. Я знаю, что внешне - порчу себе, так как
несомненно, меня в мое отсутствие так же быстро покатят вниз, как вкатили, меня
не спрашиваясь, наверх, - на высоту вполне условную, еще пока не заслуженную и
малопонятную.2

Мотив ’’работы” здесь не следует расценивать как простой дипломатиче­
ский маневр. У внезапной ’’славы” 1922 г. была обратная сторона: все новые
19

К истории статьи ’’Несколько положений” см.: Л.Флейшман. ’Неизвестный ав­
тограф Б.Пастернака”. Тартуский университет. Материалы XXVI научной студенческой
конференции. Литературоведение. Лингвистика. Тарту, 1971, стр. 34-37.
20 Ср.: Ф.Больдт, Д.Сегал, Л.Флейшман. ’’Проблемы изучения литературы русской
эмиграции первой трети XX века. Тезисы”. Slavica Hierosolymitana. Vol. Ill, 1978, стр. 7588.
21 ’Эпос и лирика современной России. Владимир Маяковский и Борис Пастер­
нак”. В кн.: Марина Цветаева. Несобранные произведения. Hrsg, von G.Wytrzens. Mün­
chen, 1971, стр. 641.
22
Письмо от 15 августа 1922 г. - ’’Пастернак и Брюсов. К истории отношений”.
Публикация Елены Пастернак. Russia. Россия, 3 (1977) , стр. 247-248.

17

печатные выступления давали представление о творческом облике Пастерна­
ка первых месяцев революции, тогда как 1918-1922 годы были периодом
застоя. Это подтверждает сам поэт в ’’автобиографии”, опубликованной
М.Джурчиновым:
К литературе пришел поздно, двадцати четырех лет. Первая книга стихов ’’Близ­
нец в тучах” - 1914 г. Вторая - ’’Поверх барьеров”, 1916 г. Третья и четвертая,
только теперь выходящие - в материале своем восходят к 1917-1918 г., за очень
немногими исключениями. К этому же времени относится и написание большого
романа, тогда же отделанное начало которого вышло в альманахе ’’Наши дни” по­
вестью под названием ’’Детство Люверс”.
Серьезная художестве’нная работа прекращается со второй половины 1918 г.
Наступает четырехлетний перерыв, большая часть которого занята стихотворною
работой по заказам ТЕО и Всемирной Литературы.23

и в письме к Брюсову от 12 января 1922 года: ”В последние годы я'пропитался какой-то стихией скверной безалаберности, от которой страдаю более
всего и единственно я сам”24.
Мы располагаем крайне скудными и разнородными сведениями о визите
Пастернака в Германию в 1922-23 гг. По разрозненным и отрывочным упо­
минаниям можно составить следующую картину. 15 августа (?) он выехал
пароходом из Петрограда25. Среди его спутников была отправлявшаяся в
эмиграцию М.В.Сабашникова26, позднее описавшая это плавание в своих
мемуарах:
Die Überfahrt nach Stettin war außergewöhnlich stürmisch. Der futuristische Dichter
Boris Pasternak, der Komponist Lurier und ich blieben allein gesund und standen am Bug
• des Schiffes, der bald zum Himmel, bald in sich öffnenden Abgrund schnellte.27

Ее рассказ помогает раскрыть детали стихотворения ’’Отплытье” — такие,
как ’’пучина крушений” и определение пути — "как беда, необъятен”. Пуш­
кинская подоплека (’’Куда ж нам плыть?”) образует ’’бурный” подтекст и
этого стихотворения, и самого плаванья. Ср. слова Пастернака, обращенные
23

Институт мировой литературы им. А.М.Горького, Рукописный отдел, ф. 120,
on. 1, № 22, л. 1. Милан Гурчинов. ’’Два прилога за Б.Л.Пастернак”. Годишен зборник
на филозофскиот факултет на универзитетот во Скотце. Кн. 26(1974), стр. 364; М.О.
Чудакова. ”Новые автографы Б.Л.Пастернака”. Записки отдела рукописей. Вып. 32,
М., 1971, стр. 210. И М.Джурчинов, и М.О.Чудакова датируют эту автобиографию
1923 годом. На наш взгляд более обоснованным является отнесение ее к середине
1922 г.
24
’Пастернак и Брюсов. К истории отношений”. Публикация Елены Пастернак,
стр. 243-244.
25 М.О.Чудакова. ’’Новые автографы Б.Л.Пастернака”, стр. 208.
26 Ср. упоминание ее рядом с Андреем Белым в рассказе ’’Охранной грамоты”
о чтении Маяковским поэмы "Человек” на вечере у Амари (II, 284).
27 Margarita Woloschin. Die grüne Schlange.Lebenserinnerungen. Stuttgart, 1954, S. 369.

18

к Л.Ю.Брик в 1921 г. и приведенные В.Шкловским в книге Zoo, или Письма
не о любви :
”Вы знаете, мы как на пароходе”.
Этот человек чувствовал среди людей, одетых в пальто, жующих бутерброды
у стойки Дома печати, тягу истории28 -

и сопоставление поэзии с плаваньем у Мандельштама в статье о Пастернаке:
Когда пароход после каботажного плаванья выходит в открытое море, те, кто
не выносит качки, выходят на берег. После Хлебникова и Пастернака российская
поэзия снова выходит в открытое море, и многим из привычных пассажиров при­
дется распроститься с ее пароходом. Я уже вижу их с чемоданами, стоящими у тра­
па, перекинутого на берег. Зато как желанен каждый новый пассажир, вступивший
на палубу именно в эту минуту.29

Поведение Пастернака в литературном Берлине отличалось полной внеш­
ней незаметностью. Об этом свидетельствует 3.Арбатов:
Борис Пастернак праздновал тогда выход из печати своей книжки стихов ’’Темы
и варьяции”. Его родители жили в Берлине на положении эмигрантов. Правление
Союза30 считало, что Пастернак останется с нами и вскоре войдет в наш союз. Осно­
вой к такому предположению служило нам и то, что издатель Гржебин, основавший
в Берлине большое издательство, охотно печатал книжки стихов Пастернака. Но
Пастернак держался в стороне от нас - эмигрантов - и больше склонялся к друже­
ским беседам с группой писателей, возвращение которых в Советскую Россию ожи­
далось со дня на день. То были: Ал. Толстой, Гл. Алексеев, Викт. Шкловский, Дав.
Бергельсон и Дроздов. Даже с молодым тогда поэтом Николаем Оцупом он не по­
шел на долгий дружеский разговор, хотя тот недавно приехал из Ленинграда, но
держал путь на Париж.
В те немногие вечера Пастернак был задумчивым и рассеянным. Может быть, он
переживал внутреннюю борьбу: возвращаться ли в Москву или идти на разрыв с ро­
диной. Поэт решился на первое. 31

Предположение о дилемме, стоявшей перед Пастернаком, подкрепляет
рассказ Н.А.Залшупиной (секретарши издательства 3.И.Гржебина), соглас­
но которому Пастернак испытывал колебания, возвращаться ли в Россию32.

28 В.Шкловский. Жили-были. М., 1964, стр. 169.
29

Осип Мандельштам. Собр. соч. Т. 2, стр. 263-264.
30 Берлинский Союз русских писателей и журналистов.
31 3.Арбатов. ”Ноллендорфплатцкафе”. (Литературная мозаика)”. Грани, 41
(1959),стр. 107.
32
См.: Е.Каннак. ’’Борис Пастернак в Берлине”. Газ. Русская Мысль (Париж),
№ 3079, 27 ноября 1975, стр. 8-9. Н.А.Залшупиной посвящено стихотворение
“Gleis­
dreieck”, см.: Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. Вступ. статья А.Д.Синявского.
Составление, подготовка текста и примечания Л. А.Озерова. М.-Л., 1965, стр. 540.

19

Отдельные упоминания о появлении Пастернака в литературной среде русско­
го Берлина, помимо хроники в журнале Новая Русская Книга, содержатся в
дневниковых записях В.Ф.Ходасевича, опубликованных Н.Н.Берберовой33.
По ним мы узнаем о присутствии Пастернака на заседании в издательстве
Гржебина 25 сентября, посвященном подготовке юбилейного чествования
Горького (там же присутствовали, кроме Ходасевича, Гржебин, Венгерова,
Н.А.Оцуп, А.Белый), и, следует полагать, Пастернак находился и на самом
горьковском чествовании в Доме Искусств 1 октября, где выступали Белый,
Минский и Ходасевич и на котором ’’Маяковский пытался вызвать скандал”.
В записях Ходасевича указывается присутствие Пастернака на литературном
вечере в кафе Ландграф 7 сентября; он упомянут там же вместе с Эренбур­
гом, Шкловским, Б.Зайцевым и Муратовым на следующий день. 24 сентября
Ходасевич встречается с ним в ’’Прагер Диле” (вместе с Эренбургом, Шклов­
ским и Белым34. ”25-го, 26-го, 27-го <сентября> приходил к нам Пастер­
нак”3 5; ”11-го <ноября> Пастернак, Муратов и Белый у нас” - а в скобках
приписано, ’’как каждый день”36. О своих встречах с Пастернаком в начале
1923 г. вспоминает А.Бахрах3 7. Берлинские эпизоды с Пастернаком попада­
ются в мемуарах В.Шкловского и И.Эренбурга - в том числе красочная де­
таль: чтение Маяковским в берлинском Доме Искусств ’’Флейты-позвоноч­
ника”, — повернувшись к Пастернаку3 8.
Притом, что в совокупности эти справки образуют некоторую сводную
картину о круге внешних контактов Пастернака в Берлине, более ясное

33 Н.Берберова. ’Три года жизни М.Горького (1922-1925)”, Мосты, 8, 1961;
Н.Берберова. Курсив мой. München, 1972.
34 Н.Н.Берберова ошибочно называет среди присутствующих и М.Цветаеву.
35 Н. Берберова. Курсив мой, стр. 176.
36 Там же, стр. 176-177. Утверждение мемуариста о том, что Пастернак ’’несколь­
ко раз” в 1922-1923 годах выезжал из Москвы в Берлин и опять возвращался в Моск­
ву из Берлина (стр. 235) - неточно: речь явно идет о его поездках внутри Германии
(по словам Н.Н.Вильмонта, он побывал в Мюнхене, Веймаре и Марбурге. Только Мар­
бург удостоверяется по имеющимся другим свидетельствам).
37 А. Бахрах. ’’Встречи с Пастернаком”. Газ. Русская Мысль (Париж), 7 июня 1979.
Заметка эта фиксирует, в частности, отзыв поэта на две рецензии А.В.Бахраха в берлин­
ской газете А.Керенского Дни - А. Б<ахрах>. ’’Борис Пастернак. Сестра моя жизнь.
Берлин, 1922” - Дни, № 51, 30 декабря, стр. 6-7; Кир. Кириллов. ’’Борис Пастернак.
Темы и варьяции. Берлин, 1923”. - Дни, № 63, 15 января, стр. 15. (Цитаты из этих ре­
цензий приведены в только что появившейся мемуарной заметке А.В.Бахраха неточно.)
В статье А.Бахраха ”0 Николае Оцупе” (Мосты, 9, 1962, стр. 204) содержится свиде­
тельство о посещении Пастернаком вечеринки в ателье Ивана Пуни.
*8 Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. Книга первая и вторая. М., 1961, стр. 417.
О совместном вечере Маяковского и Пастернака в берлинском Доме Искусств расска­
зывает в своих воспоминаниях Вадим Андреев (История одного путешествия. Повести.
М., 1974, стр. 304-314).

20

представление о внутреннем самоощущении поэта в русской берлинской об­
становке дает его неопубликованное письмо к В.Полонскому:
Berlin W 15. Fasanenstr. 41

bei v. Versen.

Дорогой Вячеслав Павлович!
Получили ли Вы мое письмо, посланное Вам летучею почтой?39 С его отсылки
прошло немного времени, но за это время случилось вот что. Во-первых, я после
многолетнего перерыва стал опять работать, чем отчасти обязан Бор. Зайцеву40,
догадавшемуся пожелать мне написать чго-ниб<удь> такое, что бы он полюбил
(счастливая по простоте формулировка потребности в художестве), - во-вторых,
в чем отчасти виноваты Вы, - я связал обычные для меня при* всяком новом под­
ступе к настоящей работе ощущенья тревоги и боязни (что не доделаешь, не кон­
чишь, помешают или упустишь, или вообще что это яйца выеденного не стоит и
т. д. и т. д.) - с Вами. То, о чем я говорю сейчас, никакого отношенья к ’’Печати
и Революции” не имеет. Опять заварившаяся беллетристическая моя кашка ни на
йоту моей задолженности Вам не уменьшает, дела с корреспондированьем не под­
вигает ни на шаг, и вообще предложенного Вам в прошлом письме возвращенья
аванса не затрагивает и не касается. Это - дело решенное и пойдет своим поряд­
ком. Что же до сегодняшнего моего письма, до моей встревоженности, и той имен­
но, в которой обращаешься к друзьям, возобновляешь замершую переписку и т. д.,
то это совершенно иная статья. Вероятно оттого, что всего менее у меня оснований
ждать удовлетворенья этой странной жажды именно с Вашей стороны, мне почемуто особенно занадобился десяток-другой живых слов от Вас, о Вашем житье-бытье,
о том, что Вы меня не забыли, о чем хотите, сколь угодно далеко лежащем от не­
счастной трудности писанья по-настоящему, вызывающей всегда это перифериче­
ское, волнообразное и вихревое влеченье к людям в моменты настигнутое™ этим
трудом. Я почти не понимаю, что пишу, у меня язык заржавел, и почти уверен, что
Вам знакомо описываемое явленье. Напишите мне, Вячеслав Павлович, непременно
напишите.
Я оглядываюсь кругом, присматриваюсь к себе, и одновременно готов придти
к двум выводам. Что никто сейчас из живущих не чувствует искусства в его специ­
фической требовательности к автору с той остротой, что я, и никто, вероятно, не
настолько, как я, - бездарен. Все что-то делают, что-то или о чем-то пишут, и за
двумя-тремя исключениями, друг друга стоят. Ни труда этого (легкого и почетно­
го) , ни благополучья я разделить не в состоянья. Есть какой-то мне одному свойст­
венный тон. Как мало дорожил я им, пока был им беснуем! Вне этого тона я неспо­
собен пользоваться даже тем небогатым кругом скромнейших ощущений, которые
доступны любой современной посредственности, чаще всего - мещанской. Будто
исчезновеньем этой одержимости я прямо-таки выключаюсь изо всего обихода, на

39 Речь идет о письме, отосланном (судя по штемпелю на конверте) 10 января
1923 г., и, как и приводимое здесь, сохранившемся в архиве Вяч. Полонского в Цент­
ральном гос. архиве литературы и искусства (ф. 1328, on. 1, ед. хр. 268). Публикуемое
письмо следует датировать серединой января 1923 г.
40 Ср. воспоминания Б.К.Зайцева о Пастернаке в Берлине - Б.Зайцев. Далекое.
Н.-Й., 1965, стр. 115. Ср. также письма Б.Л.Пастернака к Б.Зайцеву и Н.Б.Сологуб в
публикации: Georges Nivat. “Six lettres inédits de Boris Pasternak”, Cahiers du monde russe
et soviétique. Vol. XV, 1-2, Janvier-Juin 1974, pp. 220-232. Ср.: Вадим Андреев. История
одного путешествия. Повести. М., 1974, стр. 314-315.

21

весь срок ее исчезновенья. На днях после пятилетнего отсутствия у меня в зрачках,
кажется, опять забегали эти зайчики. До этой недавней радости я не раз рвался до­
мой. Теперь же повременю. Занялся развитием одного отрывка, однако эта проба
ввела меня в тон брошенной когда-то большой работы (романа). Если за этой не­
большой работой сохраню в целости эту загипнотизированность, возьмусь за про­
должение романа. Как ужасно, что для моего существованья этот внутренний свист
и грохот - условье sine qua non. Замечательно, что эти ремни должны безостановоч­
но кружиться и находиться в деятельности для того, чтобы пробуждались и пассив­
ные способности: пониманья, восприятья и т. д. Для него требуется досуг. Для до­
суга требуется приостановка писанья. Но достаточно мне забросить мазню хоть на
месяц, как вслед за этим месяцем тут же, под рукой, неведомо откуда и в срок
каких-нибудь двух-трех часов вырастает затяжное бездействие, и когда эта времен­
ная опухоль начинает бледнеть, с ужасом обнаруживаешь, что: то прошло пять лет!
Вы поняли? Мне трудно описать это оглушительное чувствованье ближе. Неужели
Вы хоть на минуту всерьез плохо подумали обо мне? Как Вам не стыдно! А не бро­
силось ли Вам в глаза то, что даже Маяковский написал свою автобиографию для
Ященки, я же отказался наотрез участвовать в этой сборной телефонной книге,
равно как и в ’’Накануне”, участие в котором того же Маяка и, теперь, Асеева,
меня огорчает. Неужели Вам ничего не сказало то, что обо мне Вы перестали вооб­
ще слышать, именно вот это обстоятельство, именно оно, само по себе его простей­
шим и бездушнейшим образом? Неудачей? - Упал мол в цене, - что-то ничего о
нем не слыхать. А помнится, я предупреждал о том, что ’’литературы” в Берлине
делать не собираюсь. Для чего же я наперед глушь, - Марбург - избрал! В Марбург
мне попасть не удалось: жена заболела, а потом удачно стала работать (она худож­
ница) . Но теперь я о нем и не думаю. Теперь место моей тетради, как она с вечера
ложится, - мое собственное. Дорогой Вячеслав Павлович, в таком роде, с описка­
ми и колоратурами, утомительно и коловоротно я бы мог с Вами еще до многого
дописаться, однако довольно. В ожиданьи чего-нибудь отрадного от Вас крепко
Вас обнимаю. Я горячо и упорно люблю Боброва, Асеева и Маяка. Для оценки их
данных мне, их одноротцу, не надо было сюда забираться. Но тут мы кажемся
богами.
Ваш Б. Пастернак.
Р. S. О пересылке денег поговорю с Гринбергом. Очень буду ждать письма от Вас.
Вот видите, не лучше ли было мне молчать, как раньше, не беспокоя себя лишними
и сомнительными надеждами? А теперь молчанье это нарушено, и по утрам уже
справляешься, нет ли писем. И, конечно, их нет.
Б.П.

Письмо это отражает определенный перелом в берлинских настроениях
поэта, - и, в первую очередь, указывает на возвращение к творческой работе.
Нам известны стихи, написанные в Берлине41, — цикл этот сохранился у
ЛЛО.Брик, о них вскользь говорит Н.Н.Вильмонт (в неопубликованных ме­
муарах) и их упоминает М.О .Чудакова42. Однако Пастернак извещает Полон­
ского не о стихах, а о прозаическом произведении. (Ближайшей законченной
прозаической вещью были ’’Воздушные пути”.) Эта беллетристическая ’’каш­
ка” разрушила планы — которыми перед отъездом в Берлин Пастернак свя41

42

22

Они вошли в издание ’’Библиотеки поэта”.
М.О.Чудакова. ’’Новые автографы Б.Л.Пастернака”, стр. 209.

зал себя с В.Полонским и его журналом ’’Печать и Революция”43 - слать
берлинские корреспонденции в Москву44; ср. отчеты о поездке в Берлин и
Париж, с которыми выступил в советской прессе Маяковский. Можно пред­
положить, что берлинская поездка не только явилась на самом деле, но и ка­
залась Пастернаку заранее - ’’пробелом в судьбе”: он избегает публичных
выступлений, долгие месяцы не пишет в Москву (”не беспокоя себя лишни­
ми и сомнительными надеждами”), не делится впечатлениями - причем ’’по­
жизненно”. Упомянув в ’’Охранной грамоте” вторую поездку в Марбург45,
Пастернак ни словом не обмолвился о Берлине, где провел семь месяцев.
Единственное его выступление в берлинской эмигрантской печати - стихо­
творение ’’Матрос в Москве” в литературном альманахе ’’Струги” (1923).
Было бы ошибкой рассматривать это как политическое неприятие ’’эми­
грации” — культурная жизнь русской колонии в Берлине в это время еще не
поляризовалась окончательно. ”Неприятием” эмиграции скорее характеризу­
ется позиция Маяковского. В пастернаковском отношении к берлинскому
окружению можно усмотреть разочарование в ’’России” в Берлине46 - к бер­
линской ’’России” в целом. В этом смысл осуждения Маяковского за участие
в журнале А.С.Ященко Новая Русская Книга и сменовеховском издательст­
ве ’’Накануне”47; причем осуждения, о котором Пастернак спешит проин­
формировать именно москвичей. Замечательной параллелью к письму к По­
лонскому является свидетельство В.Шкловского в Zoo, или Письмах не о
любви\
В Берлине Пастернак тревожен. Человек он западной культуры, по крайней ме­
ре ее понимает, жил и раньше в Германии, с ним сейчас молодая, хорошая жена, он же очень тревожен. Не из попытки закруглить письмо скажу, мне кажется, что
он чувствует среди нас отсутствие тяги. Мы беженцы, - нет, мы не беженцы, мы
выбеженцы, а сейчас сидельцы.
43 В Печати и Революции в то время сотрудничали друзья Пастернака по ’’Центри­
фуге” - Н.Н.Асеев, С.П.Бобров и И.А.Аксенов.
44
Отсюда упоминание о деньгах, возвращаемых редакции через 3.Г.Гринберга советского издательского работника, сотрудника Комиссии по заграничным закупкам,
члена коллегии Наркомпроса.
45 Она состоялась в середине февраля 1923 г.
46 Ср. отзыв об эмигрантской литературе в записи 3. А. Масленников ой от 12 октяб­

ря 1958 года. - Зоя Масленникова. ’’Портрет поэта. (Из дневниковых записей) ".Лите­
ратурная Грузия, 1978, № 10-11, стр. 290.
47 В Новой Русской Книге одновременно с приездом Маяковского в Берлин была
напечатана его автобиография ”Я сам”. 1 ноября 1922 Маяковский заключил договор
с ”Накануне” об издании сборника ’’Избранный Маяковский” (вышел в феврале 1923).
Позднее (январь 1924) в ”Накануне” вышел и другой сборник Маяковского - ’’Вещи
этого года”. См.: В.Катанян. Маяковский. Литературная хроника. Изд. 3. М., 1956,
стр. 171, 198. См. также: Е.А.Динерштейн. ’’Издательская деятельность В.В.Маяковско­
го (К 75-летию со дня рождения) ”. Книга. Исследования и материалы. Сб. XVII. М.,
1968, стр. 169-170.

23

Пока что.
Никуда не едет русский Берлин. У него нет судьбы.
Никакой тяги.4

Ср. центрированное на Пастернака описание московской литературной ситуа­
ции в ’’обратном” письме из России — приводим кусок из (чернового) пись­
ма С.Ф.Буданцева к Пастернаку от 30 января 1923 г.49:
Приезжайте к нам, у нас такие издательства пооткрывались: прелесть.
Прежде всего ’Круг*’50. Платят золотом, по курсу Наркомфина, Бор. Пильняк
приезжает из Коломны с таким запасом величественного благоволения, что в воз­
духе какие-то парообразования наблюдаются от накипающих у нас, сотрудников,
слез на глазах. Он у нас - главный редактор. Но, без шуток, работать в Москве
можно. А отсутствие из Москвы, по моему искреннему мнению, дурно отражается
на отечественной Вашей известности.
Прежде всего нет Ваших книг.
51
52
’’Сестру” следует повторить , надо выпустить скорее четвертую Вашу книгу ,
48 В.Шкловский. Жили-были. М., 1964, стр. 169.
49 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 2268 (С.Ф.Буданцев), оп. 1,
ед. хр. 63.
50 Издательство ’Круг” было создано осенью 1922 года (после отъезда Пастерна­
ка), в редколлегию его вошли Всеволод Иванов и Б.Пильняк - отдел беллетристики,
Н.Асеев и В.Казин - отдел стихов. Председателем редколлегии стал А. К. Во ронский,
секретарем - Н.Н.Асеев (см.: газ. Новости (Московский понедельник), 1922, 30 октяб­
ря, № 4 (19), стр. 3). В первом альманахе издательства ”Круг” (1923) были напечатаны
’Тема” и 5 и 6 вариации Б.Пастернака. Ср.: Е.А.Динерштейн. ’’Маяковский в ’’Круге” и
’Красной Нови” (1922-1925) ”, в кн.: Маяковский и советская литература. Статьи, пуб­
ликации, материалы и сообщения. М., 1964, стр. 407-417.
51 В 1924 г. Пастернак предпринял попытку переиздания Сестры моей жизни оно не было осуществлено, хотя было приобретено ленинградским отделом Госиздата.
См. неопубликованное заявление Пастернака:
”В Ленинградское представительство Госиздата.
В течение истекшего лета я никак не мог добиться в Москве расплаты за запродан­
ное Госиздату второе издание книги стихов под названием ’’Сестра моя жизнь”, хотя по
условьям договора 80% с договорной суммы должны были мне быть выплачены в те­
ченья 14 дней по подписании договора. Из этих 80%, составлявших сумму в 375 рублей,
были мне наконец уплачены 175 руб. с обещаньем недоплаченные 200 уплатить через
неделю. Между тем, потеряв веру в эти обещанья, задержавшие меня в Москве на 1 Уа
м<еся>ца я был вынужден из Москвы уехать. Находясь теперь в Ленинграде с семьей
в совершенно критическом положении, прошу выплатить мне недополученные 200 (две­
сти) рублей из означенных 80% с догов<орной> суммы. Положенье это в Ленинграде
для меня тем тягостнее, что у меня нет тут близких и друзей как в Москве, где эти за­
позданья в расплате смягчаются временными займами.
18/УП24.”
Б. Пастернак.

52 С.Ф.Буданцев не знал еще о выходе в конце 1922 г. ’Тем и варьяций” в Берли­
не. Ср. извещение в хронике московского журнала Россия (1923, № 8, апрель, стр. 32):
"Бор. Пастернак вернулся из Германии и выпускает в московском изд-ве ’’Круг” книгу
стихов ’Темы и варьяции”.

24

53

54

~

первый том , прозу , надо, наконец, появляться в периодической прессе.
А так как с друзьями Вам не повезло, и в самом деле, всем нам приходится
много мотаться, часто нужны авторские указания (в альманахе "Круг” 1 Вы найде­
те пренеприятный результат Вашего отсутствия и плохой переписки) < ...>

Пастернак отправился в Германию в момент наибольшего подъема изда­
тельской, литературной и общественно-культурной активности в Советской
России, вызванной переходом к новой экономической политике в конце
1921 - нач. 1922 г. В более поздних высказываниях Пастернака этот момент
всплывает периодически. Поэт приехал в ’’русский” Берлин в период наи­
большего его расцвета, а покинул его накануне стремительного, молниенос­
ного упадка, повлекшего за собой массовое переселение русских эмигрантов
в другие европейские центры55. Какой бы большой вес ни придавать предва­
рительным декларациям Пастернака относительно целей и мотивов его загра­
ничной поездки, не приходится сомневаться в том, что отказ от эмиграции
не мог быть окончательно сформулирован, если б самая действительность
берлинской культурной жизни — и именно в период ее беспрецедентной ак­
тивности - не сопоставлялась поэтом с историческими потенциями Совет­
ской России - на этом фоне Пастернак аттестует Берлин, как ’’ненужный
мне”, ’’бескачественный и сверхколичественный”56. Отказ от эмиграции, вы­
ношенный в ходе непосредственного соприкосновения с ее реальностью, дол­
жен был стать и стал одной из доминант всей идеологической системы после­
дующего творчества Пастернака. Так, ’’несостоявшаяся эмиграция” лежит
в основе фабулы ’’Доктора Живаго”, где два женских персонажа, сцепленных
53 Первый том - это, конечно, тот текст ’’Сочинений”, который был представлен
Пастернаком для издания в 1919 г. в Лито Наркомпроса (и фигурировал в издательских
анонсах до 1922 г.). Внутреннюю рецензию В.Я.Брюсова (датир. 8 июня 1920) на этот
сборник см. в 85-м томе Литературного Наследства, М., 1976, стр. 242-243. С.Ф.Булан­
цев подружился с Пастернаком в 1920 г., когда работал в Лито. Возможно, к этому эпи­
зоду относится неопубликованная записка Пастернака к Б у данце в у (Рукоп. отдел Ин­
ститута мировой литературы, ф. 60 (С.Ф.Буданцев), оп. 1, № 44): ’’Дорогой Сергей Фе­
дорович! Эта папка для Над<ежды> Алекс<андровны> Павлович. Если Н.А. сегодня
в Лито не будет, то заприте папку (если можно в шкап в Ваш<ем> кабинете). Я зайду
еще раз ч<аса> в 4”. К истории этого издания имеет отношение и следующий рассказ
Цветаевой из ее очерка о Брюсове: ’’Был 1919 г. - самый чумный, самый черный, самый
смертный из всех тех годов Москвы. Не помню, кто, кажется, Ходасевич надоумил меня
снести книгу стихов в Лито. - ’’Лито ничего не печатает, но все покупает”. См.: М.Цве­
таева.. Дроза. Н.-Й., 1953, стр. 226. (Здесь же - стр. 227 - о Буданцеве, возвратившем ей
рукопись книги.) В Рукописном отделе Института мировой литературы (ф. 120, оп. 1,
№ 2) хранится Заявление Б.Пастернака в Литотдел Наркомпроса от 18 октября 1920 г.
с просьбой об уплате за приобретенный весной первый том Стихотворений.
54
Сборник пастернаковской прозы намеревалось в 1922 г. выпускать московское
издательство ’’Современники”.
55 См. Г.П.Струве. Русская литература в изгнании, Н.-Й., 1956.
56 Неопубликованное письмо к В.П.Полонскому от 11 февраля 1923. - Централь­
ный гос. архив литературы и искусства, ф. 1328, оп. 1, ед. хр. 268.

25

с центральным героем романическими отношениями, направлены в противо­
положные стороны света. Момент ’’несостоявшейся эмиграции” роднит Пас­
тернака с Чаадаевым в глубокой характеристике Мандельштама:
Я думаю, что страна и народ уже оправдали себя, если они создали хоть одного
совершенно свободного человека, который пожелал и сумел воспользоваться своей
свободой. <...>
Чаадаев был первым русским, в самом деле, идейно, побывавшим на Западе и
нашедшим дорогу обратно. Современники это инстинктивно чувствовали и страш­
но ценили присутствие среди них Чаадаева.
На него могли показывать с суеверным уважением, как некогда на Данта: "Этот
был там, он видел - и вернулся”.
А сколькие из нас духовно эмигрировали на Запад! Сколько среди нас - живу­
щих в бессознательном раЭдвоении, чье тело здесь, а душа осталась там!57

В пастернаковском решении главную роль сыграли не политические, об­
щественные или государственные предпочтения, а та ’’нравственная свобода”,
которую усматривал Мандельштам в Чаадаеве, поиск трагических ’’полюсов”
в противовес средней ’’бескачественности”, ясное понимание связи историче­
ского выбора и судьбы поэта. Экспериментальный характер поездки 192223 гг. столь же сильно проявился в ’’незаметности” поведения поэта в Берли­
не, сколько и в резком изменении творческого облика Пастернака после воз­
вращения на родину - в настойчивом обращении к теме революции.

57 Осип Мандельштам. Собрание сочинений в трех томах. Т. 2, стр. 292. Ср.: С. Bar­
nes. “The Original Text of О skromnosti i smelosti”, Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979),
p. 298, n. 6.

26

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОЭЗИЯ И РЕВОЛЮЦИЯ

До поездки Пастернака в Германию в критике с изумлением отмечалось
отсутствие в его творчестве ’’внешней современности” — темы революции.
Но, по существу, первые подступы к теме обнаруживаются у Пастернака
уже в 1917 году — в ’’Драматических отрывках”, где она давалась на исто­
рическом или на абстрактно-вневременном (’’Диалог”1) материале. По сви­
детельству К.Локса2, эти фрагменты были связаны с начатым романом о
французской революции, который Пастернак бросил, перейдя к ’’Детству
Люверс”, то есть переключившись на ’’современный” материал русской
жизни. О романе, писавшемся в 1917-1918 годах, Пастернак сообщал неод­
нократно - в автобиографии 1922 г., опубликованной М.Джурчиновым, в
письме к Полонскому 1923 г. (опубликованном выше), в ’’Людях и положе*
ниях” (1956) и др., — указывая при этом, что частью его явилась повесть
’’Детство Люверс”. Мы не располагаем никакими сведениями для суждения
о том, как этот роман должен был развиваться и разрабатывалась ли в нем
тема ’’революции”3. О настойчивых поисках ’’современной” тематики в ее
’’революционных” потенциях говорят ’’Три главы из повести”, появившиеся
незадолго до берлинского путешествия4, и ’’Безлюбье”.
Существенен сам по себе факт приостановки работы над ’’революцион­
ным” романом; причина ее ясна — для такого повествования требовалась
’’дистанция”. Апелляция к Великой французской революции на фоне проис­
ходившей русской5 делала такую дистанцию слишком большой, отсюда переключение романного повествования на современный русский быт, с ото­
двиганием его в предвоенное десятилетие. Можно полагать, что именно бер-

1 Л.Флейшман. ”К характеристике раннего Пастернака*', в его кн.: Статьи о Пас­
тернаке. Bremen, 1977, стр. 39-40.
2 К.Локс. Повесть об одном десятилетии. (1907-1917). Рукописный отдел Гос.
библиотеки СССР им. В.И. Ленина.
3 Ср. публикацию выброшенных Пастернаком кусков повести ’’Детство Люверс”

в статье: Л.Флейшман. ”К характеристике раннего Пастернака”, цит. кн., стр. 118-129.
4 Борис Пастернак. Три главы из повести. - Газ. Московский Понедельник, 1922,

№ 1 (16), 12 июня, стр. 2-3. О них говорит автор в начале ’’Повести” 1929 г.
5 ’’Драматические отрывки” были написаны за несколько недель до Февральской
революции.

27

линское путешествие создало ощущение ’’дистанции”, необходимой для по­
ворота к революционной теме. С 1923 г. она оказалась теснейшим образом
связана с мотивом ’’границ” и нарушения ’’родственных” отношений. Оба
этих мотива лежат в основе фабулы ’’Воздушных путей”, и не приходится
сомневаться в отражении ею проблематики, вставшей перед автором в связи
с берлинской поездкой. С ’’Воздушными путями” в творчество Пастернака
впервые входит тема трагических следствий революции в современности.
Знаменательно подчеркивание при этом аспекта ’’границ”: отсюда здесь мо­
тив забора, который в детстве кажется краем света, и соотнесенная с ним
формула ’’снятия границ”: ’’Это были воздушные пути, по которым, как
поезда, ежедневно отходили прямолинейные мысли Либкнехта, Ленина и не­
многих других умов их полета. Это были пути, установленные на уровне, до­
статочном для прохождения всяческих границ, как бы они ни назывались”
(П, 144).
Предположение о прямой связи ’’Воздушных путей” с берлинским ’’опы­
том” автора усиливается и местом, к которому приурочивал автор их публи­
кацию. К 1924 году относится попытка участия Пастернака в горьковской
’’Беседе” - в журнале, специально основанном с целью ’’снятия” границ, воз­
двигнутых внутри русской культуры революционной эпохой6. Об этом несостоявшемся участии в журнале мы узнаем по содержанию писем М.Горького
к В.Ф.Ходасевичу7. 23—24 апреля 1924 г. он пишет: ’’Дорбгой — простудил­
ся, в Неаполе - растерялся и был ошарашен кучей спешной почты из ’’Эпо­
хи”8, рукописями Б.Пастернака, В.Ковалевского и др.”9. Спустя месяц он
извещает корреспондента: ”В 6 книге <Беседы> печатаем прозу Б.Пастерна­
ка”1 0, а 17 июня, перечисляя содержание этой книги журнала, включает в нее
’’рассказ Пастернака”11. О каком именно рассказе идет речь, можно устано­
вить на основании следующего сопоставления. 13 июля Горький пишет Хода­
севичу: ’’Дорогой Владислав Фелицианович, я послал Каплуну телеграмму с
просьбою не печатать Пастернака, но ответа — не получил”12. Неожиданная
отмена пастернаковской публикации объяснима только при предположении,
что в шестой книжке Беседы намечалось печатание ’’Воздушных путей”. Рас­
сказ этот появился во втором номере ленинградского журнала Русский Сов6 См. о нем: В.Ходасевич. ’’Горький”, Современные Записки, 70(1940), стр. 142144; В.А.Максимова. Горький - редактор (1918-1936), М., 1965, гл. II;
Ф.Больдт,
Д.Сегал, Л.Флейшман. ’’Проблемы изучения литературы русской эмиграции первой тре­
ти XX века. Тезисы”, 81ау1са Шего5о1утИапа, 111(1978), стр. 84.
7 Публикаторами переписки Горького с Пастернаком в Литературном Наследстве,
том 70, Горький и советские писатели. Неизданная переписка (М., 1963), оно не учтено.
8 Издательство С.Г.Каплуна, выпускавшее Беседу.
9 Новый Журнал, XXX, 1952, стр. 199.
10 Там же, XXXIII, 1952, стр. 190.
11 Гам же, стр. 191.
12 Там же, стр. 195.

28

ременник (в редакцию которого входил и Горький) в августе 1924 г.13, но
был анонсирован уже в первом номере журнала, вышедшем 16 мая14, на его
последней странице15.
И содержание ’’Воздушных путей”, и оба адреса, в которые был направ­
лен пастернаковский рассказ — ’’горьковские” журналы в Ленинграде и Бер­
лине, - указывают на сдвиг, произошедший в литературной ориентации поэта
по сравнению с первыми месяцами после его возвращения из-за границы.
Первым журналом, в котором Пастернак выступил после Берлина, - был
майский номер ’’Лефа” (1923). Напечатанное там первомайское стихотворе­
ние Пастернака было сочинено специально по заказу Маяковского - для
’’группового” цикла, состоявшего из стихотворений В.Каменского, Н.Асее­
ва, В.Маяковского, П.Незнамова, А.Крученых, И.Терентьева и С.Третьякова.
Таким образом, печатный дебют Пастернака по возвращении в Москву пред­
ставляет собой беспрецедентную у него демонстрацию поэтической солидар­
ности с литературной группой Маяковского. Один из активных сотрудников
’’Лефа” П.В.Незнамов аттестует первомайское стихотворение как ’’едва ли
не первую целевую вещь Пастернака”16. При начальной ориентации Пастерна­
ка на ”Леф” симптоматичен факт, что ”Леф” повел в отношении Пастернака
настороженную, избирательную линию, отвергая лирические его стихотворе­
ния, не касавшиеся агитационной, гражданской тематики. Из четырех стихо­
творений, переданных Пастернаком в 1923 г. во второй номер ’’Лефа”, взято
было только ’’первомайское”17. Пастернак сразу столкнулся с пределами
возможных между ним и лефовской группой контактов; ’’индивидуальные”
замыслы в сферу его сотрудничества с ’’Лефом” попасть не могли. И если это
не привело к немедленному разрыву, то потому, что центр тяжести поэтиче­
ской работы Пастернака в 20-е годы оказался на стиховом эпосе, а не на ли­
рике. Дебютом Пастернака в этой области стала ’’Высокая болезнь”, напеча­
танная в ’’ленинском” номере ’’Лефа”18.
По символике и по способам ее разработки эта поэма сближается с цент­
ральными пастернаковскими текстами 20-х годов - ’’Спекторским”19 и
13 М.О.Чудакова. ’Новые автографы Б.Л.Пастернака”, стр. 209.
14 Там же.
15 Одновременно извещение об участии Пастернака-прозаика в Русском Современ­
нике появилось в хронике библиографического журнала Книга о книгах (1924, № 3,
май) : "Борис Пастернак готовит для журнала ’Тусский Современник” большую прозаи­
ческую вещь”.

П.В.Незнамов. ’’Маяковский в двадцатых годах”. В.Маяковский в воспомина­
ниях современников. М., 1963, стр. 370.
17 М.О.Чудакова, цит. соч., стр. 208.
18 Леф, 1924, №1(5), стр. 10-18. Далее мы цитируем текст поэмы по этой публи­
кации.
19
Органическая связь ’’Высокой болезни” и ’’Спекторского” проницательно отме­
чена О.Хьюз в работе: Olga R. Hughes. The Poetic World of Boris Pasternak. Princeton and
London, 1974, p. 105.

29

’’Охранной грамотой”. Она в такой же степени посвящена революции, сколь­
ко и смысловым сдвигам в слове. Она в такой же степени говорит об истори­
ческих катаклизмах, сколько о возникновении стихового эпоса, идет ли речь
о самой ’’Высокой болезни”, или о ее ’’вековом прототипе”. В ее начале ав­
тор дает расшифровку названия, и тут сразу обнаруживается двойной смысл
термина высокая болезнь. Это, во-первых, болезнь ’’мира”, болезнь самой
’’земли”20, выступающая в поэме субститутом термина революция. Этот тер­
мин в тексте вовсе не появляется. (Если учесть, что фабула ’’Воздушных
путей” строится вокруг мотива несоответствия имени денотату, то становит­
ся ясной неслучайность этого умолчания в ’’Высокой болезни”.) Но у назва­
ния поэмы есть и другой смысл: высокая болезнь оказывается синонимом и
термина ’’песнь”. За несколько месяцев до появления поэмы Пастернака
Мандельштам употребил термин высокая болезнь в ироническом портрете
юных графоманов-виршеписцев (статья ’’Армия поэтов”, 1923). По законам
пастернаковской поэзии, различные значения одного слова разводятся по
противоположным полюсам, а затем подвергаются семантическим операци­
ям, снимающим эту противоположность. ’’Высокая болезнь” описывается
как ’’белая горячка” земли, бросающейся ”от книг На пики и на штык”. Ге­
роическим атрибутам ’’земли” противопоставляется полусатирический пас­
саж об ’’идиоте, герое, интеллигенте”. Три этих определения являются не
столько ’’терминологическими” обозначениями разных персонажей, сколько
разнородными ’’чужими” кличками одного и того же лица. Так возникает
возможность корригирующего взаимодействия бранной клички — ’’идиот”
с исторически благосклонной, но дискредитированной в современности ’’интеллигент”, а это взаимодействие полярных характеристик, в свою оче­
редь, суммирует смешанные значения определения ’’герой”. Ироническая
основа этого выясняется при сопоставлении ’’героя” с ’’героизмом” самой
земли. Оппозицию ’’интеллигента” и ’’земли” предваряет упоминание о Горь­
ком:
Поздней на те березы, зорьки
Взглянул прямолинейно Горький,

где ’’зорьки” соотносятся с ’’заревом легенд”, на фоне которого выведен
’’интеллигент”:
21
А сзади , в зареве легенд
Идиот, герой, интеллигент
В огне декретов и реклам

20 Ср. аналогичный образ в Сестре моей жизни. Ср. также замечание Ю.Н.Тынянова
о функции мотива ’’болезни” в поэтической системе Пастернака - Ю.Н.Тынянов. ’’Про­
межуток” (1924); в кн.: Ю.Н.Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. Издание
подготовили Е.А.Тоддес, А.П.Чудаков, М.О.Чудакова. М., 1977, стр. 185.
21 Ср. с этим описание городского пейзажа в виде ”перебоев рядов” в шестой глав­
ке первой части ’’Охранной грамоты” (II, 215).

30

Что потихоньку по углам
Его, зазнавшись, поносила
За подвиг, если не за то,
Что дважды два не сразу сто.

Здесь, при разработке ’’революционной” темы, Пастернак впервые вводит по
смежности с ’’интеллигентом” темную силу, которая в диалоге поэта с Троц­
ким (как он отразился в письме к Брюсову) и в описании ’’романтического”
жизневосприятия в ’’Охранной грамоте” названа — мещанство. Этот неотде­
лимый (по утверждению ’’Охранной грамоты”) от поэта его антипод и двой­
ник обнаруживает в ’’Высокой болезни” совершенно конкретную социаль­
ную природу: определение ее как зазнавшейся в контексте революционного
’’зарева” — локализует понятие ’’темной силы” той частью нового общества,
которая значительно позже, в конце 20-х годов стала главным объектом са­
тирических произведений Маяковского. Отчужденно-отрицательно здесь оце­
нивается не только ’’темная сила”, но и ”горящий интеллигент”22 (противо­
поставленный ’’белой горячке” земли) :
А сзади» в зареве легенд
Идиот, герой, интеллигент
Печатал и писал плакаты
Про радость своего заката.

Абсурдно-иронический смысл ’’подвига” возникает на контрасте ’’героиче9•
99
9 92 Э
99
ского изготовления плакатов
и их агитационного содержания - ра­
дость своего заката”, а также вытекает из употребления далее термина драма,
который во всех высказываниях Пастернака (вплоть до некрологических
главок ’’Охранной грамоты” о Маяковском) неизменно носит негативный
оттенок ’’пошлости” и ’’фальши”. Здесь он употреблен для ’’исторической”
характеристики судьбы ’’интеллигента”; замечательно, что при этом возника­
ет красный ’’флаг” — тот самый компонент современности, отсутствие кото­
рого у Пастернака подчеркивалось Е.И.Замятиным в статье 1923 года:
Над драмой реял красный флаг.
Он выступал во всех ролях
Как друг и недруг деревенек,
Как их слуга и их изменник.

Красный флаг, как и зарево, нельзя истолковывать однозначно. У Пастернака
тут скрыта очень важная для него идея об ’’общерусском” значении револю­
ции, о смешении в ней полярно противоположных качеств, столкновение ко­
торых — и особенно столкновение, приводящее к катаклизмам, — дорого
Пастернаку полной противоположностью ’’бескачественности” (поразившей
22
23

Ср. символику огня (в связи с Маяковским) в III части ’’Охранной грамоты”.
Ср. деятельность Маяковского в РОСТА в годы гражданской войны.

31

его в русском Берлине). Соответственно этому, самый текст поэмы строится
на смешении контрастных, противоположных образов, запутывании их отно­
шений и их взаимном ’’перемещении”24. Одним из синонимов высокой бо­
лезни выступает ’’музыка” — под которой одновременно понимается и нечто
сходное с ’’мировым оркестром” Блока25, и бытовая, концертная сторона.
В общей музыке ’’мирового оркестра” слиты разрозненные голоса време­
ни — ’’мусор” и ’’вдохновенье”, ’’объятия” и ’’обиды”, ’’крысы” и ’’высшая
страсть”. Высокая болезнь, по словам поэмы, ’’гостит во всех мирах”.
Глубоко-амбивалентный смысл скрыт в определении поколения поэта
как ’’музыки во льду”:
Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.

Именно эта амбивалентность отличает его от ’’плакатов” ’’идиота, героя, ин­
теллигента”. ’’Лед” - развивает один из мотивов, с этого времени ставших
центральными в пастернаковской поэтической системе: изображение истории
в виде зимы, вьюги, холода. Формула, находящаяся в первой строке цита­
ты, — явно двуакцентна, и то, что ’’смесь” музыки и льда отнесена не к одно­
му ’’поэту” только, а к ’’среде” в целом, подтверждает ’’исторические” ассо­
циации зимнего пейзажа в тексте. ’’Сойти со сцены” — это одновременно га­
зетно-политический штамп, постоянно употребляемый по адресу пастерна­
ковской ’’среды”, но и серьезное выражение пастернаковской убежденности
в том, что ’’стихия” снимает барьеры между ’’сценой” и жизнью, сводит чело­
века со ’’сцены” в гущу жизни. В этом — смысл фразы ’’Здесь места нет сты­
ду”, откликающейся и на одно из начальных четверостиший:
Мне стыдно и день ото дня стыдней,
Что в век таких теней
Высокая одна болезнь
Еще зовется песнь.

Основную часть поэмы составляет описание разрухи и лишений первых после­
революционных лет; трактуются они в перспективе ’’истории” (”И время
сгладило детали. А мелочи преобладали”), с точки зрения ’’эпоса”. Однако и
понятие ’’истории” включает противоположные значения и скрывает в себе
возможность нейтрализации противоположностей: ’’что будет, то давно в бы­
лом” - отсюда и определение историка как ’’пророка, предсказывающего
назад”.
24

В ’’Охранной-грамоте” говорится о переместившейся действительности.
25 Ср.: Olga R. Hughes,op. cit., p. 83-84.

32

Здесь выявляется пункт резкого расхождения Пастернака с ’’Лефом”,
декларировавшим абсолютную ’’небывалость” и отсутствие исторических
корней у ’’революции” - вопреки пастернаковским историко-культурным
импликациям революционной современности (’’Троя”, ’’Геркуланум”, ’’Су­
харева башня”, ”Нотр-Дам”). Если для Пастернака исторические ’’ассоциа­
ции” возвеличивают революцию, то с точки зрения лефовской платформы
они ее компрометируют. Полемический смысл имела и педализация в эпиче­
ском произведении, посвященном революции, двух ее ’’границ” - IX съезд
советов26, то есть коней военного коммунизма27, с одной стороны, - и по­
следний ’’царский поезд”, то есть конец империи. К обеим этим ’’границам”
революции - начальной и конечной — отношение Пастернака не однозначно.
’’Мелочи” съезда приводятся в подчеркнуто сатирическом ключе (’’Уже мне
не прописан фарс...”) — не-фарсовую, историческую сторону этого съезда
(Ленин) Пастернак впервые освещает в 1928 году, перед самым началом ра­
боты над ’’Охранной грамотой”. ’’Фарсовой” стороне съезда противостоит
’’начальная” стадия русской революции — трагические коллизии бескровных
событий марта 1917 года:
Два солнца встретились в окне.
Одно всходило из-за Тосно,
Другое заходило в Дне.28

В ’’Высокой болезни” ”Леф” и позднейшие критики усмотрели обнаде­
живающий симптом выхода поэта из сферы камерной лирики в революцион­
ную тему. Однако характер разработки этой темы в пастернаковском эпосе
показался недопустимо анахронистичным. Свидетельство этому мы находим
в воспоминаниях П.В.Незнамова:
В 1924 г. в № 1 (5) он дал поэму ’’Высокая болезнь” - очень сильную, но не ли­
шенную архаизмов. Она начиналась так: ’’Ахейцы проявляют цепкость”, - и эти
’’ахейцы” в словаре ’’Лефа” звучали до того чуждо и заумно, что скоро попали на

26 Мы сейчас рассматриваем только первоначальный текст и не касаемся поздней­
шей вставки о Ленине.
27 К этой дате Пастернак будет регулярно возвращаться в своих размышлениях о
революции.
28 Тосно и Дно - железнодорожные станции, находившиеся на пути блуждающего
поезда императора, отправлявшегося из Ставки в Царское Село. Историческое ’’отступ­
ление” Николая II началось в момент, когда Тосно было захвачено революционными
войсками и он должен был повернуть через Дно на Псков. В Пскове 2 марта 1917 г. и
было подписано отречение от престола. См.: П.Е. Щегол ев. ’’Последний рейс Николая
Романова. Психологическая проблема”. Новый Мир, 1927, № 6, стр. 147-173; № 7,
стр. 144-168; Olga R. Hughes. The Poetic World of Boris Pasternak, p. 100.

33

язычок Маяковского. Схватывая на лету кинутую ему книжку журнала, он сказал
шутливо:
- Ахейцы проявляют цепкость.29

Заметив анахронистичность дебюта Пастернака, лефовцы просмотрели явную
полемику с ’’Лефом” в этом тексте. Дело не только в демонстративно-”ахейской” адресации революционного эпоса к гомеровским корням и не только
в отрицании ’’небывалости” предстоящего будущего. В начальных строфах
’’Высокой болезни” зашифрован полемический выпад против основной уста­
новки лефовской платформы — на агитационную ’’гражданскую” поэзию.
Выпад этот продиктован коренной убежденностью Пастернака в тождествен­
ности ’’высокой болезни” поэзии и ’’высокой болезни” мира:
Уместно ли песнью звать сущий содом,
Усвоенный с трудом
Землей, бросавшейся от книг
На пики и на штык?
Благими намерениями вымощен ад.
Установился взгляд,
Что если вымостить ими стихи Простятся все грехи.

Для опровержения установившегося ’’взгляда” революция и дается в поэме
в образе впавшей в ’’грех” стихии. Но вторая сторона ’’установившегося
взгляда” состоит в призыве к ’’благонамеренным” стихам. Пастернак, кото­
рый на протяжении 20-х годов неизменно возвращается к мысли об ’’адской”
сущности поэтического мастерства, — создает революционный эпос с прямой
целью развенчать ’’благонамеренный” пафос. Таким образом, борьба с ’’Ле­
фом” перенесена Пастернаком на территорию противника.
Замечательной параллелью к ’’Высокой болезни” является одно из пас­
тернаковских стихотворений 1923 г. - ’’Брюсову”30. После недавней работы
Е.В.Пастернак 31 завуалированные намеки, содержащиеся в этом юбилейном
стихотворении, стали более ясными для читателя. Вместе с тем, дополнитель­
ные детали могут помочь полнее раскрыть глубокую амбивалентность стихо­
творения. Во-первых, следует принять во внимание, что поздравительный
этот текст был обращен к большому поэту, одинокому ветерану старой бое­
вой поэтической школы, у которого искреннее принятие революционных
перемен проявилось в прямом и активном участии в работе нового государ-

29 П.В.Незнамов. "Маяковский в двадцатых годах", В. Мая ко в ский в воспомина­
ниях современников. М., 1963, стр. 370.
30 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 211-212.
31 "Пастернак и Брюсов. К истории их отношений". Публикация Е.В.Пастернак.
Russia. Россия, 3 (1977), стр. 239-265.

34

ственного аппарата и в сознательном служебном рвении на различных бюро­
кратических должностях (в том числе на посту цензора). Радикальное пере­
воплощение литературного облика Брюсова не заслонило от Пастернака его
чисто-поэтической стороны; в своем прощальном письме к Брюсову от
15 августа 1922 года он подчеркивает именно эту сторону: ’’кажется, не под­
ражав Вам - иногда чувствую Брюсова в себе - это тогда, когда я чувствую
над собою, за собою и в себе — поэта”32. Двойственность брюсовского обли­
ка неожиданно резко определилась как раз в дни юбилея поэта - когда писа­
лось пастернаковское стихотворение. Е.В.Пастернак правильно указала на
то, что стихотворение полемически повернуто к парадным, пышным торжест­
вам, устроенным в связи с 50-летием Брюсова. Но у них была изнанка, при­
дававшая ’’радости юбилейных сборищ” дополнительный оттенок ’’горечи”.
Юбилей старого поэта был омрачен беспрецедентным литературно-обществен­
ным скандалом. За несколько дней до празднеств нарком просвещения
А.В. Луначарский обратился с ходатайством о награждении Брюсова орденом
Трудового Красного Знамени33 и присвоении ему звания народного поэта
Республики34. 14 декабря в газете ’’Вечерняя Москва”, редактировавшейся
одним из руководителей группы ”На посту” Б.Волиным35, были опублико­
ваны протесты партийных литераторов против ходатайства наркома. В ре­
зультате этого предложение Луначарского было отклонено Президиумом
ЦИК; Наркомпрос, как и юбиляр, оказались в чрезвычайно затруднительной
ситуации36. Именно те — ’’официальные” — стороны облика Брюсова, кото­
рые восстановили против него многих близких к Пастернаку литераторов,
оказались выставленными на посмешище в ходе юбилейного скандала. Эти
события и обусловили появление пастернаковского стихотворного обраще­
ния.
Но был и другой аспект, определивший характер пастернаковской адре­
сации к старому поэту. Дело в том, что в начале 20-х годов Пастернак стал
самым сильным художественным впечатлением для Брюсова — в 90-х годах
XIX в. выступившего зачинателем декадентского движения, в корне преоб­
разовавшего облик русской поэзии и литературной жизни. Если еще в 1920 г.
Брюсов встречает довольно хмурым отзывом пастернаковскую книгу, пред -

32 Там же, стр. 246.
33 Единственным поэтом, удостоившимся к тому времени этой награды, был
Демьян Бедный.
34 Ходатайство опубликовано в изд.: Литературное Наследство, т. 82, А. В.Луна­
чарский. Неизданные материалы, М., 1970, стр. 262-263; ср.: ”К юбилею В.Я. Брюсова”.
Газ. Известия (Москва), 1923, № 284,12 декабря, стр. 3.
35 Позднее, в 1929 г., он прославился возбуждением кампании против Пильняка и
Замятина.
36 См. об этом: Н.А.Трифонов. "Луначарский и Брюсов", Русская Литература,
1973, №4, стр. 16.

35

ставленную в ЛИТО37, то вскоре брюсовская оценка становится восторжен­
ной38. Более того - под влиянием ’’Сестры моей жизни” полностью изменя­
ется вся поэтика позднего Брюсова39, доходя до откровенных подражаний
поэту младшей формации. ’’Перевернутым” намеком на это служат слова
Пастернака в цитированном письме к Брюсову от 15 августа 1922 года о том,
что ”не подражав” Брюсову, он чувствует Брюсова в себе, — а также в упо­
минании (в этом же письме) молодых подражателей ’’Сестре моей жизни”.
Эта именно сторона ’’парадоксальной генеалогии” стоит за обменом реминис­
ценциями, раскрытым в статье Е.В.Пастернак: как показано в ней, имеется
прямая перекличка слов ”Я поздравляю Вас, как я отца Поздравил бы при
той же обстановке” и разговора Гамлета с тенью в послании Пастернака —
с ответной речью Брюсова на вечере в Государственной академии художественных наук40 .
Содержание этого послания включает в себя двойное указание на тра­
гизм ситуации, к которой оно приурочено: во-первых, юбилейный фарс, в ко­
тором ’’злоба дня” размахивает ’’палкой” — т. е. история с подготовкой юби­
лея и ’’напостовской” обструкцией; а во-вторых - глубокое одиночество
поэта - отсюда ’’горькая участь Брюсова”, ”не безделка — улыбаться, му­
чась”, и - ”ум черствеет в царстве дурака”. Это разъясняет двойственность
смысла ремарки о ’’гражданском” стихе:
Что сонному гражданскому стиху
Вы первый настежь в город дверь открыли?
Что ветер смел с гражданства шелуху
И мы на перья разодрали крылья?

Определение гражданского стиха как сонного совпадает с упреком, содержа­
щимся в стихотворной надписи Пастернака к Маяковскому на книге ’’Сестра
моя жизнь” (1922)41 — там, где ожидается ’’терапевтическое” возвращение
’’гнева” в поэзию Маяковского. Таким образом, упоминание гражданской
поэзии, которое должно было - на фоне яростных нападок напостовцев на
Брюсова - выглядеть безусловным комплиментом42, — оказывается в выс-

37 Литературное Наследство, т. 85, Валерий Брюсов. М., 1976, стр. 242.
38

Яркое описание публичной защиты Брюсовым стихов Пастернака от критиче­
ских нападок на диспуте в Политехническом музее приведено в сильно беллетризированном мемуарном рассказе В.Барсова ”О Пастернаке. Московские впечатления”, Гра­
ни, № 40,1958, стр. 102-109.
39
Марина Цветаева говорит о Пастернаке как герое ’’последней и жесточайшей
ревности” Брюсова (Проза, Н.-Й., 1953, стр. 204).
40 Russia. Россия. 3 (1977), стр. 250.
41 Пастернак, Собр. соч., III, стр. 134.
42 Ср. ответное слово Брюсова на юбилейные приветствия в Большом театре 17 де­
кабря:

36

шей степени амбивалентным. Оно вводит тот мотив поэзии - горооа - граж­
данства, который в 1930—1931 гг. ляжет в основу некролога о Маяковском
в ’’Охранной грамоте”, где ’’урбанистические” характеристики Маяковского
внезапно обернутся утверждением о Маяковском как о единственном граж­
данине небывалого государства. В этом отношении интересно сообщение
Л.Ю.Брик о присутствии Маяковского на юбилее Брюсова:
Неотчетливо помню празднование пята десятилетнего юбилея Брюсова в Боль­
шом театре в 1923 году. Помню, что сидела рядом с Маяковским в ложе43.
Был, наверно, и президиум и все такое, но помнится Брюсов один на огромной
сцене. Нет с ним никого из соратников - ни Бальмонта, ни Белого, ни Блока,
никого. Кто умер, а кто уехал из Советской России.
В тогдашнем отчете об этом вечере А.В.Февральского сказано, что вступитель­
ную речь произнес Луначарский44 и прочел несколько стихотворений юбиляр. При­
шли приветствовать от ВЦИКа, Академии наук, Наркомпроса, театров. Были сыг­
раны сцены из пьес в переводах Брюсова, исполнены романсы на его слова, и еще,
и еще... Маяковский вдруг наклонился ко мне и торопливым шепотом сказал:
’’Пойдем к Брюсову, ему сейчас очень плохо”. Помнится, будто идти было очень
далеко, чуть ли не вокруг всего театра. Мы нашли Брюсова, он стоял один, и Вла­
димир Владимирович так ласково сказал ему: ’Поздравляю с юбилеем, Валерий
Яковлевич!” Брюсов ответил: ’’Спасибо, но не желаю вам такого юбилея”.45

”Что здесь говорилось о моих стихах в этом широком единодушии многих учре­
ждений, которые захотели вспомнить обо мне как о поэте, это я могу объяснить только
тем, что я посильно старался выражать мысли, чувства, стремления и желания опреде­
ленных групп, которые поныне продолжают работать в нашей современности, и, по­
скольку умел, был голосом товарищей, которые были одного мнения со мной.
Но, что касается тех приветствий, в которых меня называют поэтом-гражданином,
то здесь мне было это стыдно слышать, стыдно потому, что то малое, что на этом пути,
может быть, я сделал, было меньше моих прямых обязанностей”.
- Литературное Наследство, т. 85, стр. 239-240. Ср. у Мандельштама противопоставле­
ние ’’поэта-гражданина” ”поэту-мужу” и подзаголовок статьи Цветаевой о ’’Сестре моей
жизни”: Поэзия вечной мужественности.
43 Ср. публикацию записки с просьбой о предоставлении билетов для членов ’’Ле­

фа” - Е.Динерштейн. ’’Две записки Маяковского”. Вопросы Литературы, 1972, № 2,
стр.253.
44
Этот доклад напечатан в 82-м томе Литературного Наследства, М., 1970, стр.
245-262.
45 Л.Ю.Брик. ”Чужие стихи. Глава из ’’Воспоминаний”. В.Маяковский в воспоми­
наниях современников. М., 1963, стр. 353. Ср. об этом же вечере в статье Н.Н. Асеева
’’Советская поэзия за шесть лет” (датирована 25 февраля 1924 г.), опубликованной
впервые в Вопросах Литературы, 1967, № 10, стр. 180-181:
”На юбилее поэта читали приветствия и поздравления - вряд ли ему близкие и
даже может быть не известные люди. За исключением официального слова Наркома не
было заслуженных поэтом приветствий. Футуристы не приветствовали из принципиаль­
но отрицательного отношения к юбилеям. Буржуазия из ненависти к его партийному
билету. Интеллигенция... но ведь интеллигенция это та же критика, а как та, так и дру­
гая давно ждет случая свести счеты с не раз заезжавшим ее ’’бессмертным свидетелем”
ее промахов и ляпсусов. А мне В.Брюсов в этот вечер был дороже других

37

Понятно, почему в атмосфере юбилейных славословий поэтическое по­
слание Пастернака должно было оказаться наиболее интимным и почему на
торжественном вечере Брюсов закончил выступление чтением своих ’’Вариа­
ций на тему ’’Медного Всадника” с декларативным посвящением их (как и
в книге Меа)46 Борису Пастернаку47. Поверх юбилейных речей (”И золото
судьбы посеребрят И может серебрить в ответ заставят” - Б.Пастернак),
в торжественной, натянутой обстановке Брюсов внезапно вступил в поэтиче­
ский диалог с младшим своим современником - развивающий трагическую
тему ’’поэта и государства” на пушкинском материале48 и обыгрывающий
незадолго перед тем напечатанные пастернаковские ’’Темы и варьяции”. Да­
же само санкционирование со стороны ’’пушкинианца” Брюсова (основопо­
ложника ’’пушкинианской” линии в русской модернистской поэзии) именно
пастернаковского пушкинианства было актом беспримерным; экстравагант­
ность же этого шага в качестве завершения юбилейного торжества поразила
присутствующих49.
Последний отзыв Брюсова о Пастернаке зафиксирован в неопубликован­
ном письме начинающего поэта М.А.Тарловского к Пастернаку 50, посетив­
шего Брюсова за три недели до его смерти — для сдачи экзамена по новой
русской литературе (этот курс Брюсов читал в университете). Тарловский
рассказывает об ответе на вопрос, кто лучший поэт современности:
Но тут речь зашла о молодых, и я не без колебания, но достаточно быстро наз­
вал Ваше имя. В.Я. тотчас оживленно и с удовлетворением кивнул головой, сказав:
”да, я тоже так думаю”, и потом спросил, что я читал из Ваших произведений. Я на­
звал ’Темы и варьяции” и ’’Сестру мою жизнь”. Он спросил, читал ли я ’’Высокую
болезнь” (она незадолго перед тем была напечатана). Я ответил, что читал. Он спро­
сил, нравится ли она мне. Я ответил, что нравится. ”А мне не нравится”, сказал он.
”А не читали ли вы его стихов в Рус<ском> Современнике? (тогда только вышла
вторая книжка). Не читали? Там есть простые, но хорошие стихи. Очень мне нра­
вятся. Вот я вам сейчас прочту” и, достав книжку, он уселся и, высоко держа ее
перед глазами, прочитал с расстановкой, улыбаясь, 2 Ваших стихотворения ’’От­
плытье”. Когда я с ним согласился, он сказал: ’’Какое хорошее сочетание звуков:
Слышен лепет соли каплющей”. - Да, сказал я, но это нарочито (в ту пору я был
врагом подобных фонетических усложнений). - ”Нарочито, сказал он, но все-таки
хорошо”.

46 В.Брюсов. Собрание сочинений. Том 3, М., 1974, стр. 188-189.
47 Литературное Наследство, т. 85, стр. 240.
48 Ср. ’’двоих поэтов” под одним плащом в спящем городе - в ’’Вариациях” Брю­

сова и "сонный гражданский стих” у Пастернака.
49 О.Савич. ”О Брюсове. Из воспоминаний”. Вопросы Литературы, 1968, № 8,
стр. 165-170.
50 Черновик, 2 января 1926 г. - Центральный гос. архив литературы и искусства,
ф.218,оп.1,ед. хр. 212.

38

Стихотворение 1923 года осталось единственным печатным высказыва­
нием Пастернака о Брюсове. Примечательно, что, перепечатав стихотворение
в сборниках Поверх барьеров 1929 и 1931 гг., он ни разу не назвал Брюсова
в ’’Охранной грамоте” — при том, что в тексте ее упомянуто ’’молодое искус­
ство Скрябина, Блока, Комиссаржевской, Белого” (266) и фигурируют име­
на поэтов-символистов Балтрушайтиса, Вяч. Иванова, Ходасевича, Бальмон­
та. В 1924 году, после смерти Брюсова, в Доме Герцена был объявлен ’’лите­
ратурный понедельник” памяти Брюсова с воспоминаниями Б.Л.Пастернака,
Л.П.Гроссмана и Н.Н.Асеева51, Очерк Гроссмана опубликован был в четвер­
том номере альманаха Свиток и вошел в его книгу Борьба за стиль; воспо­
минания Асеева могли быть идентичны его очерку ”У Валерия Брюсова”, на­
печатанному впервые в Дальневосточном обозрении (1920, 20 июня) и пере­
печатанному в Литературной газете (1967, № 46, 15 ноября, стр. 6). Из про­
граммы этого поминального вечера совершенно неизвестными остаются
лишь мемуары Пастернака.
’’Высокая болезнь” (не принятая Брюсовым и полуиронически встречен­
ная в ’’Лефе”), ’’Воздушные пути” (предназначавшиеся для берлинского
журнала Горького, но напечатанные в его ленинградском эквиваленте Рус­
ском Современнике — журнале, расцененном советской прессой как оплот
махровой политической и культурной реакции) и стихотворение ’’Брюсову”
(лирическое стихотворение Пастернака, впервые непосредственно откликаю­
щееся на вопрос о ’’гражданской” функции поэзии) - дают в совокупности
цельное представление о круге идей о революции и современности, вырабо­
танных Пастернаком в первый год после своего возвращения из-за границы.
1923 год был ознаменован возникновением двух радикальных литературных
группировок, связанных с журналами Леф и На Посту, и их неожиданным
альянсом, оформившимся осенью 1923 г.52 в борьбе против ’’попутническо­
го” журнала Красная Новь и его лидера А.К.Воровского53. Этот альянс - ре­
петиция предстоявших в 1929—1930 г. драматических событий, в корне изме­
нивших облик новой русской литературы - еще не приобрел того зловещего
оттенка, который был свойственен позднейшей ситуации. Тем не менее весь
1924 год проходит под угрозой победы ’’пролетарских” писателей на литера­
турном фронте.
Для Бориса Пастернака этот год - один из труднейших в жизни. Позднее
он упомянул его во Вступленья к ’’Спекторскому” (начатому тогда же) —
51 Жизнь Искусства, № 46(1019), 11 ноября, стр. 21. "По СССР. Во Всероссийском
союзе поэтов”.
52 Леф, 1923, №4; На Посту, 1924, №1(5); Маяковский, ХШ, 207-208.
53 О.М.Брик. ’’Маяковский - редактор и организатор”. Литературный Критик,
1936, № 4, стр. 137; Е.А.Динерштейн. "Маяковский в "Круге” и "Красной Нови"
(1922-1925) " - в кн.: Маяковский и советская литература. Статьи, публикации, мате­
риалы и сообщения. М., 1964, стр. 415. Ср: Robert A. Maguire. Red Virgin Soil. Soviet Lite­
rature in the 1920's. Princeton and London, 1968.

39

”Я бедствовал. У нас родился сын. Ребячества пришлось на время бросить”.
К этому времени относятся неудавшиеся попытки выпустить вторым издани­
ем ’’Сестру мою жизнь”, просьба об устройстве первого ’’русского” издания
’’Тем и варьяций”54, попытки организовать печатанье переводов. Над семьей
висит угроза выселения из квартиры, в которой Пастернаки жили с 1911 го­
да — ср. лейтмотив ’’бездомности” в ’’Спекторском”. Маяковский в октябре
1924 г. заканчивает поэму ’’Владимир Ильич Ленин”. Пастернак в это время
сообщает Мандельштаму о начале работы над ’’Спекторским”:
И я возвращаюсь к брошенному без продолженья. Но не как имя, не как литера­
тор. Не как призванный по финальному разряду. Нет, как лицо штатское, естест­
венное55, счастливо-несчастное, таящееся, неизвестное. Если бы Вас обо мне спро­
сили, ответ один - занимаюсь библиографией (по Ленину), как оно и есть в дейст­
вительности. Трудно, заработок мизерный.56

Позиция не-литератора, сформулированная здесь в связи с ’’библиографией
по Ленину”, - несомненный полемический отклик на ’’профессиональную”
поэму о Ленине Маяковского. (По иронии судьбы и момент окончания рабо­
ты над ’’Спекторским” будет связан у Пастернака с планами ухода от профес­
сиональной литературной деятельности.) Интересно, что к осени же 1924 г.
относится стихотворение Маяковского ”Тамара и Демон”57 с его знамени­
тым выпадом против Пастернака58, а еще в июле вышел сборник Маяков­
ского с названием, полемически реагирующим на стихотворную надпись Пас­
тернака Маяковскому на книге ’’Сестра моя жизнь” - ”0 Курске, о комсо­
моле, о мае, о полете59, о Чаплине, о Германии, о нефти60,о V Интернацио­
нале и проч.”.
”Леф” в 1924 г. переживает первый раскол (из редакции журнала уходит
Н.Чужак) , повлекший за собой инициативу более широкого организационно­
го объединения представителей левого искусства. В январе 1925 г. в Москве
прошло ’’Первое московское совещание работников левого фронта искусст-

54 Письмо к О.Э. Мандельштаму от 31 января 1925 г. - Вопросы Литературы, 1972,
№9, стр. 160; ср. . Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. 104-105
(1972), стр. 231.
55 Этот же эпитет Пастернак включил в акростих-посвящение Цветаевой в ’’Лейте­
нанте Шмидте” (1926).
56 Письмо от 31 января 1925 г. Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 161; ср.: Вест­
ник Русского Студенческого Христианского Движения, 104-105 (1972), стр. 239-240.
57 В.Катанян. Маяковский. Литературная хроника. Изд. 3. М., 1956, стр. 212.
58 В.Е.Холщевников. ”В.Маяковский. Тамара и Демон”. Поэтический строй рус­
ской лирики. Л., 1973, стр. 274-285.
59
Ср. ’’Летучий Голландец” - в стихотворении Пастернака.
60 Ср. у Пастернака: ”И вы с прописями о нефти”.

40

ва”61. Закончилась эта попытка сплочения литературных и художественных
левых групп полным провалом. ”Мы пытались всячески слагаться (у пустого
места), разлагаясь безнадежно и стремительно”, - вспоминал позднее Н.Чу­
жак6 2 . Из письма Пастернака к Мандельштаму мы впервые узнаем о его при­
сутствии на этом совещании и о реакции на увиденное:
Рассказывал ли Вам Шкловский про конференцию Лефа? Если нет, то Вы много
потеряли. Ничтожнее, забавнее и доказательнее зрелища я в жизни не видал. Я си­
дел гостем, в зрителях, и если бы не легкая обида за Маяковского и Асеева, то все
бы прекрасно: я мирно, беззлобно торжествовал. Это демонстрировался вывод из
ряда ложных долголетних допущений. Это был абсурд в лицах, идиллический, пас­
тушеский абсурд. Они только что не объявили искусством чистку медных дверных
ручек, но уже Маяковский произнес целую речь о пользе мела, в чаяньи возможно­
сти такого провозглашенья. Я увидел их бедными, слабыми рыцарями, катящими­
ся от униженья к униженью во славу своей неведомой и никому не нужной дамы?

В этом отчете, адресованном Мандельштаму, впервые фиксируется размеже­
вание Пастернака с группой Маяковского. Говоря об абсурдном ’’выводе”,
Пастернак имел в виду позицию Н.Ф.Чужака, в полемике с Маяковским и
Бриком настаивавшего на объединении левого фронта искусства по образцу
партийной организации и сводившего его задачи к неукоснительному испол­
нению директив партийных инстанций. Несмотря на то, что Маяковский на
совещании решительно выступил против позиции Чужака, сидевший ”в зри­
телях” Пастернак убедился (судя по письму) в исходном тождестве ’’лож­
ных долголетних допущений” Маяковского с нею. Говоря о пастушеском аб­
сурде, Пастернак метонимически намекает на стадность (этот термин позже
всплывет в третьей части ’’Охранной грамоты” и в ’’Докторе Живаго”). Описа­
ние позиции Маяковского в пастернаковском письме перекликается с авто­
характеристикой Маяковского (и Асеева) в его речи 17 января: ’’группа про­
изводственников”64 . В этой же речи, перечисляя группы Левого фронта, Мая­
ковский дал и характеристику Пастернака, — которая с пастернаковской точ­
ки зрения 1923—1925 гг. не могла не показаться дикой:
Дальше есть специальные работы, как работы т. Петровского6 5 и Пастернака,
которые некоторыми относятся, по незнанию поэтической работы, к числу чистой

61 См.: В.Перцов. Ревизия левого фронта в современном русском искусстве. М.,
Всероссийский Пролеткульт, 1925.
62 Н.Чужак. ’’Пыль. (В порядке дискуссии) ”. Новый Леф, 1927, № 2, стр. 35.
63 Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 161; Вестник Русского Студенческого
Христианского движения, 104-105 (1972), стр. 240.
Маяковский, XII, 280.
65 Ср. о ’’крупном духовном подъеме” у Дм. Петровского в письме Пастернака к
О.Э. Мандельштаму от 19 сентября 1924 г. Вестник Русского Студенческого Христианс кого Движения, 104-105 (1972), стр. 233.

41

лирики. Для нас интересны, конечно, не те лирические излияния, которые т. Пастер­
нак в своих произведениях нам показывает, не та тематическая сторона его работы,
а вот работа над построением фразы, выработка нового синтаксиса. Путем опуска­
ния отдельных слов создается более компактная масса, которую опытный работ­
ник может применить для газетного языка.66

Абсолютно нелепым должен был выглядеть для Пастернака самый выпад по
адресу ’’лирических излияний” — в момент, когда интересы поэта целиком
поглощены были эпосом, романом. Маяковский рекламирует формальную
ценность пастернаковской поэзии и отрицает ’’тематическую” - тогда как
для Пастернака с начала 10-х годов именно ’’тематизм” представляется осно­
вной характеристикой футуризма67, а в данный момент этот критерий еще
более вырастал для него в своем значении. Еще более карикатурным оказы­
валось предложение о применении формальных черт пастернаковской лири­
ки для газетных жанров (ср. ’’речь о пользе мела” в пастернаковском отчете).
На фоне выступления Чужака позиция Маяковского представляла собой
недвусмысленную защиту искусства от посягательств на административное
управление им и отстаивала автономность его места в современности. Но объ­
ектом издевки Пастернака оказывается именно не Чужак, а ’’защищающие”
от него искусство Маяковский и Асеев. С точки зрения тактических особен­
ностей момента Пастернак должен был, казалось бы, скорее поддержать бли­
жайших своих товарищей по ’’Лефу”, чем от них отмежеваться, - ведь они
пошли на разрыв с Чужаком, с одной стороны, и, с другой стороны, в январе
1925 года решили разорвать союз с МАПП. Ведущие деятели ’’Лефа” начали
искать союза с В.Полонским. В письме Я.3.Черняка к Полонскому сообща­
ется о предложении О.М.Брика участвовать в журнале Печать и Революция
и об изменении платформы ’’Лефа” в начале 1925 года:
О.М.Брик предлагает журналу свое сотрудничество по целому ряду действитель­
но интересных вопросов. В разговоре с ним я выяснил, что и ”Леф” расценивает
создавшееся положение, как новый этап. Резкому осуждению он подверг невежест­
венное самомнение известных Вам мальчиков68, с которыми, очевидно, у Лефа на­
мечается разрыв. ’’Воронский и Полонский”, оказывается, принципиальный про­
тивник, с которым можно иметь дело, в то время как... и т. д. Съезд, имевший
недавно местопозорище литературного невежества, которое было очевидно и само­
му съезду69 - такова оценка Брика. Не знаю, как Вы отнесетесь к участию Брика
в журнале, хотя бы в дискуссионном порядке. Если бы Вы пожелали узнать мое
мнение, я высказался бы за, с предварительным принципиальным разграничением:

66 Маяковский, XII, 281-282.
67 См. об этом: Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастер­
нака”. Slavica Hierosolymitana. Vol. IV (1979), стр. 79-113.
68 Речь идет о напостовцах.
69 Первая Всесоюзная конференция пролетарских писателей 6-12 января 1925 г.

Выступления на ней Маяковского см. в XII томе Поля. собр. соч., стр. 267-274.

42

пусть Леф подымает и освещает все проблемы так называемых ’’малых форм” в
искусстве, апологетом которых он является. Нельзя им отказать в этой области и
в знаточестве. Но в ”П<ечати> и Р<еволюции>”, по-моему, им нельзя позволить
превращать апологетику ’’малых форм” в наступление на ’’большое искусство”,
которое остается в центре внимания журнала. Вот примерно моя точка зрения, и
мне кажется, что на этой почве можно было бы до некоторой степени сработаться
с ’’Лефом”.

Совещание левого фронта (на котором присутствовал Пастернак) и учас­
тие в нем Маяковского вовсе не носило ’’идиллического” характера; наобо­
рот, Маяковский демонстративно ушел с него71; к нему присоединился и
Асеев. Таким образом, ’’легкая обида” за них в письме Пастернака к Ман­
дельштаму вызвана не их ассоциацией со ’’стадным” духом совещания и не
самим этим эпизодом, а тем, что даже ’’совещание” не заставило их пойти на
разрыв с ’’ложными допущениями”. Чужака Пастернак не порицает — не по­
тому, что его не замечает, а потому, что из ложных допущений он, Чужак,
делает последовательные и крайние выводы. Современники Пастернака и
впредь будут не раз ошарашены тем, что полемическую силу он сосредоточит
не на самых далеких, чуждых, противоположных ему лозунгах и формули­
ровках (какую бы абсурдную форму они ни принимали), а на промежуточ­
ных, паллиативных решениях, казалось бы, более для него ’’приемлемых”.
Этот основной закон пастернаковского поведения будет сплошь и рядом вы­
зывать иллюзию миролюбивой всеядности поэта и его вялой незаинтересо ­
ванности в литературной борьбе современности.

70 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1328 (В.П.Полонский),
оп. 3, ед. хр. 210, лл. 27-28, без даты. Ср.: Г.А.Белая. ’’Печать и Революция”. В кн.:
Очерки истории русской советской журналистики. 1917-1932. М., 1966, стр. 245-278.
71 См. заявление Маяковского от 17 января 1925 (ХШ, 70-71).

43

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ПОИСКАХ ”КРАЙНОСТЕЙ ЭПОХИ”

Оппозиция Маяковскому и ’’Лефу” принимает у Пастернака в середине
20-х годов двойную форму: во-первых, провозглашается ’’неслыханная со­
держательность ” (по формулировке первой части ’’Охранной грамоты”,
стр. 210), а с другой стороны — декларируется поддержка зауми и Крученых.
В другом месте1 мы отмечали уже поразительный парадокс в основной ли­
нии литературного поведения, заключающийся в том, что сближение с Круче­
ных у Пастернака происходит именно в момент разрыва с ’’Лефом”. В пред­
ставлении Пастернака противоположные полюса не могут не совпасть, но
совпадение ’’полюса” и ’’середины” — невозможно.
Обе заметки Пастернака о Крученых2 написаны в 1925 году — в период,
когда в футуристической программе, как она выражена в лефовских доку­
ментах, заумная поэзия была оттеснена на периферию поэтической работы
и сопровождалась если не всегда осудительными, то настороженно-пренебре­
жительными комментариями. В 1925 году Маяковский говорил:
Я буду последним идиотом, если скажу: 'Товарищи, переписывайте Алексея
Крученых, с его "дыр, бул, щыл”. Нет, мы говорим: когда ты даешь революцион­
ную боевую песнь, то помни, что мало в этой песне дать случайное выражение,
которое подвернется под руку, а подбирай слова, которые выработали за тебя
поколения предыдущей литературы... (XII, 270-271)3

Ср. в более поздней статье В.Тренина, написанной в связи с уходом Маяков­
ского в 1928 из ’’Нового Лефа” и его выступлением ’’Левее Лефа”:
И у нас, и на Западе существуют художественные группировки, которые стаби­
лизируют футуристические достижения, забывая об изменчивости социальной функ­
ции искусства.

1 Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака”.Slavica
Hierosolymitana, vol. IV (1979), стр. 96.
2 "Крученых", в кн.: Жив Крученых, М., 1925, стр. 1-2 = Пастернак, III, 155-156;
"Взамен предисловия", в кн.: А.Крученых. Календарь. М., 1926 = Владимир Марков.
"Публикации по русскому футуризму". Russian Literature, 1 (1971), рр. 5-7.
3 Ср. как оценивалось в 1919 году использование в поэзии Крученых "вздора" и
"чуши": "Но все эти крайние нелепости, этот театр безумия, является только подходом
к иному, еще большему вздору заумному языку. Весь футуризм был бы ненужной зате­
ей, если бы он не пришел к этому языку, который есть единственный для поэтов мирскопца". - И.Терентьев. Л.Крученых - грандиозарь. Тифлис, 1919, стр. 11.

44

Только у неосведомленных людей может быть представление об абсолютном
левом искусстве. Левого искусства вообще нет. Мы должны сейчас же задать себе
вопрос: какое левое искусство, где - левое, в каком году - левое? Четвертая ко­
ордината 1 (координата времени) передвигается - и точка в эволюционной кривой
искусства, имевшая в 1910 г. знак +, в 1928 расценивается уже со знаком -.
Так, например, экспериментально-фонетическая работа заумников, бывшая
прогрессивным фактором в эпоху литературной анемии символизма, в наше время
становится уже реакционной.
В современных условиях нельзя соединять агитационное задание с чисто фоне­
тическими экспериментами, проведенными на протяжении всего стихотворения,
потому что фонетика съедает семантику и целевая установка проваливается.

Именно на этот двойной фон - начало разрыва Пастернака с ’’Лефом” и
разрыва ’’Лефа” с заумью — следует проецировать пастернаковскую оценку
Крученых и зауми в высказываниях 1925-1926 гг. О резонансе этих выступ­
лений Пастернака свидетельствует обращение к нему ленинградских поэтовзаумников А.Туфанова, Д.Хармса и А.Введенского5. Действительно, ни од­
но из прежних высказываний Пастернака по ’’теоретико-литературным” во­
просам не предвещало такого неожиданного поворота в сторону оправдания
зауми и творчества Крученых - ни полемика с Первым журналом русских
футуристов в ’’Вассермановой реакции” (1914), ни полемика с футуризмом
в ’’Черном бокале” (1916), ни полемика с авангардистскими течениями в
’’Нескольких положениях” (1918) оснований для подобных предсказаний
не давали. (С.Бобров Крученых вообще презирал.) Еще меньше соответст­
вовали сами по себе эти выступления о Крученых направлению творчества
Пастернака в данный момент. Этому несоответствию отвечает экстравагант­
ный характер оценки, данной Пастернаком поэзии Крученых. Она противо­
поставляется ’’каноническому” искусству, которое занято было очковтира­
тельством, иллюзионизмом, натурализмом6. В противовес ’’натуралистиче­
скому иллюзионизму” - Крученых добивается иллюзии, что у слова ’’отра­
стают лапы” (III, 156). Это утверждение перекликается с одним из централь­
ных тезисов позднее написанной ’’Охранной грамоты” - тезисом о том, что
искусство ’’врет” и что только невозможное - действительно. С другой сто­
роны, становится ясно, что этот тезис пастернаковской апологии Крученых
направлен не только против ’’классического” натурализма, но и против ’’фак­
тографических” задач, поставленных перед искусством ’’Лефом”. Другая
сторона этой апологии опять-таки является нерасторжимо связанной с содер­
жанием пастернаковской полемики с группой Маяковского. В обеих статьях
д

В.Тренин. 'Тревожный сигнал друзьям”. Новый Леф, 1928, № 8, стр. 31.
5 См. Милан Турчинов. Едно непознато писмо до Борис Пастернак. Годишен зборник на филозофскиот факултет на Универзитетот во Cxonje. Кн. 23(1971), стр. 435440; Л.Флейшман. "Маргиналии к истории русского авангарда. (Олейников, оберну­
ты) ”,в кн.: Н.М.Олейников. Стихотворения. Bremen, 1975, стр. 4-5.
6 Russian Literature, 1(1971), рр. 5-7.

45

поэзия Крученых превозносится Пастернаком за то, что она не совершает
уступок пошлости, свойственных ’’каноническому” искусству — ’’Большин­
ство из нас с годами примиряется с торжеством пошлости и перестает ее за­
мечать”7; ’’относительно нас” <Маяковского, Асеева, Пастернака> ”с тече­
нием времени все уместнее становится вопрос ”Все ли это еще искусство или
давно стабилизировавшаяся широковещательная банальность?” Тебя, разу­
меется, такое сомнение коснуться не может”8. Поэтому заумное творчество
Крученых объявляется Пастернаком восстанавливающим смысл в литерату­
ре: ’’Если положение о содержательности формы разгорячить до фанатиче­
ского блеска, надо сказать, что ты содержательнее всех”9.
Эти комплиментарные оценки Пастернаком поэта, всегда находившегося
на противоположном пастернаковскому фланге футуристического движения,
могли бы выглядеть ’’божественным лицемерием” (по ходячему определе­
нию, пущенному в оборот Анной Ахматовой в 1950-е годы), если мы не при­
няли бы в учет особого - ’’краевого” - положения Крученых в реальной ли­
тературной ситуации 1925 года. Самая верность Крученых ранней теоретиче­
ской платформе русского футуризма представлялась уникальным анахрониз­
мом. В октябре 1925 года Маяковский говорил:
Футуризм имел свое место и увековечил себя в истории литературы, но в Совет­
ской России он уже сыграл свою роль.
Стремление и работа Советского Союза находят себе отражение не в футуризме,
а в Лефе, воспевающем не голую хаотическую технику, а разумную организован­
ность. Футуризм и советское строительство, - заявляет Маяковский, - не могут
идти рядом. ’’Отныне, - говорит он, - я против футуризма; отныне я буду бороть­
ся с ним”.10

Особенное положение Крученых в искусстве и становится для Пастернака его
наиболее ценным качеством — если весной 1925 года Пастернак утверждает:
’’Мир, облюбованный Крученых, составляет обязательную часть всякого поэ­
тического мира” (III, 156), то в декабре акцентирована полная исключитель­
ность места его в современном искусстве: ’’Роль твоя в нем любопытна и по­
учительна. Ты на его краю. <...> Ты - живой кусочек его мыслимой грани-

7 Пастернак, III, 156. Ср. о "пошлости самородного огня” у Маяковского - в тре­
тьей части "Охранной грамоты".
8 Russian Literature, 1(1971), р. 6.
9 Ср. в ’Заметках о поэзии" О.Мандельштама (1923) - заумь "есть не что иное,
как переходные формы, не успевшие затянуться смысловой корой правильно и правед­
но развивающегося языка". Осип Мандельштам. Собр. соч., том 2,1971, стр. 263. Обзор
отношений Пастернака и Крученых содержится в работе: Christopher Barnes. “Boris Pas­
ternak and the "Bogeyman of Russian Literature", Russian Literature, VI-1 (January, 1978),
pp. 47-68.
10 Маяковский, ХП,479.

46

цы. Даже грубейшая его формула, формула эффекта (сражающего воздейст­
вия) шире той области, которую ты себе отвел”11.
Но, пожалуй, наиболее интересным моментом в пастернаковской харак­
теристике Крученых является ее полное совпадение с характеристикой искус­
ства в целом относительно эпохи, данной Пастернаком в (напечатанной дву­
мя месяцами ранее) статье о постановлении ЦК РКП о литературе12. Несмот­
ря на то, что статья эта является первым и единственным в творчестве Пастер­
нака прямым откликом на партийную формулировку государственной поли­
тической линии, она до сих пор не привлекла соответствующего внимания
исследователей. Поэтому представляется целесообразным сейчас обратиться
к этой заметке, дающей ключ к общей концепции ’’Охранной грамоты”.
Как и в случае с лефовской конференцией (январь 1925 г.), позиция, за­
нятая здесь Пастернаком, является столь же парадоксальной, сколь и бес­
компромиссной. Там в споре Маяковского и Брика с бесконечно более дале­
ким Пастернаку Н.Чужаком, доведшим до крайности положения лефовской
программы, — Пастернак вместо того чтобы поддержать их в кризисный для
’’Лефа” момент, обрушивается на них самих, нигилистической фигуры Чужа­
ка как бы не различая вовсе. Совершенно аналогичную позицию Пастернак
занимает и в связи с резолюцией ЦК 1925 года. Документ этот, явившийся
в результате длительной борьбы в самых верхах партийного руководства,
был, как известно, направлен против рапповцев (и их притязаний на команд­
ное положение в советской литературной жизни) и взял под защиту ’’попут­
чиков”. Поскольку он недвусмысленно ограждал ’’попутчиков” от нападок
рапповской критики, он был встречен с единодушным облегчением в широ­
ких писательских кругах. С ним связывались общие надежды на очищение
атмосферы литературной жизни и на ослабление цензурных предписаний.
О такой реакции свидетельствуют ответы писателей на анкету Журналиста
(в рамках которой появилась и пастернаковская заметка). Они говорят о
том, что решение высшей партийной инстанции обеспечивает спокойную об­
становку, необходимую для творчества, освобождает литераторов от полити­
ческого давления, от сервилизма. Отсюда — безраздельный оптимизм, вызван­
ный резолюцией. ”Я приехал в Москву и почуял, что писатели дышат новым
воздухом: хорошим воздухом”, — признавался Борис Пильняк13.
Ответ Пастернака — решительное и полное исключение из этого. Необхо­
димо снова подчеркнуть, что это его высказывание — единственное во всем
творчестве непосредственное выражение отношения поэта к государственно­
му документу, касающемуся вопросов литературной жизни. Позднейшие пас-

11 Russian Literature, 1 (1971), р. 6.
12 "Что говорят писатели о постановлении ЦК РКП”. Журналист (Москва), 1925,
№ 10(26), октябрь, стр. 10-11; = Пастернак, III, 157-159.
13 Журналист, 1925, № 10, стр. 12.

47

тернаковские выступления подобного рода дошли до нас в гораздо более
фрагментарном и завуалированном виде. В отличие от всех других писателей
(в том числе по литературно-общественной ориентации ближайших к Пастер­
наку) , высказавшихся о постановлении, отношение Пастернака к нему в це­
лом и к отдельным его положениям — безусловно негативное, и формули­
ровки, в которые Пастернак свое выступление облек, поражают беспреце­
дентной резкостью и сарказмом.
Ответ Пастернака распадается по своему содержанию на две основные
части. Первая трактует об ’’историческом” значении нового - действительно
беспримерного в контексте послереволюционной культурной жизни - доку­
мента. Общеизвестно, что полярное противопоставление ’’Лирики” и ’’Исто­
рии” в начальный период творчества Пастернака (’’Черный бокал”, 1916)14
сменяется в двадцатые годы (или, точнее - сразу после революции) напря­
женным интересом к истории, в пастернаковской поэзии воплотившимся
в повороте к ’’эпосу”. Так возникает ’’Высокая болезнь”. Но первую отчетли­
вую ”не-стихотворную” формулировку этот творческий поворот находит
именно в данном отклике Пастернака на резолюцию ЦК. Процитировав гене­
ральные ее тезисы о вступлении страны в полосу культурной революции, не­
обходимости принятия в расчет при этом наличия пролетарской диктатуры и
о законности, вследствие этого, ожидания, что ’’стиль, соответствующий эпо­
хе, будет создан”15, — Пастернак выступил против них, обвинив резолюцию
в забвении истории и отсутствии ’’любви” к ней. Это прямо перекликается
с первой главкой третьей части ’’Охранной грамоты”, где то же самое обвине­
ние предъявлено предреволюционному государственному режиму России,
где говорится о "главной особенности царствования - равнодушии к родной
истории” (267).
Отсутствие исторической перспективы в партийной резолюции, на кото­
рую откликается поэт, заставляет его отвергнуть все ее основные утвержде­
ния. Наперекор тезису о культурной революции, с одной стороны, и востор­
женно-оптимистическим репликам писательской среды, с другой,-Пастернак
заявляет: ”Мы вступили в культурную реакцию”. В противовес резолюции и
в отличие от, например, Алексея Толстого, предсказавшего в ближайшее вре-

14 А.Меньшутин, А.Синявский. Поэзия первых лет революции. 1917-1920. М.,
1964, стр. 37-38.
15 Ср. в письме группы писателей в Отдел печати ЦК РКП (б) (май 1924 г.), подпи­
санном, в частности, А.Н.Толстым, О.Э.Мандельштамом, М.А.Волошиным, Б.А.Пиль­
няком, И.Э.Бабелем, М.М.Зощенко, В.А.Кавериным, Вс.В.Ивановым, О.Д.Форш: ”Мы
полагаем, что талант писателя и его соответствие эпохе - две основные ценности писате­
ля: в таком понимании писательства с нами идут рука об руку целый ряд коммунис­
тов - писателей и критиков ”. Цит. по изд.: Осип Мандельштам. Собр. соч. в трех томах.
Том 3. Очерки. Письма. Н.-Й., 1969, стр. 295. Ср.: Karl Eimermacher. Dokumente zur sowje­
tischen Literaturpolitik 1917-1932. Stuttgart ил., 1972.

48

мя рождение ’’великих писателей” из рядов пролетариата16, Пастернак уве­
ряет, что завоевания рабочим классом диктатуры ’’недостаточно, чтобы ска­
заться в культуре”. Ироническая фраза о профессорах дореволюционного
Московского университета: ”Их связывала необходимость читать популярно
до азбучности, сказавшаяся уже и в те времена” (219) в первой части ’’Ох­
ранной грамоты”, несомненно, перекликается с этим пунктом пастернаков­
ской заметки 1925 года. Понятию ’’пролетарской диктатуры” в связи с куль­
турной революцией, выдвигаемому в резолюции, Пастернак противополагает
’’реальное, пластическое господство”. Значение этого замечания разъясняется
из сопоставления его с несколько более поздним (относящимся к периоду
его полного разрыва с ’’Лефом” и Маяковским) определением, данным Пас­
тернаком ’’классической литературе” и Пушкину:
Под классиком я разумею писателя, который в своем творчестве дает пластиче­
ское подобие цельного мировоззрения. Классическая же литература есть совокуп­
ность таких произведений и тенденций, которые впоследствии принимаются за ми­
ровоззрение эпохи <...> В своей работе я чувствую влияние Пушкина. Пушкин­
ская эстетика так широка и эластична, что допускает разные толкования в разные
возрасты. Порывистая изобразительность Пушкина позволяет понимать его и им­
прессионистически, как я и понимал его лет 15 назад в соответствии с собственны­
ми вкусами и царившими тогда течениями в литературе. Сейчас это понимание у
меня расширилось, и в него вошли элементы нравственного характера.17

Этот пассаж о ’’классиках” согласуется с разбираемой статьей 1925 года и
в еще одном существенном отношении. В ней Пастернак настаивает на том,
что об эпохе ’’обобщенно” должно говорить ’’потомство”, тогда как резолю­
ция стремится навязать это самой эпохе: ’’Вместо обобщений об эпохе, кото­
рые предоставлялось бы делать потомству, мы самой эпохе вменили в обя­
занность жить в виде воплощенного обобщенья”18. Отсюда вытекает не толь16 Журналист, 1925, № 10, стр. 13.
17 На Литературном Посту, 1927, кн. 5-6, стр. 62; Пастернак, III, 159. (Курсив
мой - Л. Ф.) Ср. также определение Мейерхольда как ’’пластика” в письме к нему Пас­
тернака от 26 марта 1928 года - В.Э.Мейерхольд. Переписка. 1896-1939. М., 1976,
стр. 279.
18 Ср. сходное обоснование необходимости исторической дистанции - в поэме
’Ъысокая болезнь”:
Чем больше лет иной картине,
Чем наша роль на ней бледней,
Тем ревностнее и партийной
Мы память бережем о ней.
Из этой умудренной дали
Не видишь пошлых мелочей,
Забылся трафарет речей
И время сгладило детали,
А мелочи преобладали.

Леф, 1924, № 1 (5), стр. 17.

49

ко неизбежность фальшивого, заведомо искажающего характера подобного
’’обобщенья”, но и нерасторжимо с таким обобщеньем связанное в контексте
партийного ’’постановления” равнодушие к вопросу — ’’допустим ли я или
недопустим , э 1 9 .
Самый факт постановки Пастернаком этого тревожного вопроса в каза­
лось бы безусловно благополучный и обнадеживающий момент, когда, по
общему мнению, культурная атмосфера разрядилась, — указывает на совер­
шенно особое историческое чутье поэта. Трагически-острый вопрос о ’’допу­
стимости” поэта в современной жизни возникает у Пастернака в ответ на
мажорный прогноз резолюции о близком возникновении соответствующего
эпохе стиля. Стиль этот уже создан, - саркастически замечает поэт, и харак­
теристика, которую он этому стилю приводит, дает прекрасное объяснение
апологии Крученых в пастернаковских выступлениях 1925 года.* Стилем
эпохи Пастернак называет тот принцип средней статистической20, нивелиро­
ванной усредненности, который он уловил в общем духе партийного доку­
мента. Поэтому Крученых, безусловно выпадающий из этой усредненной,
благополучной, обобщающей нормы, становится для Пастернака олицетворе­
нием истинного места поэзии в жизни. Ср. с этим заявление Пастернака в де­
кабре 1931 г. на творческой дискуссии о поэзии: ’’Диктатура пролетариата
не есть диктатура посредственности”21. Отсюда же — основной тезис пастер­
наковской статьи, полностью совпадающий с апологетикой Крученых:
Главное же - я убежден, что искусство должно быть крайностью эпохи, а не ее
равнодействующей, что связывать его с эпохой должны собственный возраст ис­
кусства22 и его крепость23, и только в таком случае, оно впоследствии в состоя­
нии напоминать эпоху, давая возможность историку предполагать, что оно ее от­
ражало (III, 159).

19

Таким образом, здесь впервые ставится вопрос, в пастернаковской лирике
30-х годов занявший центральное место, - о совместимости поэзии с ’’социализмом”.
20 Ср. в пастернаковском письме к О.Э.Мандельштаму от 19 сентября 1924 г.:
’’Служба у меня обещает получиться по статистической части. Так как я в юридических
дисциплинах ничего не смыслю и вообще в отношении теории, как уясняется мне, гораз­
до наивнее, чем мог предполагать, то придется мне на месяц засесть за разнообразные
курсы, до преодоления которых не буду себя считать вполне человеком”. Вестник Рус­
ского Студенческого Христианского Движения, 104-105 (1972) , стр. 233.
21 M.Коряков. ’Термометр России”. Новый Журнал, 55(1958), стр. 130; ср.:
Д.Кальм. ”На творческой дискуссии ВССП о поэзии”. Литературная Газета, № 68(167),
18 декабря 1931, стр. 4. Ср. критику Пастернаком "умеренного футуризма” в ’’Вассермановой реакции” - см. об этом: Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической” биогра­
фии Пастернака”. Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979), стр. 79.
22 Ср. о разных толкованиях Пушкина в разные ”возрасты” в цитированной выше
заметке 1927 года.
23 Ср. образ ’’крепости” в зачине ’’Высокой болезни”.

50

Тем интереснее проследить на этом фоне, как же оценивается ’’револю­
ционный” стиль, уже созданный (по словам поэта) эпохой, - не в негатив­
ных, а в ’’позитивных” определениях:
...он уже найден, и, как средняя статистическая, он призрачного и нулевого до­
стоинства. В главных чертах он представляет собой сочетанье сменовеховства и
народничества. С этим можно от души поздравить. Стиль революционный, а глав­
ное - новый. Как он получился? Очень просто. Из нереволюционных форм допуще­
на самая посредственная, таковая же и из революционных. Иначе и быть не могло,
такова логика больших чисел (III, 158).

В этом отзыве совершенно неожиданным кажется упоминание сменовехов­
ства как одного из двух - и именно ’’революционного” - ингредиента ’’сти­
ля эпохи”. Но на самом деле он не только очень точно рисует общую стилис­
тическую направленность русской беллетристики середины 20-х годов, в мо­
мент безусловной победы прозы над стихотворством, — но и содержит акту­
альные намеки общекультурного, общественно-политического характера.
Здесь следует напомнить приведенное в первой главе нашей книги берлин­
ское письмо Пастернака к Полонскому, где альянс Маяковского с ’’Накану­
не” оценивался резко отрицательно. Общественно-политическая философия
сменовеховства покоилась на осуждении извечного, присущего всему рус­
скому историческому пути тяготения к противоположным крайностям и ви­
дела будущее государства в рациональном (примиряющем эти противопо­
ложности) построении его основ24. Этим объясняется язвительный оттенок
упоминания ’’революционных” валентностей сменовеховства — на фоне яв­
ного интереса Пастернака к евразийцам, а ранее — к ’’скифам”. Но был и еще
один мотив для этого выпада против сменовеховства. Он совпал по времени
с резкой критикой сменовеховства в советской партийной печати, с обсужде­
нием этого вопроса в партийных верхах (где у сменовеховцев были влиятель­
ные сторонники), завершившимся неожиданным его ’’разгромом”, закрыти­
ем издательства и журнала Россия (Новая Россия)25 и высылкой его редак­
тора И.Г.Лежнева за границу26. Таким образом, пассаж Пастернака обнажа24 Ср.: Ю.Лотман и Б.Успенский. ’’Споры о языке в начале XIX в. как факт рус­
ской культуры (Происшествие в царстве теней, или судьбина российского языка - не­
известное сочинение Семена Боброва) ”. Труды по русской и славянской филологии.
XXIV. Литературоведение. (Уч. зап. Тартуского гос. университета, вып. 358), Тарту,
1975.
25 В этом журнале сотрудничал и Б.Пастернак. В последнем, невышедшем 6-м но­
мере России должен был появиться фрагмент из ’’Спекторского” и статья В.О.Станевич
”0 поэзии Бор. Пастернака”. (Там же печаталось окончание ”Белой гвардии” М. А.Бул­
гакова) . Ср. извещение о юбилейном вечере журнала Россия, в числе участников которо­
го назывались, в частности, А.Белый и Б.Пастернак - см.: Адресат. ’Тоссийские литера­
турные новости (По частным письмам) ”, газ. Дни, № 742,17 апреля 1925 г., стр. 2.
26 См. переписку И.Г.Лежнева с Н.В.Устряловым, подготовленную к печати
М. Агурским, - Slavica Hierosolymitana, vol. V (1980).

51

ет лицемерный характер этой критической кампании в советской прессе: са­
ма власть насаждает сменовеховство как беллетристическую норму, как
’’стиль эпохи”.
Интересный рефлекс этого эпизода мы находим в речи И.Г.Лежнева на
Первом Всесоюзном съезде писателей в 1934 году27. Речь эта — ответ на ста­
тью Пастернака 1925 года28. И.Г.Лежнев в 1930 г. получил разрешение вер­
нуться в Советский Союз и начал карьеру партийного чиновника, верного
проводника партийных решений в области культуры. Выступление Лежнева
на писательском съезде носит покаянный, официально-верноподданический,
’’антисменовеховский ” характер, но главным объектом ’’исторических” на­
падок он сознательно выбрал именно статью Пастернака в Журналисте, при
этом — в издевательском противоречии с существом позиции Пастернака
1925 года - клеветнически объявив ее ’’сменовеховской”. Не вызывает сом­
нения, что самое упоминание об ’’антипартийных” высказываниях Пастерна­
ка десятилетней давности - в момент наибольшего внешнего признания поэ­
та внутри советской литературы (телефонный звонок Сталина к нему в мае
1934 года, доклад Бухарина на съезде писателей) — граничило с политиче­
ским доносом и отражает разногласия в партийном руководстве относитель­
но места Пастернака в советской поэзии. Эта вылазка не осталась незамечен­
ной Пастернаком и косвенным ответом на нее является концовка его речи на
съезде, предостерегающая художника от ласки государства:
Есть нормы поведения, облегчающие художнику его труд. Нужно ими пользо­
ваться. Вот одна из них:
Если кому-нибудь из нас улыбнется счастье, будем зажиточными (но да минует
нас опустошающее человека богатство). Не отрывайтесь от масс, - говорит в таких
случаях партия. Я ничем не завоевал права пользоваться ее выражениями. Не жерт­
вуйте лицом ради положения, - скажу я в совершенно том же, как она, смысле.
При огромном тепле, которым окружает нас народ и государство, слишком велика
опасность стать литературным сановником. Подальше от этой ласки во имя ее пря­
мых источников, во имя большой, и дельной, и плодотворной любви к родине и ны­
нешним величайшим людям (III, 217-218), -

и тем самым перекликающаяся с утверждением статьи 1925 года:
Я думаю, что труд умнее и благороднее человека, и что художнику неоткуда
ждать добра, кроме как от своего воображенья. Если бы я думал иначе, я бы ска­
зал, что надо упразднить цензуру (III, 159).

27 На заседании 21 августа. См.: Первый Всесоюзный съезд советских писателей.
Стенографический отчет. М., 1934, стр. 173-178.
28
Возможно, с ней связан мемуарный рассказ Б.Пастернака о М.Горьком на
съезде: 'Потом на первом съезде писателей мы сидели рядом в президиуме. Горький
шутил, когда меня поминали с трибуны, подталкивал локтем, спрашивал: ну, как ты
на это будешь отвечать? - и добродушно трунил надо мной. Тогда я не думал, что вижу
его в последний раз...” - Зоя Масленникова. ’’Портрет поэта (Из дневниковых запи­
сей) ”, Литературная Грузия, 1978, № 10-11, стр. 281 (запись от 14 сентября 1958 г.).

52

Функция ’’воображенья” в этом высказывании предвосхищает общую кон­
цепцию ’’Охранной грамоты”, в которой обоснование перехода от ’’факта”
к ’’вымыслу” совпадает с тезисом об обмане искусством своего заказчика.
♦

♦

♦

Тезис о том, что искусство должно быть крайностью эпохи, а не ее равно­
действующей29 , определил поэтическую ориентацию Пастернака на два край­
них полюса литературной современности — с одной стороны, на А.Крученых,
а с другой - на М.Цветаеву. Примечательно, что лирический стиль Цветаевой
Пастернак определяет в терминах зауми:
Это, конечно, благороднейшая форма зауми, та именно, которая заключена в по­
эзии от века. Хорошо и крупно, что она у тебя не в случайных мелочах и не на
поверхности, как это часто бывало у футуристов, а вызвана внутренней мимикой,
совершенно ясна и, как кусок музыкального произведенья, подчинена всему
зо
строю...

Оба поэта, Крученых и Цветаева, один в метрополии, другой в эмиграции —
представляли как раз краевое положение по отношению к соответствующей
литературной системе. Оба они противостояли ’’средней статистической”
советской или эмигрантской русской литературы. Оба олицетворяли собой,
в глазах Пастернака, культурную революцию - в противовес ’’культурной
реакции”.
К 1926 году литературные и личные отношения Пастернака и Цветаевой
приобретают особенно напряженный оттенок. В них входит новый, объединя­
ющий их обоих, компонент — Рильке. Детали этих перекрещивающихся отно­
шений поэтов в 1926 году — последнем году жизни Рильке, - которые вос­
принимались Пастернаком как важнейшее событие его писательской биогра­
фии31, - стали доступными сейчас, после опубликования тройственной пере­
писки Пастернака-Цветаевой—Рильке 1926 года, ’’материализовавшей” пас-

29 Ср. слова Пастернака о современности (в заметке о классиках): ’Каждый из
нас связан с нею функционально** (III, 159).
30 Отзыв о поэме ’Крысолов** в письме Пастернака к Цветаевой от 14 июня 1926 г.
См.: **Из переписки Рильке, Цветаевой и Пастернака в 1926 году**. Публикация и ком­
ментарий К.М.Азадовского, E.B.Пастернак и Е.Б.Пастернака. Вопросы Литературы,
1978, № 4, стр. 274. Ср. здесь же (стр. 275) о цветаевской поэме как "поэтическом по­
люсе зауми**.
31 За год до этого, в середине 1925 года, в неопубликованном письме к Цветаевой
Пастернак обсуждал с ней свое намерение бросить стихи. В ответном письме 19 июля
1925 года Цветаева пишет: ’’Вот я тебя не понимаю: бросить стихи. А потом что? С мос­
та в Москву-реку? Да со стихами, милый друг, как с любовью: покао/ш тебя не бросит...
Ты же у Лиры крепостной**. - Марина Цветаева. Неизданные письма. Под ред. Г.Струве
и Н.Струве. Париж, 1972, стр. 292.

53

тернаковскую тему дружбы поэтов на ’’воздушных путях”. В ’’метрополии”
не было для Пастернака поэта и читателя ближе, чем Цветаева, точно так же,
как и наоборот — у М.Цветаевой не было ’’ближе” поэта и читателя, чем Пас­
тернак. Позднее, в 1932 году она говорила:
Борис Пастернак - там, я здесь, через все пространства и запреты, внешние и
внутренние (Борис Пастернак - с Революцией, я - ни с кем), Пастернак и я, не
сговариваясь, думаем над одним и говорим одно.
Это и есть: современность.32

Сближение Пастернака — ’’поверх барьеров” - с литературной позицией
Марины Цветаевой фатальным образом совпало с началом крайнего разме­
жевания литературы метрополии и литературы эмиграции в середине 20-х го­
дов33 и определением резко отрицательного отношения к Цветаевой в офи­
циальных выступлениях советской литературной прессы. В июньском номере
журнала Новый Мир за 1926 год34 ведущий сотрудник редакции писал:
Разделяет судьбу прочих поэтов<-эмигрантов> и Марина Цветаева. Поэтесса,
кажется, и сама сознает творческий упадок, постепенно оставляя стихи и, опятьтаки, переходя на публицистику. Как на образец ее публицистики - бездарной бол­
товни, можно указать на дневник ’’Мои службы”, печатавшийся в последней (26-й)
книжке ’’Современных Записок”. В этом дневнике поэтесса вспоминает - конечно,
с патриотическими вздохами и ужасом салопницы - о годах военного коммунизма
в Москве.35

Резко отрицательной была публичная (в отличие от частной) оценка Цветае­
вой и в ’’Лефе”, в частности у Маяковского — см. задевший Цветаеву отзыв
в статье В.Маяковского ’’Подождем обвинять поэтов”36.
Как отклик Пастернака на тот разрыв ’’метропольной” и ’’эмигрантской”
литературы, который оформился в 1925 году и на фоне которого разворачи­
вались поэтические связи ’’поверх барьеров”, - можно интерпретировать

32 М.И.Цветаева. Несобранные произведения. Hrsg, von G.Wytrzens. München, 1971,
S.636.
л Ф.Больдт, Д.Сегал, Л.Флейшман. ’’Проблемы изучения литературы русской эми­
грации первой трети XX века. Тезисы”. Slavica Hierosolymitana, vol. III (1978), стр. 8485.
34
В том же номере было напечатано письмо А.К.Воронского, отмежевывающееся
от посвященной ему ’’Повести непогашенной луны” Б.Пильняка.
35 Ник. Смирнов. ”На том берегу. Заметки об эмигрантской литературе”. Новый
Мир, 1926, кн. 6, стр. 141-142; ср. также о ”Моих службах” в статье Д.Горбова (Крас­
ная Новь, 1926, № 7, стр. 244-245).
36 Маяковский, XII, 79; Красная Новь, 1926, №4. См.: Simon Karlinsky.Магша Cvetaeva. Her Life and Art. Berkeley and Los Angeles, 1966, pp. 77-78; Günther Wytrzens. “Majakovskij und Marina Cvetaeva”, Vladimir Vladimirovit Majakovskij gewidmet. Band 1. (Ham­
burger Beiträge für Russischlehrer. Hrsg, von Irene Nowikowa. Band 8). Hamburg, 1977,
SS. 101-125; В.Швейцер. ”Маяковский и Цветаева”, Простор (Алма-Ата), 1966, № 8.

54

стихотворное обращение к Цветаевой - акростих-посвящение к ’’Лейтенанту
Шмидту” ’’Мельканье рук и ног, и вслед ему...”37. Написанное 18 мая 1926 г.
после длительного отсутствия цветаевских писем в самый напряженный мо­
мент начала эпистолярных сношений Цветаевой с Рильке, оно было послано
ей 19 мая38. В этом ’’Посвященьи”,с полузашифрованным именем адресата,
поэтическое творчество изображено в терминах ’’охоты” и ’’травли”, несом­
ненно перекликающихся со всем кругом ’’исторических” размышлений Пас­
тернака 1925—1926 годов. Об этом говорит его автокомментарий в письме
к Цветаевой:
Тут - понятье (беглый дух): героя, обреченности истории, прохожденья через
природу, - моей посвященности тебе. Главное же, как увидишь, это акростих с
твоим именем, с чего и начал: слева столбец твоих букв, справа белый лист бумаги
и беглый очерк чувства39 -

и, в неменьшей степени, цветаевский комментарий:
Твой чудесный олень с лейтмотивом "естественный". Я слышу это слово курси­
вом, живой укоризной всем, кто не. Когда олень рвет листья рогами - это естест­
венно (ветвь-рог - сочтутся). А когда вы с электрическими пилами - нет. Лес мой. Лист - мой. (Так я читала?) И зеленый лиственный ковер над всем. - Так?40

Нетрудно заметить, что оба комментария акцентируют разные стороны
тематики стихотворения: Пастернак выделяет тему ’’исторического” бега отзвук ее мы находим в III части ’’Охранной грамоты”, где поколение изоб­
ражено в беге сквозь ’’неизбежность”, нагнувшимся ’’как для боданья” (265),
ср. здесь же размышления о ’’герое” и героизме; Цветаева же — дихотомию
естественного - неестественного. Можно предположить, что два других лири­
ческих текста Пастернака 20-х годов - ’’Когда смертельный треск сосны
скрипучей”41, с одной стороны, и ’’Рослый стрелок”42 - с другой, соприка­
саются с проблематикой этого акростиха. ’’Нерубленная роща истории” от­
кликается на ”чго ни пень — Сатурн” в акростихе, тогда как ’’предвыстрельная” ситуация ’’Рослого стрелка” — явная параллель ”ату!” в ’’Посвященьи”
Цветаевой. Ср. также косвенное обыгрывание темы стрелка-охотника в пя­
той главке второй части ’’Охранной грамоты” (где описывается возвращение
героя из Берлина в Марбург после прощания с В-ой), а также упоминание

37
38
39
40
41
1978).
42

Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 661.
Вопросы Литературы, 1978, № 4, стр. 254-255.
Там же, стр. 255.
Там же, стр. 263.
Ср. разбор стихотворения в статье Ю.И. Левина, Russian Literature, VI-1 (January
Ему посвящена неопубликованная заметка А.Якобсона.

55

самострела во втором варианте стихотворения ”Марбург” (1928). По-видимому, понятия стрелка и "само”стрелка ассоциируются у Пастернака в этот
момент — не случайно в третьей части ’’Охранной грамоты” отождествляются
самоубийство, насильственная смерть и естественная смерть (II, 285) . Други­
ми словами, ’’рослый стрелок” и объект его стрельбы отождествлены, - так
же как слиты реплики субъекта и объекта ’’охоты” в акростихе 1926 года43.
Акростих - посвящение Цветаевой был опубликован при первой части
’’Лейтенанта Шмидта” в Новом Мире (1926, № 8—9, стр. 32). Это повлекло
за собой редакционный скандал и поставило Пастернака перед необходимо*
стью объяснения с редактором журнала В.П.Полонским, о характере коего
мы получаем представление по следующему письму к нему Пастернака:
2/Х1 /26
Дорогой Вячеслав Павлович!

Я не подводил Вас и ничего от Вас умышленно не таил44. Вины, мне вмененной,
я за собой не знаю. Но я доставил Вам неприятность и теряюсь от сознанья, что мне
ее не загладить. Вы проявили в сужденьи обо мне незаслуженную строгость. Я в отчаяньи и три дня хожу как больной. Посвященье прикрыто условностями формы и
побуждений, до политики никакого отношенья не имеющих. Сделанное поэту, оно
отдано на волю случая, в предположении, что поэтами же и будет раскрыто. - Те­
перь Вы утратили веру ко мне и в меня. Я так легко и быстро не могу расстаться
со своею. Я вынужден верить Вам, что случай значителен, хотя все во мне против
такой оценки восстает. Дольше пребывать в этой неясности я не в силах. Я умоляю
Вас сравнить значительность инцидента с тем значеньем, которое имеет для меня и
может не иметь для Вас мое отношенье к Вам. Выбор этот в Вашей власти. И тогда
либо совершенно и безо всякого остатка простите мне эту мелкую и роковую оп­
лошность, либо же, при малейшем осадке личной горечи, совершенно пожертвуйте
мною в пользу принципов, развивающих в обществе все большую и большую прав­
дивость и ставящих меня, в их отраженном изображении, в положенье вкрадчивого
лгуна. Это - Ваше дело, категоричность же моей просьбы неосновательной претен­
зии в себе не заключает: я всегда смотрел в глаза Вам так же прямо и с той же са­
мой симпатией и безусловным уваженьем, как - серьезно, неслучайно и во всех от­
ношеньях заслужено и мое посвященье Цветаевой.
Ваш Б.Пастернак 45
43

Ср. рассказ Пастернака о занятиях охотой в молодости и о подстреленной им
птице, записанный 3.Масленниковой. Ср. здесь же - об учениях в Переделкине в 1941 го­
ду: ”Я стрелял лучше других писателей, об этом даже говорили”. Литературная Грузия,
1978, №10-11, стр. 271.
44
Термин ’’умыслы” регулярно употребляется М.Цветаевой для характеристики
пастернаковской поэзии. См. ее статью ’’Световой ливень” (1922), ср. также в ее пер­
вом письме к Пастернаку: ”Все только намечено - остриями! - и, не дав опомниться дальше. Поэзия умыслов - согласны?” Ср. первоначальное название сборника Цветае­
вой ’После России” - ”Умыслы” (Об этом см.: Марина Цветаева. Неизданные письма,
стр. 225).
45 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1328, оп. 1, ед. хр. 268, л. 44 об. Судя по тому, что Пастернак продолжал печататься в Новом Мире, Полонский при­
нял его объяснения и инцидент был исчерпан.

56

Это письмо и стоявшие за ним обстоятельства раскрывают причину того,
почему ’’Посвященье” больше никогда в печати не появлялось. Но замеча­
тельно и другое — весной 1929 года Пастернак снова публикует — на этот раз
два — стихотворения, обращенные к Цветаевой; и в этой публикации Пастер­
нак не смог назвать имя адресата, но дал его косвенно и уже апробирован­
ным способом: второе из ’’цветаевских” стихотворений в этой публикации46
опять-таки представляло собой акростих. Это упорство Пастернака в прове­
дении через печать стихотворного ’’диалога” с находящимся в эмиграции поэ­
том свидетельствует не только об установке на ’’разгадку поэтами”, но и о
пренебрежении к реакции могущих эту загадку разгадать ”не-поэтов”.
История с ’’цветаевским ” акростихом Пастернака была тем опаснее для
журнала, что незадолго до нее произошел один из самых сильных (в услови­
ях литературной жизни середины 20-х годов) скандалов - в связи с публика­
цией в майском номере Нового Мира за 1926 г. ’’Повести непогашенной лу­
ны” Б.Пильняка. В письме Ф.Гладкова к М.Горькому о нем сообщалось так:
Вы, вероятно, уже слышали о последнем нашем литературном событии. Это конфискация 5-й кн<иги> Нов<ого> Мира с рассказом Пильняка ’’Повесть непо­
гашенной луны”. Рассказ посвящен смерти Фрунзе, но так преподнесен, иго дейст­
вительно тошно читать <...> Вся соль в том, что рассказа в редакции не читали, а
пустили потому, что это - Пильняк... Кроме того, рассказ Пильняк читал Воровско­
му, который одобрил. В связи с этим положение Воровского одно время было без­
надежно, но теперь, кажется, он остается, хотя и с выговором и с обязательством
публиковать в печати письмо с выражением ’’презрения” к Пильняку. Черт знает
что!.47

Щекотливость положения В.П.Полонского в этой истории состояла не
только в том, что, как один из редакторов, он нес ответственность за публи­
кацию произведения Пильняка, но и в том, что он лично был близок к М.В.
Фрунзе и перед смертью последнего состоял (вместе с А.Бубновым) замес­
тителем его на посту Председателя Высшего военного редакционного сове­
та48. В.П.Полонский как литературный критик и издательский деятель стал
вместе с А.К.Воронским ведущим организатором советской литературы в
20-е годы. Он принадлежал к социал-демократическим кругам еще в период
первой русской революции, вел революционную работу, был арестован и со­
слан в Олонецкую губернию в 1911 году. Журнально-литературная деятель­
ность его началась в 1908 г. Перед Февральской революцией он сотрудничал
в горьковской Летописи, ав1917г.-в газете Новая Жизнь. Весной 1918 г.
он организовал военно-издательский отдел при Политуправлении Красной
46 Красная Новь, 1929, №4.
47

Литературное наследство. Том 70. Горький и советские писатели. Неизданная пе­
реписка. М., 1963, стр. 78-79 (письмо от 5 мая 1926 г.).
48 Известна значительная роль М.В.Фрунзе в выработке формулировок резолюции
ЦК РКП 1925 г. о литературе.

57

армии (ПУР), в гражданскую войну был начальником литературного отдела
военной литературы при Реввоенсовете республики, в 1922—25 гг. работал
в Высшем военном редакционном совете. С 1919 г. он был также руководя­
щим работником ЛИТО Наркомпроса, организовал ”Дом Печати”, где в пе­
риод прекращения нормальной издательской жизни регулярно проходили
литературные вечера. В 1921 г. им был основан журнал Печать и Революция —
один из лучших литературно-критических журналов 1920-х гг.49 После смер­
ти В.Я.Брюсова Полонский находился на посту ректора Высшего Литератур­
но-Художественного института (до ликвидации института в 1926 году).
Выше мы привели два пастернаковских письма к В.Полонскому. Кон­
такты Пастернака с Полонским восходят к 1919 или 1920 году (когда По­
лонский стал членом редколлегии Госиздата). К этому приблизительно вре­
мени относится его первый отзыв о Пастернаке — неопубликованная ’’внут­
ренняя” рецензия:
Борис Пастернак
4-я книга стихов.

Пастернак, молодой поэт, недавно еще был одной из ярких звезд плеяды футу­
ристов. Нынче от футуристов отошел, развился, усвоил все достижения словесно­
го мастерства и по справедливости может считаться одним из самых многообещаю­
щих и талантливых представителей молодой поэзии. Стих его звучен, рифмы ориги­
нальны и неожиданны, размеры свежи и своеобразны, техника стиха изощрена. При
этом формальные достоинства его поэзии связаны с богатством мотивов вообще,
зоркостью глаза, молодым восприятием мира. В настоящей книге стихов есть, ко­
нечно, пара-другая недочетов, но о них не хочется говорить, так как достоинства ее
увлекают.
Нынче стихи пишут все, кому не лень. Но как это бывает во всех областях ис­
кусства - здесь много званых, но мало избранных. Пастернак принадлежит к по­
следним. Он значителен еще и тем, что весь в будущем, но его нельзя ни в каком
случае назвать классиком, и каждое новое стихотворение его - новый шаг вперед.
Настоящая книга должна быть приобретена Государственным издательством и,
лишь представится возможность, издать с выпуском или заменой одного-двух сти­
хотворений.
В. Полонский.50

В этом отзыве обращает на себя внимание акцентировка ’’нефутуристическо­
го” облика пастернаковской поэзии — черта, обусловившая характер взаимо­
отношений Пастернака с редактором Нового Мира в конце 20-х годов. К доберлинскому же периоду относится следующая записка Б.Пастернака:
49 Биографические сведения о В.П.Полонском мы почерпнули из статьи: ГК.Вставский. ”В.П.Полонский. Критико-биографический очерк**. В кн.: Уральский гос. универ­
ситет им. А.М.Горького. Филологический факультет. Сборник студенческих работ.
Вып. 1. Свердловск, 1968, стр. 30-47.
50 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1328 (В.П.Полонский),
оп. 3, ед. хр. 11, л. 1.

58

Дорогой Вячеслав Павлович!
Очень жалею, что В<ас> не застал. Мне хочется последовательно ознакомить
В<ас> с другими моими работами, с худож<ественной> прозой, статьями и т. д.
Для начала вот Вам большая порция прозы. Несколько слов о ней. Это начало (5-я
примерно часть) большого романа, кот<орый> я задумал, частью написал и частью
наметил в 1917-весной 1918 г. и тогда бросил. Вообще, весною 1918 г. мне приш­
лось оригинальные работы оставить и взяться за переводы (заказы). Вот история
этой вещи. - До 17 г. у меня был путь - внешне общий со всеми; но роковое свое­
образие загоняло меня в тупик, и я раньше других и пока, кажется, я единственно,
- осознал с болезненностью тот тупик, в который эта наша эра оригинальность в
кавычках заводит. Тут, в записке, трудно об этом говорить обстоятельно и точно;
но у меня есть обвиненья врем<ени> формулятивные, продуманные и я как-ни­
будь ими с В<ами> поделюсь51. Пока достаточно В<ам> будет знать, что на море
произвола, открывшемся за нашим неоэстетизмом я готов был заболеть морской
болезнью52. И я решил круто повернуть. Я решил, что буду писать, как пишут пись­
ма, не по-современному, раскрывая читателю все, что думаю и думаю ему сказать,
воздерживаясь от технических эффектов, фабрикуемых вне его поля зренья, и по­
даваемых ему в готовом виде, гипнотически, и т. д. Я таким образом решил дематерьялизоватъ прозу53 и чтобы поставить себя в условья требов<ательной> объек­
тивности, стал писать о героине, о женщине, с психологической генетикой, со скру­
пулезным повествованьем о детстве и т. д. и т. д. - Три года назад я эти вещи лите­
раторам не показывал. Неискушенных она приводила в трепет. Потом я о ней за­
был. Этой весной мне принес ее С.П.Бобров. Я перечел ее, и вот мое о ней мненье.
Печатать я ее не буду. Она перепрошена донельзя и перегружена сентенциями и
длиннотами. Не буду ее и перерабатывать. Время и труд, потраченные на нее, поте­
рянными не считаю. Такую ванну следовало принять, значенье ее, вероятно, воспи­
тательное и школьное. Значенья этого я, вероятно, еще не в силах оценить. Оно ска­
жется на первой же вещи, кот<орую> я возьмусь писать.

Но, к сожаленью, в последнее время эта вещь попалась на глаза нескольким мо­
лодым беллетристам и они превознесли ее превыше небес. Видел ее и Горький. Бо­
юсь, что верить в искренность его слов мне нельзя, т. к. однажды я (по роковому
недоразуменью) очень резко и незаслуженно его обидел. Большие люди в таких

51 Явный отзвук этих формулятивных обвинений времени мы находим в цитате из
Пастернака: ’’эстетическая бессовестнрсть” - в статье Б.Кушнера ’’Социализация искус­
ства”, газ. Знамя Труда, 1918, № 204, 18(5) мая, стр. 2. (О взглядах Б.А.Кушнера в
первые послереволюционные годы см.: Bengt Jangfeldt. Majakovskij and Futurism. 19171921. Stockholm, 1976). Ср. также статью Пастернака ’’Несколько положений” - о ней
см.: Л.Флейшман. ’’Неизвестный автограф Б.Пастернака”, в кн.: Тартуский гос. универ­
ситет. Материалы XXVI научной студенческой конференции. Литературоведение. Линг­
вистика. Тарту, 1971, стр. 34-37.
52 Ср. описание плавания в Германию в 1922 в мемуарах М. В. Сабашников ой. Ср.

”водобоязнь” в первоначальном тексте ’’Нескольких положений” (1918) - см.: Л.Флейш­
ман. ’Неизвестный автограф Б.Пастернака”, стр. 35.
53 Ср. большой пассаж о ’’материализме писателя” в одном из выброшенных кус­
ков ’’Детства Люверс”, в кн.: Л.Флейшман. Статьи о Пастернаке. Bremen, 1977, стр. 119120.

59

случаях до гипертрофии доводят беспристрастье и, боюсь, такого происхожденья
и его советы относительно> этой вещи и похвалы.
Прочтите ее, Вяч<еслав> Павлович. Превозмогите психологизмы, там есть и
свежие места, существенные, но читайте подряд, мне очень дорого и важно Ваше
мненье.
Ваш Б. Пастернак.54

Установить дату написания этого письма нетрудно: оно относится к весне
1921 года. Помимо слов ’’три года назад” в поддержку этой даты говорит и
упоминание М.Горького. 5 февраля Пастернак написал Горькому о том же
старом инциденте55, о котором рассказывает Полонскому. Слова о ’’роко­
вом своеобразии” перекликаются с письмом Пастернака к родителям, напи­
санным в июле 1914 г. по поводу отзыва Брюсова на ’’Близнец в тучах”56.
’’Начало романа”, которое Пастернак дает Полонскому для ознакомления, —
это ’’Детство Люверс”, опубликованное в альманахе Наши Дни (1922, № 1,
стр. 121-167). Восторженная оценка повести Горьким хорошо известна;
в 1926 г. он затеял ее перевод на английский язык и написал к нему преди­
словие57. В начале 1923 года, в письме к Полонскому из Берлина (приведен­
ном в первой главе этой книги), Пастернак упомянул эту же работу над ’’ро­
маном”. С запиской Полонскому 1921 г. интересно сопоставить следующее
пастернаковское письмо к С.П.Боброву 1918 года58 :
Дорогой Сергей!
Прошу тебя о большой дружеской услуге: прочти начало романа, о котором
слышал отзывы самые противоречивые. Из всех мнений дороже мне, конечно, твое
и вот отчего до последней минуты колебался и избегал тебе его показывать - это
должно было произойти в минуту решительную, в момент последней авторской
читки, т. к. вкусу я учился м<ежду> пр<очим> и у тебя, в чутье твое верю боль­
ше, чем в свое собственное, а что до нелицеприятия и беспристрастия, то и в этом
отношении я тебя безмолвно и со стороны испытал. Мне очень важно будет знать
твое суждение об этом опыте. М<ожет> б<ыть> припомнишь все, что случалось
мне зимой говорить насчет объективных форм, нейтрализованной художнической
среды, заботы о человеке59 и т. п. модерантически-пассеистских вещей. - Ну вот,

54 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1328 (В.П.Полонский),
on. 1, ед. хр. 268, лл. 21-23.
55 Литературное Наследство, т. 70, стр. 295—296. Инцидент произошел в 1915 г.и
был связан с исправленьями, внесенными Горьким при печатании пастернаковского пе­
ревода ”Разбитого кувшина” Клейста в журнале Современник (1915, № 5), и с протес­
том Пастернака (см.: Литературное Наследство, т. 70, стр. 297). Об этом Пастернак рас­
сказывает в Автобиографии 1956 г.
56 Письмо процитировано в публикации: ’’Пастернаки Брюсов. К истории отноше­
ний”, Russia. Россия. 3(1977), стр. 240-241.
57 Литературное Наследство, т. 70, стр. 308-310.
58 Получено, согласно помете адресата, 18 июля 1918 г.
59

Ср. термин забота в ’’Нескольких положениях”, ср. Sorge в начале второй части
’’Охранной грамоты”.

60

все эта соображения отразились на этой веши. Иногда приходит в голову мне, иго
все-таки ведь, невзирая на всяческие эта scrupules - роман писал я, и тогда мне ста­
новится легче среди чада всех этих, как оказалось, ненужных и мало чем со мною
связанных сомнений. Надо, вероятно, пройти и через эту отвратительную полосу
восстанья на все, что в тебе живого есть, в угоду неизвестно каким неорганиче­
ским и чуждым моментам. Перед тем как приступить к обработке существенней­
шей второй и наисущественнейшей третьей часта, мне бы хотелось к<ак>-нибудь
реализовать или по крайности заручиться видом на реализацию целого на основании
переписанных 3/4 первой часта. А наперед надо навести порядок в своем собствен­
ном отношении к вещи. Тут-то ты и должен мне помочь своим сужденьем и сове­
том. Очень тебя прошу, если есть время, не откладывай чтенья в долгий ящик и зай­
мись этим к<а>к только можно будет. Не знаю, надо ли делать это замечанье: вто­
рая и третья скрепленные порции (тетради) связаны воедино попыткой показать,
как складывается в сознании момент абстрактный, к чему это впоследствии ведет
и как отражается на характере. Тут это показано на характере третьего человека.
Если захочется тебе и придется, можешь делать заметки карандашом на левых по­
ловинах. Я буду тебе за это несказанно признателен. Лундберг (вот не ожидал!)
вещь забраковал к<а>к сонную, скучную и добродетельно-тенденциозную по вне­
шнему тону и виду. На два дня уезжая к родителям, эту неделю, вероятно, пробу­
ду тут. Зайду послезавтра. Роман будет называться ’Три имени”, или чго-ниб<удь>
в эт<ом> духе. Пока что это неважно. Пред тем как кому-ниб<удь> сдавать, слег­
ка местами подчищу - lim. - т<ак> ч<то> смотри на это к<ак> на беловой спи­
сок.
Твой Б. П.60

И в письме к Боброву 1918 г., и в письме к Полонскому 1921 г. Пастер­
нак говорит о романе, упорно подчеркивая ’’пассеистскую” его направлен­
ность. Ср. в первом письме Цветаевой к Пастернаку (29 июня 1922 ) : ’’Ког­
да-то (в 1918 г. весной) мы с Вами сидели рядом за ужином у Цетлинов. Вы
сказали: ”Я хочу написать большой роман: с любовью, с героиней — как Баль­
зак”. И я подумала: ’’Как хорошо. Как точно. Как вне самолюбия. — Поэт”61.
Наш экскурс в документы предшествующего периода пастернаковской
биографии помогает понять причины сближения поэта с журналом Новый
Мир в середине 20-х годов. Журнал, как известно, стал выходить в 1925 году.
В 1926 г. в редакционный триумвират вошел В.П.Полонский; с его прихо­
дом облик журнала резко изменяется, расширяется круг сотрудников, уро­
вень беллетристического и поэтического отделов заметно повышается. В ли­
тературе в этот момент наблюдается решительный сдвиг от стихов к прозе;
количество выходящих стихотворных книг, по сравнению с 1922—1923 гг.,
сильно сокращается; поэты сталкиваются с чрезвычайными трудностями при
издании своих сборников. В 1926 году группа поэтов, близких Пастернаку,

60 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 2554 (С.П.Бобров), оп. 1,
ед. хр. 56, лл. 62-63.
61 М.Цветаева. Неизданные письма, стр. 266.

61

основывает специально поэтическое кооперативное издательство ’’Узел”62.
В рецензии на его серию А.Лежнев писал:
Время, такое еще недавнее, когда стихи составляли три четверти книжной про­
дукции, отошло безвозвратно. С авансцены литературы они постепенно перешли на
задний план, а потом и вовсе скрылись за кулисами. В 21-м году их издавали мно­
го, в 24-м их издавали мало, в 26-м совсем перестали издавать. Двери издательств
наглухо закрылись перед ошарашенными поэтами. < ...> Нет поэтому ничего удиви­
тельного, что полтора десятка поэтов объединились с тем, чтобы издавать свои про­
изведения еще при жизни. Эта героическая - по нынешним временам - попытка
заслуживает всяческого уважения. 3

Особенности литературной ситуации отражаются и на творческом облике
ведущих поэтов ’’Лефа”: Пастернак в 1925 году выпускает сборник ’’Расска­
зы”64, Маяковский оповещает о (так и оставшемся ненаписанным) романе,
к прозе обращается в середине 20-х годов и Асеев.

62 Ценные сведения об издательстве ”Узел” приведены в статье С.В.Поляковой
'Поэзия Софии Парной”, в кн.: София Парнок. Собрание стихотворений. Анн Арбор,
1979, стр. 29-30. О близости Пастернака к нему свидетельствует обращение к П.Н.Зай­
цеву с рекомендацией об издании книги Д.В.Петровского "Поединок” (вышла в "Узле"
в 1926 г.):
’’Дорогой Петр Никанорович!
Горячее мое желание и, соответственно этому, просьба к Вам, чтобы книжка Пет­
ровского была издана в весенней серии. Верьте, что тут ни лицеприятие, ни дружество,
ни еще чго-ниб<удь>, а мысли об Узле, о всех нас, в частности о Д.В. и, словом, много
такого, чего ни в беседе, ни тем менее в письме сразу не рассказать. Все мы между со­
бою хороши, меня с Вами связывают чувства приязни и взаимного уваженья, я считаю
себя своим человеком в Узле. Всего этого достаточно, чтобы рассчитывать на доверие
товарищей. С Петровским надо было обойтись как с ребенком в этом вопросе, как мы
с Вами об этом условились. Простите, Вам верно это все надоело, Вы вправе мне ска­
зать, что я от всех трудностей отстранился и не мне бы приступать теперь с советами. Но
это именно не совет, а горячая, настойчивая просьба с моей стороны, и меня огорчит, ес­
ли Вы обойдете ее вниманьем. Крепко жму В<ашу> руку.
Ваш Б.Пастернак.”
(Рукописный отдел Института мировой литературы, ф. 15 (П.Н.Зайцев), оп. 2, № Г05).
63 А. Лежнев. "Узел”. Красная Новь, 1926, № 8, стр. 230.
64

Ср. в письме к нему Цветаевой от 19 июля: ”И прозу, и поэму <’’Высокая болезнь”> получила. Название ’’Проза” настолько органично, а "Рассказы” настолько на­
рочито, что я ни разу, с тех пор, как взяла книгу в руки, не говорила о ней иначе, как
"Проза” Пастернака. Никогда - "Рассказы”. Разве ты можешь писать рассказы? Смеюсь.
Рассказы, это Зайцев пишет. <Ср. признание Пастернака о влиянии на него Б.К.Зайце­
ва - в берлинском письме 1923 г. к В.П.Полонскому. -Л.Ф.> Проза, это страна, в ней
живут, или море - черпают ладонью, это цельное. А рассказы - унизительная дребедень.
Дурак издатель". - М.Цветаева. Неизданные письма, стр. 293.

62

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

РАЗРЫВ С’’ЛЕФОМ”

В работах о Маяковском беспрецедентная по остроте полемика между
Новым Миром и выходившим с января 1927 г. журналом Новый Леф засло­
нила все другие стороны деятельности Полонского и наложила неизгладимую
печать на интерпретацию всей истории разрыва Пастернака с ’’Лефом” и Мая­
ковским в 1927-1928 годах. Союз Пастернака с Полонским оказался, несом­
ненно, важным фактором в создании конфликтного напряжения вокруг
последнего печатного органа Маяковского, в окончательном разрушении ва­
лентностей Пастернака с ’’футуристической” группой и в резкой перекройке
(вследствие этого) карты литературных отношений конца 20-х годов. Борь­
ба Нового Мира с ’’Лефом” была сфокусирована в значительной степени на
вопросе о принадлежности или непринадлежности Пастернака к футуризму.
Никогда до того старый этот вопрос не достигал такой остроты, как в 1927
году. Еще в 1926 г. у союзника Полонского, сотрудника его журнала Печать
и Революция А. Лежнева не было и тени сомнения в органической связи Пас­
тернака с футуризмом:
Если в разложении эмоционально-предметного мира на простые компоненты
ощущений Пастернак проявляется как импрессионист, то в смещении этих элемен­
тов он выступает как футурист1. Он ставит рядом элементы, расположенные в раз­
ных смысловых или ассоциативных плоскостях. <...> Конечно, можно узнать и по
форме стихов: футурист чувствуется в Пастернаке, хотя и не очень сильно, - мож­
но узнать по их атомистичности, распыленности на ощущения, по смещению плос­
костей, по установке на затрудненность, но нельзя узнать по их содержанию <...>
Смещение плоскостей - общий прием футуристической школы, это - не личная
особенность Пастернака. Он порожден субъективизмом, свойственным интеллиген­
ции, как группе, и обостренным в эпоху возникновения футуризма, в предгрозо­
вой и закатный период буржуазной культуры.2

1 Ср. об импрессионизме и футуризме в статье Пастернака 1916 г. "Черный бо­
кал".
2 Цит. по: А.Лежнев. "Борис Пастернак". Красная Новь, 1926, № 8, стр. 211, 212,
218. Статья перепечатана в книге А. Лежнева Современники (М., 1927, стр. 32-54). Ср.
в его же статье о Сельвинском, напечатанной в самом начале полемики Полонского с
"Лефом": "Пастернак - футурист. Но для того, чтобы судить о нем, нет прямой необхо­
димости рассматривать его непременно в связи с футуризмом. Связь его со школой
рыхла, и, может быть, именно ее рыхлость и позволила Пастернаку сделаться в такой

63

Акценты резко смещаются после организационного воскрешения ’’Ле­
фа”, в разгар полемики 1927 г.:
...с огромной только натяжкой можно назвать лефовцем Пастернака. Связь по­
следнего с футуризмом всегда была рыхлой и непрочной. В поэзии Пастернака зву­
чали несвойственные футуризму мотивы, в его творчестве, обремененном грузом
культуры, сохранились все нити преемственности и традиций. В дальнейшем разви­
тии пути Лефа и Пастернака все больше расходились.3

Ясно, что вопрос о ’’футуризме” Пастернака для всех сторон - самого
Пастернака, Полонского, ’’Лефа” — приобрел решающую остроту как раз
вследствие полемики 1927 года. ’’Пастернаковский” подтекст образовывал
фон тех нападок Полонского на Маяковского, резкость которых до сих пор
изумляет мемуаристов и историков. Но существенен и другой аспект ситуа­
ции. ’’Пастернаковский” конфликт обусловил целый ряд противоречивых
и разнонаправленных поступков Маяковского в последние годы его жизни.
Дихотомия ’’пути Маяковского” и ’’пути Пастернака” определилась во всей
ее остроте именно в этот момент. В конце 1926 г. Пастернак еще не обособ­
лял себя от лефовской группы. По свидетельству В.А.Катаняна, в середине
сентября он участвовал в организационном собрании по поводу будущего
журнала4. Разрыв Пастернака с группой Маяковского был вызван не появле­
нием журнала самим по себе, а явился результатом литературных битв 1927
года.
Точно также и конфликт Полонского с Маяковским не следует (как это
часто делалось в мемуарном освещении) сводить к личной вражде или жур­
нальному соперничеству. В 1926 году — в первом году редактирования По­
лонским журнала Новый Мир — в момент, когда Полонский впервые полу­
чил организационные возможности для выражения своих литературных по­
зиций и симпатий, - поэты-лефовцы Маяковский и Асеев были не менее
частыми сотрудниками его журнала, чем Пастернак. В Новом Мире и в его
сателлите - в массовом журнале Красная Нива, выпускавшемся тем же ре­
дакционным триумвиратом (А.В.Луначарский, В.П.Полонский, И.И.Сквормере центром притяжения современной лирики. Новатор, он лишен острых углов шко­
лы, он выступает перед поэтами не как теоретик или вождь, но как поэт. В его новатор­
стве нет полемического жала и мессианических претензий, свойственных почти каждой
школе, - и в этом, отчасти, причина его притягательности для представителей самых
различных направлений. Пастернак на отлете от футуризма. Анализ его, абстрагирую­
щийся от связи поэта с футуризмом, страдал бы, конечно, неполнотой. Но это была бы
неполнота, а не невозможность”. - А.Лежнев. ’’Илья Сельвинский и конструктивизм”,
в его кн.: Современники, стр. 73 (первая публикация - Печать и революция, 1927,
№1).
3 А. Лежнев. ’’Дело о трупе”. Цит. по его кн. Современники, стр. 10; первая пуб­
ликация - Красная Новь, 1927, № 5.
4 В. А.Катанян. ”0 Маяковском и Пастернаке”. Russian
Literature
Triquarterly,
13(1975), р. 503.

64

цов-Степанов)5, в течение 1926 года Маяковский печатался ежемесячно6. По
воспоминаниям П.В.Незнамова,
Вяч. Полонского Маяковский встречал еще в Летописи Горького. Оба там рабо­
тали. Следовательно, Полонский знавал когда-то и лучшие времена. Кажется, неко­
торые плакаты Маяковского, а также Сказка о дезертире, когда она была написана,
а позднее и асеевская книжка Софрон на фронте проходили через руки Полонско­
го, хотя бы в порядке знакомства последнего с этими вещами по должности в Рев­
военсовете.
Знаю также, что Полонский раза два бывал в Водопьяном, вел разговоры, рукопожимал. Но не это его характеризует. Полонский был славен последующей десяти­
летней неправотой своих теорий, превращавших литературу в аполитичное дело и
бывших сколком с теорий Воронского. В этом все дело. И как бы ни был запаль­
чив спор Маяковского с Полонским, он был закономерен, не мог не произой­
ти <...>
После ’’Протокола о Полонском”, напечатанного в №3 <1927> Нового Лефа,
Полонский попробовал отколоть от Маяковского хотя бы Асеева и Пастернака, но
преуспел только в отношении последнего. Естественно, что в дальнейшем отноше­
ния Маяковского и Полонского больше не улучшились. Слова же Полонского о
том, что Маяковский происходил из "непризнанных гениев, литературных неудач­
ников и отвергнутых новаторов”, - сейчас просто комичны по несовпадению этих
уничижительных эпитетов с тем, что на самом деле происходит.7

Обстоятельства полемики Полонского с ’’Лефом” общеизвестны. Ясны
и мотивы выступления Полонского. Однако часто ускользает от внимания
то, что дискуссия протекала в условиях напряженной закулисной борьбы в
сфере культурной политики. С начала 1927 года развернулась кампания за
снятие А.К.Воронского с поста редактора Красной Нови и за изменение ли­
нии этого журнала. Одновременно поползли слухи о выводе и Полонского
из редакции Нового Мира. 10 марта 1927 г. Ф.Гладков сообщал М.Горькому
в Сорренто:

5 Ср. в выступлении Маяковского в марте 1926 г.: ”Во многих редакциях мы не
знаем редакторов. Бухарин и Воронений - это единственные люди, которых нельзя ни­
когда застать в Прожекторе, всех же остальных можно. Луначарский и Степанов - ред­
кие гости в Красной Ниве" (XII, 296) .
6 О Маяковском в Новом Мире при Полонском см.: Ник. Смирнов. ’’Первые го­
ды Нового Мира". Новый Мир, 1964, № 7, стр. 189—190. Н.Н.Асеев стал сотрудником
журнала Полонского Печать и Революция сразу после возвращения с Дальнего Востока
в Москву в 1921 году, см.: ”Письма Н.Н.Асеева В.П.Полонскому. (Публикация Ю.А.
Мешкова) ”, Русская Литература, 1973, № 4, стр. 152-154.
7 П.В.Незнамов. "Маяковский в двадцатых годах. (Публикация Н.В.Реформат­
ской) ”, в кн.: Маяковский и советская литература. Статьи, публикации, материалы, со­
общения. М., 1964, стр. 272. Литературная деятельность лефовца Неэнамова началась в
дальневосточной футуристической группе ”Творчество”. 30 апреля 1922 г. Незнамов чи­
тал в Чите доклад ”Поэзия Бориса Пастернака”. См.: Камены. Сборник историко-лите­
ратурного кружка при Гос. институте народного образования в г. Чите. I. Весенний се­
местр 1922 года, стр. 115.

65

Известно ли Вам, что Во ронского снимают с Кр<асной> Н<ови>6*! Снимают и
Полонского с Нов<ого> Мира. В редколлегию Кр<асной> Н<ови> назначают
Керженцева, Ермилова (из Мол<одой> Гв<ардии>) — очень юного парня, и Гусе­
ва из отд<ела> печати <ЦК>. Вопрос этот решен, кажется, окончательно. Сегодня
я говорил об этом с Полонским - он очень подавлен. А Воронский настроен язви­
тельно и держится мудрецом, точно читает Лукреция. Юбилей ему не прошел да9
ром
А среди этой напряженной борьбы и внутренних сдвигов кричат и ломаются
клоуны-футуристы (Леф, Новый Леф!), которые дошли уже до полного отрицания
художественной литературы, но добиваются тоже безоговорочной гегемонии.10

Весной 1927 г., в разгар полемики с Маяковским, Полонский оказывал­
ся в одиночестве; его позиции как редактора литературного журнала сильно
пошатнулись. Это разъясняет особенно яростный характер его нападок на
”Леф”, в частности - агрессивный тон его статьи ’’Блеф продолжается”11.
Откликом на эту статью было письмо Пастернака к Полонскому от 1 ию­
ня 1927 года — один из самых важных пастернаковских документов:
Я ухожу, и на этот раз окончательно, из Лефа. Вероятно, я оформлю это в виде
письма к В.В. Вы знаете, как я его люблю и продолжаю ценить, - метафизическим
авансом. Вот часть письма, имеющая отношенье к Вам и к статье. Вы должны мне
оставить свободу ее толкованья, лишь под этим условьем, даже при резкости, эта
часть не только не обидна для Вас, а может быть даже и наоборот. Кроме того, тако­
во и мое истинное пониманье. Дальше под словом ”Вы” надо, значит, разуметь Мая­
ковского. Предшествует мотивировка выхода. "Только вне Лефовского понима­
нья поэта смею напомнить, что поэт не есть психологический тип17,, в своей общно­
сти реконструируемый из метафор, как из частностей дознанья, и из образов, как
из реальных стычек с людьми отдаленных эпох. Бессмыслица, проникающая значи­
тельную часть статьи В.Полонского в Нов<ом> Мире, не может не быть сознатель­
ной. Нельзя предполагать, чтобы критик и редактор забыл о границе, отделяющей
переносный смысл от, - во всех отношеньях - непереносного. Утверждаю, что этот
вопиющий по своей рискованности выпад против сильнейшего, что есть в нашей
литературе за последнее десятилетье, гораздо шире и больше того, чем он может ка­
заться. Это не только правомерная самозащита человека, пользующегося оружьем
нападающих. Это защита всей литературы, всей той, среди которой числится и ’’Об­
лако в штанах”, от Лефовских методов, не слышавших о таком произведеньи. Тае

А.Воронский ушел из журнала летом.
9 Ср. ехидный отчет о вечере, посвященном пятилетнему юбилею Красной Нови
21 февраля 1927 г. в Доме Печати, - в третьем номере Нового Лефа.
10 Литературное наследство. Т. 70. Горький и советские писатели. Неизданная пере­

писка. М., 1963, стр. 90. См. также: Н.McLean. “Voronskij and VAPP”, American Slavic and
East European Review, vol. VIII, No. 3 (October 1949); Robert A.Maguire. Red Virgin Soil.
Princeton-London, 1968; G.Porçbina. Aleksander Woronski. Poglçdy estetyczne i krytycznoliterackie (1921 -1928). Wroclaw-Warszawa-Krakow, 1964.
11 Новый Мир, 1927, кн. 5.
12 Ср. об А.Н.Савине в 1-й части ’’Охранной грамоты”: ’’этот профессор в типы
не годился” (217). Ср. также диалог Победоносикова с Режиссером в ’’Бане” Маяков­
ского (XI, 307-308).

66

ким, каким Вы получились у Полонского, и должен выйти поэт, если принять к ру­
ководству Лефовскую эстетику, Лефовскую роль на диспутах о Есенине13, поле­
мические приемы Лефа, больше же и прежде всего, Лефовские художественные
перспективы и идеалы. Честь и слава Вам, как поэту, что глупость Лефовских тео­
ретических положений показана именно на Вас, как на краеугольном14, как на оче­
виднейшем по величине явлении, как на аксиоме. Метод доказательства Полонско­
го разделяю, приветствую и поддерживаю. Существованье Лефа, как и раньше,
считаю логической загадкой. Ключом к ней перестаю интересоваться ”.

Разрыв этот для меня нелегок. Они не хотят понять меня, более того, хотят не
понимать. Я останусь еще в большем одиночестве, чем раньше. Буду в конце июня
в Москве, хочу с Вами повидаться < ...>15

Этот документ привлек пристальное внимание исследователей16, но не
может считаться достаточно расшифрованным. Производит он странное впе­
чатление по нескольким причинам. Во-первых, непонятно, почему свое ’’пись­
мо Маяковскому” Пастернак счел необходимым включить в письмо Полон­
скому. В.А.Катанян высказал совершенно убедительное предположение, что
’’процитированное” для Полонского письмо к Маяковскому на самом деле
написано и отослано ’’адресату” никогда не было17. Оно предназначалось ис­
ключительно для Полонского. Но тогда встает вопрос, почему вместо того
чтобы прямо обратиться к Полонскому, Пастернак ’’адресуется” к его анта­
гонисту. И почему при этом о статье Полонского ’’Блеф продолжается”, по­
служившей поводом к написанию этого пастернаковского письма, говорится
как о бессмыслице.
Дело в том, что критика ’’Лефа” в статье ’’Блеф продолжается” базиро­
валась в первую очередь на издевательском разборе дореволюционного Мая-

13 Выступления Маяковского на диспуте 13 февраля и 5 марта ’Упадочное настро­

ение среди молодежи (’’есенинщина’Э ” - XII, 312-320. Ср. в письме А.Воронского к
М.Горькому 16 февраля 1927 г.: ’’Против Есенина объявлен поход. Не одобряю. Нехо­
рошо. Прошлый год превозносили, а сегодня хают. Всегда у нас так”. (Архив А.М.Горь­
кого. Том X. М.Горький и советская печать. Книга 2. М., 1965, стр. 46.)
14 Ср. в третьей части ’’Охранной грамоты”: ”я <...> поражался его способности

быть чем-то бортовым и обрамляющим к любому пейзажу” (280); ср. в ”150 000 000”
Маяковского (II, 145):
Из мелких фактов будничной тины
выявился факт один:
вдруг
уничтожились все середины Нет на земле никаких середин.
15 Опубликовано в журнале Новый Мир, 1964, № 10, стр. 196.
16 В. А.Катанян. ”0 Маяковском и Пастернаке”, Russian Literature Triquarterly,
13(1975); Johanna Renate Döring. Die Lyrik Pasternaks in den Jahren 1928-1934. München,
1973, SS. 260-267.
17 B.A.Катанян, цит. соч., стр. 506.

67

ковского. Этим маневром Полонский достигал двойной цели. Во-первых,
лучший, наиболее яркий период творчества большого поэта уже рисовался в
карикатурном свете. Во-вторых, тем самым Полонский уклонялся от харак­
теристики деятельности Маяковского в советский период, разговор о кото­
ром мог бы приобрести политически рискованный оттенок (совершенно не­
выгодный для журнала в неустойчивой ситуации, в которой он находился) и
оказаться полемическим ’’бумерангом”. Об обоснованности подобных опасе­
ний говорит следующий факт. В майском номере Нового Лефа была помеще­
на заметка Асеева ’’Поход твердолобых”, отвечавшая на статью Полонского
’’Блеф продолжается” (в пятой книжке Нового Мира) и содержавшая силь­
ный выпад чисто-политического характера. В ней открыто упоминался недав­
ний скандал с конфискацией книжки Нового Мира с ’’Повестью непогашен­
ной луны” Пильняка и последовавшее за ней (№ 6, 1926) покаянное письмо
редакции:
Гордясь и умиляясь собой, как редактором, упрекая Леф в самовлюбленности и
отклоняя от себя в его сторону ’’злость** бухаринских заметок18, Полонский вы­
ступает невиннейшей девушкой, проведшей всю свою молодость без единого пят­
нышка в прошлом19. Что это не так, что плохим редактором Полонский был не
только для Чужака, Левидова и Шкловского20, об этом Полонский не помнит. Мы
ему вежливо и не напоминали этого до тех пор, пока он шел спустя глазки. Но если
его крик о собственной добродетели назойливо-безапелляционен, то мы ему реко­
мендуем бросить стыдливый взор на шестую книгу Нового Мира за прошлый год.
Там редакция, - а редакция Нового Мира и есть Полонский, - скромно признается
в явной и грубой ошибке, допущенной незадолго перед тем.
Как быть с этим, т. Полонский? Ведь это-то уже не превосходно!? Ведь это-то уж
"прямо скажу, подозрительно** не только для вышеупомянутых вами в столь пре­
зрительном контексте товарищей?21

Мотивы, заставившие Полонского нацелить свою статью ’’Блеф продол­
жается” против раннего творчества Маяковского, Пастернаком были поняты.
Замечательно, как оправдывает он полемические приемы фельетона Полон­
ского: ’’Это не только правомерная самозащита человека, пользующегося
оружьем нападающих. Это защита всей литературы...”.
Последние слова не оставляют сомнения в том, что выход Пастернака из
’’Лефа” был продиктован именно ’’политическими” выпадами в ходе литера­
турной полемики — и, скорее всего, процитированной нами только что стать18 Напечатаны в январе в газете Известия.
19

Намек на меньшевистское прошлое Полонского (до 1918 года).
Ср. в статье В.Полонского "Блеф продолжается**: **Я - плохой редактор для
Левидова, Шкловского, Чужака! Но если я плох для них - это именно и хорошо! Вот
это и превосходно! Было бы очень печально и, прямо скажу, подозрительно, если бы
меня одобрительно похлопывали по плечу, если бы меня поощрял Шкловский, если бы
мной восторгался Чужак". Новый Мир, 1927, кн. 5, стр. 163-164.
21 Н. Асеев. "Поход твердолобых". Новый Леф, 1927, № 5, стр. 44-45.
20

68

ей Асеева в пятой книжке Нового Лефа. Правда, она вышла не в мае, а в ию­
ле, т. е. после отправления письма к Полонскому. Но опубликованный В.А.
Катаняном документ — заявление Пастернака в редакцию Нового Лефа22:
Редакционному коллективу Лефа.

Несмотря на мое устное заявление об окончательном выходе из Лефа, сделанное
на одном из майских собраний, продолжается печатание моего имени в списке со­
трудников. Такая забывчивость предосудительна. Вашему коллективу прекрасно
известно, что это было расставание бесповоротное и без оговорок. В отличие от
зимнего тотчас по моем ознакомлении с первым номером, когда собранию удалось
уговорить меня воздерживаться от открытого разрыва и удовольствоваться без­
молвной безучастностью к условной видимости моего участия. Благоволите помес­
тить целиком настоящее заявление в вашем журнале.

26/7. 27 г.

Борис Пастернак.

позволяет связать уход Пастернака из группы Маяковского именно с этим
майским номером Нового Лефа и со статьей Асеева. Очевидно, ’’майское соб­
рание” ’’Лефа”, на котором присутствовал Пастернак, было посвящено как
раз выработке лефовского ответа Полонскому, и Пастернак должен был
быть осведомлен о характере этого ответа до выхода журнала, в момент на­
писания письма ’’Полонскому—Маяковскому”. Линия поведения Пастернака
определена была не только обстоятельствами полемики, но и особенностями
момента советской литературной жизни. Вопреки надеждам 1925 года на
смягчение литературного климата, цензурный гнет усилился, и это повлекло
за собой анонимное обращение группы советских писателей ’’Писателям ми­
ра”, опубликованное в парижской газете Последние Новости 10 июля 1927 го­
да23 . В январе 1927 года началась работа по формированию Федерации объе­
динений советских писателей, в долгосрочной перспективе предназначавшей­
ся к ликвидации автономных писательских групп. Этот факт служит коммен­
тарием к словам Пастернака в телефонной беседе со Сталиным по поводу
ареста О.Э.Мандельштама в 1934 году, когда, в ответ на вопрос, почему Пас­
тернак не обратился с хлопотами об освобождении арестованного поэта в пи­
сательские организации, Пастернак ответил: ’’Писательские организации не
занимаются этим с 1927 года'24.
22 Russian Literature Triquarterly, 13 (1975), р. 506.
23 См.: Н.Берберова. Курсив мой. München, 1972, стр. 267-269; ср. телеграмму
Воронского, Ермилова и Эфроса к Горькому от 23 июня 1927 г., в кн.: Архив А.М.Горького. Том X. М. Горький и советская печать. Кн. 2. М., 1964, стр. 56, а также стихотворе­
ние В.В.Маяковского ’’Иван Иванович Гонорарчиков”, напечатанное в июльском номе­
ре (№ 14) журнала На Литературном Посту (Маяковский, VIII, 165-168).
24
См.: А. Ахматова. ’’Листки из дневника**, в кн.: Анна Ахматова. Собрание сочи­
нений. Том II, Н.-Й., 1968, стр. 183. Ср. также: ’’Еще одна версия звонка Сталина Пастер­
наку”. Сообщение Н.Селюцкого. Память. Исторический сборник. Вып. 2. Париж, 1979,
стр. 438-441. Особенная острота реплики состояла в том, что она была произнесена в
преддверии первого съезда нового Союза писателей.

69

Если все эти детали объясняют то, почему Пастернак склонен был к опра­
вданию полемических приемов Полонского, то остается непонятным, почему
при этом часть фельетона ’’Блеф продолжается” квалифицирована как бес­
смыслица. Пастернак подразумевает здесь, несомненно, тот раздел статьи, где
Полонский (вслед за Троцким) объявил великого поэта ’’богемцем”:
Передо мной лежит книга ’’Все сочиненное Маяковским” - литературный памят­
ник, воздвигнутый богемой. Наша литература не имеет другого образца, в котором
столь же пышно был бы отражен облик гениальничающего богемца, крикуна и ни­
гилиста. Цикл 1912 года открывается стихотворением ”Я”, а дальше следуют ’’Не­
сколько слов о моей жене” и ’’Несколько слов о моей маме”, и ’Несколько слов
обо мне самом ” - как много этого самого ”я ” - не слишком ли много для одного
человека? Но пред нами только начало! Дальше мы встречаем трагедию (траге­
дию/), озаглавленную ’’Владимир Маяковский”, - главным действующим лицом
в ней является поэт Владимир Маяковский, а затем идет ода ”Я и Наполеон”; - из
этой оды читатель узнает, что Наполеон рядом с автором - щенок и пылинка.25

’’Бессмысленность” подобной характеристики Маяковского, в глазах Пастер­
нака, проступает при сопоставлении ее с третьей частью ’’Охранной грамоты”,
где описаны впечатления от знакомства с ранней поэзией Маяковского:
И как просто было всё! Искусство называлось трагедией. Так и следует ему на­
зываться. Трагедия называлась ’’Владимир Маяковский”. Заглавие скрывало гени­
ально простое открытие, что поэт - не автор, но - предмет лирики, от первого лица
обращающийся к миру. Заглавие было не именем сочинителя, а фамилией содержа­
ния (273).

Это также объясняет нам смысл ’’двойной” адресации пастернаковского
письма к Полонскому. С характеристикой Маяковского, данной в статье
’’Блеф продолжается”, Пастернак категорически не согласился. Никакие тре­
бования ожесточенной полемики и тактические цели литературной борьбы
не могли поколебать его общего отношения к начальному периоду творче­
ства своего великого современника. Более того, содержание письма позволя­
ет выдвинуть предположение, что Пастернак вовсе не ограничился выражени­
ем солидарности с позицией Полонского в полемике с ’’Лефом” и выражени­
ем несогласия с оценкой Маяковского. Можно предполагать, что именно он
сумел направить полемику Полонского в новое русло и вместо язвительного
вышучивания ’’непризнанных гениев, отвергнутых новаторов, литературных
неудачников”26 повернуть ее против ’’краеугольных” принципов и лозунгов
лефовской эстетики. По нашему мнению, не ’’демон”, ’’перекупщик” Полон­
ский откалывает простодушного поэта Пастернака от ’’Лефа” (как это изоб­
ражалось самими лефовцами), - а скорее, напротив, Пастернак оказывает
решающее воздействие на формирование теоретико-литературной позиции
25

Вяч. Полонский. ’’Блеф продолжается”. Новый Мир, 1927, кн. 5, стр. 149.
26 Там же.

70

Полонского в 1927 году. К такому выводу приходишь в результате сличения
майской статьи Полонского и процитированного письма-отклика на нее с бо­
лее поздней статьей Полонского ’’Художник и классы”27. Ею Полонский яв­
но отвечает на призыв Пастернака к серьезному и основательному разбору
лефовской эстетики. Теперь спор идет по существу — о теории ’’социального
заказа”, сформулированной лефовцами О.Бриком и Б.Арватовым, - и это
придавало совершенно новый аспект всей полемике Полонского с ’’Лефом”.
Полонский был первым, кто осмелился выступить против лефовской теории
и самого понятия ’’социального заказа” и повести теоретическую борьбу с
объединенным фронтом сторонников этого лефовского термина:
Теория эта весьма популярна. Изобретенный, насколько мне известно, в недрах
’’Лефа”, ’’социальный заказ” пришелся, очевидно, по вкусу. Разговоры о ’’социаль­
ном заказе” мы встретим не только у Асеева и Маяковского28. Употребляют этот
термин - Луначарский и А. Во ронский, повторяют его Горбачев и Лелевич. И млад­
шее поколение напостовцев, издающее ныне На Литературном Посту, весьма при­
дирчивое и беспокойное, до сих пор не удосужилось разобраться в этой теории.
А между тем, теория эта, на мой взгляд, неверна. Она превратно толкует взаимо­
отношения между классом и художником. А ведь в установлении этой связи смысл
29
ее появления в свет <... >

Нельзя не заметить отдельных совпадений этой статьи с высказываниями
Пастернака. Так, слова Полонского:
История знает примеры, наиболее ценные для развития искусства, когда худож­
ник-новатор шел против господствовавших вкусов, порывал с потребителем про­
изведений искусства. Такова вообще судьба всех новаторов в области искусства.
”3аказ<ик” отказывался потреблять непонятные ему ’’новые” вещи. Художник
голодал и нередко погибал, не сдаваясь. Новая эпоха с новыми вкусами признава­
ла ’’новатора”: именно этот последний в своем упорном нежелании выполнять ’’за­
каз” по вкусам заказчиков своей эпохи оказывался прав в своем упорстве. А ведь
искусство двигалось вперед не безропотными выполнителями ’’заказа”, а именно
бунтарями, ниспровергателями старых вкусов, разрушителями признанных кумиров, отрицателями канонизированных форм -

27 Новый Мир, 1927, кн. 9.
28 Н.Асеев в статье ’’Художественная литература” {Печать и Революция, 1922,
кн. 7, стр. 68-70) заявлял: ’’Литература всегда выполняла, хотя бы и не непосредствен­
ный, социальный заказ”. Ср. также: В.Е.Ковский. ’Эстетика революции (В.Маяковский
в борьбе за классовые и идейные позиции советского искусства) ”. {Поэт и социализм.
К эстетике В.В.Маяковского. М., 1971, стр. 14-15) и С.А.Коваленко. ’’Маяковский и
проблемы развития политической лирики”. {Там же, стр. 139-141).
29
Вяч. Полонский. ’’Художник и классы (О теории ’’социального заказа”) ”. Но­
вый Мир, 1927, кн. 9, стр. 169. Ср. отклик на эту статью Полонского его соредактора
по Новому Миру и Красной Ниве И. И.Скворцова-Степанова, опубликованный в Новом
Мире, 1964, № 5, стр. 216.
30 Там же, стр. 170.

71

находят себе параллель в тезисе Пастернака (в ответе на анкету о постановле­
нии ЦК РКП 1925 г.) об искусстве как ’’крайности” эпохи, в ранней статье
’’Вассерманова реакция”, где Шершеневич противопоставлялся ’’истинному
футуризму” по критерию угождения ’’заказчику”, и, наконец, в общей кон­
цепции ’’Охранной грамоты” (в частности, в ее высказываниях о ’’бунте”).
Более того, статью эту Полонского можно рассматривать как свидетельство
полного ’’урегулирования” конфликта вокруг пастернаковского ’’акрости­
ха” Цветаевой — во всяком случае, вышеприведенному письму об этом акро­
стихе (и, в особенности, словам Пастернака о ’’честности” и ’’лгуне”) созву­
чен следующий фрагмент статьи Полонского:
Настоящее искусство, высокое искусство - по природе своей искренно. Боль­
шие таланты, охотно продающие свои рукописи, отказываются ’’продавать” свои
идеи. Это ясно как светлый день и опровергнуто быть не может. О таком именно
честном искусстве и говорим мы, когда спорим об искусстве революционной эпохи
и искусстве пролетариата. Пролетариату не нужны люди, которые готовы писать то,
что хочет пролетариат, и так, как он хочет - остающиеся в то же время чуждыми
пролетариату социально, психологически, идеологически.31

Упорные атаки против лозунга ’’социального заказа” Полонский продол­
жал и в следующие годы — и в Новом Мире, и в Печати и Революции (вплоть
до смещения его с поста редактора этого журнала в апреле 1929 года). Эта
борьба Полонского была Пастернаку глубоко близка. В свою очередь, имен­
но в это время и творчество Пастернака ощущается Полонским как осущест­
вление идеала художественной честности и искренности в условиях социалис­
тического государства32. В 1928—1929 гг. Полонский организовал в Печати
и Революции дискуссию о социальном заказе — материалы эти появились в
журнале в феврале 1929 г. В записке Я.3.Черняка Полонскому в числе писа­
телей, ’’пишущих для дискуссии”, назван и Борис Пастернак33. Неизвестно,
была ли такая заметка написана, но о позициях Пастернака в этом вопросе
отчетливо говорят венецианские главки ’’Охранной грамоты”.
Бесспорным свидетельством сближения Пастернака с Полонским в пери­
од появления статьи ’’Художник и классы” является его письмо от 19 сентяб­
ря 1927 года:

31 Там же, стр. 174.
32 В конце 1931 г. Полонский был окончательно выведен из редакции Нового Ми­
ра, а в феврале 1932 г. отправлен в Магнитогорск на ”перевоспитание” и умер от тифа
по дороге 24 февраля, не доехав до места назначения и не дожив до разгрома РАПП.
33 См. письмо Я.3.Черняка Полонскому - Центральный гос. архив литературы и
искусства, ф. 1328, оп. 3, ед. хр. 210, л. 25. В архивной описи это письмо ошибочно дати­
ровано июнем 1929 года; на самом деле датировать его следует началом июня 1928 г.

72

19/IX
Дорогой Вячеслав Павлович!
Вероятно, я поздно хватился, и Вы даже при желании и готовности не успеете
исполнить моей просьбы. Все же, на всякий случай, вот она. Не попадется ли Вам
в Вене или Берлине стоющая и исчерпывающая книга о Рильке (с большим биогра­
фическим матерьялом) или люди сведущие, которые таковую могли бы указать?
Простите тут же неловкость, которую я сейчас же допущу. Знаю Вас, и прошу Вас
принять мою просьбу во внимание только при условии, что это не будет подарком.
Лучше сказать, достаточным подарком будет уже и то, что среди множества легко
представимых забот и поручений Вы уделите долю времени и ей. У меня есть весь
Rilke кроме двух книжек дешевой библиотеки Inselbücherei: Requiem и Marienleben3*. Если после книг, вышедших при его жизни, появились какие-либо посмерт­
ные, т. е. какой-нибудь Nachlass, то нет у меня и этого последнего. За эти пополне­
нья был бы Вам также глубоко благодарен. Из книг же о Rilke есть у меня: книж­
ка Faesi35, сборник франц<узских> писателей Reconaissance à Rilke (Cahiers du
mois)36 и сборничек изд<ательс>тва Inselverlag под назв<анием> Inselschiff1. Од­

нако все это совсем не то, чего хочется, и что по всей вероятности уже о нем имеет­
ся в немецкой печати.
Только вчера мы переехали с дачи. От Я.З. узнал о громадной работе, чудесно
исполненной Вами в такой невероятно короткий срок. Тем глупее чувствую себя я
при сознании, что три с половиной месяца провел в прекрасной местности без види­
мой пользы. То немногое, что я сделал (несколько небольших стихотворений и не­
большой набросок, имеющий отношенье к Октябрю, но абсолютно не тематический
и очень слабый) я отдал в ЗИФ и Звезду. Я боялся впечатления, что Вы так благо­
волите ко мне, что любая дрянь моя находит всегда гостеприимный кров Нов<ого> Мира, и чтобы себя и Вас избавить хоть на время от этой тени, направил свои
предложенья в другие места, затруднив соглашенья повышенными требованьями
гонорара. Однако их сговорчивость превзошла все мои ожиданья, и после этого
опыта совесть моя в отношении Вас и себя много чище и легче.
Страшно рад за Вас. Поработать с таким успехом и пользою в поездке это ведь
одна из тех редкостей, которые граничат с выигрышем в лотерею. И как Вам, на­
верно, ездится при таком ’’feci”, дающем полный, нечеловеческий отпуск Вашим
глазам и ушам! Крепко жму Вашу руку.
Ваш Б. Пастернак .3 8

’’Рилькевские” просьбы Пастернака — первый из известных нам намеков на
задуманную работу о Рильке — замысел, из которого впоследствии выросла
’’Охранная грамота”. Просьба Пастернака, очевидно, была Полонским выпол­
нена. Во всяком случае, оба реквиема Рильке были переведены Пастернаком
и напечатаны одновременно с первой частью ’’Охранной грамоты”. Я. 3., упо­
минаемый в письме, — Яков Захарович Черняк (1898-1955) »литературовед,

R.M. Rilke. Requiem. Leipzig, 1909; R.M. Rilke. Das Marien-Leben. Leipzig, 1912.
Robert Faesi. Rainer Maria Rilke. Zürich, 1919.
Les cahiers du mois (Paris), 1926, no. 23/24: Reconnaissanse à Rilke.
Das Inselschiff (Leipzig), Jg. 8 (1927), Heft 2: Dem Gedächtnis Rainer Maria Rilkes.
38 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1328, on. 1, ед. хр. 268,
лл. 5-5 об.
34
35
36
37

73

критик, в эти годы - ответственный секретарь и заведующий отделами худо­
жественной литературы и истории русской литературы редакции журнала
Печать и Революция, друг Пастернака39. О какой работе Полонского он рас­
сказал Пастернаку? Наиболее правдоподобным нам кажется предположение,
что речь идет о большой статье Полонского ’’Литературное движение октябрь­
ского десятилетия”40. Стихи, о которых сообщает Пастернак Полонскому, симптомы возвращения поэта к лирике (которое в 1928 г. примет формы
глобальной переработки первых двух лирических дореволюционных книг).
О них же говорит письмо Пастернака от 29 августа 1927 года к С.А.Обрадовичу, составителю альманаха Земля и Фабрика (ЗИФ) :
Глубокоуважаемый тов. Обрадович!

При сем высылаю матерьял для альманаха, Вам на выбор. Его свободу я не­
сколько ограничу. Тут вещи двух родов: чисто антологические и исторического
характера. Страницы первого рода перенумерованы красным карандашом, страни­
цы второго - чернилами. Их мешать нельзя, потрудитесь выбрать чго-ниб<удь>
одно - либо то, либо другое. Если Вы остановитесь на антологических стихах, то
попрошу Вас взять не меньше трех стихотворений, причем в таком сочетаньи: либо
’’Пространство”, либо же ’’Приближенье грозы” (но никак не оба) с двумя каки­
ми-нибудь из ботанических в придачу. Или же можно было бы пожертвовать ”Люб­
кой”, как неотделанною, т. е., вернее, недописанною (отброшены две строфы, слиш­
ком сырые и темные), и тогда взять остальные четыре стихотворенья. Стесняю Ваш
выбор, разумеется, не с тем, чтобы легче и скорей сбыть стихи - Вы знаете, что их
у всех нас отовсюду просят, значит, и у меня, - а потому, что отдельное стихотворе­
нье, в качестве показательной единицы, ни во что не ставлю, и элемент неделимо­
сти, для данного случая наименьший, Вам назвал.
Если антологии Вы предпочтете стихи, более подходящие для октябрьского юби­
лейного сборника, то Вам придется взять все эти 135 строк полностью, да еще с ус­
ловьем, что они напечатаны будут только в том случае, если со стороны цензуры не
будет предложено их сократить или что-ниб<удь> выбросить.
Что бы Вы ни выбрали, я просил бы гонорару по три рубля за строчку, и если
издательству это не по силам, то нам придется разойтись. По два со строки я полу­
чал за 1905-й год, вещь в 2000 строк, полностью и без пропусков шедшую в Нов<ом> Мире. Это же вещи, которые пишутся со ставкой на сжатье, с отбором. Не
смотрите на октябрьский матерьял, как на поэму. Это я говорю Вам, как товарищу
и поэту. В моем понимании Октябрь шире того трагического пятиактного члененья,

39 Ему посвящено стихотворение Пастернака ’’Приближенье грозы”, в сентябре
1927 года помещенное в ленинградском журнале Звезда. Я.3.Черняк был родом из
Витебска и там подружился с литературоведом П.Н.Медведевым, в 20-е годы пересе­
лившимся в Ленинград и принадлежавшим к кругу М.М.Бахтина. См. воспоминания
Я.3.Черняка о Маяковском ”В незабываемые годы” - Новый Мир, 1963, № 7, стр. 231234. О Пастернаке и Черняке см.: Г. Серебряков а. О других и о себе. Новеллы. М., 1971,
стр. 262-267. См. также некролог Я.3.Черняка: Литературное Наследство. Том 62. Гер­
цен и Огарев, II. М., 1955, стр. 865-866.
40 Печать и Революция, 1927, кн. 7 (октябрь-ноябрь), стр. 15-80. См. также: Вяч.
Полонский. Очерки литературного движения революционной эпохи. М., 1928.

74

при котором событье, переживая катастрофу, годится в рельефные темы для само­
стоятельной вещи, выводящей это событье как лицо и как предмет, в его сменяю­
щихся перипетиях.
Я привык видеть в Октябре химическую особенность нашего воздуха, стихию
и элемент нашего исторического дня41. Иными словами, если предложенные от­
рывки - слабы, то, на мой взгляд, исполненье этой темы было бы сильнее только
в том случае, если бы где-нибудь, напр<имер> в большой прозе, Октябрь был бы
отодвинут еще больше вглубь, и еще больше, чем в данных стихах, приравнен к го­
ризонту и отождествлен с природой, с сырою тайной времени и его смен, во всем
их горьком, неприкрашенном разнообразье Вы легко догадаетесь, что предложен­
ное одна из попыток (и - первая) зафиксировать для себя и собрать воедино эту
расплывчатую неуловимость, как бы впрок, для той более широкой переработки,
о которой я сейчас сказал выше.
Стихов об Октябре к юбилею я не собираюсь вообще писать. С другой стороны
в прямейшие мои планы, не приуроченные ни к каким дням, входило провести
свой матерьял, поэтический и повествовательный, именно через его атмосферу. На
очереди у меня работа по продолженью Спекторского. Из всяких запросов и пред­
ложений одно Ваше, сверх уже раньше отклоненных и упущенных, - связано твер­
дым сроком и, как будто, посвящено годовщине. И я имел, собственно, в виду
ЗИФ, когда засел в последнее время за октябрьскую затею42. Прибавьте еще, что
ее конец выиграл бы, если бы у меня было время дать еще небольшую вставку
(еще немного развить тему бытового преломленья и три-четыре строфы посвятить
2-му съезду Советов). Так это я и предполагал, и, может быть, пропуск этот чувст­
вуется во внезапности концовки. Но я боялся задерживать Вас ответом. Поправ­
лять ли это, и как (можно бы в корректуре), - я решить не могу до Вашего редак­
ционного решенья. В пятницу мне привезут почту из города. Я очень бы Вас просил

41

Ср. в пастернаковском письме к В.Я.Брюсову от 15 августа 1922 г.: ’’...стадия
революции, наиболее близкая сердцу и поэзии <...> -утро революции и ее взрыв <...>”.
См.: ’Пастернак и Брюсов. К истории отношений”. Публикация Елены Пастернак.
Russia. Россия, 3 (1977), стр. 249.
42
Возможно, этот цикл имел в виду Пастернак в предшествовавшем письме к Обрадовичу:
’’22/VIII

Глубокоуважаемый тов. Обрадович!
Вашу открытку я получил. Простите за запоздалый ответ, но лишь половина этой
оттяжки ложится на меня непосредственной виною. Деревня находится в стороне от же­
лезной дороги, и если бы даже я дал всем свой прямой летний адрес, то все равно пись­
ма приходили бы с недельным запозданьем против своего прибытья на станцию. А так
мне их везут с тем же запозданьем по воскресеньям из города, - зато есть гарантия, что
ни одно не пропадет.
Так что и Ваше, от десятого, я получил не такого давно.
Можете на меня рассчитывать. Я смогу Вам дать матерьяла строк на 70 или немного
больше, несколько небольших стихотворений.
Перешлю я их Вам, либо же сам зайду с ними, через неделю. Кое-что надо еще при­
вести в должный вид. Тогда же и об условиях. Всего лучшего.
Ваш Б.Пастернак”.
Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1874 (С.А.Обрадович), on. 1, ед.
хр. 380, лл. 1-2.

75

дать мне ответ до четверга*. Простите, что стихи, против правила, написаны на обе­
их сторонах бумаги. Это из почтовых соображений, да и все равно их придется пере­
печатать. Не удивляйтесь также, что как будто обставляю все излишними усложне­
ньями. Так, съездить самому в город и Вас повидать было бы всего проще. И, если
бы Вы знали, как меня туда тянет, хотя бы даже в эту самую сутолоку редакций, ведь мы народ отравленный в этом отношеньи! Но я так напуган полосами совер­
шенной бездеятельности или еще более частыми периодами вялой работы, что сей­
час, когда мне вдруг стало работаться, я превозмогаю эту тягу по улице и по теле­
фону, умышленно и нарочно решил отсидеться тут остающееся небольшое время.
Да кроме того до середины лета я с конца марта ничего не делал, и это надо наго­
нять. Жму Вашу руку.
Всего лучшего.
Ваш Б. Пастернак.
*

По городскому адресу: Волхонка 14, кв. 9.43

Адресат письма С.А.Обрадович (1892-1956) - один из ведущих ’’проле­
тарских” поэтов, с 1918 — член московского Пролеткульта, один из основа­
телей группы ’’Кузница”. В 1927 г. он был заведующим литературного отдела
газеты Правда. ’’Антологические” стихи, предложенные в начале письма, это
’’Пространство”, ’’Ландыши”, ’’Сирень”, ’’Любка” и ’’Приближенье грозы”.
(В свете этого письма создание всех этих стихотворений следует отнести ко
второй половине лета 1927 года.) Из двух выдвинутых автором вариантов —
’’антологические” либо ’’исторические” стихи — Обрадович остановился на
первом. В альманах Земля и Фабрика он взял ’’Пространство” и два ’’ботани­
ческих” стихотворения: в первой книжке альманаха напечатаны ’’Ландыши”
вместе с ’’Пространством”, во второй - ’’Сирень”. ’’Любка” и ’’Приближенье
грозы” посланы были в Звезду и, по всей вероятности, оба должны были по­
явиться вместе, в сентябрьском номере, но в последнюю минуту автор пуб­
ликацию ’’Любки” приостановил44; немного позднее, в переделанном виде,
она была передана в журнал 30 дней. От предложенных ’’исторических сти­
хов” ”К Октябрьской годовщине” Обрадович вынужден был отказаться или потому, что не был в состоянии гарантировать выполнение поставленных
автором условий, или же потому, что нашел пастернаковскую концепцию ре­
волюции неприемлемой. Они также появились в Звезде — ленинградском
журнале, с которым приблизительно с этого времени у Пастернака начинает­
ся тесное сотрудничество. Причем количество стихов, названное Пастерна­
ком Обрадовичу, — 135 — несколько больше того, что появилось в ленин­
градской публикации (130).
В характеристике ”К Октябрьской годовщине” прежде всего обращает
на себя внимание оговорка: ”не-поэма”, явно адресующаяся к юбилейной
43

Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 1874, оп. 1, ед. хр. 380,
лл. 3-7 об.
44 Этот первоначальный текст приведен в издании: Борис Пастернак. Стихотворе­
ния и поэмы. М., 1965, стр. 595.

76

поэме Маяковского ’’Хорошо”, сообщения о работе над которой с зимы
1927 появлялись в прессе; в том же пятом номере Нового Лефа, который
повлек за собой июльское письмо Пастернака в редакцию с заявлением о вы­
ходе из журнала, извещалось о завершении ’’первой части” поэмы, а в авгус­
те, когда Пастернак посылал свои стихи к Обрадовичу, главы ’’Хорошо” по­
явились в Красной Нови и в шестом номере Нового Лефа. Ремарка о тожде­
стве Октября и природы (восходящая к ’’естественно-исторической” трак­
товке революции в письме к Брюсову 1922 г.) объясняет настойчивость за­
прещения объединять ’’исторические” стихи с ’’антологическими”. Обещание
посвятить несколько строф ”2-му съезду Советов” так и осталось неосущест­
вленным. Здесь возникает сомнение - не описка ли это и не путает ли поэт
его с 9-м съездом Советов (1921), дважды упомянутым им в ’’Высокой бо­
лезни” и в первой части ’’Охранной грамоты” (Звезда, 1929, № 8, стр. 161)4?
Однако содержание цикла делает вполне достоверным предположение о вто­
ром съезде Советов как одной из намеченных в нем тем; по-видимому, этот
’’бескровный” конец исторической эпопеи должен был быть противопостав­
ленным ’’героической” формуле Маяковского в лефовской публикации кус­
ка поэмы ’’Хорошо”: ”С Лениным в башке и с наганом в руке”46. ’’Химиче­
ская” характеристика ’’Октября” в письме к Обрадовичу обнаруживает сов­
падение с ’’бесконечной” интерпретацией революции в статье Е.И.Замятина
”0 литературе, революции и энтропии”, являющейся, как известно, автоком­
ментарием к роману ”Мы”:
Спросить вплотную: что такое революция?
Ответят луи-каторзно: революция - это мы; ответят календарно: месяц и число;
ответят: по азбуке. Если же от азбуки перейти к складам, то вот:
Две мертвых, темных звезды сталкиваются с неслышным оглушительным гро­
хотом и зажигают новую звезду: это революция. Молекула срывается со своей ор­
биты и, вторгнувшись в соседнюю атомическую вселенную, рождает новый химиче­
ский элемент: это революция. Лобачевский одной книгой раскалывает стены тыся­
челетнего Эвклидового мира, чтобы открыть путь в бесчисленные неэвклидовы
пространства - это революция.
Революция - всюду, во всем; она бесконечна, последней революции нет, нет
последнего числа.47

Перекличку с этими замятинскими определениями можно усмотреть и
в концовке цикла ”К Октябрьской годовщине” (”Мы — первая любовь зем­
ли”) , и в обсуждении ’’будущей” революции в ’’Повести” 1929 года.

45 Ср.: Albert Deman. “Une lettre inédite de Boris Pasternak”. Revue des pays de l’est
(Bruxelles), 1972, no. 1, pp. 8,15.
46 В поэме Маяковского об Октябрьской революции второй съезд Советов не фи­
гурирует.
47 В кн.: Писатели о литературе и о себе. М., ’’Круг”, 1924; цит. по изд.: Е.Замятин.
Лица, Н.-Й., 1967, стр. 249.

77

Как известно, ”К Октябрьской годовщине” в журнальной публикации
(ноябрьский номер Звезды, 1927) - в отличие от’’Поверх барьеров” 1929 г.появилось без названия. Неслучайность этого вытекает из пастернаковской
декларации в приведенном письме к Обрадовичу: ’’Стихов об Октябре к юби­
лею я не собираюсь вообще писать”. Но точно так же ясна полемическая наце­
ленность внезапного ’’ретроспективного” появления названия в позднейших
публикациях цикла, где оно призвано было противопоставить лирическое по­
вествование о ’’первой любви” юбилейному потоку торжественных панеги­
риков48. Это было подчинено такому же ’’очищению” понятия революции,
как и обращение к историко-революционному эпосу в 1925-1927 гг., в кото­
ром Ю.И.Левин справедливо видит ’’отталкивание (может быть, тогда еще
подсознательное) от 1917 года”49.
Историко-революционные поэмы Пастернака часто связываются с влия­
нием лефовского окружения на поэта. Как о лефовском достижении говорил
о них в публичных выступлениях Маяковский. В мемуарах В.А.Катаняна
этот момент ’’лефовского” происхождения подается в несколько утрирован­
ном виде:
Помню, как в начале 1927 года на одном из Лефовских собраний Борис Леони­
дович появился с папкой книг, которые он отнес в каюту Осипа Максимовича.
- Вот!
У него был довольный вид, как у студента, который, закончив семестр, может
подальше отодвинуть книги, те, что больше не понадобятся. Это были разные мате­
риалы о 1905 годе, начиная с писем П.П.Шмидта...50

Версии этой Пастернак противопоставил в Автобиографии 1956 года те­
зис о предпочтении, которое Маяковский отдавал пастернаковской лирике
перед историческими поэмами: ’’Его признание меня преувеличивают. Его
точку зрения на мои вещи искажают. Он не любил ’’Девятьсот пятого года” и
’’Лейтенанта Шмидта” и писание их считал ошибкою. Ему нравились две кни­
ги: ’’Поверх барьеров” и ’’Сестра моя жизнь” (II, 37). Несмотря на то, что
данное свидетельство выглядит определенно ’’лукавым”, оно психологиче­
ски точно фиксирует реальные противоречия отношения Маяковского к Пас­
тернаку. Какой бы положительной ни была ’’внешняя” реакция Маяковского
на революционный эпос Пастернака и как бы восторженно ни приветствовал
”Леф” выход Пастернака из мира субъективного лиризма в революционную

48

Включение цикла в раздел ’’Эпических мотивов” в изданиях ”Поверх барьеров”
1929-1931 годов должно было снова подчеркнуть, что этот ’’октябрьский матерьял” не ’’поэма”.
49 Ю.И.Леврн. ’’Заметки о Лейтенанте Шмидте Б.Л.Пастернака”. Boris Pasternak.
Essays. Ed. by N.A.Nilsson. Stockholm, 1976, p. 150.
50 В.А.Катанян. ”O Маяковском и Пастернаке”. Russian Literature Triquarterly,
13(1976), p. 503.

78

тему, - поэт не мог не видеть в отклике Маяковского на эти вещи коренного
отличия от восприятия им ’’Сестры моей жизни”51. Самое содержание огла­
шенных Маяковским оценок подтверждает свидетельство о предпочтении
Маяковским именно лирики Пастернака52; при сопоставлении их с публич­
ными отзывами лидера ’’Лефа” о ”905 годе” становится очевидным более
’’официальный”, ’’партийный” оттенок последних. Направление поэтической
работы Пастернака 20-х годов являлось таким же чуждым Маяковскому,
как послереволюционная деятельность Маяковского — Пастернаку.
Безоговорочно восхищенная оценка историко-революционных поэм Пас­
тернака шла не со стороны поэтов, а со стороны журнальных критиков.
В эмиграции их приветствовал Д.Святополк-Мирский, вступивший по их по­
воду в спор с Цветаевой53. В советской литературной прессе положительная
реакция на них была единодушной, но с особенной последовательностью они
превозносились в ’’лагере” Полонского ближайшим соратником последнего
по борьбе с ’’Лефом” критиком А.Лежневым, в конце 20-х годов ставшим
ведущим теоретиком группы ’’Перевал”. Поначалу отношение А.Лежнева к
Пастернаку (и в особенности к его прозе) было прохладным54, но,начиная
со статьи в августовском номере Красной Нови 1926 г., Пастернак объявля­
ется Лежневым центральной фигурой современной русской поэзии55. Это
влечет за собой постановку вопроса о судьбах русского футуризма. В истори­
ческом обзоре послеоктябрьского десятилетия Лежнев писал о литературе
начала 20-х годов:
Футуризм, несмотря на то, что к нему прибывают новые подкрепления (отре­
занная было дальневосточная группа: Асеев - Третьяков), все это время неуклон­
но теряет в своем весе и значении. Виртуозные стихи Асеева (искусственно газиро­
ванные воды) не могут возместить того ущерба, который создался для этой груп­
пы приостановкой поэтического развития Маяковского (неизбежное следствие ис­
черпанности футуризма). Только один поэт, связанный с футуризмом, не только

51 Ср. в ’’Охранной грамоте”: ”...прочтя ему первому стихи из ’’Сестры”, я услы­
шал от него вдесятеро больше, чем рассчитывал когда-либо от кого-нибудь услышать”
(285).
52 Ср.: Л.Ю.Брик. ”Чужие стихи. Глава из ’’Воспоминаний”. - В.Маяковский в во­
споминаниях современников. М., 1963, стр. 312-314.
53 См. материалы, приведенные в подготовленной нами публикации его письма к
Пастернаку - Slavica Hierosolymitana, vol. 5(1980).
54 См., напр., его отзыв о ’’Воздушных путях”: ’’Рассказ Б.Пастернака ’’Воздуш­
ные пути” сильно напоминает другое его прозаическое произведение ’’Детство Люверс”.
Здесь та же детальность письма и выдвигание мелочей, что и там. Но там это оправдано
темой, здесь же этого оправданья нет. В рассказе - засилие пейзажа, статичность и, как
следствие, - скука”. А.Лежнев. ”На правом фланге (О журналах Россия и Русский Со­
временник) ”. — Печать и Революция, 1924, кн. 6, стр. 129.
55 См. также в кн.: А.Лежнев. Современники. М., 1927, стр. 32-54.

79

не склонился к закату, но сумел вырасти, увеличив свою притягательную силу,
стать - в известном смысле - центром современной поэзии. Это - Пастернак.56

Отсюда делался вывод о необязательности отождествления Пастернака
с футуризмом, а футуризма - с новаторством. Новаторские, эксперименталь­
ные возможности поэзии 20-х годов стали ассоциироваться с пастернаков­
ской лирикой. Своеобразным откликом этого является ироническая реляти­
визация терминов ’’эпигоны” и ’’новаторы” в третьей части ’’Охранной грамо­
ты”. В статье о Сельвинском Лежнев высмеивал ’’мессианистические” претен­
зии лидеров авангардистских школ. И этот момент получил отражение в ’’Ох­
ранной грамоте” (в словах: ”в воздухе уже висела судьба гадательного из­
бранника”, стр. 268). В отличие от Пастернака, говорит А.Лежнев, Маяков­
ского оторвать от ’’футуризма” нельзя; его поэтическая эволюция и история
русского футуризма - совпадают:
Маяковский, конечно, не только поэт, но вождь, глашатай, даже теоретик шко­
лы - этим он коренным образом отличается от Пастернака. Перед нами не только
две разных индивидуальности, но два принципиально различных типа поэтов. Эпо­
ха, в зависимости от своих требований, ставит то одного, то другого в главный фо­
кус литературы. Когда время ломки искусства, требующее острого, отрицающего,
декларативного и теоретизирующего новаторства, выдвигает вперед футуризм и
его знаменосца Маяковского, Пастернак остается в тени, ценимый немногими. Ост­
рый период ломки проходит, но вкус к новаторству еще сохраняется. Оно только
меняет свой характер: становясь из отрицающего и декларативного - органиче­
ским и практическим - футуризм уходит постепенно в тень. В полосу света высту­
пает Пастернак.57

Особенно веским представляется тезис А.Лежнева о том, что ’’непопу­
лярность” Пастернака (по сравнению с огромной славой Есенина и Маяков­
ского) и его ’’несозвучность” эпохе - эти именно факторы и обеспечивают
Пастернаку ’’первое место” в современной поэзии. Поэтому обращение к ’’об­
щественным” темам вызывает (при восторженной оценке поэм) у А. Лежне­
ва настороженную реакцию. Пастернак для него - поэт тютчевского типа;
впервые он провел параллели между лирикой Пастернака и Тютчевым в сво­
ей статье 1926 года58. Амбивалентный отклик на это сближение можно усмо56 А.Лежнев. ’"Художественная литература”. Печать и Революция, 1927, кн. 7, ок­
тябрь-ноябрь, стр. 116.
57 А.Лежнев. ""Илья Сельвинский и конструктивизм"", цит. по кн.: А.Лежнев. Современники, стр. 74. Ср. сопоставление поэтических обликов Маяковского и Пастерна­
ка в статье Марины Цветаевой "Эпос и лирика современной России""; ср. также дихото­
мию ’’поэта’* и ’"просто глашатая” в пастернаковской ’’Балладе” 1916-1928 г.
58 С Тютчевым сопоставил Пастернака и Н.Оцуп (’’Борис Пастернак”, Звено (Па­
риж) , 1928, № 5, стр. 265-266). Ср. описание работы над ""Близнецом в тучах** во вто­
рой Автобиографии Пастернака: ”Я читал Тютчева и впервые в жизни писал стихи не
в виде редкого исключения, а часто и постоянно, как занимаются живописью или пишут
музыку** (31).

80

треть в проставлении эпиграфа из Тютчева к стихам ”К Октябрьской годов­
щине”. Тезис о ’’несозвучности” эпохе - перекликается с ответом Пастерна­
ка на анкету Журналиста (1925 г.), а тезис о ’’непопулярности” - с соответ­
ствующими пассажами ’’Охранной грамоты”.
Статьи А.Лежнева обострили вопрос о месте Пастернака в футуризме59.
До этого времени самоопределение Пастернака в отношении футуризма оста­
валось двойственным, что в середине двадцатых годов выразилось в противо­
поставлении ’’лефовской” платформы и ’’исконно” футуристической поэзии
(Крученых). На протяжении 1927 года, несмотря на июльское заявление Пас­
тернака об окончательном уходе из ’’Лефа”, обе стороны воздерживались от
публичного оглашения расхождений (хотя еще во время весенних диспутов
с Полонским Маяковский утверждал, что Пастернак ’’перекуплен” Новым
Миром). Этим, по-видимому, объясняется отказ Нового Лефа от напечатания
статьи О.М.Брика ’’Секрет Бориса Пастернака” (анонсированной в двенадца­
том номере журнала)60. Непреложным свидетельством попытки Маяковско­
го избежать разрыва с Пастернаком является знаменитая надпись на издании
поэмы ’’Хорошо”61. В начале 1928 года Пастернак, несомненно, отделял
уход из ’’Лефа” от своих отношений с Маяковским. К этому моменту отно­
сится ценный документ данного периода пастернаковской биографии - ответ
на анкету (невышедшего) сборника Наши Современники, где впервые Пас­
тернак ’’объявляет” о полном разрыве с ’’Лефом” и дает ему объяснение:
<...> Из поэтов больше всего обязан своим внутренним строем немецкому
поэту Р.М.Рильке. Из живых современников любимейший и наиболее (по задаткам
и задачам) близкий поэт - Марина Цветаева. Затем Николай Тихонов. Маяковский,
которого я боготворю, и Асеев, дарование которого тоже редко оставляло меня
равнодушным, давно переживают трудное и критическое для них время. С ’’Ле­
фом” никогда ничего не имел общего. Я не знаю, что связало обоих названных поэ­
тов с десятком-другим людей, не успевших вовремя подыскать себе профессию и
не удовлетворяющих той норме, которою обладают: новорожденный, первобытный

59 Ср. в рецензии Н. Л.Степанова на ’’Две книги” Пастернака (1927) : ’’Сейчас, ког­
да переживается распад школ, мы имеем дело лишь с генеральными принципами поэти­
ческой работы - поэтому так актуальны и вместе с тем сложны кажутся такие поэты,
как Хлебников и Пастернак, стоящие за пределами основных устремлений ’’школы”,
творчество которых покрывает прежде враждебные тенденции” (Звезда, 1927, № 11,
стр. 166). Ср.: K.Pomorska. “Pasternak and Futurism”, Ricerche slavistiche, vol. XVI (1968—
69), pp. 228-245; K.Pomorska. Thèmes and Variations in Pastemak’s Poe tics. Lisse, 1975.
60 Ср.: В. A.Катанян. ”O Маяковском и Пастернаке”, Russian Literature Triquarterly,
13(1975), p. 509.
61 ’Ъорису Вол с дружбой, нежностью, любовью, уважением, товариществом, при­

вычкой, сочувствием, восхищением и пр. и пр. и пр.” - Литературное Наследство. Том
65. Новое о Маяковском. М., 1958, стр. 63. Ср.: В.А.Катанян. ”0 Маяковском и Пастер­
наке”, стр. 516-517. Ср. о Маяковском в ’’Охранной грамоте” - ”К нему нельзя было
привыкнуть” (273).

81

дикарь и совершенный ремесленник, т. е. человек, получивший отраженное воспи­
танье от дела, которому он себя посвящает. Долгое время я допускал соотнесен­
ность с ’’Лефом” ради Маяковского, который, конечно, самый большой из нас.
Весь прошлый год, с первого же номера возобновленного журнала я делал бесплод­
ные попытки окончательно выйти из коллектива, который и сам-то числил меня в
своих рядах чисто условно, и вырабатывал свою комариную идеологию, меня не
спрашиваясь. Они долго оставались втуне: меня просили ограничиться пассивным
безучастьем и своего несогласия на улицу не выносить. Скоро сохранять эту тайну
стало невозможно. Я стал попадать в положения двусмысленные и нестерпимые.
Летом я написал в редакцию письмо о категорическом выходе с просьбой его напе­
чатать. Оно напечатано не было, но так как вообще ”Леф” представляется явлением
призрачным, состава и вещества которого я не в силах постигнуть, то я эту выход­
ку оставлю без внимания, потому что бороться можно только в материи и с матери­
ей, а не с претензиями полувоображаемой и неуловимой среды. Сильнейшее мое
убежденье, что из Лефа первому следовало уйти Маяковскому, затем мне с Асее­
вым. Так как сейчас государство равно обществу, то оно более, чем какое бы то ни
было, нуждается в честной сопротивляемости своих частей, лишь в меру .этой экс­
пансивности и реальных. Леф удручал и отталкивал меня своей избыточной совет­
скостью, т. е. угнетающим сервилизмом, т. е. склонностью к буйствам с официаль­
ным мандатом на буйство в руках.
Борис Пастернак.
Р. S. Пишу это с налета, начерно и не для цитат.62

’’Двусмысленные положения”, о которых идет здесь речь, — это майский
эпизод с ответом Асеева на статью Полонского ’’Блеф продолжается”. Опре­
деление ’’Лефа” как бескачественного явления совпадает со словами пастер­
наковской заметки 1925 года о резолюции ЦК РКП (’’Достаточно ли я бескачественен, чтобы походить на графику и радоваться составу золотой середи­
ны”, III, 158) и с определением Берлина в письме к Полонскому нач. 1923 г.,
незадолго до возвращения в Советскую Россию. Слова о борьбе с ’’матери­
ей”, о необходимости ’’сопротивления” и о заинтересованности ’’государст­
ва” в ’’экспансивности” соответствуют утверждению ’’Охранной грамоты” о
том, что природа основала материю на сопротивлении, и концовке ее третьей
части о Маяковском как ’’единственном гражданине” ’’нашего государства”
(а также, в свою очередь, противопоставлению ’’выстрела” Маяковского
’’предгорью трусов и трусих” — в стихотворении ’’Смерть поэта”, 1930). Про­
тивопоставление окружения Маяковского ’’совершенному ремесленнику”
также дублируется в ’’Охранной грамоте”, где автор заявляет, что, в проти­
воположность ’’романтизму”, ’’ограничил себя ремеслом” (282). Пассаж о
’’буйном” сервилизме представляет собой двойную реминисценцию, отсылая
к словам Н.Чужака, процитированным в манифесте Осипа Брика в первом
номере Нового Лефа :
62 Хранится в Центральном гос. архиве литературы и искусства, ф. 379 (Пастер­
нак) , оп. 1, ед. хр. 24, л. 2. Отдельные цитаты приведены в статье В. А.Катаняна ”0 Мая­
ковском и Пастернаке” и в работе: Л.К.Шевцова. "Леф и Новый Леф", в кн.: Очерки
истории русской советской журналистики. 1917-1932. М., 1966, стр. 341.

82

В одной из своих статей об АХРР’е Чужак блестяще обозвал ахрровцев и все их
течение ’’героическим сервилизмом”. Это название должно стать классическим для
целого ряда явлений, подобных АХРР’у.63

Ответ на анкету Наши Современники написан в 1928 году64 и, несомнен­
но, в начале его, до личного конфликта с Маяковским, произошедшего вес­
ной: иначе разрыв с ’’Лефом” изображался бы Пастернаком в совсем ином
ключе. В это время Пастернак в борьбе с ’’Лефом” практически оказался в
одиночестве. Полонский, исключенный из партии (по обвинению в троцкиз­
ме), был выведен из состава редакции Нового Мира. 20 января 1928 г.
М.М.Пришвин писал М.Горькому: ’’Вчера ездил в Москву сдавать Полонско­
му новое звено <романа ’’Кащеева цепь”> ’’Юный Фауст”, <...> а когда
явился к Полонскому, то оказалось, — его больше в Нов<ом> Мире не су­
ществует и на его месте сидит другой”65. ”Вы, вероятно, знаете, чтосН<овым> Миром я распростился. На очереди П<ечать> и Р<еволюция>'\ — со­
общал Полонский Горькому 5 февраля66. Хотя в конце лета он (после при­
езда Горького) вернулся в Новый Мир, вопрос о его редакторстве оконча­
тельно решен не был и еще в декабре 1929 года обсуждался в секретариате
ЦК ВКП67. Другими словами, в начале 1928 года Полонский в литературной
борьбе оказался стороной, потерпевшей явное поражение. Замечательно, что
в Новом Мире в 1928 году стихотворения Пастернака не появлялись в тече­
ние периода, когда Полонский был отстранен от редактирования. О настрое­
ниях Пастернака в это время говорит письмо М.Цветаевой к Л.О.Пастернаку
от 5 февраля 1928 года:
По его последним письмам вижу, что он очень одинок в своем труде. Похвалы
большинства ведь относятся к теме 1905 года, то есть нечто вроде похвальных лис­
тов за благонравие. Маяковский и Асеев? Не знаю последнего, но - люди не его
толка, не его воспитания, а главное - не его духа. Хотелось бы даже сказать - не
его века, ибо сам-то Борис - не 20-го! Нас с ним роднят наши общие германские
корни, где-то глубоко в детстве, ”0 Tannenbaum, о Tannenbaum” - и всё отсюда
разросшееся. И одинаковая одинокость.

63 О.М.Брик. ”3а политику!” - Новый Леф, 1927, № 1, стр. 20. Таким образом,
эту лефовскую характеристику АХРР’а Пастернак переадресует самому Лефу.
64 Об этом говорит фраза ’’Весь прошлый год...”.
65 Литературное Наследство. Том 70. Горький и советские писатели. Неизданная
переписка. М., 1963, стр. 354.
66 Архив А.М.Горького. Том X. М.Горький и советская печать. Кн. 2. М., 1965,
стр. 100.
67 См.: Г.К.Вставский. ”В.П.Полонский. Критико-биографический очерк”. Ураль­

ский гос. университет им. А.М.Горького. Филологический факультет. Сборник студен­
ческих работ. Вып. 1. Свердловск, 1968, стр. 43.
68 М.Цветаева. Неизданные письма. Париж, 1972, стр. 255-256.

83

К весне (начало апреля) 1928 г. относится встреча Пастернака и Маяков*
ского у Асеева, за которой последовало письмо Пастернака к Маяковскому
от 4 апреля и которая обозначила окончательный личный разрыв между обо­
ими поэтами. Разрыв этот произошел с почти годовым опозданием по срав­
нению с декларацией Пастернака о выходе из Лефа. До этого момента Пас­
тернак продолжал надеяться на уход Маяковского из группы - мы видели,
что в анкете Наши Современники уход Маяковского первым из ’’Лефа” счи­
тался самым естественным развитием событий. Весенняя встреча у Асеева,
состоявшаяся по инициативе Пастернака, должна была (по его замыслу) к
этой цели и привести. Но результат оказался иным: Маяковский и Асеев ос­
тались в ’’Лефе”, личные отношения Пастернака с Маяковским были прекра­
щены. Этот фон рисует более глубокую перспективу непосредственным при­
чинам разрыва, чем та, которая дана в пастернаковской Автобиографии
1956 года69, где мотивы разрыва сведены к истории ненапечатания в журна­
ле июльского заявления:
Я же окончательно отошел от него. Я порвал с Маяковским вот по какому по­
воду. Несмотря на мои заявления о выходе из состава сотрудников ’’Лефа” и о не­
принадлежности к их кругу, мое имя продолжали печатать в списке участников.
Я написал Маяковскому резкое письмо, которое должно было взорвать его (стр.
44).

Теперь, когда это пастернаковское письмо опубликовано В.А.Катаня­
ном70, не остается сомнений в том, что мемуарное свидетельство Пастернака
1956 года не только фактически неточно71, но и, по-видимому намеренно,
’’сужает” и ’’измельчает” действительные мотивы ссоры и вину за нее перела­
гает с Маяковского на самого мемуариста. Истинным поводом к ней следует
признать не обиду из-за ’’имени”, а категорический отказ Маяковского уйти
из ’’Лефа”. Только на фоне этого отказа эпизод с июльским письмом - сам
по себе не особенно существенный — вырастал до размеров бурного столкно­
вения: Пастернак должен был усмотреть полное тождество в акте ненапечата­
ния его заявления в журнале (то есть как бы попытке молчаливого ’’закре­
пощения”) и упрямой солидарности Маяковского с группой. Догадку о том,
что центром тяжести в апрельской ссоре был именно отказ Маяковского пор­
вать с ’’Лефом”, подтверждает и самый текст пастернаковского письма к Ма­
яковскому - в котором ничто не заставляет предполагать, что оно само или
что-нибудь в нем должно было ’’взорвать” Маяковского72, — и мемуарный

69 В ’’Охранной грамоте” этот эпизод обойден.
70 Russian Literature Triquarterly, 13 (1975) , р. 508.
71

Имя Пастернака исчезло из лефовских реестров и анонсов немедленно вслед за
июльским зявлением.
72

Наоборот, дверь была оставлена открытой: ’Подождем еще год”, - говорится
в письме.

84

комментарий В.А.Катаняна к этому документу: ”Но что хотел Пастернак,
противопоставляя себя обществу, которое окружало и притягивалось Мая­
ковским? Отвергнуть всех и не поссориться с одним Маяковским? Но веро­
ятно он и сам понимал, что такое быть не может, что тем самым он отталки­
вается и от Маяковского, и что так выбирать нельзя”73.
Итак, конфликт двух поэтов нельзя сводить к ’’уходу” Пастернака из
’’Лефа”, фактически произошедшему задолго до этого. Сущность разрыва в столкновении его ’’ухода” и ’’неухода” Маяковского. В этом смысле исто­
рически абсолютно неверной и искажающей реальную картину следует приз­
нать интерпретацию данного эпизода, выдвинутую лефовцами и поддержан­
ную в указанной публикации В.А.Катаняна, которая уверяет, что Пастернак
’’сбалансировал” в сторону Полонского74. Сколь близкой Пастернаку ни бы­
ла бы в условиях 1927—28 гг. литературно-общественная позиция Полонско­
го, остается бесспорным, что Полонский и Маяковский для Пастернака были
величинами несоизмеримыми — также как соизмеримыми в его глазах в два­
дцатые годы являлись Маяковский и Цветаева. ’’Лефовская” интерпретация
выглядит тем более абсурдной, что апрельская инициатива Пастернака про­
изошла в момент, когда Полонский был изгнан из Нового Мира и вопрос о
’’переходе” к нему, о ’’выгоде” и ’’конъюнктуре”75 терял какое бы то ни бы­
ло значение. Становится очевидной искренность пастернаковских ожиданий,
чтобы уход Маяковского из ’’Лефа” был первым, — ими объясняется вялая
реакция Пастернака на полузасекреченность его формального разрыва с груп­
пой. Тем более драматической должна была казаться Пастернаку ситуация,
когда раскол ’’Лефа” начался не с Маяковского. К тому же времени - весна
1928 г. — относится и уход из ’’Лефа” С.М.Эйзенштейна, новейший фильм
которого ’’Октябрь” подвергся жестокой критике Маяковского, причем Ма­
яковский в ней оказался ’’левее” ’’Лефа”76. Столкновение ’’Лефа” с Эйзен­
штейном образует прямую параллель ссоре Маяковского с Пастернаком.
За несколько дней до апрельской встречи с Маяковским Пастернак от­
правляет письмо Вс.Э.Мейерхольду — старому соратнику Маяковского по
левому искусству. Этот замечательный документ проливает свет на существо
спора Пастернака с ’’Лефом”. Характеристика Мейерхольда как новатора-ху-

73 Russian Literature Triquarterly, 13(1975), р. 508.
74 Там же, стр. 509.
75 См. письмо Пастернака к Маяковскому, там же, стр. 508.
76 См. об этом: П.В.Незнамов. ’’Маяковский в двадцатых годах”. Маяковский и
советская литература. Статьи, публикации, материалы и сообщения. М., 1964, стр. 273.
Ср.: С.Эйзенштейн. ’’Заметки о В.В.Маяковском”. В.Маяковский в воспоминаниях
современников. М., 1963, стр. 281-282. Ср. также: И.Газер. ”С.М. Эйзенштейн и В.В.Ма­
яковский (К вопросу о языках поэзии и кино) ”. В кн.: Quinquagenario. Сборник статей
молодых филологов к 50-летию проф. Ю.М.Лотмана. Тарту, 1972, стр. 174-201.

85

дожника строится здесь на последовательном противопоставлении сегодняш­
нему ’’Лефу”:
Вы поняли, как никто, что искусство в целом - это трагедия, с которой не дол­
жно быть трагедий и которая должна прокатываться по всему пути, предохранен­
ная от катастроф77. Но, естественно избежав ошибки некоторых быстро сгораю­
щих дарований, Вы не впали и в ходовую типическую ошибку дурно понятого мас­
терства. Вы не стали пленником переродившейся виртуозности, Вы не меблировали
своего дома одними огнетушителями, как, может быть, это случилось с Брюсовым
и теперь (как это ни странно при темпераменте Маяковского) повторяется с лефовцами. Ваш поезд действительно подхватывает и уносит, а не стоит на мертвой вестингаузовой точке отупелого формального навыка.78

По этому фрагменту можно реконструировать содержание пастернаков­
ских реплик в апрельском диалоге с Маяковским. Нетрудно заметить и пере­
кличку с ними в третьей части ’’Охранной грамоты”. Так, понимание искус­
ства как ’’трагедии” (с его ницшевскими импликациями) проводится и в
’’Охранной грамоте”, где о раннем Маяковском говорится: ’’Искусство назы­
валось трагедией. Так и следует ему называться” (273). С другой стороны,
это противопоставляется ’’мажорной” тональности, преобладавшей в творче­
стве Маяковского 20-х годов (поэма ’’Хорошо”). Метафора ’’огня” прелом­
ляется в символике ’’самородного огня” в портрете Маяковского, данном
в ’’Охранной грамоте”. Но самый большой вес в связи с антитезой Мейерхоль­
да ’’Лефу” и Маяковскому получает тема угрозы ’’катастроф”, подстерегаю­
щей художника, и необходимости ’’предохранения” от них:
И вдруг после вступительной полосы этой ненасытимой энергетики, с которой
всегда должно начинаться большое творческое дело, но которая потом почти у всех
либо кончается катастрофой, либо вырождается в пустую беспредметность, совер­
шенно неожиданно и к великому счастью оказывается, что Вы еще и бездонный
пластик, драматург не меньший, чем режиссер, и удивительный историк, и, что важ­
нее, историк живой и целеустремленный, то есть такой, который не может не лю­
бить родины и ее прошлого, потому что ежедневно в лице своего дела любит часть
ее живого будущего. А только такой футуризм, футуризм с родословной я и пони79
маю.

Оценка Мейерхольда как ’’пластика” совпадает со словами о ’’пушкин­
ской пластичности” (пастернаковская заметка 1927 г. о классиках) и, в свою
очередь, связана с интерпретацией искусства с точки зрения ’’сопротивления
материи”. В этой ’’пластичности” искусства Пастернак видел (как показыва-

77 Ср. о ’’красоте без катастроф” и о ’’правде сроков без отсрочки” во Вступленья
к ’’Спекторскому”.
78 Письмо Пастернака к Мейерхольду от 26 марта 1928 г. - В.Э.МейерхольД. Пере­
писка. 1896-1939. М., 1976, стр. 278.
79 Там же, стр. 279.

86

ет приведенная цитата из письма к Мейерхольду) спасение от угрозы с двух
сторон, ожидающей художника; в обоих случаях речь шла об опасности, не­
сомненно актуальной для Маяковского. ’’Пустой беспредметностью” пред­
ставлялась Пастернаку вся поэтическая продукция лефовского периода.
С другой стороны, в мемуарном портрете дореволюционного Маяковского,
содержащемся в ’’Охранной грамоте”, акцентирована угроза второго рода,
данная как ’’тематическое предписание” будущей ’’катастрофы”. По письму
Пастернака к Мейерхольду можно сделать заключение, что ’’пластичность”
и ’’любовь к истории” были для него разными аспектами одной - ’’охран­
ной” — функции искусства. (Между прочим, характеристика Маяковского
у Пастернака сближается здесь со знаменитой лекцией Чуковского 1920 го­
да, где также подчеркнута ’’катастрофичность” облика ведущего поэта рус­
ского футуризма:
Он поэт катастроф и конвульсий < ...> Как будто специально для него началась
война, а потом революция. Без войны и революции ему было никак невозможно.
Как же быть поэту катастроф - без катастроф?80 —

и доказывается отсутствие литературных ’’предков”: ’’Предков у него ника­
ких. Он сам предок и если чем силен, то потомками”81.) ’’Любовь к исто­
рии” здесь следует понимать в двояком аспекте — и как мотивировку пово­
рота к ’’исторической” тематике у Пастернака в 20-х годах, и как программ­
ную апелляцию к ’’классике” — в противовес отношению к ней ’’Лефа”. В ян­
варе 1927 года на диспуте о постановке ’’Ревизора” в театре Мейерхольда Ма­
яковский говорил: ’’..лужно ли ставить ’’Ревизора”? Наш ответ — лефовский ответ — конечно, отрицательный. ’’Ревизора” ставить не надо”82.
Таким образом, футуризм, совмещенный с историей, и выдвигается Пас­
тернаком в письме к Мейерхольду как ’’охрана” от опасностей, подстерегаю­
щих искусство. В этом контексте следует воспринимать реакцию Пастернака
на возвращение Горького из Италии83. В неоднократно выше цитированной
работе В. А.Катаняна присутствию и выступлению Пастернака на встрече Горь­
кого в редакции Красной Нови (9 июня 1928 года) придается несколько по­
дозрительный оттенок: ”Я попал на это собрание не совсем случайно и даже

80 К.Чуковский. ’’Ахматова и Маяковский”. Дом Искусств, 1921, № 1, стр. 32-33.
81 Там же, стр. 41. Ср. приведенные Н.И.Харджиевым материалы о полемике Горь­
кого с этим тезисом статьи Чуковского: Н.Харджиев. ’’Заметки о Маяковском”. Лите­
ратурное Наследство. Том 65. Новое о Маяковском. М., 1958, стр. 425-426; Н.Харджи­
ев, В.Тренин. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970, стр. 231-232.
82 Маяковский, XII, 308. Ср. с отзывом Пастернака о ’Тевизоре” у Мейерхольда
в этом же письме к нему Пастернака - В.Э.Мейерхольд. Переписка. 1896-1939. М.,
1976, стр. 277; ср. телеграмму Мейерхольда Маяковскому 4 мая 1928 года: ”От класси­
ков принуждают отказаться” - здесь же, стр. 283 и Маяковский, XIII, 340.
83 Горький вернулся в Советский Союз 28 мая 1928 года.

87

давал о нем отчет в Известиях. Думаю, не случайно там был и Борис Леони­
дович”84. Экзотичность присутствия Пастернака на этом собрании, по Ката­
няну, состояла в том, что сам Катанян, как и, по-видимому, другие совре­
менники, не знавшие в деталях обстоятельств отхода Пастернака от ’’Лефа”,
продолжали и летом 1928 г. считать Пастернака ”полу-лефовцем”, а лефовский статус подразумевал якобы неуместность приветствия Горького. Меж­
ду тем ссылка В. А.Катаняна на лефовские валентности в данном случае кри­
тики не выдерживает. Неправомерно видеть в самом по себе приветственном
обращении Пастернака к Горькому антилефовскую акцию: ведь незадолго
перед этим, уже после появления стихотворения Маяковского ’’Письмо пи­
сателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимо­
вичу Горькому”, паломничество в Сорренто совершил Н.Н.Асеев; при этом
обнародование своих бесед с Горьким Асеев использовал в целях литератур­
ной борьбы с противниками ’’Лефа”. Очерки Асеева и Шкловского, полные
явного пиэтета к Горькому, включены были в составленный И.А. Груздевым
юбилейный сборник, вышедший весной 1928 года85.
Но если самый факт появления Пастернака на редакционном собрании
Красной Нови никак не должен был возбуждать ’’лефовских” подозрений,
то в выступлении Пастернака В.А.Катанян совершенно точно уловил антиле­
фовскую направленность. Однако передает его В.А.Катанян в своем мему­
арном исследовании в нарочито карикатурном, расплывчатом и обессмыслен­
ном виде:
Помню, речь Пастернака удивила многих, вероятно и Горького. Слушали, недо­
умевая, с вопросительным выражением - где-то ты сядешь?.. Он на что-то жаловал­
ся, говорил о фарисействующем поколении86, диссонируя с всеобщей елейной бес­
содержательностью, упирая больше на ’’Вот приехал барин, барин нас рассудит”.
Сделав несколько замысловатых виражей над головами присутствующих, побы­
вав где-то очень далеко, вылетев в одно окно и влетев в другое, он все же призем­
лился на три точки.
Горький покашливал и покуривал <...>
Не знаю - правильно будет так сказать о многолюдном собрании на третьем
этаже редакции Красной Нови, но, во всяком случае, речь Пастернака была той
степени неотчетливости, которая давала полную возможность Горькому и другим
никак на нее не отозваться.
И когда через несколько дней на даче в Пушкине я рассказывал этот эпизод
Маяковскому, то и он промолчал. А что было говорить?..8

84 В. А.Катанян. ”О Маяковском и Пастернаке”. Russian Literature Triquarterly.
13(1975), р. 510.
85 Горький. Сборник статей и воспоминаний о Максиме Горьком. М.-Л., 1928.
86 Ср. стихотворение ’’Гамлет” из ’’Доктора Живаго”.
87 В. А.Катанян, цит. соч., стр. 510-511.

88

Более внятным выступление Пастернака оказывается в изложении дру­
гого современника:
Весьма интересным было выступление Б.Пастернака.
Он говорил о том, что ’’наболело”, очевидно, у многих писателей. По его сло­
вам, некоторые сомнительные друзья литературы стараются заставить читателя опе­
рировать только материалами послеоктябрьского периода истории.
- Почему-то, - говорит он, - предлагается это десятилетие только знать и пом­
нить писателям. Будто история началась только с Октября, будто революция не
звено истории. Нельзя литературе ограничиваться хотя бы и столь великим по сво­
ему значению отрывком времени.88

Это обращение Пастернака совершенно естественно вытекало из его
представления о Горьком как ’’единственном, по исключительности, истори­
ческом олицетворении”89. ”Я не знаю, что бы для меня осталось от револю­
ции и где была бы ее правда, если бы в русской истории не было бы Вас”, писал Пастернак Горькому90. Сопоставляя ”Жизнь Клима Самгина” с ’’Мити­
ной любовью” Бунина, Пастернак отдает безусловное предпочтение роману
Горького - и именно за ’’историзм”91. Вот почему с возвращением в СССР
Горького - писателя, в котором Пастернак видел живое олицетворение един­
ства национальной культуры, пересечения временных и пространственных
’’барьеров” внутри русской литературы и истории, — он связал надежды на
восстановление нормального климата литературной жизни.
Но Пастернака волнует не только вопрос о ’’генеалогии” послеоктябрь­
ской литературы. Судя по письму к Мейерхольду, актуальным для него пред­
ставляется более конкретный и интимный аспект - футуризм с генеалогией.
Интересно, что Пастернак в этот момент оказался в неожиданной перекличке
с проблематикой, занимавшей и ’’родоначальника” русского футуризма
Д.Д.Бурлюка, в 1929 году начертавшего генеалогическую таблицу русского
футуризма. Приводим этот ценный документ92 (см. стр. 90).
’’Футуристически-генеалогическая ” установка Пастернака определила за­
мысел ’’Охранной грамоты” и выдвижение в ней ’’детской” темы в сложной
перекличке с размышлениями о поколении и судьбе Маяковского, а также
парадоксальное приурочение Ахматовой и Мейерхольда в обращенных к ним

88 В. К. ”В редакции Красная Новь”. - Читатель и Писатель, 1928, № 24,16 июня,
стр. 4.
89 Письмо Пастернака к Горькому от 10 октября 1927 г. - Литературное Наслед­
ство. Том 70. Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М., 1963, стр. 297.
90 Там же.
91 Письмо от 23 ноября 1927. Там же, стр. 305-306.
92 Д.Д.Бурлюк. Фрагменты из воспоминаний футуриста. Проект таблицы генеало­
гии русского футуризма. - Рукописный отдел Института мировой литературы, ф. 92
(Д.Д.Бурлюк), оп. 1,№ 18.

89

90

Д.Бурлюк. Проект таблицы.

стихотворениях 1929 г. к первым дням сотворения мира. Она же была связа­
на с переработкой Пастернаком в 1927—28 годах собственных стихотворений
периода 1913-1916 годов и с подготовкой сборника ’’Поверх барьеров”
1929 г. Возвращение к старым стихотворениям совпало с отталкиванием от
’’лефовского” Маяковского — также как возникновение сборника ’’Поверх
барьеров” 1916 года изображается в ’’Охранной грамоте” (стр. 281) как со­
знательное отталкивание от совпадений со стилистической манерой Маяков­
ского. Возвращение вспять, к истокам собственного творчества, к своей ’’фу­
туристической” генеалогии было обратной стороной разрыва с друзьями по
’’Лефу”. Поэтому первый раздел книги 1929 года посвящен Асееву, а второй,
составленный из стихотворений сборника 1916 года, — Маяковскому.

91

ГЛАВА ПЯТАЯ

’’ПОВЕРХ БАРЬЕРОВ”

Сборник ’’Поверх барьеров”, объединивший старые и написанные в 20-е
годы стихи, ознаменовал собой возвращение Пастернака от эпоса к лирике.
Сдвиг этот произошел в условиях ’’нелирической” эпохи1: в Автобиографии
Пастернака 1956 года о последних годах жизни Маяковского говорится: ”не
стало поэзии, ничьей, ни его собственной, ни кого бы то ни было другого” (43).
Хронологически это совпало с началом работы над ’’Охранной грамотой”, од­
ной из целей которой был авторский комментарий к собственным лиричес­
ким произведениям. Принципиальное значение при этом получала переделка
старых текстов для издания 1929 года2.
А я закорпелся над переделкою первых своих книг (’’Близнеца” и ”Барье­
ров ’Э, - сообщал Пастернак О.Э.Мандельштаму, - их можно переиздать, но пере­
издавать в прежнем виде нет никакой возможности. Так это все небезусловно, так
рассчитано на общий поток времени (тех лет), на его симпатический подхват, на
его подгон и призвук! С ужасом вижу, что там, кроме голого и часто оголенного
до бессмыслицы движения темы, - ничего нет <...> И так как былое варварское
их движение, по уходе времени, отвращает своей бедностью, превращенной в холо­
стую претензию (чего в них не было), то я эти смешные двигатели разбираю до по­
следней гайки, а потом, отчаиваясь в осмысленности работы, собираю в непритяза­
тельный ворох почти недвижущихся, хрестоматийно-институтских документаций.
Летом кое-кому показывал, люди в ужасе от моих переделок. Я понимаю их и чув­
ствую почти им в тон. И однако ничего не могу поделать и продолжаю начатое.
В этом есть что-то роковое. Может быть, я развенчиваю себя, и отсюда такое упоен­
ное, ничего не слышащее упрямство.3

Странно, что этот переломный факт, отмеченный ’’упоенным упрямст­
вом”, не удостоился до сих пор специального изучения — ни с точки зрения
1 Ср.: И.Сергиевский. <Рец.:> ’’Борис Пастернак. Две книги. - Борис Пастернак.
Девятьсот пятый год". - Молодая Гвардия, 1928, № 2, стр. 199.
2 Напомним, что в начале 1922 года (еще до выхода ’’Сестры моей жизни”) изда­
тельство ’Центрифуга” намечало переиздание ’’Близнеца” и ’’Барьеров” - см. каталог
издательства в кн.: Сергей Бобров. Восстание мизантропов. М., Ц.Ф.Г., 1922, стр. 163164; см. также: Накануне (Берлин). Литературное приложение. 1922, № 5, 28 мая,
стр. 5, ’’Хроника”. Издание старых книг Пастернака тогда же объявило и издательство
МАФ.
3 Письмо от 24 сентября 1928 г. Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 162. Вест­

ник Русского Студенческого Христианского Движения, 104-105 (1972), стр. 240-241.

92

биографии Пастернака, ни с точки зрения его поэтической системы, - хотя
’’двойное”, ’’дублирующее” построение пастернаковского творчества броса­
лось в глаза и — на материале двух стихотворений, - ’’Венеция” и ’’Мар­
бург”, - подвергалось описанию4. Только в ценной работе Е.В.Пастернак,
сделавшей детальное сличение сборника ’’Близнец в тучах” со стадиями рабо­
ты над соответствующим ему разделом ’’Начальная пора” в книге 1929 года,
предложена общая концепция о направленности авторского замысла в ходе
переработки старых стихотворений5.
Наш подход к этому этапу творчества Пастернака отличается от исследо­
вания Е.В.Пастернак 1970 года и по углу зрения, и по кругу привлекаемого
материала, и по выводам, которые напрашиваются в результате этих измене­
ний. В отличие от Е.В.Пастернак, нам кажется целесообразным рассматри­
вать переделки 1928 года не в свете эстетических позиций, выработанных или
сформулированных поэтом в последние десятилетия его жизни, а как само­
стоятельное поэтическое явление, отмеченное специфическими структурны­
ми свойствами. С этой точки зрения, истолкование переделок 1928 года как
прямого соответствия или эмбрионального предвосхищения эстетических де­
клараций 1950-х годов (как бы сильно они внешне ни сходствовали с вы­
шеприведенным письмом Мандельштаму 1928 г., например) сместило бы ре­
альную историческую перспективу. Неправомерным — или, вернее, не пол­
ностью объясняющим — представляется нам и подход, согласно которому
движение этих текстов мотивировалось бы стремлением автора к их ’’улуч­
шению”. Содержание письма к Мандельштаму позволяет с равным правом
допустить в этих переработках и улучшение, и порчу - отсюда ’’люди в ужа­
се” от них6. Но, отвлекаясь от авторских намерений или исследовательских
догадок о них, необходимо и в самом факте ’’возвращения” к первым кни­
гам и в работе над отдельными кусками текстов видеть игру на равноправно­
сти появившихся в разное время вариантов, на равноправности вариаций
темы: ’’голая” тема Пастернака возмущает, и именно поэтому нужна игра на
вариациях ее. Вариативность как фундаментальная особенность пастернаков­
ской поэтики демонстративно усиливается в конце 1920-х годов. Сборник
4 N.TomaSevskij. “Boris Pasternak (Ritratto letterario)”, Istituto Universitario Orienta­
le. Annali. Sezione slava. XI. Napoli, 1968, pp. 40-41 ; доклад О.Раевской-Хьюз на Пастер­
наковском симпозиуме 1975 г. был посвящен сопоставлению двух редакций “Марбур­
га”. См.: Ольга Хьюз. “Стихотворение Марбург и тема второго рождения. Наблюдения
над разными редакциями стихотворения Марбург". Boris Pasternak. 1890-1960. Colloque
de Cerisy-la-Salle (11-14 septembre 1975). Paris, 1979, pp. 289-301.
5 “Работа Бориса Пастернака над циклом Начальная пора" (Публикация Е.В.Пас­
тернак) . Русское и зарубежное языкознание. Вып. 4. Алма-Ата, 1970, стр. 121-141. Не­
сколько слов переделкам старых стихов уделено в статье В.В.^ренинаи Н.И.Харджиева
“О Борисе Пастернаке“, в сб.: Boris Pasternak. Essays. Ed. by N.A.Nilsson. Stockholm, 1976,
pp. 22-23, и в обзоре ИЛоступальского “Поэзия“ (Альманах, № 1, Л., 1930, стр. 98).
6 Надо думать, что это были близкие друзья - К.Г.Локс, Я.3.Черняк, А.Л.Штих.

93

1929 г. функционально ’’отождествляет” два разных лирических периода
творчества Пастернака - предреволюционный и конца 20-х годов, в нем сня­
ты ’’барьеры” между ’’старым” и ’’новым” в пастернаковском творчестве.
Какой же характер носит переделка старых вещей? Во-первых, надо при­
нять во внимание, что эта переделка носит двойной характер — перерабатыва­
ются тексты, относящиеся к разным периодам дореволюционного Пастерна­
ка, входившие в разные его сборники - вышедшие в 1913 и 1916 году.
В ’’Охранной грамоте” Пастернак счел нужным это различие подчеркнуть, —
когда он говорит о том, как родилась ’’неромантическая” поэтика ’’Поверх
барьеров”; мемуарный этот рассказ нельзя истолковать в духе противопо­
ставления книги 1916 года только Маяковскому — она противопоставляется
и предшествовавшему, первому этапу пастернаковского творчества. Отсюда
возникает вопрос — идентичные ли принципы лежат в основе переделок тек­
стов 1913 и 1916 гг. Вопрос этот существенен еще и потому, что сборники
1913 и 1916 гг. оставались абсолютно неизвестными читателю двадцатых го­
дов. В статье ’’Световой ливень” (1922) Цветаева говорит о ’’Сестре моей
жизни” как о первой книге поэта7. С ’’Поверх барьеров” 1916 г. Цветаева
впервые ознакомилась только в 1926 году, когда Пастернак — в разгаре
тройственного эпистолярного романа с Цветаевой и Рильке - послал ей свою
старую книгу вместе с ’’Лейтенантом Шмидтом”8. Даже в 30-е годы, когда
Цветаева пишет статью о Маяковском и Пастернаке, ’’Близнец в тучах” оста­
ется ей неизвестным, а ’’Поверх барьеров” она датирует ошибочно (под влия­
нием сборника 1929 года): ”А за плечами Пастернака было уже три полу­
станка (начиная с последнего) : 1917 г. ’’Сестра моя Жизнь” (изданная толь­
ко в 1922 г.), 1913 г. — ’’Поверх Барьеров” — и первая, самая ранняя, кото­
рой даже я, пишущий, не знаю имени. Чего же спрашивать с остальных?”9
В то время как Маяковский на протяжении 20-х годов более или менее регу­
лярно перепечатывает старые свои вещи, обнародование прежних поэтиче­
ских произведений у Пастернака происходит внезапно. Ясно, что ’’передел­
ка” их призвана была не ’’скрыть”, а наоборот - открыть их современному
читателю, и уже в силу этого перенесение патетических авторских формули­
ровок 1956 года типа ”Я не люблю своего стиля до 1940 года”, с проклами­
рованием стилистической ’’простоты”, элементарности, отказа от манерно­
сти, - на поэтические эксперименты 20-х годов представляется нам неоправ­
данным.

7 ”Да, господа, это его первая книга (1917 г.)...” - М.Цветаева. Проза. Н.-Й.,
1953, стр. 353.
8 См. письмо М.Цветаевой к Б.Пастернаку от 21 июня 1926 года. - Марина Цвета­
ева. Неизданные писъма. Париж, 1972, стр. 304.
9 ’’Эпос и лирика современной России. Владимир Маяковский и Борис Пастер­
нак”. Цит. по изд.: М.Цветаева. Несобранные произведения. München, 1971, стр. 640641.

94

И здесь обнаруживается парадоксальная особенность работы Пастернака
над старыми текстами. Стихотворные варианты 1928 г. значительно ’’труд­
нее” для читательской расшифровки, чем первоначальные тексты 1913 года.
Можно ли ’’понять” стихотворение ’’Сегодня с первым светом встанут”, не
догадываясь о первоначальном тексте ’’Вчера, как бога статуэтка”10? И мож­
но ли утверждать, что текст этот был ’’упрощен” в ходе переработки? Мы по­
лагаем, что стихи 1913 г. Пастернаком были последовательно затруднены,
причем затруднены с непосредственной ориентацией и переадресовкой читате­
ля на ’’образец”, на исходный текст: именно там находится ’’ключ” к ним.
Полная расшифровка ’’Начальной поры” в книге 1929 года невозможна без
обращения к ’’Близнецу в тучах” — таков смысл ’’исторической” апелляции
автора. Это значит, что отсутствующие в издании 1929 года, замененные, ’’от­
брошенные”, ’’отвергнутые” тексты и фрагменты текстов продолжают, по
авторскому замыслу, участвовать в новых вариантах. Старые стихи не деза­
вуированы - наоборот, приобретают более ’’эзотерический” характер.
Обращает на себя внимание и другая сторона. Ранние стихотворения Пас­
тернака ославлены за ’’непонятность” — и, в частности поэтому, специально­
му разбору в ’’исконном” их виде, как правило, не подвергались11. Здесь
явно действует гипноз позднейшей ’’авторской” рекомендации. Но авторская
позиция — ’’лукава”. Пастернак именно в это время формулирует ’’обман”
читателя и ’’заказчика” как основную черту искусства. Новые редакции по­
строены на осознанном стремлении ’’запутать” читателя; старые тексты не
выкорчеваны — они включены в новые и образуют их ’’подтекстовый” этаж.
Сделано это с двойной целью — распутать ’’загадки” старого текста и запутать
его снова. Как говорила Цветаева в статье о Маяковском и Пастернаке, ’’ли­
рика темное — уясняет, явное же — скрывает”12. Вообще, с точки зрения
1913-1914 года, характеристики ’’ясности” и ’’темноты” в равной мере при­
ложимы и неприменимы к первому сборнику — так, в предисловии к этой
книге Н.Асеев восклицал: ’’Довольно глухих бормотаний, ясные говорит он
слова!”13; рецензия Мариэтты Шагинян (участвовавшей в ’’Мусагете”) цели­
ком посвящена доказательству тезиса о торжестве бессмыслицы в пастерна­
ковских стихах14, а другой рецензент, Вадим Шершеневич, порицает автора
не за ’’темноту”, а за лексическую какофонию15.
10 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, М., 1965, стр. 578-579.
11 Яркое исключение составляет работа И.П.Смирнова ’’Причинно-следственные
структуры поэтических произведений”, в сб.: Исследования по поэтике и стилистике.
Л., 1972.
12
М.И.Цветаева. Несобранные произведения, стр. 653.
13 В кн.: Борис Пастернак. Близнец в тучах. М., 1914, стр. 3.
Мариэтта Шагинян. <Рец.:> ’’Близнец в тучах. Стихи Бориса Пастернака. К-ство
’’Лирика”. - Газ. Приазовский Край (Ростов-на-Дону), 1914, № 196, 28 июля, стр. 4.
15 Вадим Шершеневич. <Рец.:> ’’Борис Пастернак. Близнец в тучах. Стихи. М.,
1914”. - Свободный Журнал, 1914, ноябрь, стр. 134-135. Ср. в обзоре С.П.Боброва:

95

Центральная тема сборника 1929 года - ’’переход искусства в жизнь и
жизни в искусство” — сближает его с ’’Охранной грамотой” и общей ”автобиографизацией”16 пастернаковского творчества в этот момент. Этим обус­
ловлено введение ’’исторической” проблематики в старые тексты. Так, ситу­
ация стихотворения ’’Эдем” — поэт в раю — решается в обеих редакциях со­
вершенно различным образом. В 1913 г. она подана в нарочито легендарном,
’’небывалом” антураже:
Горит немыслимый Эдем
В янтарных днях вина,
И небывалым бытием
Точатся времена.

Фабула ’’Эдема” - отрыв ’’Адама” от земли — один из лейтмотивов ’’Близне­
ца в тучах”17, один из устойчивых у раннего Пастернака символов поэтиче­
ского творчества. Поэтому характеристика поэта в ’’Эдеме” 1913 г. дается в
терминах рубежа рая, земли — и ’’тайны первых дней”. В варианте 1928 г.
’’тайна первых дней” переводится в новый план. Если раньше точка зрения
автора была совмещена с Адамом внутри доисторического рая, то в 1928 г.
поэт оказывается ’’пришлецом”, а ’’отрыв от земли” замещается ’’ростом
леса”. Вместо ’’доисторического” и ’’небывалого” Эдем изображается ’’воз­
никающим”, ’’появляющимся” — причем возникает как лес (’’взовьет свой
ствольный строй”). В полном соответствии с ’’историческими” лирическими
текстами Пастернака 1926—1928 гг. ’’лес” здесь объявляется олицетворением
исторической жизни:
Я историческим лицом
Вошел в семью лесин.

Итак, редакция 1928 г. не ’’улучшает”, не упрощает и не уточняет первый
вариант, а формулирует принципиально новую позицию в отношении его18.
Это заставляет нас ввести ’’динамический” момент в истолкование взаимно
’’дублирующих” текстов, даже если изменения затрагивают не общую кон­
цепцию стихотворения, а отдельные детали. В обеих редакциях стихотворе-

’ Прекрасная книга Пастернака прошла совершенно незамеченной ”. - Сергей Бобров.
’’Русская поэзия в 1914 году”, Современник, 1915, № 1 (январь), стр. 225.
16 То, что Пастернак называл ’’усиленным автобиографизмом”.
17 См. мотив отрыва от земли в ’’Лирическом просторе”, первой ’’Венеции”,
”Я рос. Меня, как Ганимеда...”
18 Подтверждением этого является и то, что Пастернак отказался исправить кусок,
подвергшийся критике в 1914 г.: в рецензии М.Шагинян высмеивалось начало стихотво­
рения - ’Когда за лиры лабиринт поэты взор вперят". (Для Пастернака глагол этот ну­
жен был для ’’этимологической” игры с ”перо” - ср. в стих. ’’Брюсову”: ”мы на перья
разодрали крылья”).

96

ния ’’Как бронзовой золой жаровень” сохранен мотив ’’перехода в неслыхан­
ную веру”19, зато замечательна здесь переделка, по ориентации совпадающая
с ’’негативными” отзывами в ’’Охранной грамоте” о ’’романтизме” и ’’сверх­
человеке”:
1913

Где ты над всем, как помост свайный
И даже небо - под тобой.

1928
Где сад висит постройкой свайной
И держит небо пред собой.

Со смысловой системой конца 20-х годов связана и переделка ’’Пиршеств”
1913 года. В редакции 1913 г., как и в ’’Эдеме”, акцентирована была ”небывалость” — этим атрибутом наделялись не только ’’здравицы”, но и персона­
жи. В тексте же 1928 г. он оставлен только за ’’здравицами”. ’’Фабула” стихо­
творения 1913 г. значительно яснее, чем в переделанном варианте, где фа­
бульный мотив о рассвете, превращающем ’’горячую струю” измен, вечеров,
ночей, людных сборищ в груду тубероз-разочарований-стихов представлен в
гораздо более фрагментарном виде. Зато в 1928 г. введены два новых моти­
ва — о присутствии ’’наследственности и смерти” на трапезах, во-первых, и
о поэтах как ’’исчадьях ада”, во-вторых. Последняя формулировка дана не
прямо, а косвенно в первой и второй строках второй строфы (где по сосед­
ству поставлены "исчадья мастерских” и ’’надежный кусок”20). И ранний,
и второй варианты этого текста находятся в перекличке с посвященными
Пастернаку ’’Терцинами другу” Асеева, появившимися одновременно с
’’Близнецом в тучах”21; полемическое усиление ’’адских валентностей” по­
этического творчества в тексте 1928 года отвечало на ’’мажорные” прогнозы
ближайшего друга Пастернака по ’’Лирике”.
В качестве иллюстрации тезиса об осложнении первоначального текста
может служить работа над стихотворением ’’Зимняя ночь”22. В новом вари­
анте абсолютно не ясна функция мотивов: ’’наглухо портьеру”, ’’никого не
ждут”; непонятно, о какой ’’памяти” идет речь. Все это разъясняет первона­
чальный текст, с его фабульными мотивами молниеносной ’’встречи” и ’’ши­
роты разлуки”. Более ясна в 1913 г. и тема ’’погребения”, сливающая в себе

19 Но в 1928 г. он приобрел статус одного из фундаментальных положений пастер­
наковской поэтической системы - см. ’’Охранную грамоту”, где тема перехода обыгра­
на в различных аспектах, а ’’любовь” трактуется как ’’переход в новую веру”.
20 Ср. в ’’Высокой болезни” 1924 года:
Благими намереньями вымощен ад.
Установился взгляд,
Что если вымостить ими стихи Простятся все грехи.

21 Николай Асеев. Ночная флейта. М., 1914, стр. 26.
22 В переработанном виде впервые - Новый Мир, 1928, №11, стр. 21.

97

мотивы ’’смерти”, ’’взгляда” и ”ока” и синонимически сближенная с темой
”сна” мальчика. В этом тексте 1913 г. ’’мальчик” - несомненно, ’’прежний”
(’’былой”) двойник автора (ср.: ’’Далеко не тот, которого вы знали”). В ре­
дакции же 1928 г. ’’двойник” элиминирован, хотя ’’мальчик” — остался и
повлек за собой тему ’’учителя-гувернера” и ’’ученика”23. Более мотивиро­
ванным, чем в 1928 г., является в 1913 г. и ’’филин”, где он суммировал раз­
розненные мотивы сна, зрячести и ’’пернатых” (незрячих) свеч. Столь же мо­
тивированным был и его эпитет - дымногрудый, составленный из элементов
’’светильни” и ’’пепел” (т. е. ’’дымногрудый” можно интерпретировать и как
’’груда пепла”).
То, что превращение данного текста в более ’’загадочный” было резуль­
татом преднамеренной авторской установки, — вытекает из зафиксирован­
ных в экземпляре А.Л.Штиха вариантов24. В центре ’’фабулы” варианта 1913
года — идентификация или неидентификация авторского ”я” и ”я” мальчика:
Спи же, спи же, мальчик, и во сне уверуй,
Что с тобой, былым, я, нынешний, - одно.25

При работе в 1928 году Пастернак собирался остановиться на ’’расшифровы­
вающем” моменте:
Первая любовь, уверься и уверуй,
В то, что с тем, былым, я, нынешний, одно.26

Но в ’’окончательном” варианте предпочтение отдается столь же ’’обобщаю­
щей”, сколько и ’’затемняющей” фабульный ключ формуле:
Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй
И уверь меня, что я с тобой - одно27,

где микромотив ’’роста” отсылает к одному из центральных лейтмотивов
’Начальной поры”, а термин ’’память” влечет за собой и (отсутствовавшее
прежде) заглавие — Зимняя ночь23, и общую локализацию текста 1928 г.
зимой. Именно в это время у Пастернака возникает регулярная идентифика­
ция ’’зимы” с памятью и древностью (ср. вьюгу в ’’Высокой болезни”).
Содержание этого стихотворения раскрыто в неопубликованных мемуа­
рах К.Г.Локса: как рассказывает мемуарист, оно связано с попыткой адре23 Одновременно эта тема разработана в ’’нелирических” текстах - в ’’Спекторском”, в ”Повести” и в ’’Охранной грамоте”.
24
Опубликованы Е.В.Пастернак. См.: ’’Работа Бориса Пастернака над циклом
Начальная пора”, Русское и зарубежное языкознание. Вып. 4. Алма-Ата, 1970.
25 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 584.
26 ’Табота Бориса Пастернака над циклом Начальная пора”, стр. 136-137.
27 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, стр. 73.
28 Оно заменило собой посвящение ”И. В.”.

98

сата посвящения (И.В.) ’’поправить” ситуацию, описанную в марбургских
главах ’’Охранной грамоты”. Поэтому ясно, что возвращение к стихотворе­
нию 1913 г. — в том же русле, что и начало работы над автобиографией.
В группу стихотворений, объединяемых темой ’’прощания с детством”,
входит стихотворение ’’Сегодня с первым светом встанут”. Как и в случае
с ’’Зимней ночью”, ключ к нему находится в ’’Близнеце в тучах” - где и эпи­
граф из Сафо, и слова ’’нагой ребенок был разбит” разъясняют слова ’’детьми
уснувшие вчера” и в раннем, и в позднем вариантах29. ”Ветхий дождь” 1913
года трансформирован в (старьевщиков-)’’татар” в тексте 1928 года. И с
’’Зимней ночью”, и с ’’Сегодня с первым светом” пересекается стихотворение
’’Зима”, как в редакции 1913 г., так и в переделанном виде. Замечательно,
что это усиление ’’циклических” валентностей 1928 года означает отсечение
циклических валентностей 1913 г.: из ’’Зимы” выбрасываются последние три
строфы, описывавшие ’’бледного близнеца, вырывающегося на свободу” и
перекликавшиеся с другими изгнанными из сборника 1929 года ’’близнечными” текстами первой книги (’’Близнец”, ’’Близнец на корме”, ’’Сердца и
спутники”). Итак, при неожиданности поворота в 1928 г. к первой книге,
это не было ’’повторением пройденного”, механическим пересказом старых
текстов. Старые тексты вычеркиваются не обязательно в силу того, что они
плохи или не поддаются переделке, а потому, что в контексте 1928 г. не обра­
зуют ’’цикла” и не смогли бы участвовать в компановке книги наряду с про­
изведениями 20-х годов. И все же главное в этой работе - то, что новые темы
могут быть введены на старом материале — подобно тому как, по концепции
Автобиографии 1956 года, ’’новое слово” нечаянно произносится на старом
языке.
Вопреки распространенному взгляду, ’’отрицание” начальных периодов
своего творческого пути, не было и не могло быть абсолютным даже у позд­
него Пастернака. Знаменитый пассаж ”Я не люблю своего стиля до 1940 года,
отрицаю половину Маяковского, не всё мне нравится у Есенина” и т. д. вклю­
чен в Автобиографию 1956 года с двойной сюжетной мотивировкой: во-пер­
вых, он нужен для эпизода об исчезнувших произведениях Пастернака, а вовторых, он ’’легитимизирует” тему ’’смещения”, изменения прошлого, подго­
тавливая рассказ об отношениях автора с Маяковским. Неслучайно в тот же
кусок вставлено упоминание о книге Ахматовой — скрытая отсылка к про­
тивоположной (чем в Автобиографии) концепции истории и памяти в акме­
изме. В ’’возвращении к истории” (или ’’восхищенном воспроизведении” ее)
у Пастернака в конце 20-х годов акцентировалась и вторая сторона — ’’от­
скок в сторону” (не просто ’’родословная”, а родословная футуризма). Пас­
саж о ’’старых текстах” и утрате их связан в Автобиографии 1956 года с рас-

29

. Ср. в варианте 1913 г. дополнительные эротические аксессуары (’’окровавлен­
ный миг”, ’’озноб девственных оружий”) .

99

сказом об исчезновении цветаевских писем и образует с ним единую ’’прит­
чу”: то, что ты пытаешься сохранить более всего — бесследнее всего и исче­
зает. Поэтому игнорировать двойной, амбивалентный характер отношения
к собственному прошлому у Пастернака на разных этапах его творчества —
значит недооценивать всю сложность его поэтической системы и ее постоян­
ной игры на столкновении ’’наличного” времени и ’’отсутствующего” (в тер­
минах ’’Охранной грамоты”).
Менее радикальный характер носила работа над сборником 1916 года;
здесь ббльшим был удельный вес точной перепечатки прежних стихотворе­
ний и не было установки на сгущение ’’эзотеричности”. Но и здесь изменения,
вносимые в 1928 году, призваны подчеркнуть ’’диалогическую” перекличку
с пастернаковской поэзией конца 20-х годов. При этом между новым вариан­
том и старым прототипом могут возникнуть резкие противоречия. Пример
этому дает первое стихотворение раздела ’’Поверх барьеров” (и книги
1916 г.) - ’’Двор”. В обоих вариантах тот же круг персонажей: двор—авторветер—люди, заточенные в городе. В обоих случаях пейзаж строится на дина­
мизации отношения между ’’городом” и ’’загородом”, и ’’пограничные” реа­
лии присвоены одновременно ’’двору” и ’’ветру”, пересекающему простран­
ственные границы. Каждый из обоих текстов распадается на две части, первая
из коих представляет собой реплику автора, обращенную к двору, а вторая —
цитату из ’’объявления” ветра, вербующего читателей в некий другой, ’’внеш­
ний” мир. Атрибуты ’’тамошнего” мира - это гипертрофированные, доведен­
ные до предела атрибуты самого ’’ветра”. Авторская точка зрения приуроче­
на как бы к ’’ветру” и заключена между обоими противопоставленными ми­
рами. Название ’’Двор” в 1928 г. заменило прежнее название ’’Посвященье”
(которое в сборнике 1916 г. было функционально родственным посвящению
Лермонтову ’’Сестры моей жизни”). Почему же оно было заменено в книге
1929 года? Надо полагать, что связано это было с акцентировкой мотива ’’го­
рода” у Пастернака в конце двадцатых годов, его глубоко амбивалентной
разработкой в лирике и в ’’Охранной грамоте” (первая часть) в это время,
а также в связи с приданием ’’двору” промежуточных, пограничных значений
между городом и загородом (в их пастернаковской трактовке). Тем самым,
заглавие первого стихотворения раздела сразу вводило в центр проблемати­
ки цикла и смещало ’’урбанистический” мир Маяковского (ему посвящен
второй раздел книги) на ’’границу” — облюбованную Пастернаком. Вдобавок
возникала перекличка с частью стихотворного романа ’’Спекторский” (соот­
ветствующей 6 и 7 главам книжного издания), появившейся в июле 1928 го­
да под заголовком ’’Двор”, — в этом куске в роман впервые вводилась тема
стихотворства30. Как уже отмечалось выше (в связи с ’’Зимней ночью”), од­
ним из лейтмотивов Пастернака в 20-е годы стало отождествление ’’зимы” и

30 См. главу VII настоящей книги.

100

’’истории”. В соответствии с этим во ’’Дворе” 1928 года, по сравнению с
1916 г., происходит более резкое ’’переодевание” пейзажа в аксессуары ’’та­
таро-монгольского ига”31. ’’Историзирующая” эта тенденция заставляет из­
гнать из стихотворения 1916 г. фразу о замерзшем кучере как переросшем
годы. Радикально изменяется в стихотворении 1928 г. содержание реплики
’’ветра” — из нее устранен призыв о ’’сочувствии” к ’’департаменту голи”
(т. е. миру поэтов); это позволяет предполагать больший трагический под­
текст по сравнению с первым вариантом.
’’Двор” начинает собой серию стихотворений раздела, группирующихся
вокруг ’’зимней” темы. Мотив ’’вьюги” связывает это стихотворение с ’’Дур­
ным сном” и ’’Возможностью”, а мотив ”сна”, в свою очередь, скрепляет
между собой эти два последних — несмотря на внешнюю ’’историческую ” не­
совместимость их тематики. ’’Дурной сон” разобран в недавней статье Д.М.Се­
гала32. Что касается ’’Возможности” — одного из самых ’’загадочных” тек­
стов Пастернака, то оно интересно тем, что впервые в пастернаковском твор­
честве вводит тему Пушкина. Пушкин при этом введен как ’’оживающий па­
мятник” — ср. ’’Юбилейное” Маяковского (1924) и работу Р.О.Якобсона о
статуе в творчестве Пушкина33. В сборник 1929 г. ’’Возможность” вошла
после ”Тем и Варьяций” и после разговоров 20-х годов о ’’пушкинианстве”
Пастернака. Текст 1929 г. практически не вносил изменений в первоначаль­
ный вариант, но изменил заглавие — вместо ’’Фантазм” 1916 г., чем, по суще­
ству, резко трансформирована была центральная идея: в 1916 г. подчеркива­
лась ирреальность дуэли, в 1928 — возможность нового бессмертия. В основе
’’фабулы” — романические коллизии между ’’памятником”, улицей (Твер­
ская) и ’’каким-то из новых” (памятников). Описаны эти коллизии в наро­
чито ’’запутанном” виде — потому, во-первых, что их ’’нереализация” проеци­
руется на дуэль как их ’’следствие”, а во-вторых, потому, что здесь смешаны
друг с другом ’’исторический” и ’’современный” планы. Недоговоренность
’’фабулы” отражается и в игре на ’’фрагментарности” пейзажа; причем каж­
дый из его компонентов наделяется множественными значениями. Так, ’’щи­
ты мешают спать” складываются из ’’ступенчатых” семантических сдвигов —
во-первых, под щитами подразумеваются вывески; их ’’вынесли” — чтобы
они не мешали снам (здесь, очевидно, сталкиваются значения ’’реальности”
вывесок и ’’ирреальности” снов) — ’’Улица из снов ведь”; в свою очередь,
”сны” здесь — явный синоним ’’снежинок”; отсутствие ’’щитов” (вывесок)

31 Ср. появление старьевщиков-татар в ’’Сегодня с первым светом встанут” в
1928 г. В свою очередь, "историческая” тема ”ига” пересекается и со вставкой 1928 года
в "Высокую болезнь” - с ее знаменитой концовкой о гении, который мстит ’’гнетом” за
свой уход.
32
Д.Сегал. ’Заметки о сюжетности в лирической поэзии Пастернака”. Slavica Hierosolymitana, vol. Ill (1978), стр. 299-300.
33 Roman Jakobson. Pupkin and His Sculptural Myth. The Hague-Paris, 1975.

101

подводит к мотиву ’’беззащитности” города перед лицом грозных ’’возмож­
ностей”. Упоминание ’’суконщиков” во второй строфе принадлежит к описа­
нию ’’метели” — по ассоциации снега и белого полотна; но одновременно оно
отсылает к Полотняному заводу — фамильному имению Гончаровых. С.Я. по-видимому, просто ’’иконическое” выражение стандартного текста вывес­
ки (Сыновья; илиС^) — ’’дефектность” этого текста призвана показать, как
метель заносит (или, по словам стихотворения, ’’выносит”) вывески. Можно
предположить, что в этом стихотворении тема ’’исторической” дуэли скреще­
на с намеками на ’’современную” Наталью Сергеевну Гончарову - художни­
цу, близкую к ’’Центрифуге”, участвовавшую в ее изданиях. Ей посвящено
стихотворение Н.Н.Асеева ’’Фантасмагория” в его книге ’’Ночная флейта”
(1914). Она была воспитанницей Московского училища живописи, ваяния и
зодчества, и в стихотворение Пастернака, возможно, вошли детали какогонибудь из ее холстов (большая персональная ее выставка состоялась в 1913
году в московском Литературно-художественном кружке) 34. Если это пред­
положение верно, то получает объяснение ’’дублирование” Гончаровой в кон­
це стихотворения (”И во-вторых, и в-третьих, она из Гончаровых, их общая
знакомая”)35.
Мы не будем здесь разбирать другие стихотворения раздела ’’Поверх
барьеров” - он заслуживает специального анализа и притом рассмотрения
как целостный единый текст36. Остановимся только на представляющихся
нам особенно ’’трудными” для интерпретации. К числу таковых, несомненно,
относится ’’Баллада” (’’Бывает, курьером на борзом”). Здесь переделка
1928 г. приводила к радикальному изменению первоначальной концепции
произведения. Центральный мотив исходного текста — рождение ’’новости”
в ночной тиши — связан с общим кругом пастернаковских текстов о поэти­
ческом творчестве. Он проведен в виде цепи мотивов-двойников: мотива
пощечины или заушины37; сообщение о’’балладе”; ’’герольд”, сообщающий
неслыханную новость, и выслушивающий его ’’граф”38. В сущности, между
этим первоначальным текстом и ’’Балладой” 1928 г. ничего общего нет, кро­
ме зачина, но именно он и формулирует в обоих случаях общее содержание

34

Известно, что на живописный стиль Н. С. Гончаров ой сильнейшее влияние оказа­
ли художественные особенности городских вывесок начала века.
35 Дом Гончаровой находился на Тверской. Ср. позднейший очерк о ней М.Цветае­
вой в Воле России, 1929, №№5-9.
36 Ср.: Т.Фроловская. ’Некоторые наблюдения над образной системой стихотвор­
ного цикла Б.Пастернака Поверх барьеров". - Казахский университет им, С.М.Кирова.
Студенческие научные работы. Сборник статей. Вып. 1 (часть 2) . Филология. Искусство.
Алма-Ата, 1968, стр. 29-48.
37
Ср. во второй части ’’Охранной грамоты” о пощечине человечеству.
38 Ср. ’’графство чопорного сна” в первоначальном варианте (1913) ’’Пиров”, где,

кстати, слово графство введено по парономастической связи с ’’графином”.

102

’’Баллады” — неслыханная новость, которую приносит с собой ’’поэт или про­
сто глашатай”. Дихотомия ’’поэта” и ’’глашатая” скрывает конкретные лите­
ратурные намеки, восходящие к проблематике футуристического периода.
”Петербургским глашатаем” именовалась издательская антреприза петер­
бургских эго-футуристов; ’’глашатай” было устойчивым автообозначением
Маяковского:
Ая
на земле
один
глашатай грядущих правд
(’’Война и мир”, I, 212);

Солнце!
Что ж,
своего
глашатая
так и забудешь разве?
(’Человек”, I, 246);

ср. в работе М.Зощенко 1920 г. о Маяковском: ”Он вдохновенный - не поэт,
а глашатай. Он вдохновенный для улицы и народной толпы...”39; ср. также
о Маяковском в статье Цветаевой ’’Эпос и лирика современной России”: ’’гла­
шатай одного класса”40.
Интерпретация ’’Баллады” в том виде, в каком она помещена в сборни­
ке 1929 г., затруднена двумя ее особенностями. Во-первых, текст этот конта­
минирует три в разное время написанных куска: 1) заново отредактирован­
ный зачин 1916 г.; 2) центральный фрагмент — от слов ’’Впустите, мне надо
видеть графа” до слов ”Тонули крушенья шаги и слова”, напечатанный впер­
вые в Новом Мире, 1929, № 1 и несущий основную нагрузку по смещению
тематики прежнего варианта; 3) новая концовка (о ’’сердце”) - добавлен­
ная при публикации ’’Баллады” в книге 1929 г. Три эти части самостоятель­
ны друг относительно друга. Во-вторых, текст ’’Баллады” (во всех трех ее
’’частях”) мозаически составлен из разрозненных микроскопических моти­
вов, взаимная связь которых далеко не очевидна. Отсюда отзыв Ахматовой
об этом стихотворении: ’’Как ни старайся, а ничего понять нельзя. Тут еще
какой-то сюжет мельтешит...”41. Отрывочные фабульные эпизоды поддаются
расшифровке только при отношении к ним как к потенциальным ядрам, от­
сылающим к законченным, цельным фабульным единицам. Понимание ”со-

39 А.Д.Зайдман. ’’Литературные студии ’’Всемирной литературы” и ’’Дома Ис­
кусств” (1919-1921 годы) ”. Русская Литература, 1973, № 1,стр. 145.
40 М.И.Цветаева. Несобранные произведения. München, 1971, стр. 666.
41 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том 1.1938-1941. Ращ, 1976,
стр. 78 (Запись от 9 марта 1940 г.).

103

ставной”, ’’синтезирующей” природы этого текста может помочь расшифров­
ке и его самого, и его сюжетного стержня.
Сюжетный этот стержень дан как раз в центральном (’’журнальном”)
куске, и можно полагать, что обрамляющие его фрагменты в ходе работы
1929 г. имели вторичный характер. Ключ к тексту в целом искать следует
именно в центральной его части. Но с этой точки зрения ’’Баллада” оказыва­
ется стихотворным наброском первой части ’’Охранной грамоты” (парал­
лельно создававшейся). Хотя здесь нет ни Рильке, ни Марбурга, ни универси­
тета, зато представлены другие биографически важные моменты. Так, ’’абст­
рактный” или ’’средневековый” (’’старофранцузский”) граф 1916 г. в вари­
анте 1929 г. неожиданно и недвусмысленно перевоплощается в Л.Н.Толсто­
го. На минуту он назван ’’органистом” — при этом роль его в жизни ’’поэта”
сближена с фабулой ’’Истории одной контроктавы”42; далее становится яс­
ным, что граф — ’’покойный” — это увязывается с эпизодом поездки Б.Пас­
тернака с отцом в Астапово, о которой в ’’Охранной грамоте” не сообщается
ничего, но о которой рассказывает Автобиография 1956 г. (стр. 27). Вводит­
ся тема матери-пианистки и ’’баллады” Шопена, в результате чего ’’рождение
звука” в зачине — приобретает биографическую конкретность. Об этом так­
же говорится в ’’Балладе” косвенно — в строфе:
Позднее узнал я о мертвом Шопене.
Но и до того, уже лет в шесть,
Открылась мне сила такого сцепленья,
„
43
Что можно подняться и землю унесть , -

где тема ’’смерти Толстого” иероглифически складывается из упоминания
"мертвого Шопена” и слов о сиепленъи — скрытой цитатой из известного пи­
сьма Л.Н.Толстого к Страхову 1876 года (впервые опубликовано вскоре
после смерти Толстого):
Во всем, почти во всем, что я писал, мною руководила потребность собрания
мыслей, сцепленных между собою, для выражения себя. Но каждая мысль, выра­
женная словами особо, теряет свой смысл, страшно понижается, когда берется одна
из того сцепленья, в котором она находится. Само же сцепление составлено не
мыслью (я думаю), а чем-то другим, и выразить основу этого сцепления непосред­
ственно словами никак нельзя; а можно только посредственно - словами описы­
вая образы, действия и положения.44

Та же скрытая цитата из Толстого употреблена в самом начале ’’Охран­
ной грамоты” (в ’’железнодорожном” термине: ’’сталкиваются тарели сцепл2

См. текст, опубликованный Е.Б.Пастернаком в первом томе Зкппса Шегозо1утНапа (1977); ср.: Е.Б.Пастернак. ”0 датировке Истории одной контроктавы Б.Пас­
тернака”, 51аУ1са Шего$о1ушКапа, уоЕ III (1978), р. 391.
43 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 98.
44 Цит. по Полному собранию сочинений, том 62, стр. 269.

104

лений”) и в ее второй части, где описано построение мира - ’’ему мешает раз­
валиться сила сцепленья, заключающаяся в сквозной образности всех его час­
тиц” (263) Ср. характеристику поэтического метода Пастернака как ’’сцеп­
ления ассоциаций”, ’’сцепления тем” - в статье А.Лежнева ’’Борис Пастер­
нак”45, а также истолкование смерти в стихотворении ’’Памяти Рейснер”:
Лариса, вот когда посожалею,
Что я не смерть и ноль в сравненья с ней.
Я б разузнал, чем держится без клею
Живая повесть на обрывках дней46

’’Рудиментарный” мотив смерти в ’’Балладе”, объединяющий Толстого и
Шопена и лежащий в ’’Охранной грамоте” в основе ’’члененья истории” (стр.
205), объясняет появление мотива срочности (и ’’телеграфного” языка), ко­
торый регулярно связывался у Пастернака с разговором об искусстве — идет
ли речь о футуризме (в ’’Черном бокале”, 1916) или о метафоре Шекспира
(в заметках 1956 г.). С размышлениями об искусстве в автобиографическом
ключе связана в ’’Балладе” и ’’конская” тема в ее соединении с ’’августом” и
’’ломающимся летом”. Здесь явно подразумевается событие, произошедшее
с поэтом в августе 1903 года и ’’отрывисто” изображенное в обеих автобио­
графиях47.
Отсюда можно сделать предположение о лице, с которым ведется стран­
ный диалог в этой ’’Балладе” — все ’’автобиографические” мотивы приводят­
ся в ней как поспешный рассказ о себе некоему ’’собеседнику”. Впечатление
хаотичности достигается при этом тем, что на самом деле ’’пожизненным со­
беседником” является здесь не одно лицо, а целая вереница лиц, к которым
обращены ’’отрывистые” авторские реплики: лакей, пускающий или не пус­
кающий к ’’графу”; Кайяфа; ’’безответный” собеседник концовки. Сюжет­
ная функция ’’собеседник” здесь явно более существенна, чем отдельные ее

45 Красная Новь, 1926, кн. 8, стр. 205-219. Ср. в письме Пастернака к Мандельшта­
му 1924 года: ”...я ни разу в жизни не сделал ничего из того, что хотел или считал долж­
ным, приятным или полезным. Вся она составилась из кусочков, подбиравшихся поми­
мо воли и мимо чаяний и главных устремлений. Ее целостность - явочного порядка.
Слитность памяти явилась сама собой. Ведь даже кусочки свинца обладают силой сцеп­
ленья. Конфузы, неожиданности, несчастные и счастливые случайности стали элементами
какой-то одной судьбы или деятельности только оттого, что легли рядом и слежались”.
- Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 159; Вестник Русского Студенческого Христиан­
ского Движения. 104-105 (1972), стр. 236.
46 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, стр. 212. ’’Сила сцепленья” в ’’Балла­
де” - как и у Л.Н.Толстого, - выражает очень важную в пастернаковской системе идею
о дословесном начале творчества.
47 Значение его в пастернаковском творчестве показано в нашей заметке ’’Авто­
биографическое и Август Пастернака”, Slavica Hierosolymitana, voL I (1977), см. также:
Л.Флейшман. Статьи о Пастернаке. Bremen, 1977.

105

’’персональные” реализации, и всех названных ’’лиц” надо рассматривать как
конвейер свободных взаимных субституций. Поэтому микротемы авторских
реплик свободно переходят из реплики, обращенной к одному партнеру, во
фразу, адресованную к другому. Функция ’’безответности” потому естествен­
но может быть прикреплена ко всем участникам этого ’’диалога” с автором;
хотя и ’’ответы” автора на поставленные вопросы не могут быть названы точ­
ными и отчетливыми. Отношения ’’вопроса” и ’’ответа” представлены демон­
стративно ’’несовпадающими” и алогичными. В то же время ’’безответный”,
’’пожизненный” собеседник может отсылать к конкретному биографическо­
му эпизоду: ситуация концовки ’’Баллады” поразительным образом напоми­
нает распределение функций ’’автора” и ’’Скрябина” в той главке первой час­
ти ’’Охранной грамоты”, где Пастернак показывает свои музыкальные опусы
кумиру, ’’божеству”48. Тогда последние две строфы ’’Баллады” 1929 года с внезапными мотивами ’’взрослости” и ’’стены религий” — совпадают" с лейт­
мотивами ’’Охранной грамоты” (о ’’возрастах”, о ’’взрослом мире” как ’’ка­
торге” и о всякой любви как переходе в новую веру) .
Таким образом, регулятором сюжетного построения ’’Баллады” оказы­
вается тот самый принцип ’’сцепления”, генеалогия которого — в формули­
ровке Л.Н.Толстого. ’’Сила сцепления” получает как ’’текстовую”, так и
’’метатекстовую” функцию. Вместе с тем ’’Балладу” можно рассматривать в
ряду новых лирических стихотворений Пастернака, отмеченных (по словам
его письма к П.Н. Медведев у) ’’усиленным автобиографизмом”. Сопоставле­
ние обеих редакций доказывает, что работа над '’Балладой” шла как раз в
русле придания лирике ’’автобиографического” характера49.
Столь же коренное изменение основной концепции текста мы наблюдаем
и при сравнении двух редакций ’’Марбурга”. И в книге 1916 года, и в сборни­
ке 1929 особая смысловая роль этого стихотворения была подчеркнута тем,
что оно замыкало собой ’’Поверх барьеров”. Первая редакция не содержала
в себе абсолютно никаких (кроме названия) ’’топографических” или ’’этно­
графических” (’’культурных”) сигналов, связываемых с Марбургом, и текст
концентрировался целиком вокруг ’’романической” интриги. Притом ’’пред­
ложенье” и ’’отказ” в нем никак названы не были — ситуация, описанная в
нем, истолковывается сейчас в этом ключе — в свете второго ’’Марбурга” и
первой автобиографии. Стихотворение основывалось на резком контрасте
между первой его частью (четыре строфы) и остальным текстом. Контраст

48 Ср.: ”0, куда мне бежать От шагов моего божества!” в поэме ’’Девятьсот пятый
год” - Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, стр. 251.
49

Значение этого нового фактора в пастернаковской поэзии отчетливо уясняется
на фоне той генеральной черты лирики Пастернака, которая впервые теоретически опи­
сана была в статье P.O. Якобсона “Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak”,
Slavische Rundschau, 1935, Bd. VII, SS. 357—374 — вычеркивание авторского Я из лирики.

106

подчеркивался метрически50 и стилистически. Откровенно ’’северянинский”
налет начальных строф первого ’’Марбурга” указывает на сознательную сти­
листическую ’’маскировку” лирического повествования: введение в него
’’пошлого” оттенка связано с общим представлением Пастернака о конструк­
тивной роли ’’мушиной пошлости” в искусстве: на страхе пошлого и на тон­
кой границе с ним построен контакт природы с нами — такова одна из цент­
ральных идей второй (марбургской) части ’’Охранной грамоты”. Стилисти­
ческий оттенок ’’пошлого” подчеркнут словом ’’извиняюсь” в первой стро­
фе, вульгарная, ’’хамская” окраска которого была резко ощутима в предре­
волюционное десятилетие51. Зачин первого ’’Марбурга”, концентрирующий
’’карикатурно-опошляющий” материал в изображении персонажей, - нужен
был для контрастного противопоставления ему дальнейшего текста.
Основная часть стихотворения начиналась с мотива ’’нетвердой походки”
и разработки его в двойном содержательном плане - ’’вчерашнего рожде­
ния”, во-первых, и ’’стояния на мосту”, несомненно отсылающего к Расколь­
никову в ’’Преступлении и наказании” Достоевского и параллельно использо­
ванного в ’’Человеке” Маяковского и (позже) в его же поэме ’’Про это”52.
Это совмещение мотивов ’’начала жизни” и ее ’’конца” бросает свет на функ­
цию ’’инстинкта сохраненья”. Как и в ’’Балладе”, мы имеем здесь дело не
с ’’реальными”, а с ’’потенциальными ” или микроскопическими ’’мотивами”,
причем их неполная выявленность вовсе не означает периферийной роли в те­
матике стихотворения — совсем наоборот. Законы пастернаковской поэтики
предполагают момент внезапного обнаружения центральной роли элемента,
казавшегося боковым или случайным, то есть переключение ’’боковой” фун­
кции в центральную позицию. Во второй редакции ’’суицидальная” тема спря­
тана еще глубже и проступает только на фоне первой. Она осталась в тексте
1928 года в составе ’’мыслей” прирожденного инстинкта (5-я строфа) и в тер­
мине ’’самострел” (поскольку возможность каламбурной этимологизации и

50 Вступительный раздел представлял собой поли метрическую композицию и был
построен на демонстративной ’’неуверенности” ритмической формы (от первой стро­
фы - с ее хореической тенденцией при неравностопности строк - через дольник с дак­
тилической тенденцией во второй строфе и дольник с амфибрахической тенденцией
третьей строфы кусок этот приводил к четырехстопному амфибрахию, безраздельно
господствующему в основной части), соответствующей мотиву ’’неуверенной ходьбы”.
51 Об этом выражении см.: А.М.Селищев. Язык революционной эпохи. Из наблю­
дений над русским языком последних лет (1917-1926). Изд. 2. М., 1928, стр. 41-42;
А.Горнфельд. Новые словечки и старые слова. Пб., 1922, стр. 58-61, ср.: Г.О.Винокур.
Культура языка. Изд. 2, М., 1929, стр. 95-98; ср. также: М.О.Чудакова. Поэтика Михаи­
ла Зощенко. М., 1979, стр. 110-111. Ср. также ’’извиняюсь” в речи Комарика в ’’Египет­
ской марке” О. Мандельштама.
52 Ср. также мотив ’’самоубийцы и моста” у Брюсова в ’’Самоубийце” и в ’’Демоне
самоубийства” (последнее стихотворение выделяет О.Э.Мандельштам в статье ’’Буря и
натиск”, Собрание сочинений в трех томах, том 2, стр. 343).

107

перестановки компонентов составных единств - постоянный прием словес*
ной работы у Пастернака). Завуалирована эта тема в редакции 1928 г.’Смеж­
ными темами смертельной опасности (в 15-й строфе): чума ’’когда-то” и
железная дорога ’’ныне”53. Вообще железнодорожная тема впервые внесена
в ’’Марбург” только во второй редакции (’’тоска пассажиркой скользнет”,
’’Вокзальная сутолока”) и явно приурочена к будущему автобиографическо­
му рассказу, где ’’трагическая” история с В-ой получит символическое завер­
шение в образе бешеного бега поезда.
Новой темой - или принципиально новой формулировкой прежней те­
мы — следует признать слова о ’’вторичном рождении”54. Тем самым ’’Мар­
бург” во второй его редакции — первое появление сквозной в творчестве
Пастернака 1928—1932 гг. темы ’’второго рождения”. Из этого последнего
стихотворения цикла ’’Поверх барьеров” она перейдет в заключительные
главки ’’Охранной грамоты”, посвященные гибели Маяковского, а затем в
лирический сборник 1932 года.
Полностью отсутствовала в 1916 году и тема ’’подобий”, а также связан­
ная с ней тема ’’исторической памяти”. Переделка ’’Марбурга” в 1928 году
происходит в русле общей ’’историзации” лирики Пастернака в 20-е годы.
Изменения, внесенные в новый текст, не только придавали историческую
конкретность Марбургу, но и перекликались с той чертой Марбургской фи­
лософской школы — историзмом ее, — которую Пастернак счел необходи­
мым выделить в ’’Охранной грамоте”. Вообще глубинную свою связь с Мар­
бургской философской школой Пастернак впервые обнажил только в самом
конце 20-х годов — в этом стихотворении и в автобиографии. Возможно, что
вызвано это было полемическими соображениями: в статье А. Лежнева 1926 г.
дан был искаженный ’’философский” портрет Пастернака — как последовате­
ля Э.Маха55. Само слово подобья отсылало к проблематике Марбургской
школы, видевшей в каждом научном понятии лишь частное проявление идеи
целостной системы в области данной отдельной проблемы. Но была здесь и
другая отсылка - к знаменитой концовке ’’Фауста” Гете (Alles Vergängliche

53 Ср. обыгрывание суицидальных валентностей поездов в первом варианте ’’Вок­
зала” 1913 г. и во второй части ’’Охранной грамоты” при описании ’’прощания” автора
с В-ой.
54
Гипотеза об их литературном источнике была выдвинута в докладе О.Хыоз на
Пастернаковском симпозиуме в Серизи в 1975 г. Она же отметила перекличку мотива
"второго рождения” с эпистолярным диалогом Цветаевой с Пастернаком.
55 А.Лежнев. ’’Борис Пастернак”. Красная Новь, 1926, № 8, стр. 218: ’’Пастернак
выражает в поэзии то же самое, что Мах выразил в философии. Для объяснения этого
факта вовсе не нужно допустить прямое влияние философа на поэта и даже знакомство
его с Махом”.

108

ist nur ein Gleichnis)56. Скрытая гетевская ’’цитата” вводит намек о преходящести личной трагедии: отсюда и ’’сниженный” провинциальный трагик, чита­
ющий ’’драму Шекспирову”57. Но помимо ’’трагической” валентности, ’’по­
добья” указывают и на пародийную: ’’отбор обезьяний”. Отсюда — сквозная
тема истории видов в ’’Охранной грамоте”, пересекающаяся там с размышле­
ниями о судьбе человеческого индивидуума.
Общей чертой первой и второй редакций ’’Марбурга” является наличие
потенциальных литературных отсылок — не цитат, а скорее полемического
’’смещения” традиционных источников. Так, в стихах (строфы 13 и 14 пер­
вой редакции):
В саду - ты глядишь с побелевшей губой С земли отделяется каменный памятник.

Тот памятник - тополь. И каменный гость
Тот тополь: луна повсеместна и целостна...58

содержится двойная отсылка к Пушкину. Во-первых, это, конечно, апелля­
ция к ”дон-жуанской” литературной традиции (частью которой является
пушкинский ’’Каменный гость”), но с парадоксально переставленными зна­
ками, поскольку романическая ситуация пастернаковского стихотворения —
это обратный сценарий дон-жуанского поведения59. Тема прихода ’’каменно­
го гостя”, дона Альвара, — выглядывает и тотчас скрывается (это - просто
’’тополь”), но Пастернаку она нужна и для другой, тоже потенциальной — и
тоже ’’пушкинской” темы: любовь у могилы (равно представленной и в ’’Ка­
менном госте”, и в ’’Цыганах”60) . Так происходит ’’взаимозаменяемость де­
талей” — в первом варианте есть ’’каменный гость” и нет никакого кладби­
ща, а во втором — отсутствует ’’каменный гость”, но зато появляются ’’ста­
ринные плиты”; оба текста при этом разрабатывают единую тему. Вторая
отсылка — тоже к пушкинским ’’Цыганам” — луна как ’’женский” символ.
56 Ср. о ’"Марбурге” Пастернака как ’’лирическом прологе” к переводу ’’Фауста” в статье: В.Микушевич. ’’Поэтический мотив и контекст”, в книге: Вопросы теории ху­
дожественного перевода. Сборник статей. М., 1971, стр. 49-50. Ср. иронические замеча­
ния о преломлении ’’Alles Vergängliche” в символистской поэзии - в книге О.Мандель­
штама ”0 поэзии” (1928) - см.: О.Мандельштам. Собрание сочинений, том 2, стр. 634.
57 Замечательно, что единственными не тронутыми переделками строфами явились
только эта строфа и предпоследняя (в обоих вариантах - 19-ая), где обыграна ’’черно­
белая” символика ’’шахмат”. Ясно, что между обеими этими строфами - тематическая
перекличка.
58 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, стр. 594.
59 Один из лейтмотивов пастернаковской поэзии - ”ие Дон-Жуан” - преломляется
в конце 20-х -нач. 30-х годов в трактовке женской темы в ’’Охранной грамоте” и в ха­
рактеристике Спекторского на фоне ’’Сашки Бальца”.
60 А.С.Пушкин. Полное собрание сочинений в 16 томах. Том IV. М.-Л., 1937,
стр. 199.

109

Тема оживающего памятника возвращает нас одновременно и к Пушкину,
и к ’’Фантазму” (’’Возможности”) 1916(1928) года, тогда как чума во вто­
рой редакции перекликается с мотивом пира во время чумы в сборнике
’’Второе рождение”. Явными ’’литературными” валентностями обладали пас­
саж о лунатике в первой редакции (во второй он редуцирован до предела) ср. в ряде символистских текстов61, ср. сближение ’’лунатика” и ’’гения” у
Цветаевой (1923):
У лунатика и гения
Нет друзей
В час последнего прозрения
Не прозрей.62

С ним связаны вариации темы ’’зрения” и ’’визуальных странностей” (при
том, что, по формулировке Т.Фроловской, основная тема ’’Марбурга” - со­
бытье, создавшее новое видение мира63) - в редакции 1916 года: ”И видел,
что видят немногие с мосту”, ”А в зарослях парковых очи хоть выколи”,
’’Как демон глядела земля”, ’’Взгляд тот, тяжелый и желтый, как арника”,
”Ты глядишь с побелевшей губой”, ’’Чтоб видели очи фиалок и крокусов,
Как сомкнуты веки бредущего. Тут — Вся соль — в освещенья безокого фо­
куса”64, ”Я белое утро в лицо узнаю”; в редакции 1928 года — ”Я избегал
их взглядов”, ’’новое солнце с зенита смотрело”, ’’Одних это все ослепляло.
Другим — Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи”, ’’Полдень смотрел, не
смаргивая, на кровли”, ’’Предгрозье играло бровями кустарника” (возмож­
но, что и ’’обе оконницы” в 17-й строфе — синоним ’’глаз”) .
Выше мы говорили, что марбургские происшествия входят в творчество
Пастернака только в конце 20-х годов, и это повлекло за собой обсуждение
’’философской” генеалогии поэта. Но это не значит, что ’’философским” мож­
но считать только второй ’’Марбург” (хотя несомненно, что ’’мстормко-философским” является только он). Первый вариант также построен на колеба­
ниях между трактовкой слова как ’’поэтического символа” и трактовкой его
как ’’философского” термина. Хотя во второй редакции переход от ’’инстин­
кта” к ’’рассудку” назван, а в первой — нет, очевидно, что сюжет первой ре­
дакции основывался на тех же полюсах. Сам автор подсказывает нам этот
61 ’’Потомок” Брюсова, в стихотворениях Бальмонта, ср. появление Эоловой арфы
в стихотворении Вяч. Иванова ”La Luna Somnambula” (в книге ’’Прозрачность”).
62 Марина Цветаева. Избранные произведения. М.-Л., 1965, стр. 243.
63 Т.Фроловская. ’’Некоторые наблюдения над образной системой стихотворного
цикла Б.Пастернака Поверх барьеров". Казахский гос. университет им. С.М.Кирова.
Студенческие научные работы. Сборник статей. Вып. 1 (часть 2). Филология. Искусство.
Алма-Ата, 1970, стр. 46.
64 Ср.: Вяч. Вс. Иванов. ’Категория "видимого” и ’’невидимого” в тексте: Еще раз
о восточно-славянских фольклорных параллелях к гоголевскому Вию". - Structure of
Texts and Semiotics of Culture. Ed. by J an van der Eng and Moirir Grygar. The Hague-Paris,
1973, pp. 151-176.

110

вывод тем, что снимает в тексте 1928 г. лунатика как автономную тему, но
оставляет сравнение его с рассудком. Каков смысл появления ’’рассудка”
здесь? Это, безусловно, культурно-историческая отсылка - к ’’рационализ­
му” X.Вольфа (ср. упоминание его в ’’Охранной грамоте”) и одновременно
’’перевернутая” цитата из Канта о том, что чувственные ощущения без поня­
тий рассудка — слепы65, а понятия без ощущений - пусты66. Даже тезис о
’’повсеместности и целостности луны” в первом варианте можно рассматри­
вать как реминисценцию из ’’Опыта о болезнях головы” Канта, где говорится
о безрассудных на почве любовной страсти: тот, кому чуждо любовное без­
рассудство, — мудр, но таких мудрецов можно найти только на луне. (Заме­
чательно, что марбуржцы сняли именно тезис Канта о противоположности
между рассудком и чувственностью) .Ср. обозначение ’’инстинкта” как муд­
рого схоластика - в обеих редакциях. Этот атрибут ’’мудрости” связан, ко­
нечно, с ’’преодолением страсти”67 и, вместе с тем, - это воплощение ’’на­
следственности”, ’’преемства”, принадлежности к ’’отбору обезьяньему”. Со­
седство его с ’’тростником” недвусмысленно адресует его к ’’мыслящему
тростнику” Паскаля и Тютчева. Термин ’’схоластик” представляет собой оче­
редную отсылку к Марбургской школе — ср. тему ’’учебы” в ’’Охранной гра­
моте”, с ее утверждением, что вся ценность города была в его философской
школе (241) 68. Ср. нашумевшую кличку: ’’схоластика”, - данную марбург­
скому неокантианству Андреем Белым69, ср. также стихотворение А.Белого
’’Мой друг” (1908), где проводится противопоставление отвлеченной фило­
софии и ’’сирени”, олицетворяющей жизнь, и дублируется та же ситуация ’’ве­
дущего” и ’’ведомого”, что и в пастернаковском ’’Марбурге”:
Уже год таскается со мной
Повсюду марбургский философ.
Мой ум топит во мгле ночной
Метафизических вопросов.

<...>
”Жизнь, - шепчет он, остановись
Средь зеленеющих могилок, Метафизическая связь
Т рансцедентальны х предпосылок;
5 Отсюда - вся визуальная символика.
Отсюда - я не его сосуд .
67 Так появляется образ ’’седеющей’' в углу ’’страсти”.
68 А.3.Штейнберг свидетельствует, что марбургская кафедра стала реализацией
философской школы в платоновском, классическом смысле. См.: А.3.Штейнберг.
’Терман Коген, как воспитатель (1842-1918)”, Еврейская Мысль. Научно-литератур­
ный сборник, под ред. С.М.Гинзбурга. Том 1, Пг., 1922, стр. 129.
69 А.Белый. ’Круговое движение”. Труды и Дни. 1912, № 4-5, июль-октябрь,
стр. 51-73. Ср. ответ Ф. Степуна - там же, стр. 74-86. Б.Пастернак был безусловно
в эту полемику посвящен.

111

Рассеется она, как дым:
Она не жизнь, а тень суждений...1
И клонится лицом своим
В лиловые кусты сирени.

Можно полагать, что и у Пастернака первый пласт ’’Марбурга” таил в себе
возможность иронически-негативной оценки ’’марбургской” философии
с точки зрения ’’поэтического” взгляда на жизнь, тогда как во втором (1928)
варианте акцент сместился на ’’историческое” признание философской шко­
лы. Глубоко амбивалентный характер отношения Пастернака к Когену, его
школе и к марбургскому эпизоду собственной биографии отчетливо ощутим
в ’’Охранной грамоте”, в соответствующих главах которой акцентированы
вопиющие контрасты между ’’Verse” и идеалом университетской карьеры,
между оперным городом и трагическим объяснением с В-ой.
*

*

*

Подводя итоги общему обзору работы Пастернака 1928 года над стары­
ми текстами для нового сборника, следует снова подчеркнуть, что передел­
ки стихов менее всего определялись целями ’’улучшения” их или установле­
ния ’’канонического”, конечного образца. Мы имеем здесь диалог с ’’истори­
ей”, попытку нарисовать своего рода ’’альтернативный” вариант поэтическо­
го прошлого, попытку ’’памяти” убедиться в том, что ”с тобой, былым, я,
нынешний, одно”. Усиление автобиографизма означает не просто оповещение
о минувших фактах, а реакцию на обстоятельства современности 20-х годов.
Как бы низко ни оценивал Пастернак в публичных теоретических высказыва­
ниях собственное литературное прошлое, цель переделок конца 20-х годов создание напряженных, релятивных отношений между ’’альтернативными”
вариантами поэтической биографии, как способ обнажения реальных сдвигов
в своих художественных, исторических, общекультурных взглядах: прямая
их демонстрация была для Пастернака поэтически неприемлема.

112

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ПАСТЕРНАК И МАЯКОВСКИЙ В 1929 ГОДУ

В период завершения работы над ’’Поверх барьеров”, весной 1929 года,
Пастернак создает несколько стихотворных обращений к современникам.
Все три их адресата - Анна Ахматова, Марина Цветаева и Мейерхольд - в раз­
ной степени близки Пастернаку ’’несовпадениями” с эпохой. Цветаева —
в эмиграции, в полном литературном одиночестве1. Ахматова - в течение
долгого времени в безвыходном поэтическом молчании. Над Мейерхольдом
осенью 1928 года собрались тучи, расползлись слухи о его невозвращении
из-за границы, театр оказался под угрозой роспуска2.
В письмах Пастернака 1929 г. отражается работа над этими стихотвор­
ными обращениями. Первое из известных нам упоминаний - в записке к
П.Н.Зайцеву3:
4.111.29.
Дорогой Петр Никанорович!

Вместе с письмом к О.Э.Озаровской4 пересылаю Вам и стихи для Недр5.

1 Ср. ее известное письмо к Маяковскому от 3 декабря 1928 г. - В.Катанян.
Маяковский. Литературная хроника. М., 1956, стр. 367.
2 Д.Золотницкий. Будни и праздники театрального Октября. Л., 1978, стр. 202203.
3 Петр Никанорович Зайцев (1889-1970) - издательский работник. Как поэт

дебютировал в 1907 году, входил в мусагетский литературный кружок, в 1918-19 гг. секретарь журнала Рабочий Мир, в 1921-1922 редактор литературного сектора Госизда­
та, в 1922-1925 - секретарь и заведующий редакцией издательства ’’Недра”, в 19261928 гг. секретарь издательства ’Узел” (см. вышеприведенное письмо Б.Л.Пастернака
к П.Н.Зайцеву - глава III настоящей книги, примечание 62) , в 1923-29 гг. - член Прав­
ления Всероссийского союза писателей.
4

Ольга Эрастовна Озаровская (1874-1933) - артистка (сестра известного петер­
бургского режиссера), сотрудница Д.И.Менделеева в Палате Мер и Весов, собирательни­
ца фольклора, ’’открывшая” северную сказительницу М.Д.Кривополенову и организо­
вавшая ее гастроли в столицах осенью 1915 года. Письмо Пастернака к Озаровской, на­
писанное в тот же день, что и записка к Зайцеву, является поздравлением в связи с трид­
цатилетием ее творческой деятельности. Оно сохранилось в архиве А.К.Шнейдера в Цен­
тральном гос. архиве литературы к искусства (ф. 2238, on. 1, ед. хр. 44) . Приводим ни­
же этот документ, бросающий свет на тему ’Пастернак и фольклор”:

113

Не удивляйтесь вложенью: хочу узнать, подойдут ли они на Ваш взгляд для альма­
наха. Первоначально они предназначались для Звезды вместе с двумя-тремя нена­
писанными еще обращеньями, задуманными наподобие приложенных. Говорю о
1-м и 2-м, - Маяковскому не в счет, это старая надпись на ’’Сестре*’, но и ее я в этот
ряд включаю. Однако в ’’Звезду” мне хотелось их отдать всем циклом, а я не знаю,

”4 III - 29 г.
Глубокоуважаемая Ольга Эрастовна.

Я не воспользовался честью, которую мне оказал Ваш комитет, пригласив на чест­
вование. Там я не удержался бы от желания присоединить свои поздравления к тому,
что и раньше до Вас доходило, а тут сразу на Ваших глазах поднялось большое, торжест­
венное, незабывающейся волной. Меня должны были бы представить Вам, и тут я не
знал бы, куда со стыда деваться. В самом деле, какими словами мог бы я отплатить за
воспоминанье, мгновенно вставшее передо мной, как только я развернул юбилейную
повестку. Вы тогда с бережностью, свойственной дару в отношении дара, впервые выво­
дили за руку, как ребенка, старуху Кривополенову. Это было в Политехническом му­
зее, та же бережность подсказала Вам, что лучше бы, чем с эстрады, этому голосу, пом­
нящему Грозного, прикатиться из края, который его сложил, и не долго думая, Вы все­
го этого молниеносно достигли.
Вы разбросали по аудитории, точно все это было у Вас в горсти, вороха нетерпели­
вой олонецкой скороговорки, рои еще носились, сохраняя упругость, с какой были бро­
шены, когда, увидав, что аудитории не стало, и ветер колыхнул березы, как требовалось,
и летнее облачное небо, смыкаясь и размыкаясь, всей высотой двинулось на реку к ба­
бам, Вами поставленным греметь ведрами, свариться и воевать, Вы развалили эту дерев­
ню, как полный городок, и движением руки предоставили Кривополеновой говорить с
созданного Вами пригорка.
Я солгал бы, если бы сказал, что этот чудесный случай был единственным моим
столкновением с искусством в его цельной неожиданности. Но зато это и было одной
из тех редких встреч, каждым в жизни испытанных, когда нас волнует вся его неулови­
мая основа, вся ускользающая коренная его целостность, составляющая его секрет. Ес­
ли бы я не знал, что пишу большой артистке, и что она меня извинит, я при всей силе на­
вязывающегося воспоминания не стал бы к Вам с ним соваться. И как, вдобавок, оно
уличает меня. Я назвал Вам вечер, может быть для Вас малозначительный. А сколько их
у Вас было. Сколько, значит, случаев обновить свое восхищенье я проворонил. Я остав­
лю эту странность, настолько мне свойственную, что я ее не стыжусь, без объяснения.
Это случается со мной тем легче, чем прочнее мой восторг, чем пожизненнее признатель­
ность.
Еще раз от души поздравляю Вас. Не ищу и не надеюсь что-нибудь прибавить к тем
выражениям благодарности, которые Вы услышали в дни Вашего торжества. Такие чув­
ства особенно хороши тем, что всех охватывают с равной силой, и если бы я был уверен,
что мне дадут потонуть в них без следа, мне не пришлось бы притязать на Ваше внима­
ние. Затем простите, это конечно не то, что Вам следовало написать. Ведь на эту кров­
ную тему всегда приходится говорить сдерживаясь, из страха показаться смешным или
впасть в фамильярность. Как истинной исключительности, связанной ревнивейшими ни­
тями с жизнью и привыкшей с детства переоценивать себя прошлым, недооценивая в
настоящем, я было пожелал Вам скорейшего наступления поры, когда это проходит и
жизнь уже без растравы лежит перед нами во все лицо, навсегда неотменимая и в пере­
мене не нуждающаяся. Потом я предположил, что это уже для Вас наступило, и, может
быть как раз в эти дни, и тогда Вам больше нечего пожелать. Потом я увидел, что ничего

114

когда допишу недостающие, потому иго к этому обращаюсь между прозой, в ред­
кие дни, когда чувствую себя не важно и не справляюсь с ней. Когда Вы это про­
смотрите, не откажите, пожалуйста, позвонить мне, всего лучше в 3 ч<аса> дня
или вечером, между 8-ю и 9-ю. Тогда я заберу у Вас рукопись и передам, куда ука­
жете, - я затерял адрес.
Крепко жму Вашу руку. Привет супруге.
Преданный Вам
Б. Пастернак.6

Какие именно стихотворения были посланы П.Н.Зайцеву, выясняется из
недавно опубликованного письма Пастернака к Ахматовой от 6 марта 1929
года, сопровождавшего отправленное ей стихотворение ’’Мне кажется, я под­
беру слова...”:
Дайте мне, просто даже открыткою, санкцию на печатанье этого стихотворенья.
Может быть, в корректуре я его усилю. Очень много работаю сейчас, но над прозой,
и для того, чтобы ее дальше писать, пришлось прибегнуть к помощи стихов. Но по­
следний остаток лирического чувства живет и догорает во мне только еще в форме
живого (и, конечно, неоплатного) долга перед несколькими большими людьми и
большими друзьями. Я написал Вам, Мейерхольдам и Маяковскому. Я у Вас спра­
шиваю не мненье о стихотворенья, потому что знаю, что оно слабо. И в нем нет того
движенья, которое соответствовало бы записанным образам, Вами вызываемым7.
Но, может быть, Вам что-нибудь просто не понравится как-нибудь лично, и это я
должен знать и с этим обязан считаться, потому что это обращено к Вам, то есть
’’Ахматовой” будет заголовком, а не только посвященьем < ...> Отдам, если позво­
лите, в альманах ’’Недра”, вместе с двумя другими обращеньями, которые еще ху­
же. Еще раз повторяю вопрос о том, терпимо ли оно для Вас. Вы знаете, с какой си­
лой живете во мне, как и во всяком, и насколько это лишь естественно, не более
того. К этому знанью стихотворенье ничего не прибавляет. Затем ясно ли, что речь

этого, по глупости тона, писать нельзя, и разорвал четвертушку пополам, чтобы этого
больше не упоминать на чистой странице, и вот снова упомянул.
Ваш Б.Пастернак.”
Письмо это удостоверяет присутствие Пастернака на одном из первых вечеров Кривополеновой и Озаровской в Москве в сентябре 1915 г. ’’Голос, помнящий Грозного” - от­
сылка к ’’старине” Кривополеновой ’’Иван Грозный и сын”. Об О.Э.Озаровской см.:
Евг. Кузнецов. Из прошлого русской эстрады. Исторические очерки. М., 1958, стр. 296,
339-340; Алексей Москвин. ’’Москва Пинегу сполюбила...”. Север (Петрозаводск),
1975, №8, стр. 93-103.
5 В вышедших книжках альманаха Недра стихи Пастернака не появлялись. Об
альманахе и издательстве ’’Недра” см. воспоминания директора издательства Бориса
Леонтьева ”Связь времен”, Литературная Россия, 1965, № 41 (145), 8 октября, стр. 14
и статью М.О.Чудаковой ’’Архив М.А.Булгакова. Материалы для творческой биографии
писателя”. Записки отдела рукописей, вып. 37, М., 1976, стр. 37-46.
6 Рукописный отдел Института мировой литературы, ф. 151 (П.Н.Зайцев), оп. 2,
№ 105, лл. 4-4 об.
7 Ср. о ’’движении” в стихах сборника ’Поверх барьеров” - в письме Пастернака
к Мандельштаму 24 сентября 1928 г. Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 162; Вестник
Русского Студенческого Христианского Движения, 104-105 (1972), стр. 240-241.

115

идет об особом складе электрической силы, которая выражена не только в Лото­
вой жене, и не в образе соляного столба только, а исходит от Вас всегда и никогда
не перестанет исходить.8

6 апреля, беспокоясь из-за отсутствия ответа, Пастернак снова пишет Ах­
матовой, опять возвращаясь к циклу обращений и к своей работе над прозаи­
ческим ’’Спекторским”:
Я третий месяц очень усидчиво работаю над большой повестью, которую пишу
с верой в удачу. Я недавно болел, но не прерывал работы. Мне очень хорошо. Дале­
кий от мысли, что я это осуществлю, я вновь, как бывало, умилен до крайности
всем тем, что человеку дано прочувствовать и продумать. Мне некуда девать это
умиление, повесть потеряла бы в плотности, если бы я все это излил на нее одну.
Мне приходится исподволь писать стихи. Их теперь, в моем возрасте, я понимаю,
как долговую расплату с несколькими людьми, наиболее мне дорогими, потому
что, конечно, именно они - истинные адресаты, к которым должно быть обращено
это умиленье. Я хочу написать стихотворенья Марине, Вам, Мейерхольдам, Жене и
Ломоносовой, нашей заграничной приятельнице. Вам и Мейерхольдам они написа­
ны, и когда будут сделаны остальные (повесть задерживает), мне бы хотелось их
9
напечатать.

Опубликованный в мае 1929 года в Красной Нови цикл состоял из четы­
рех стихотворений. Два первых были обращены к Цветаевой и, как следует
полагать, написаны были перед самым появлением в печати. Два остальных
называются в приведенных выше письмах с начала марта — ’’Анне Ахмато­
вой” и ’’Мейерхольдам”. На их фоне бросается в глаза подчеркнутая ’’безы­
мянность” в Красной Нови обоих цветаевских стихотворений (которыми от­
крывался ’’тетраптих”), причем ’’безымянность” эта обыграна полярно-про­
тивоположным образом: в отличие от первого, второе цветаевское стихотво­
рение — акростих, зашифровывающий и одновременно расшифровывающий
имя адресата обоих стихотворений. Перед нами — демонстративный аналог
’’посвященью” к поэме ’’Лейтенант Шмидт” (1926), вызвавшему тогда цен­
зурный переполох и письменные объяснения с В.П.Полонским. По тому, что
и этот второй акростих никогда больше не перепечатывался — и, в частности,
единственным из цикла ’’Четырех стихотворений” не вошел в ’’Поверх барье­
ров” 1931 года (2-е издание), — приходится допустить, что и на сей раз адре­
сат был раскрыт (хоть и с опозданием) ”не-поэтами”.
Между первым ’’цветаевским” стихотворением (”Ты вправе, вывернув
карман...”) и ’’Анне Ахматовой” обнаруживаются параллели. Общими для
обоих текстов являются темы ’’были” и ’’поэт и эпоха” - обе они лежат в ос-

8 А.Ефимова. "Мне кажется, я подберу слова...". К 90-летию со дня рождения
Анны Ахматовой". Литературная Газета, 1979, № 27 (4729), 4 июля.
9 Russian Literature Triquarterly, No. 9 (1974), p. 524. Разрешение Ахматовой было
получено 10 апреля.

116

нове проблематики ’’Охранной грамоты”. Но цветаевское стихотворение ба­
зируется на полном отождествлении позиций автора и адресата; ахматовское
же содержит в себе полемику — с ’’Лотовой женой”, последним (не считая пе­
репечаток) выступлением Ахматовой в прессе (1924)10 перед периодом дли­
тельного молчания. (Тогда же ею вынашивалась идея эмиграции11.) Факт
полемики здесь — очевиден12, но ее направленность требует расшифровки.
Пастернак подхватывает ахматовский образ Содома и поддерживает его ’’со­
временные” аллюзии. В первоначальном тексте стихотворения, посланном
Ахматовой в марте13, это было выражено отчетливее — "красным башням
родного Содома” в ’’Лотовой жене”14 соответствовали ’’краснобаи” у Пас­
тернака; из этой колористической игры вытекало и определение зари как
’’белошвейки”15. Полемическая цель обращения Пастернака состояла при
этом в переадресации ’’оглядки” с ’’Содома” на Петербург ’’ваших первых
книг”, на эпоху ’’бражников и блудниц”16. Но внешне этот призыв оказы­
вался в перекличке с упреками критиков 20-х годов, обвинявших поэзию

10 Ср. запись в дневнике Ахматовой о событиях 1924 года - Л.А.Мандрыкина.
”Ненапи санная книга. Листки из дневника А. А. Ахматов ой ”. Книги. Архивы. Автогра­
фы. М., 1973, стр. 67.
11 Отражением слухов о скором отъезде Ахматовой из России является письмо
к ней Марины Цветаевой от 12 ноября 1926 г. См.: М.Цветаева. Неизданные письма.
Париж, 1972, стр. 377-378.
12 Он подчеркнут "извиненьями” в пастернаковском письме 6 марта 1929 г. и обой­
ден вниманием в статье Ежи Фарино ’’Два поэтических портрета”, Boris Pasternak. Essays.
Ed. by N.A.Nilsson. Stockholm, 1976, pp. 52-66.
13 Опубликован А.Ефимовой - Литературная Газета, 1979, № 27(4729), 4 июля.
14 Ср. об этом стихотворении Ахматовой как антиреволюционном документе в статье Г. Лелевича в журнале Большевик (1924, № 5-6).
15 Кстати, этот мотив ’’кройки и шитья” дублируется в смежных текстах Пастерна­
ка - ср. в первом ”цветаевском” стихотворении ”Ты вправе, вывернув карман...”:
Мне все равно, какой фасон
Сужден при мне покрою платьев...
(Это, возможно, ответ на строки Цветаевой из ее ”прощального” стихотворения ’Эвридика - Орфею”:
Уплочено же - всеми розами крови
За этот просторный покрой
Бессмертья...
);
в стихотворении ”Мейерхольдам” - ’’Вяжет вьюга из хлопьев чулок”; во Вступленьи
к ’’Спекторскому”, написанном в 1930 г., где дается поэтический портрет ’’Марии Ильи­
ной”:
Где, верно, всё, что было слез и снов,
И до крови кроил наш век закройщик,
Простерлось красотой без катастроф
И стало правдой сроков без отсрочки.
16 Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы. Л., 1976, стр. 57.

117

Ахматовой в застое, в самоповторениях17, и обидный смысл декларируемо­
го Пастернаком предпочтения должен был быть для Ахматовой яснее и ост­
рее, чем мог подозревать Пастернак. От читателей же он, по-видимому, и
вовсе ускользал. Об этом свидетельствует отзыв Георгия Адамовича:
Стихи Пастернака густо-словесны, и то и дело доходят до подлинного буйст­
ва слов, образов, звуков, метафор, будто толпящихся и подгоняющих друг друга.
В этом буйстве поэту некогда в образы свои вслушиваться - куда там! - что и при­
водит к тому, что если в некоторых стихах нарушить ритм и прочесть их как прозу,
ахинея получится невероятная. В стихотворении, посвященном Анне Ахматовой,
например, сообщается, что поэтесса ’’испуг оглядки приколола к рифме столбом
из соли”, - и чудовищную цитату эту я привожу почти что наудачу, их можно было
бы сделать тысячи ? 8

В отличие от Г.Адамовича, адресат пастернаковского стихотворения об­
наруживал в нем поворот к стилистической простоте:
Я сейчас много перечитываю Пастернака, - сказала Анна Андреевна. - И мне
кажется, я наконец нашла то, чего так долго искала: периоды. Они есть. Сначала он
писал без оглядки, бродил, пенился, кипел, переливался через край. А потом стал
сужаться, будто задумываться. Его стихотворение, посвященное мне, да и Марине
Цветаевой, это все написано с какой-то сдержанностью, а дальше уже пошло.19

Наличие скрытых полемических намеков заставляет отвергнуть традици­
онное толкование пастернаковского стихотворения ’’Анне Ахматовой” и
’’встречного” ахматовского стихотворения 1936 года ”Он, сам себя сравни­
вший с конским глазом” как бесхитростного взаимного обмена компли­
ментарно-панегирическими характеристиками. Амбивалентность ахматовско­
го ’’ответа” была почувствована Г.Адамовичем, старым литературным союз­
ником поэтессы: ’’Ахматова сказала о нем, что он ’’одарен каким-то вечным
детством”, и это постоянно приводится, как дань восхищения. Но компли­
мент двусмысленен. Ни к одному из других больших русских поэтов отнести

17 См. об этом: В.М.Жирмунский. Творчество Анны Ахматовой. Л., 1973, стр. 3839; ср. здесь же о ”Жене Лота” как симптоме глубокого перелома в поэзии Ахматовой,
не уловленного критиками 20-х годов.
18 Георгий Адамович. ’’Владимир Набоков”, в его кн.: Одиночество и свобода,
Нью-Йорк, 1955, стр. 223-224. Ср. отклик парижского молодого поэта Юрия Мандель­
штама на цикл ”Четырех стихотворений” в Красной Нови : ’’Отдельно стоят стихи Пас­
тернака в майской книжке. Его ритмы, как и всегда, искупают многое. Но и его недо­
статки постоянны: все его слова кажутся случайными, не совсем точными, а единствен­
но нужных он и не ищет”. (Далее в подтверждение приводится первая строфа из стихо­
творения ’’Анне Ахматовой”.) - Числа (Париж), 1930, кн. 1, стр. 240.
19 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том 1. 1938-1941. Париж,
1976, стр. 189 (запись 1940 г.).

118

его было бы невозможно”20. Можно полагать, что этот ’’комплимент” был
прямой реакцией на призыв к ’’первозданности”, содержавшийся в пастерна­
ковском обращении 1929 года. Иронический выпад Ахматовой был вызван
появлением 1 января 1936 года (после нескольких лет молчания) в газете
Известия двух стихотворений Пастернака (”Я понял: все живо...” и ’’Мне по
душе строптивый норов...”)21. Но строфу, говорящую о ’’вечном детстве”
поэта Ахматова обнародовала в момент22, обозначивший наступление одно­
го из самых мрачных периодов в жизни Пастернака. В этих новых условиях
полемический пласт ахматовского ’’послания” оказался заслоненным панеги­
рической стороной.
В публикации ’’Четырех стихотворений” в Красной Нови в мае 1929 года
превалировала адресация (хоть и полуназванная) к Марине Цветаевой. При
этом оба стихотворения, обращенные к Цветаевой (и ”М.Ц.”, и акростих)
объединены общим мотивом отношения поэта ко времени. В акростихе про­
ведена аналогия между поэтом - и климатической аномалией. Ситуация, опи­
санная в этом стихотворении 1929 г., поразительным образом предвосхищает
внезапное ’’возвращение зимы”, описываемое в некрологических главках о
Маяковском третьей части ’’Охранной грамоты”, и объясняет ее концовку
со словами, что у Маяковского ’’новизна времен была климатически в кро­
ви” (293).
Встает вопрос, как соотносится цикл ’’Четырех стихотворений” с перво­
начальным замыслом, незадолго перед тем зафиксированным в приведенных
выше письмах к П.Н.Зайцеву и А.А.Ахматовой. В них речь шла о триптихе,
где наряду с обращениями к Ахматовой и Мейерхольду должна была поя­
виться надпись Маяковскому на ’’Сестре моей жизни”. Поскольку это стихо­
творение было написано задолго до 1929 года23, возникают дополнительные
вопросы: что заставило Пастернака задуматься теперь о публикации старого
ненапечатанного - и явно ’’интимного” по назначению - лирического доку­
мента? Ведь не возникала подобная же идея по отношению к старой надписи
Асееву на ’’Сестре моей жизни”24. Возможно, самый замысел цикла стихо-

20 Георгий Адамович. Комментарии. Вашингтон, 1967, стр, НО. Правомерность
этого ’’комплимента” по отношению к Пастернаку не для всех была очевидной. Так,
в статье о ’’Сестре моей жизни” Цветаева говорила: ’’Возвращаюсь к младенчеству Пас­
тернака. Не Пастернак - младенец (ибо тогда он рос бы не в зори, а в сорокалетнее
успокоение, - участь всех земнородных детей!) - не Пастернак младенец, это мир в нем
младенец. Самого Пастернака я бы скорей отнесла к самым первым дням творения: пер­
вых лет, первых зорь, первых гроз. Он создан до Адама”. (Марина Цветаева. Проза.
Нью-Йорк, 1953, стр. 356).
21 Стихотворение Ахматовой датировано 19 января 1936 г.
22 Литературный Ленинград, 1936, 29 сентября.
23 Скорее всего в 1922 году, а не 1923, как обычно утверждается.

Первая публикация - Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965,
стр. 550.

119

творных обращений 1929 г. вырос из ’’послания” к Маяковскому и был вы­
зван решением об его обнародовании. Между прочим, тот контекст Автобио­
графии 1956 г., в котором Пастернак впервые печатно огласил стихотворе­
ние25, дает ясный намек о ’’приуроченности” содержания этого ’’послания”
именно к ситуации последних лет жизни Маяковского - другими словами,
он придает дополнительный вес запечатленному в мартовских письмах к
П.Н.Зайцеву и Ахматовой намерению его опубликовать.
Полемические реминисценции, присутствующие в этом стихотворении,
раскрыты в недавней нашей статье26. И все же — как и стихотворение ’’Брю­
сову”, включенное в сборник 1929 года27 — оно носит скорее ’’амбивалент­
ный” характер, чем ’’обличительный”: о биографическом пути Маяковского
говорится в последней строфе как о ’’неподдельном” и ’’искреннем”. Эти ха­
рактеристики должны были выглядеть гораздо более несовместимыми с об­
щим отношением Пастернака к лефовской эстетике в 1929 году, чем в 1922.
Ясно, что это стихотворное ’’послание” - вернее, его появление в печати должно было продолжить (для Пастернака) прерванный в апреле 1928 г.
’’диалог”. Инициатива возобновления диалога объясняется, по-видимому,
резким сдвигом в позициях Маяковского, произошедшим осенью 1928 г.
В сентябре он заявил о выходе из ’’Лефа”, выступив с докладом ’’Левее
Лефа”28. Это совершенно неожиданное для современников - но давно ожи­
давшееся Пастернаком — событие придало крайний драматизм внутренним
противоречиям лефовской платформы, повлекло за собой распад ’’Лефа” и
вызвало ощущение общего кризиса ’’левого искусства”. 2 ноября 1928 г.
В.П.Шестаков сообщал находившемуся за границей Мейерхольду о вечере
бывших лефовцев ”На черта нам стихи”:
Сейчас искусство переживает какой-то острый кризис, реакция в искусстве
странная <...>
Вчера в Политехническом через месяц после Маяковского Брики, Асеевы,
Кирсановы устроили публичное раскаяние, на котором ломали Лефовские стрелы
и уходили из Лефа.29

Особая парадоксальность ситуации состояла в том, что шаг Маяковского
был сделан спустя несколько месяцев после пастернаковского письма (’’По­
дождем еще год”, — писал в нем Пастернак30). Уход из ’’Лефа” сам Маяков25 II, 44 - только последние две строфы. Полностью стихотворение напечатано в
III, стр. 134 (текст предоставлен Ж. де Пруайяр) .
26 Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака”. Slavica
Hierosolymitana, vol. IV (1979), стр. 107-108.
27 Ср. контекст, в котором сближены имена Брюсова и Маяковского в письме Пас­
тернака к Мейерхольду в марте 1928 года.
28 Маяковский, ХП, 503-506.
29 В.Э.Мейерхольд. Переписка. 1896-1939. М., 1976, стр. 294.
30 Russian Literature Triquarterly, 13 (1975), р. 508.

120

ский объявил как ’’реабилитацию” Рембрандта и романа - и противопоста­
вил ее лефовской установке на ’’фактографию”. Позднее Асеев так излагал
свое и Маяковского отношение к этой теории ’’литературы факта”31:
Основывалась эта теория на том предположении, что воображение может обма­
нуть, а действительность, подтвержденная фактом, обязательно оставит след в ис­
кусстве.
Маяковский, а вслед за ним и я не очень-то усваивали эту теорию, главным
проповедником которой являлся Сергей Михайлович Третьяков. Нам было жаль
отказаться от воображения, ’’глупая вобла” которого все-таки была куда съедоб­
ней для работы, чем всяческий, хотя бы страшно новаторский проект, не всегда по­
могавший совместить его с практикой в поэзии. Но насколько такая теория была
соблазнительна в своей голой явственности и логичности, можно судить хотя бы
на примере самого Маяковского. Вспомните: ”ни былин, ни эпосов, ни эпопей...
Воспаленной губой припади и попей из реки по имени - "Факт”.32

Таким образом, с ’’реабилитацией Рембрандта” по разную сторону барри­
кады оказывались сторонники ’’факта” и защитники ’’вымысла”33. Верные
лефовской теории участники бывшей группы Маяковского остались в агони­
зировавшем журнале. Примечательно, что их обвинения по адресу ушедшего
лидера34 буквально совпадали с теми толкованиями, которые годом раньше
давались ’’Лефом” уходу Пастернака и которые сам Пастернак с возмущени­
ем отвергал в апрельском письме к Маяковскому. В конце 1928 - начале
1929 г. Маяковский оказался ’’вне группы”. В публичных выступлениях это
положение теоретически им отстаивалось. ’’Искренний путь” Маяковского
мог показаться в этот момент потенциально параллельным пастернаковско­
му. Задуманный в это время цикл поэтических обращений Пастернака к со­
временникам — с ’’посланием” к Маяковскому в том числе - должен был
явиться откликом на эти события.
Однако к весне 1929 г. полностью определилась непоследовательность
Маяковского по отношению к старым лозунгам. В отличие от Пастернака и
Эйзенштейна, он ушел левее ’’Лефа”. Газетной работе по-прежнему отдава-

31 О ’’литературе факта” см.: V.D.Barooshian. ‘‘Russian Futurism in the Late 1920*s:
Literature of Fact”. The Slavic and East European Journal. Vol. XV, no. 1, Spring 1971, pp.
38-46; Vasil Chôma. Od futurizmu к literature faktu. Bratislava, 1972, str. 161-210; Miroslav
Drozda, Milan Hrala. Dvacâtâ léta sovétské literâmi kritiky. (Lef - Rapp - Pereval), Praha,
1968.
32
H.H.Асеев. ’’Воспоминания о Маяковском”. В.Маяковский в воспоминаниях со­
временников. М., 1963, стр. 415 (Асеев цитирует "Хорошо” Маяковского). Ср.: Н.Асеев.
"Программа группы ЛЕФ’а". Читатель и Писатель, 1928, № 4-5, 11 февраля, стр. 3;
Д.И.Никулин. ’’Асеев в ЛЕФе”. XXIVГерценовские чтения. Филологические науки.
Краткое содержание докладов. Л., 1971, стр. 94-95.
33 Ср. слова Пастернака в заметке 1925 г.: ’’...художнику неоткуда ждать добра,
кроме как от своего воображенья" (III, 159).
34 См.: Н.Чужак. "Левее Лефа". Новый Леф, 1928, № 12, стр. 27-32.

121

лось решительное преимущество, но вопреки старому лефовскому ’’формаль­
ному” обоснованию ее, с точки зрения чисто-литературной, жанровой ценно­
сти, — ныне в ’’газетной” работе усматривалась и выпячивалась политическая
сторона: гарантия от ’’аполитичности”. В мае Маяковским формируется но­
вая группа — ”Реф”, причем отличие ее от старого ’’Лефа” утверждается в
том, что ”Леф” занимался искусством, ’’эстетикой”, — тогда как ”Реф”,
с ними окончательно разделавшись, встает на рельсы ’’политической” работы.
Надежды Пастернака (высказанные в ’’Надписи на книге Сестра моя жизнь”)
на ’’терапевтическое” значение ’’гнева” - не оправдались. По сравнению с ни­
ми осенняя программа (1928 г.) Маяковского выявила свою половинчатость.
Это объясняет, почему в Автобиографии 1956 года раскол ’’Лефа” и уход из
него Маяковского Пастернаком не упомянуты, зато в ней говорится о чест­
ности С.М.Третьякова35:
Единственным последовательным и честным в этом кружке отрицателей был
Сергей Третъяков, доводивший свое отрицание до естественного вывода. Вместе
с Платоном, Третъяков полагал, что искусству нет места в молодом социалистиче­
ском государстве или, во всяком случае, в момент его зарождения (43).

Это изложение позиций Третьякова вторит той характеристике взглядов ’’Ле­
фа” на искусство социализма, которую в мае 1927 года дал А.Лежнев: ’’Это
социализм не Маркса, а Платона. И даже не Платона, а военных поселений”36.
Проблематика эта неотступно преследует Пастернака до середины 30-х годов.
Она объясняет самое возникновение замысла ’’Охранной грамоты”. Но для
понимания его следует принять во внимание не только аспект ’’допустимости
или недопустимости” искусства в социалистическом государстве, но и ’’внут­
реннюю” борьбу с ’’эстетикой” в истории футуризма. Постоянно стремив­
шийся к несовпадениям с ’’программными” высказываниями футуризма37,
Пастернак в ’’Нескольких положениях” (1918) неожиданно перекликается
с ним^ когда прокламирует несуществование эстетики:
Эстетики не существует. Мне кажется, эстетики не существует в наказанье за
то, что она лжет, прощает, потворствует и снисходит (III, 154).

35

Третьяков в период гражданской войны входил в дальневосточную футуристи­
ческую группу ’Творчество’*. Осенью 1921 г., привезя из Москвы новые рукописи мос­
ковских футуристов, он прочел доклад ”0 поэзии Б.Пастернака”. См.: Л.А.Азьмуко.
”К вопросу о деятельности дальневосточной группы ’Творчество” (1921-1922) ”. Тру­
ды Иркутского гос. университета им. А.А.Жданова, том 48, серия ли тературов едения и
критики. Иркутск, 1971, стр. 63.
36 А.Лежнев. ’’Дело о трупе”. Красная Новь, 1927, № 5; в его кн. Современники.
М., 1927, стр. 31.
37 L. Fleishman. “Problems in the Poetics of Pasternak”. PTL: A Journal for Descriptive
Poetics and Theory of Literature. Vol. 4 (1979), No. 1, pp. 43-61.

122

Противопоставляя себя окружающей литературе, Пастернак, в письме к По­
лонскому 1921 г., видит в ней ’’море неоэстетизма”. Но в конце 20-х годов,
когда отрицание эстетического воздействия стало краеугольным пунктом
лефовской теории38, Пастернак в ’’Охранной грамоте” дает переформули­
ровку собственных своих взглядов футуристического периода, вместо изгна­
ния из них ’’несуществующей” эстетики строя ее как ’’эстетический” доку­
мент, теоретическое обоснование эстетики.
♦

♦

*

Уход ’’левее Лефа” и создание ”Рефа” было выражением той неразреши­
мости ситуации, в которой оказался Маяковский в последний период жизни.
То, что современникам — и Пастернаку в их числе — представлялось внутрен­
ней непоследовательностью, противоречивыми ’’странностями”, бесхарактер­
ными метаниями, — явилось ответом на новый ’’климат” в литературе. С осо­
бенной резкостью новый климат определился к концу лета 1929 г. — в кам­
пании против Пильняка и Замятина. Эта история неоднократно освещалась
в исследовательской литературе , но преимущественно в связи с теми писа­
телями, которые прямо оказались объектом травли (Пильняк, Замятин,
Булгаков, Платонов и т. д.).
Между тем происходившие в этот период культурные и общественные
процессы оказали роковое влияние на всю советскую литературу40. Собст­
венно, эта кампания ввела и закрепила специфические формы всей будущей
литературной жизни Советской России. Именно с нею была связана ликвида­
ция литературно-художественных группировок и последовательная замена их
единым ’’союзом” писателей — неким аналогом ’’коллективизации” сельско­
го хозяйства41.
Обычно кампанию эту объявляют акцией, безраздельно и исключительно
связанной с деятельностью РАПП. Действительно, непосредственное возбуж­
дение и проведение ее было возложено на эту писательскую организацию и
объектом критики были выбраны писатели, издавна составлявшие излюблен­
ную мишень нападок РАПП. Однако самый характер кампании, самый факт
внезапного нарушения былого равновесия - радикальным образом отличает

38 См.: Виктор Шкловский. ’’Документальный Толстой”. Новый Леф, 1928, № 10,
стр. 35; ср. В.Шкловский. Поденщина. Л., 1930, стр. 168.
39 См., например, Max Hayward. “Pilnyak and Zamyatin: Two Tragedies of the Twen­
tieth”. Survey, No. 36 (April-June 1961).
40 Cp.: Edward Brown. “The Year of Acquiescence”, in: Literature and Revolution in
Soviet Russia. 1917-1962. A Symposium. Ed. by M.Hayward and L.Labedz. London, 1963,
pp. 44-61.
41 Gleb Glinka. Pereval. The Withering of Literary Spontaneity in the U.S.S.R. New York,
1953, p. 5.

123

ее от рапповских эксцессов в предшествующие годы. Можно со всей катего­
ричностью утверждать, что это была первая в истории русской культуры ши­
роко организованная кампания не против отдельных литераторов или тек­
стов только, а против литературы в целом и ее автономного от государства
существования.
Проведение ее совпало с коренными изменениями во всей жизни Совет­
ской России. В апреле 1929 г. был принят первый ’’пятилетний план” и про­
возглашена коллективизация деревни. Н.И.Бухарин и его группа потерпели
поражение во внутрипартийной борьбе42 и была объявлена чистка в партии.
Аналогичная ’’чистка” затронула и все области культурной жизни. Весной
1929 г. началась кампания в прессе против Академии наук, проходившая
под лозунгом борьбы против ее ’’аполитизма” и увенчавшаяся обвинением
академиков С.Ф.Ольденбурга и С.Ф.Платонова во ’’вредительстве”, арестом
директора Пушкинского Дома С.Ф.Платонова в январе (и его последующей
ссылкой — без суда — по обвинению в сношениях с заграницей)43, преследо­
ванием целого ряда работников академических учреждений44 и общей пере­
стройкой Академии наук45. К концу 1929 года относится разгром формаль­
ной школы в русском литературоведении и прекращение выхода ее сборни­
ков ’’Поэтика”46, сменено правление Московского Художественного теат­
ра47, реорганизована Государственная Академия Художественных наук48,
активизировались представители ’’пролетарского” фронта в музыке и в изо­
бразительных искусствах.
И все же наиболее явственно драматические процессы выразились в обла­
сти литературы. Сигналом к кампании явились одновременные выступления
Комсомольской Правды, Вечерней Москвы и (созданной незадолго до этого)
Литературной Газеты в конце августа 1929 г. против Пильняка и Замятина —
руководителей московского и ленинградского отделений Всероссийского
союза писателей - ведущей литературной организации, объединявшей в сво42

Как известно, Н.И.Бухарин издавна неприязненно относился к поэзии Маяков­
ского. См. об этом: Василий Катанян. "Из воспоминаний*'. Russia. Россия,
3(1977),
стр. 171-182.
43
А.М.Петрункевич. "С.Ф.Платонов - историк ’’Смутного времени”. Возрожде­
ние, № 189 (сентябрь 1967), стр. 72-95.
44 Алексей Ростов. ”Дело Академии наук”. Возрождение, №№ 81-84 (1958).
45 С.Воронов. ”Иэ прошлого и настоящего Академии наук”. Новый Мир, 1930,
№5, стр. 135-148.
46
Ср.: С.Малахов. "Новое выступление формалистов”. Красная Новь, 1930, № 1,
стр. 212-227. В.Шкловский. 'Памятник научной ошибке”, Литературная Газета, 1930,
№ 4 (41), 27 января, стр. 1.
47 См. об этом письмо В.И.Немировича-Данченко к С.Л.Бертенсону от 10 сентября
1929 г. - К. Аренский. Письма в Холливуд. По материалам архива С. Л. Берте неона. Mon­
terey, 1968, стр. 54.
48 См.: Литературная Газета, 1929, №31,18 ноября.

124

их рядах писателей-”попутчиков”. Оба писателя принадлежали к самым
крупным русским прозаикам; творчество их ассоциировалось целиком с по­
слереволюционной литературой и неоднократно подвергалось нападкам рап­
повских органов. Принципиально новым моментом на сей раз явился организованно-”государственный” характер кампании, а также ранее никогда не
выдвигавшийся мотив осуждения — публикация литературных произведений
за рубежом. Новым моментом оказалось и то, что писательская организация,
лидеры которой были уличены в криминальной, в обход цензуры передаче
рукописей за границу, солидаризировалась не с жертвами, а с организаторами
травли:
Надо вспомнить, чем был всероссийский Союз писателей и каков был окру­
жавший его ореол, чтобы в полной мере оценить происшедшее. Впервые с самого
начала русской письменности русские писатели не только признали полезным суще­
ствование цензуры, но осудили попытку уклонения от нее путем заграничных изда­
ний. То, чего не могли добиться в течение сотен лет представители императорской
власти, то, о чем не помышляли самые свирепые ’’гасители духа” времен реакции,
было достигнуто большевиками в кратчайший период и самым простейшим путем:
объявлением как бы круговой поруки писателей. Цензурное нововведение больше­
виков немаловажное: право на книгу заменено правом на ее автора <...> Тради­
ция русской писательской организации оборвалась. Союз писателей, осудивший
Пильняка и Замятина за попытку укрыть от цензурного ока два своих произведе­
ния, издав их за границей - начал новую эру, изменив самый метод борьбы за свою
жизнь. 9

Началом кампании в Литературной Газете послужила статья Б.Волина,
в те месяцы состоявшего заместителем ответственного редактора, - под на­
званием ’Недопустимые явления”50. Одна из ’’теневых” и самых зловещих
фигур советской литературы, публицист Борис Михайлович Волин (1886—
1957, настоящая фамилия — Фрадкин) принадлежал к старой гвардии боль­
шевиков; он был членом большевистской партии с 1904 г., вел подпольную
работу в провинции и неоднократно подвергался арестам до революции.
В 1917 г. он окончил юридический факультет Московского университета,
в 1918 — стал одним из редакторов московской Правды, с лета 1918 занимал
руководящие посты в губернских исполкомах на периферии. В мае 1921 г.
был вызван в Москву и, вместе с двумя другими старыми членами партии,
А.К.Воронским (которому было поручено издание Красной Нови) и В.Н.Ма­
ксимовским, был введен в возглавлявшийся Н.К.Крупской Главполитпро­
свет51. В 1921—24 гг. был редактором газеты Вечерняя Москва, в 1923,

49 Ю. Сазонова. ”В защиту... цензуры”. Последние Новости (Париж), №3130,17 ок­
тября 1929 г., стр. 3.
50 Литературная Газета, 1929, № 19, 26 августа.
51 Sheila Fitzpatrick. The Commissariat of Enlightment. Soviet Organization of Educati­
on and the Arts under Lunacharsky. October 1917 - 1921. Cambridge, 1970, p. 204.

125

вместе с С.Родовым и Г.Лелевичем, основал журнал На Посту, поставив­
ший своей главной задачей искоренение ’’попутничества” (патронируемого
А.К.Воронским). В первом номере этого журнала (июнь 1923) была поме­
щена нашумевшая статья Б.М.Волина ’’Клеветники”, направленная против
И.Эренбурга, Н.Никитина и О.Брика. В 1924—1925 годах ’’находился на дип­
ломатической работе во Франции”52. После прекращения выхода журнала
На Посту Волин был назначен зам. редактора газеты Известия ЦИК, а в
1927—1929 был заведующим отдела печати Народного комиссариата иност­
ранных дел. В 1929 г. в течение нескольких месяцев (до октября, когда
’’пильняковская” история начала стихать) входил в бюро редакции Литера­
турной Газеты, В 1930 был делегатом Шестнадцатого партийного съезда.
В июне 1931 г. сменил П.И.Лебедева-Полянского на посту начальника Глав­
лита53 . В 30-е гг. был директором Института литературы, Института красной
профессуры, редактором исторического журнала Борьба Классов*, в 19361938 — первый заместитель Наркома просвещения, в 1936—1945 - редактор
Исторического Журнала, с 1945 - научный сотрудник Института Маркса-Эн­
гельса—Ленина при ЦК ВКП (б). См. его воспоминания об истории появления
статьи В.И.Ленина ”0 чистке партии” в сборнике Воспоминания о Владимире
Ильиче Ленине, ч. 2 (М., 1957).
Вся должностная карьера этого советского журналиста недвусмысленно
свидетельствует о том, что в ’’пильняковской” истории следует видеть не
’’рапповскую инициативу”, а продуманную, государственно-поставленную
кампанию. Так ее воспринимал и сам Пильняк, и другие ее жертвы, и все
другие современники, включая Маяковского и Пастернака. Поэтому непра­
вомерно сводить ’’персональные трагедии” писателей в 1929-1931 гг. к дема­
гогическим нападкам рапповцев54. Ответственность на рапповцев за эти тра­
гедии возлагается ретроспективно, по мере официальной реабилитации или
канонизации того или иного писателя: так, канонизация Маяковского повле­
кла за собой обвинение рапповцев в его гибели; канонизация Булгакова спу­
стя 30 лет после его смерти вынуждает его биографов прибегать к совершен­
но гротескному приписыванию РАПП55 вины за неоднократные просьбы пи­
сателя о разрешении уехать в эмиграцию56. Борьба РАПП с этими писателя­
ми - неоспоримый факт, равно как и широкое использование в конце 20-х

52 Большая Советская Энциклопедия, 1-е изд., 1928, том 12,стб. 727.
53 См.: Литературная Газета, 1931, № 34 (133), 25 июня.
54 Как делает, например, И.С.Бэлзав отношении М.А.Булгакова в недавно напеча­

танной статье о ’’Мастерен Маргарите”,Контекст. 1978 (М., 1979).
55 Ср. интересные наблюдения о полемике Маяковского с Булгаковым - в частно­
сти, в ’’Бане” с ’’Багровым островом” (поставленным в Камерном театре сезоном рань­
ше) - в кн.: Б.Милявский. Сатирик и время. М., 1963, стр. 241-250.
56 Ср. его письмо к М.Горькому от 3 сентября 1929 г., в кн.: Неизданный Булга­
ков. Тексты и материалы. Под ред. Эллендеа Проффер. Анн Арбор, 1977, стр. 28.

126

годов политически-демагогических приемов полемики. Но к особой ситуа­
ции 1929-30 гг. этот факт прямого отношения не имеет. Роли, разыгранные
персонажами этого спектакля, были установлены и определены заранее и
извне. Только в степени их утрирования оставалась возможной некоторая
свобода импровизации.
Функции, отведенные в этой истории Борису Пильняку, — оказались до­
статочно противоречивыми. По сравнению с Замятиным и Булгаковым его
поведение в ходе кампании выглядит преувеличенно осторожным и компро­
миссным. Правда, и положение его, после инцидента с ’’Повестью непогашен­
ной луны”, было гораздо более уязвимым. Он незамедлительно выступил с
фактическим признанием правоты организаторов кампании и заявил о своем
отказе от берлинской публикации ’’Красного дерева”57. Но особенно важ­
ным было то, что параллельно он привел в защитных целях целый ряд преце­
дентов и назвал имена советских писателей (Н.Никитин, В.Каверин, К.Фе­
дин, Ю.Тынянов, М.Шолохов и др.), чьи произведения вышли на Западе, тем самым позволив организаторам кампании создать большой простор для
маневров и поддержания напряжения в писательской среде, напряжения, не­
обходимого для успеха кампании. Отклик на это ’’разглашение имен” не за­
медлил последовать: редакционная статья в том же номере Литературной
Газеты с готовностью расширила разговор, не ограничивая его простыми об­
винениями в антисоветском содержании и приглашая к аналогичному покая­
нию коллег Пильняка:
Что в Советском Союзе сказали бы про инженера, врача, биолога или химика,
который, сделав важное открытие в своей области или разработав новое изобрете­
ние, продал бы его сначала за границу? Ведь прав был бы тот, кто такого изобрета­
теля назвал бы предателем интересов Советского Союза, вредителем. Писательская
продукция, как и всякая иная творческая продукция, - принадлежит Советскому
Союзу прежде всего. Что же следует сказать, когда творчество автора, проданное
за границу, направлено своим острием против Советского Союза? Ведь это же вре­
дительство квалифицированное! Мы надеемся, что другие писатели, упомянутые
Б.Пильняком, сообщат через Литературную Газету советской общественности,
как и в каком виде их произведения попали за границу и как они к этому недопус­
тимому (мягко выражаясь) явлению относятся.

7 сентября раскаявшийся Пильняк подал в отставку с поста председате­
ля правления Всероссийского союза писателей (по настоянию правления).
Никогда больше ему не удавалось приобрести того доминирующего положе­
ния в литературной жизни, в советской литературе, которое было признано
за ним с самого начала 20-х годов. Но зато неоднократно и впредь, после
1929 года, — вплоть до самого ареста его в 1937 году, он оставался удобной

57 Литературная Газета, 1929, № 20, 2 сентября.
58 Там же.

127

мишенью для регулярных критических нападок, аналогичных по содержанию
и целям (хотя и не по размерам) кампании 1929 года.
Позиции Пастернака и Маяковского в отношении ее были диаметрально
противоположными. Хотя у нас не много ’’прямых” документов, говорящих
о реакции Пастернака на историю с Пильняком и Замятиным, но есть замеча­
тельное ’’косвенное” свидетельство: приурочение смерти доктора Живаго в
романе к концу августа 1929 года указывает на отношение Пастернака к
этой кампании (доктор Живаго не может жить в условиях ”не-миграции” ру­
кописей литературных произведений) 59. Борис Пильняк был старым другом
Пастернака - через последнего состоялось и знакомство Пильняка с Горь­
ким в 1921 году60. Пильняку был посвящен ’’Двор” — 6 и 7 главы ’’Спекторского” в Красной Нови (1928, № 7) 61. Он принадлежал, в глазах Пастернака,
к лучшим и наиболее близким ему русским прозаикам современности62.
Примечательно, что спустя четверть века, говоря в автобиографии об обста­
новке в литературе перед смертью Маяковского, список прозаиков Пастер­
нак начинает с Пильняка (П, 44).
О ’’внешней” формулировке пастернаковской реакции на события мы
узнаем из речи Б.Ольхового на экстренном собрании московского отдела
Всероссийского союза писателей. Пастернак настаивал в этот момент на отде­
лении ’’общественного” значения поступка Пильняка от оценки его как чело­
века, причем, как обратил внимание разгневанный оратор63, эта неблагона­
меренная позиция Пастернака совпала с появившейся 15 сентября в Извес­
тиях статьей М.Горького ”Трата энергии”. В ней Горький (лично недолюбли­
вавший Пильняка64) решительно выступил против разраставшейся кампа­
нии, проведя параллель между нею и уличным террором первых месяцев
Октябрьской революции:

59

Об этом мы говорили в докладе на Женевском симпозиуме о новой русской ли­
тературе (апрель 1978 г.).
60 2 января 1922 г., перед отъездом Пильняка в Берлин, на вечере в Союзе писате­

лей в Москве, на котором читался его рассказ ”Мятель”, выступал и Пастернак. См.:
Летопись Дома Литераторов (Пб.), 1922, № 3(7), стр. 10, ’’Литературная хроника”.
О том, что Пильняка познакомил с Горьким в 1921 году Пастернак, см.: Бор. Пильняк.
”[ Писатели о себе.] ”. Новая Русская Книга, 1922, № 2, стр. 42.
61 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 671.
62 См., например, письмо Пастернака к В.С.Познеру от 1 мая 1929 г. - Vladimir
Pozner. Se souvient... Paris, 1972, pp. 146-147.
63 Отчет об экстренном собрании московского отдела Всероссийского союза писа­
телей. Литературная Газета, 1929, № 22,16 сентября.
64 См. об этом в комментарии В.Ф.Ходасевича к письму Горького от 2 июня
1924 г. - ’Письма М.Горького к В. Ф. Ходасевичу ”. Новый Журнал, 33(1952), стр. 192;
ср. письмо Горького к Пильняку от 10 сентября 1922 г. Литературное Наследство,
том 70, Горький и советские писатели. Неизданная переписка. М., 1963, стр. 311-312.

128

За свой поступок Пильняк получил слишком серьезное возмездие, которое
как бы уничтожает все его заслуги в области советской литературы <...> Я всю
жизнь боролся за осторожное отношение к человеку, и мне кажется, что борьба эта
должна быть усилена в наше время и в нашей обстановке <...> У нас образовалась
дурацкая привычка втаскивать людей на колокольню и через некоторое время
сбрасывать их оттуда в прах и грязь. Не стану приводить примеров столь нелепого
и жестокого обращения с человеком. Примеры всем известны. Мне они напомина­
ют сцены ’’самосуда” над воришками в 1917-1918 годах - позорнейшие драмы,
авторами которых являлись обыватели. И вот эти обывательские, мещанские,
волчьи травли человека весьма надоедливо вспоминаются каждый раз, когда ви­
дишь, как охотно и сладострастно все бросаются на одного, чтобы, уничтожив
оплошавшего, занять его место <...>

Решение о вмешательстве в кампанию Горький принял сразу по возвра­
щении в Москву из поездки по СССР — 12 сентября. На следующий день он
пишет М.А.Савельеву, что ’’настоященцы” (сибирская литературная группа
’Настоящее”, потребовавшая высылки Пильняка и Замятина за пределы
Советского Союза) вместе с ’’лефовцами” стараются изъять из рук рабочего
класса такое сильное оружие борьбы, ’’каким является словесное искусст­
во”65. С отпором статье Горького ”Трата энергии” 18 сентября выступила
газета Правда, поместившая статью И.Беспалова ’’Литература и политика”.
Ответ Горького своим критикам ’’Все о том же” опубликован не был66.
23 октября он уехал в Сорренто и пробыл там до мая 1930 г.; перед самым
отъездом он дважды встретился с Е.И.Замятиным и получил аудиенцию по
этому поводу у Сталина и Ягоды67. В самом конце 1929 г., во время его от­
сутствия, кампания в прессе против Пильняка и Замятина стихла; в декабре
сибирская группа ”Настоящее”, выступившая осенью с наиболее резкими
выпадами против Пильняка и Замятина, а также защитившего их Горького,
была разгромлена специальным постановлением ЦК ВКП (б), ее руководите­
ли были выведены из редакций и исключены из партии68.
В отличие от Пильняка, непреклонную и дерзкую линию поведения занял
Замятин. Ни в публичных, ни в частных заявлениях его не было и намека на

65 Летопись жизни и творчества А.М.Горького. Вып. 3. 1917-1929. М., 1959,
стр. 748.
66 Об обеих горьковских статьях в ’’пильняковском” деле см. в послесловии А.Де­
ментьева в кн.: Архив А.М.Горького. Том X. М.Горький и советская печать. Кн. 2. М.,
1964, стр. 451-453.
67 Неизданный Булгаков. Тексты и материалы. Под ред. Э.Проффер. Анн Арбор,
1977, стр. 25, письмо Е.И.Замятина к жене от 24 октября 1929 г. Ср. также: Е.Замятин.
’’Горький”, в его кн.: Лица, Нью-Йорк, 1967, стр. 96-97.
68 О группе ’’Настоящее” и ее руководителе А.А.Курсе см. в кн.: С.Шешуков.Не­
истовые ревнители. Из истории литературной борьбы 20-х годов. М., 1970, стр. 224-226.

129

раскаяние или сожаление о происшедшем. Не дожидаясь исключения, он сам
заявил о выходе из ленинградского Союза писателей. Его издевательское
письмо в редакцию Литературной Газеты с описанием истории создания и на­
печатания романа ”Мы” придавало фарсовый характер так удачно, казалось
бы, начавшейся кампании. Беспрецедентную по смелости поддержку он полу­
чил и на экстренном заседании (22 сентября) ленинградского отдела Союза
писателей, в выступлении литературного критика А.А.Гизетти, о котором
сообщалось в отчете Литературной Газеты:
Антисоветский мракобесный характер носило выступление некоего А.Гизегги.
Он говорил, что счастлив тем, что читал ’’замечательный” роман Замятина. Замятин
правильно поступил, напечатав его за границей. В СССР цензура затыкает рот. Цен­
зура посягает на священные права творца. Эти контрреволюционные вещания со­
провождались, правда, жидкими аплодисментами.69

Конечно, на этом фоне ’’выступление” Пастернака в защиту Пильняка
(как и публичные высказывания Горького) выглядит несравненно более
компромиссным. Но здесь следует принять во внимание, что, во-первых, Пас­
тернак не счел нужным скрыть свое ’’отклонение” от единодушно провозгла­
шенного курса еще до вмешательства Горького в события, когда какое бы
то ни было сопротивление начавшейся травле казалось немыслимым. Во-вто­
рых, в высшей степени характерным представляется самый факт совпадения
позиции Пастернака с горьковской, что придает дополнительный смысл его
речи на встрече с Горьким в Красной Нови в июне 1928 года. В-третьих,
с этой позицией следует сопоставить поведение Маяковского в контексте
’’пильняковского” дела.
Подобно тому как в 1928 году Маяковский решил стать ’’левее Лефа”, в кампании против Пильняка и Замятина Маяковский и ”Реф” поторопились
занять место ’’левее РАППа”. В первом его отклике на ее начало — в заметке
’’Наше отношение”70 - Маяковский не только резко осудил самого Пильня­
ка, но и, интуитивно догадавшись о действительной цели кампании, заявил,
что треть Федерации объединений советских писателей отдана ’’союзу Пильня­
ков”. Это заявление вызвало отповедь даже со стороны рапповцев71. В до­
кладе Л.Авербаха на втором расширенном пленуме правления РАПП 20 сен­
тября в общем отрицательном контексте упоминалась группа ’’Настоящее”
69

Литературная Газета, 1929, № 24, 30 сентября. Об этом выступлении Гизетти
сообщали и парижские Последние Повоет^ (№ 3110, 1929, 27 сентября). А.А.Гизетти
сотрудничал в 1918 г. вместе с Замятиным в газете Дело Народа (Е. Замятин печатался
там под псевдонимом Мих. Платонов^- см. об этом: Horst Lampl. “Einige unbekannte
Aufsätze Evgenij Zamjatins”. Wiener Slavistisches Jahrbuch, 16.B., SS. 161-172). B 1931 r.
Гизетти был арестован и сослан в Коканд; в 1933 - заключен на три года в Ярослав­
ский изолятор. См.: P.B.Иванов. Тюрьмы и ссылки. Нью-Йорк, 1953, стр. 120-121,137.
70 Литературная Газета, 1929, № 20, 2 сентября; Маяковский, XII, 196.
71 См.: Маяковский, XII, 665-666 (комментарий) .

130

и эти слова Маяковского: ’’Безответственно и заявление Маяковского, что
1/3 Федерации — ’’Союз Пильняков”72. Выступая на этом же пленуме, Мая­
ковский объявил: ’’Товарищи, я с самого начала должен указать на то, на
что указал т. Брик, — что основная линия по отношению к РАППу у нас оста­
ется неизменной, что мы считаем РАПП единственной для нас писательской
организацией, с которой мы солидаризируемся по большинству вопросов”
(XII, 381). Явным откликом на ’’пильняковское” дело являются и слова
Маяковского, произнесенные на одной из последних репетиций ’’Бани” (при­
ведены в воспоминаниях П.Керженцева): ”Я считаю себя работником пар­
тии, я принимаю для себя все указания партии. Если б партия мне сказала,
что какое-либо произведение не отвечает партийной линии, не могло бы быть
и речи о его напечатании... Я работаю для партии”73. Самые экстравагантные
начинания культурной жизни первого года пятилетки встречали безоговороч­
ную и активную поэтическую поддержку со стороны Маяковского. Так, в
мае 1929 года было выдвинуто предложение о введении нового календаря
(с отсчетом времени не от Рождества Христова, а от Октябрьской револю­
ции) 74. Постановлением Совнаркома 26 августа был начат переход на непре­
рывную рабочую неделю, с аннулированием ’’субботы” и ’’воскресенья”75.
8 сентября Маяковский выступил на радио со стихотворением ’’Голосуем за
непрерывку” — лирическим панегириком нововведению:
Воскресный город
избит и испит,
спит
под листком красненьким.
И это
у нас
называлось
”быт”
и называлось праздником.
<...>
Сквозь облачный пар,
сквозь дымные клубы
виденьем
встают стадионы и клубы.

72 Литературная Газета, 1929, № 23, 23 сентября.
73 П.Керженцев. ”О Маяковском”. Литературная Газета. Комсомольская Правда.
Экстренный выпуск. 1930,17 апреля.
74 М.Ольминский. ’Пролетарский счет времени”. Комсомольская Правда, 1929,
№102, 8 мая.
75 П. Дубнер. ’’Советский календарь”. Огонек, 1929, № 40(340), 13 октября.

131

На месте
колокольного уханья

76

пыхтит
аппетитно
фабрика-кухня.

И день,
наступивший
на примус,77
на плиты,
встает,
электричеством облитый.
Пусть
гибнущий быт
обывателю бедствие!
Всем пафосом
стихотворного рыка
Я славлю вовсю,
трублю
и приветствую
тебя 78
производственная непрерывка.

Борьба с аполитизмом литературного труда (в том значении, которое
придавалось этому термину в ходе травли Пильняка) была выдвинута в ка­
честве центрального лозунга программы ”Рефа”, первое организационное за­
седание которого состоялось в сентябре 1929 г.79. По этому критерию ”Реф”
противопоставил себя бывшим лефовцам, ’’литературе факта9’. В объясни­
тельной записке, поданной в Главлит 24 сентября 1929 года, Маяковский
так объяснял цели новой группы (которой так и не суждено было художест­
венно проявить себя):
Основная причина - это борьба с аполитизмом и сознательная ставка на уста­
новку искусства как агитпропа социалистического строительства. Отсюда отрица­
ние голого факта и требование в искусстве тенденциозности и направленности.80

Парадоксальным аналогом этой ’’ставке на установку” служит и декла­
рация бывших членов ’’Лефа”, оставшихся вне новой группы Маяковского,

76 Весной 1929 г. была начата кампания по снятию церковных колоколов. (См.:
3.Полякова. ’’Срок истек”. Огонек, 1929, № 17 (317), 28 апреля.) Пасха 1930 г. впервые
за всю историю Москвы прошла без колокольного звона. См.: Последние Новости (Па­
риж) , 1930, № 3318, 23 апреля.
77 Ср. о "примусе” в третьей части ’’Охранной грамоты” (277).
78 Маяковский, X, 78-80; ср. стихотворение ’’Застрельщики” (IX, 87-88).
79 О ”Рефе” см.: С.А.Коваленко. ’’Маяковский и проблемы развития политиче­
ской лирики”. Поэт и социализм. К эстетике В.В.Маяковского. М., 1971, стр. 133-161.
80 Маяковский, XIII, 132.

132

С.Третьякова, В.Перцова и Н.Чужака ”Ни Леф, ни Реф”, напечатанная в Ли­
тературной Газете 2 декабря 1929 г. (№ 33) :
Нам задают вопрос - почему мы не в Рефе.
Поясним.
Реф организационно ничем не отличается от того Лефа, в недрах которого год
назад нам пришлось вступить в решительную борьбу с нынешними руководителями
Рефа - Бриком и Маяковским.
Лефовские ошибки Реф унаследовал. Он продолжает быть салоном, знакомственным объединением нескольких литературно-весомых лиц. У этого салона нет
групповой дисциплины, нет устава, войти в него можно не столько по заявлению,
сколько по приглашению.
Наше время - время массовых организаций < ...>
Писатель в первую очередь есть гражданин-строитель и, как таковой, обязан
помогать партии и государству на всех этапах, а не только на последнем, к чему
сводились утверждения Брика и Маяковского.

Но зимой 1930 г. и группа ”Реф” свое существование прекратила. 6 февраля
1930 г. Маяковский заявил о вступлении в РАПП. Этот неожиданный шаг, не
согласованный Маяковским с товарищами по ”Рефу” и совершенный за два
месяца до самоубийства, до сих пор вызывает недоумение всех биографов и
мемуаристов. Между тем он логически вытекал из ситуации, сложившейся
осенью 1929 года, и позиции, занятой Маяковским в тот момент. Травля
Пильняка и Замятина впервые продемонстрировала действительный вес и
функции РАППа - не случайно В.Киршон81 с ликованием писал о том, что
РАПП становится центром притяжения всего ’’революционного крыла писа­
тельства” и приобретает характер массовой организации82. Поступок Мая­
ковского не был изолированным явлением — одновременно с ним в РАПП
вступил целый ряд других литераторов — Э.Багрицкий, М.Светлов, В.Луговской, Н.Полетаев, М.Голодный, Артем Веселый, И.Беспалов и др.83 ”И если
я вошел в РАПП, то только потому, что вся предыдущая работа меня к это­
му привела”, - признался Маяковский на конференции МАПП 8 февраля
1930 года84.

81 В.Киршон. ’’Внимание литературному фронту”. Правда, № 249(4383), 1929,
27 октября, стр. 2.
82 Ср. выше в декларации С.Третьякова, В.Перцова и Н.Чужака.
83 См.: Г.Корабельников. ’Заметки о творческом переломе”. Октябрь, 1930,
№3, стр. 180-191.
84 Маяковский, XII, 411.

133

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

’’СПЕКТОРСКИЙ”

Прежде чем поставить вопрос, отразились ли бурные события 1929—
1930 гг. в пастернаковском творчестве того периода, попробуем очертить
круг настроений поэта в данный момент. Сделать это можно на основании его
писем к П.Н.Медведеву 1929 года1. Начало переписки относится к январю
1929 г. и, в основном, касается издательских дел Пастернака: П.Н.Медведев
был редактором Ленгиза, и через него шли переговоры о выходе двух несостоявшихся изданий (полного текста ’’Спекторского” и сборника ’’Прозы”)
и о денежных расчетах поэта с издательством.
Одно из писем Пастернака к Медведеву был о. опубликовано Г.Г.Суперфином2. Оно написано 20 августа, за несколько дней до разразившейся кам­
пании против Пильняка и Замятина и содержит отзыв о книге П.Н.Медведева
’’Формальный метод в литературоведении” - одном из центральных трудов
’’бахтинской” школы3. Отзыв этот представляет собой единственный извест­
ный нам документ об отношении Пастернака к двум основным направлени­
ям в советском литературоведении 20-х годов:
Очень... не в бровь, а в глаз отделаны постоянные lapsus’ы дешевого гибридно­
го марксизма с его непониманием внутреннего функционального воздействия в
пределах самой литературы и поисками запредметного давленья и праздного, науке
ни во что не дающегося и ни к чему не нужного влиянья. Я слаб в теоретической ли­
тературе и не начитан, но с таким ясным разбором этой давно, как бабушкина боро­
давка, знакомой путаницы, столь характерной для нашей публицистики, встречаюсь
впервые. И Вашу позицию в отношении формализма целиком разделяю, с тою,
впрочем, лишнею оговоркой, что, разумеется, в деталях Вы к ним несправедливы.

1 Письма к П.Н.Медведеву хранятся в рукописном отделе Гос. Публичной библио­
теки им. М.Е.Салгыкова-Щедрина, ф. 474 (П.Н.Медведев), №7.0 П.Н.Медведеве см.:
Е.Добин. "Павел Николаевич Медведев"", в кн.: Павел Медведев. В лаборатории писа­
теля. Л., 1971, стр. 3-7.
2 ”Б.Л.Пастернак - критик ""формального метода”. Публикация Г.Г.Суперфина.
Труды по знаковым системам. V. (Ученые записки Тартуского гос. университета, вып.
284) , Тарту, 1971, стр. 528-531.
3 Г.Г.Суперфин, цит. соч., стр. 528, 530; Вяч. Вс. Иванов. "Значение идей М.М.Бахтина о знаке, высказывании и диалоге для современной лингвистики"". Труды по знако­
вым Системам. VI. (Ученые записки Тартуского гос. университета, вып. 308), Тарту,
1973, стр. 5-44.

134

Это, вероятно, сознаете и Вы, и это допущено умышленно. Я говорю о недостаточ­
ных толкованиях некоторых понятий, как то: остраненье, взаимоотношенье фабу­
лы и сюжета и пр. и пр. Мне всегда казалось, что это, теоретически, очень счастли­
вые идеи, и меня всегда поражало, как позволяют эти понятия, эвристически столь
дальнобойные, быть их авторам тем, что они есть.

Г. Г.Суперфин правильно сблизил рассуждения об искусстве во второй
части ’’Охранной грамоты” с книгой Медведева. Но вывод о близости пробле­
матики Пастернака к ’’бахтинской школе” был бы, на основании этого, слиш­
ком поспешным, как преждевременным было бы строить, на основании при­
веденной цитаты, предположения об общем отношении Пастернака к фор­
мальному методу в русском литературоведении. В приведенном пассаже поэт
безусловно солидаризировался лишь с критикой ’’марксистского” литерату­
роведения в бахтинской книге, причем его слова о праздности теоретических
поисков ’’запредметного давленья”4 оказываются неожиданно актуальными
в связи с событиями, потрясшими литературную жизнь в ближайшие после
этого письма дни. В исследовательской литературе последних лет в центр на­
учного внимания попала полемика Бахтина с формальной школой, но в исто­
рико-литературной перспективе приходится отметить, что Пастернак был
прав в своем утверждении, что лучшего критического разбора ’’марксистско­
го” литературоведения, чем книга П.Н.Медведева ’’Формальный метод в ли­
тературоведении”, нет.
Что касается ’’второго адреса” - формального метода, - то примечатель­
но, что Пастернак счел нужным от критики его в книге Медведева отмеже­
ваться: ”в деталях Вы к ним несправедливы”, - причем, приводя эти ’’дета­
ли”, Пастернак говорит о фундаментальных теоретических положениях фор­
малистов: остранение, фабула и сюжет. Это значит, что слова ”в деталях”
означают не ’в мелочах’, а ’конкретно’. Слова Пастернака о ’’недостаточнос­
ти” толкованья этих теоретических положений, судя по контексту, могут от­
носиться и к толкованью их формалистами, и к толкованью их Медведевым.
Замечательно, что из теоретических положений, разработанных формализ­
мом, Пастернак здесь выделяет два понятия, выдвинутые в работах Виктора
Шкловского, — остранение и взаимоотношение фабулы и сюжета. Оба этих
’’понятия” были важны в пастернаковской работе 1929 года: в сущности, рас­
суждения об искусстве в марбургских главках ’’Охранной грамоты” гораздо
более развивают идею ’’остранения”, чем перекликаются с положением
П.Н.Медведева о социальной функции ’’приема”. На метапоэтической игре
с несовпадениями ’’фабулы” и ’’сюжета” строятся все фабульные прозаиче­
ские вещи Пастернака5, но в 1929 г. эту игру Пастернак довел до предела,
4 Ср. контекст, в котором тот же термин - ’’давленье” - употреблен в венециан­
ских главках второй части ’’Охранной грамоты”.
5 Lazar Fleishman. ‘‘Problems in the Poetics of Pasternak”.PTL: A Journal for Descrip­
tive Poetics and Theory of Literature, 4(1979), pp. 47-48.

135

поделив ’’фабулу” между стихотворным романом ’’Спекторский” (изумив­
шим современников затемненностью, неясностью фабульного построения) и
прозаической ’’Повестью” и оповестив об этом читателей заранее. Последняя
фраза в вышеприведенной цитате из пастернаковского письма локализует
’’обличительный” выпад по адресу формалистов В.Шкловским и О. Бри­
ком — и Пастернак, конечно, имеет в виду судьбу ’’счастливых” теоретиче­
ских положений раннего формализма в теоретических выступлениях ’’Лефа”
и в сборнике ’’Литература факта”. Говорить о полемике Пастернака с ’’фор­
мальной школой” можно только в этих пределах. Теоретическую его пози­
цию в 1929 г. (со всеми оговорками, вытекающими из специфики занимав­
шей поэта проблематики и специфики данного момента) следует считать ско­
рее близкой к основному корпусу идей формальной школы, чем видеть в
ней актуальный объект его полемики. Безотносительно же к полемическому
контексту данного периода, можно утверждать, что наиболее созвучными
пастернаковским размышлениям об искусстве являлись в 20-е годы работы
ленинградцев Ю.Н.Тынянова и Б.М.Эйхенбаума — неслучайно и в критиче­
ских выступлениях тыняновской школы6 Пастернак выдвигался как цент­
ральная фигура современной поэзии и противополагался лефовскому Мая­
ковскому7. В этом смысле у нас гораздо больше оснований считать Пастер­
нака явлением родственным ленинградской школе формализма 20-х годов,
чем вводить его в круг проблематики ’’бахтинской школы”8.
6 Начиная со статьи Тынянова ’’Промежуток” (1924). См. комментарий к ней
Е.А.Тоддеса, А.П.Чудакова и М.О.Чудаковой в кн.: Ю.Н.Тынянов. Поэтика. История ли­
тературы. Кино. М., 1977, стр. 472.
7 Ср. высмеивание лефовских лозунгов в записи Ю.Н.Тынянова, совпадающей
по времени с уходом Пастернака из ’’Лефа”:
"Есть у вас Арзамас,
Был у нас Опояз И литература.
Есть - заказ
касс,
Есть - указ
масс,
Есть у нас
Младший класс и макулатура.
Надпись на статье "Пушкин и Архаисты", подаренной Эйхенбауму.
1927 21/V
Юр. Тынянов."
Цит. по кн.: Чукок кала. Рукописный альманах Корнея Чуковского. М., 1979, стр. 343.
8 Ср. сближение книги "Сестра моя жизнь" и формального метода в литературове­
дении в фельетоне И.Е<горов(?) >. "Из дневника читателя. Формальный метод и фор­
мальная поэзия". Сегодня. Еженедельник литературы, театра и кино (Москва), 1922,
№ 7, 31 октября - 5 ноября, стр. 9-10. Ср.: D.Davie. "Introduction", in: Pasternak: Modem
Judgements. London, 1969, pp. 17-23.

136

Обратимся к другим письмам Пастернака к Медведеву. Они написаны
после массированных атак прессы на Пильняка и Замятина и позволяют кон­
кретизировать, в каком направлении двигался Пастернак в период работы
над ’’Охранной грамотой” и завершения ’’Спекторского”. Вот письмо, напи­
санное после ’’окончания” ’’Спекторского”9:
6.XI.29

Дорогой Павел Николаевич!
Сегодня высылаю Вам ’’Спекторского”.
Вероятно Вам, как заведующему отделом, придется его прочесть. Так как
на все вопросы я ответил себе уже и сам, и в самом безутешном смысле, то назову
лишь один, решить который сам не в состоянии.
Я знаю, что это - неудача, но не знаю, мыслимо ли ее опубликованье? Или еще
точнее: мне трудно судить, находится ли ее выпуск в пределах объективной мыслимости, широкой, человеческой - а не глав литовской (в последнем отношении вещь
совершенно невинна).
Потому что со стороны субъективной я этот вопрос решаю положительно. Бо­
лее того, мне хотелось книжке предпослать короткое предисловье, которое состоя­
ло бы из признанья этой неудачи и ее разбора; потому что она не случайна, и в ее
выяснившейся неизбежности весь интерес этой вещи.
Когда пять лет назад я принялся за нее, я назвал ее романом в стихах. Я глядел
не только назад, но и вперед. Я ждал каких-то бытовых и общественных превраще­
ний, в результате которых была бы восстановлена возможность индивидуальной
повести1 °, т. е. фабулы об отдельных лицах, репрезентативно примерной и всякому
понятной в ее личной узости, а не прикладной широте. В этом я обманулся, я подетски преувеличил скорость вероятной дифференциации нового общества и части
старого в новых условьях, и той наконец части, о которой принято говорить наибо­
лее фальшиво и лицемерно: точно ее отсутствие ничего, кроме публицистического
злорадства не вызывает и не оставляет в воздухе ощутительной пустоты; точно раз­
лука не является названьем того, что переживается в наше время большим, слиш­
ком большим множеством людей. - Я знаю, в какое смешное бы положенье себя
поставил (хотя бы перед Вами), если бы столь крупные предметы стал поднимать
только ради объясненья бездарности моей поделки, или просто даже поставил их
в связь со столь малым пустяком. Я этого и не делаю. Я только хочу сказать, что
начинал я в состоянья некоторой надежды на то, что взорванная однородность жиз­
ни и ее пластическая очевидность восстановится в теченье лет, а не десятилетий,
при жизни, а не в историческом гаданьи. И как бы я ни был мал, такой ход придал
бы мне силы - а ее рост, при живом росте общих нравственных сил и есть единст­
венная фабула лирического поэта. Потому что даже о гибели можно в полную крас­
ку писать только когда она обществом уже преодолена и оно вновь в состоянья
роста. Но - довольно сказанного, - если Вы меня поняли, то всё остающееся и
гораздо более существенное добавите сами, - и гораздо лучше моего. Скажу толь­
ко, что в моих словах нет ничего противузаконного, и если здоровейшей пятилетке
служит человек со сломанной ногой, нельзя во имя ее здоровья требовать от него,
чтобы он скрывал, что нога его укорочена и что ему бывает больно в ненастье. о

’’Вступленье” (’Привыкши выковыривать изюм”) было создано позднее.
10 Ср. об "индивидуальных” замыслах - в беседе Пастернака с Л.Д.Троцким в
1922 году (письмо к В.Я. Брюсов у, 15 августа 1922 г.).

137

А теперь несколько слов совсем в другом роде. Последние 11/2 страницы
рукописи я отделаю и м<ожет> б<ыть> перепишу в гранках. Т. е. самый конец
приведен будет в больший порядок. Это во всяком случае; этот недочет будет вос­
полнен, - это в моих еще силах. - Конец станет более тем, чего мы требуем от вся­
кого конца. Вот почему я и попрошу, чтобы корректуру мне предоставили недели
на 1 1/2, на две. - Сейчас я этого сделать не могу, потому что только что отбросил
строк сто, тему окончательно развивавших. Они совершенно немыслимы, п<отому> ч<то> их бы неминуемо ложно истолковали. И вот мне нужно на известный
промежуток времени отложить работу и перебить чем-нибудь иным. В том, что я
отсылаю рук<опись> в таком виде, нет ни малейшего риску. Если бы я не считался
со своей уверенностью, я сделал бы это раньше. Крепко жму Вашу руку. Всего, всего Вам лучшего. Благодарю Вас за письмо,
простите, что не ответил.
Ваш Б. Пастернак.

Это письмо проливает совершенно новый свет на самый замысел пастер­
наковского романа в стихах. Напомним, как в письме к О.Э.Мандельштаму
от 31 января 1925 года Пастернак описывал начало работы над ’’Спекторским”:
С начала января пишу урывками, исподволь. Трудно неимоверно. Все проржав­
лено, разбито, развинчено, на всем закаленевшие слои наносной бесчувственности,
глухоты, насевшей рутины. Гадко. Но работа лежит далеко в стороне от дня, точьв-точь, как было в свое время с нашими первыми поползновениями и счастливей­
шими работами. Помните? Вот в этом ее прелесть. Она напоминает забытое, ожива­
ют запасы сил, казавшиеся отжившими. Домысел чрезвычайности эпохи отпадает.
Финальный стиль (конец века, конец революции, конец молодости, гибель Европы)
входит в берега, мелеет, мелеет и перестает действовать. Судьбы культуры в кавыч­
ках вновь, как когда-то, становятся делом выбора и доброй воли. 1

Теперь, при окончании ’’свободного романа”, ’’финальный стиль” по от­
ношению к вопросу о ’’взорванной однородности жизни” перестает казаться
литературной условностью. Поэтический эксперимент, стоявший у истоков
’’Спекторского”, и надежды, с этой работой связанные, оказались несостоя­
тельными. Начав стихотворный роман в момент кажущегося воскрешения
романной формы (тогда же, приблизительно, когда Маяковский ’’роман до­
писал в уме”12), когда Пастернаку представлялась близкой возможность
’’индивидуальной повести”, — он решил завершить его в условиях полной не­
возможности какой бы то ни было ’’индивидуальной” фабулы. Тем самым
оказывались пророческими показания двух противоположных лагерей. В ста­
тье ’’Конец романа”, напечатанной в 1928 году, О.Э.Мандельштам утверждал
невозможность классической романной формы в условиях современности.
’’Между судьбой романа и положением в данное время вопроса о судьбе лич-

11 Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 161; Вестник Русского Студенческого
Христианского Движения, 104-105 (1972), стр. 238-239.
12 Маяковский. ”Я сам” (I, 27-28).

138

ности в истории”, говорил он, существует органическая связь. ’’Человек без
биографии не может быть тематическим стрежнем романа, и роман, с другой
стороны, немыслим без интереса к отдельной человеческой судьбе, — фабуле
и всему, что ей сопутствует”13. Это объясняет нам, почему Пастернак встав­
ляет в ’’Охранную грамоту” пассаж об обращении к своей биографии тогда,
когда того требует чужая, и это же перекликается со строфой конца ”Спекторского”:
Недоуменьем меди орудийной
Стесни дыханье и спроси чтеца:
Неужто, жив в охвате той картины,
Он верит в быль отдельного лица?14 -

как и вообще внезапное завершение ’’открытых” фабульных линий стихово­
го и прозаического повествования о Спекторском. С другой стороны, кон­
кретная литературная ситуация, в которой Пастернак сообщал Медведеву об
окончании романа, подтверждала правоту прогнозов ’’Лефа” о ’’немыслимости” индивидуального творчества в новых условиях. (Ср. аналогичную идею
в сатирическом изображении Института Государственных Поэтов и Писате­
лей в романе Замятина ’’Мы”15.) Единственный выход ”Леф” видел в газет­
ной работе, поскольку газета - это коллективный литературный труд (ср.
”150.000.000” Маяковского и упоминание этой вещи в ’’Охранной грамоте”,
стр. 285), устраняющий ’’гениальничающего” автора. Самый профессиона­
лизм писательского дела выглядел безнадежным анахронизмом перед лицом
неуклонного процесса коллективизации его.
Именно это доказало Пастернаку ’’неслучайность” и исходного своего
’’замысла”, и завершения его — поэтому в письме к Медведеву он подчерки­
вает, что в ’’выяснившейся неизбежности весь интерес этой вещи”. Ср. - о па­
стернаковской поэтике — в статье Ю.Н.Тынянова ’’Промежуток”, полностью
напечатанной в начале 1929 года (в книге ’’Архаисты и новаторы”) - ’’слу­
чайность оказывается более сильной связью, чем самая тесная логическая
связь”16 — и изображение поколения в третьей части ’’Охранной грамоты”
как ’’бега сквозь неизбежность”. Но теперь, по сравнению с 1924—25 гг., вся
проблематика оказалась повернутой совсем другой стороной: вопросы ”жиз-

13 О.Мандельштам. ’Конец романа”, Собр. соч., том 2, стр. 267, 269.
14 Красная Новь, 1929, № 12, стр. 120.
15 См.: Е.Замятин. Мы. Нью-Йорк, 1967, стр. 61; ср., между прочим, сближение
’’апсихологизма” замятинского романа с этой же чертой ’’Выстрела” А.Безыменского
в кн.: В.Сутырин. Воскрешение из мертвых. Литературная полемика. Л., 1930, стр. 77
и далее.
16 Ю.Н.Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977, стр. 185.

139

ни” и ’’гибели” должны быть выведены из сферы ’’исторического гаданья”17.
Поэтому разговор о ’’революции”, ранее отодвигавшийся вдаль (поскольку
’’финальный стиль” казался ’’мелким”), и о ее ’’конце” — в новой ситуации —
неизбежен. ’’Рост нравственных сил”, что, по словам того же письма к Медве­
деву, составляет единственную фабулу лирического поэта, — остановился.
Ср. о ’’нравственном бунте” во второй части ’’Охранной грамоты” и тезис об
исчезновении поэзии в последние годы жизни Маяковского — в Автобиогра­
фии 1956 года. Конечно, и причина приостановки ’’роста нравственных сил”
в письме к Медведеву названа откровенно — в том его куске, где в одно
’’безразличное” целое объединяется ’’новое общество и часть старого в новых
условиях” - и этому безликому конгломерату противопоставлена интелли­
генция с упоминанием о ’’публицистическом” преследовании ее и о ’’разлу­
ке”, слишком многими переживаемой ныне. Таким образом, Пастернак,
посылая законченную вещь для издания, в беспрецедентный (для того време­
ни) по мрачности период истории советской культуры, счел нужным в пись­
ме к редактору подчеркнуть ’’неизбежную” крамольную направленность ро­
мана - и более того: прямо сообщить о нецензурности отложенных в сторону
конечных строф (’’Они совершенно немыслимы, п<отому> ч<то> их бы не­
минуемо ложно истолковали”).
Не приходится удивляться поэтому реакции издательства, о которой яс­
ное представление мы получаем по следующему письму Пастернака к Мед­
ведеву:
28X1.29
Дорогой Павел Николаевич!

Это совсем не то, что я ждал от Вас услышать, т. е. не к этому готовился,
когда писал Вам свое письмо.
И, прежде всего, я не знаю Вашего мненья, и лишен прямой встречи с тем со­
противленьем, которое вырастает рядом с Вами или за Вашей спиной в Ленгизе.
Я не знаю размеров и характера неодобренья или превратного толкованья или же
недоуменья. Распространяется ли это на всю вещь в целом, или же на отдельные
ее части? Или возраженья вызывает один ее конец?
Итак объяснюсь, как могу, с риском полного непопаданья, т<ак> к<ак>
не располагаю прямыми вопросами, на которые мог бы дать ответ.

17 Ср. также в ’’концовке” романа - мысли Спекторского:
Он думал: ’’Нет, будь я и гадальщик,
Я б ни за что к разгадке не взывал.
Не надо трогать этого. Неправда ль?
Как хорошо! Ты впущен на прием
К случайности; ты будущим подавлен,
И по двору гуляешь с ним вдвоем”.
(Красная Новь, 1929, № 12, стр. 124).

140

Я бы и сам никогда не примирился с таким неподготоленным пресеченьем
фабулы, если бы тот же ”Сп<екторский>” не пошел у меня боковыми разрешень­
ями в прозе. Проза выпрямит его конец и его дополнит. Заявленье об этом имеется
у меня среди чертовых строф конца, и может быть этих строф не надо было выма­
рывать в беловой, как я это сделал.
Но даже и при таком условии вещь нельзя было обрывать в виде фрагмента,
т. е. при ее фрагментарности нельзя было допустить бесформенности конца. Т. е.
сознанье границ (замысла и собственных сил) должно было внушить форму окон­
чанья, привести, т<ак> ск<азать> к заключительной мысли, это сознанье обнима­
ющей, как часть. Это я и сделал, и это мне удалось, Т. е. из всей рукописи, находя­
щейся сейчас у Вас, самое достойное (поэтически и по-человечески) место это стра­
ницы конца, посвященные тому, как восстает время на человека и обгоняет его.
Это была очень трудная, очень неуловимая по своей широте тема, и я доволен
ее разрешеньем. Я никогда не расстанусь с сознаньем, что тут и в этой именно фор­
ме я о революции ближайшей сказал гораздо больше и более по существу, чем
прагматико-хронистической книжкой ”905-й г.” о революции девятьсот пятого
года.
Все это, т<ак> ск<азать> о себе.
Теперь об инциденте. Категорически ли отказывается отдел от изданья вещи?
Если да, то тут ничего не поделаешь, и окончательный разговор об этом надо отло­
жить, примерно на год, когда проза, являющаяся широчайшим дополнением к сти­
хотворному эпизоду фабулы, будет налицо и доступна обозренью тех, кто сейчас
протестует. Вы легко себе представите, в какое положенье это меня ставит матерьялыто, но насильно ведь не издашься.
Если же есть хоть какая-нибудь возможность уговорить несогласных, то я так
верю в Ваше участие и в удачу Вашего заступничества, что мне остается только по­
просить у Вас прощенья за доставленные беспокойства и заботы.
Или, может быть, я не понял Вашего письма, и что-то должен был из него вы­
читать сверх сказанного прямо? Но ведь это невозможно, не правда ли? Тогда я
услышал бы Ваше собственное мненье, и Вы не отказали бы мне в практическом
совете, не затрудняя моей догадливости. Правда?
Когда, посылая Вам вещь, я в письме заикнулся о том, что, м<ожет> б<ыть>,
Вам придется ее читать, я хотел этим сказать, что примирился бы с читкой рецензен­
тов, и прямо на Ваше время не хочу притязать. Опасений о ее нецензурности у меня
не могло быть, п<отому> что все ее части в свое время печатались в повременных
изданьях без возражений, как будет напечатан и ее конец.
Как мне резумировать сказанное выше?
Уломайте, слезно прошу Вас, кого надо, если это хоть сколько-ниб<удь> воз­
можно. Не задерживайтесь ответным известием. Никаких переделок на себя взять
не могу, п<отому> ч<то> не в состояньи их буду выполнить в той неопределенной
плоскости, в какой они могут быть испрошены. И в то же время прошу на извест­
ный срок предоставить в мое распоряженье гранки, чтобы переработать вещь, т. е.
привести ее в менее фрагментарный и более гармонический вид, что, легко может
статься, и почти наверняка совпадет со смутными пожеланьями отдела. Но эта рабо­
та может быть произведена только в корректуре (так было с 1905-м годом), и
только при условьи, что я буду свободен в правке и не связан обещаньями, т. е. что
матерьял будет принят в его теперешнем виде.
Мне кажется, что фрагментарность веши не преступает границ дозволенного.
Еще раз повторяю: на мой взгляд спад фабулы возмещен (формально, с точки зре­
ния пропорций) и оправдан поэтически страницами, посвященными смыслу этого
спада, как прямой теме конца. Вот что, по моему разуменью, надо сделать с вещью,

141

в окончательной обработке: ее надо сжать, соразмеряясь с названными страницами
заключенья. Это я и имею в виду, говоря о гранках.
Еще и еще раз выражаю уверенность, что если бы Вы на все это смотрели подругому, Вы бы сами об этом мне сказали. Потому что в своей книге Вы дали не
мало доказательств того, как живо и тонко Вы улавливаете случаи тождества плана
творческого с социальным, а стало быть и случаи социальной несостоятельности,
совпадающей с несостоятельностью художественной. И допустим, тут этот случай
был бы налицо. Неужели Вы ничем бы об этом не обмолвились, сколь угодно мяг­
ко и отдаленно, а довели бы далекость своих намеков до полного испаренья темы,
до бесследного ее исчезновенья среди слов об отделе, препятствиях и т. п. Мне ка­
жется, я этого ничем у Вас не заслужил.
Итак, либо дело непоправимо, т. е. во всяком случае поправимо не скоро, и
не так, как думает Ленгиз (путем писанья заново заключительной части?); либо же
оно поддается благополучному разрешенью и последним, - как мне ни стыдно в
этих незаслуженных расчетах на Вашу помощь - я смогу быть обязан только Вам.Говорить ли, что трудность этой задачи (если она Вам по сердцу) и значенье
вероятной Вашей услуги я наперед измерил? - Ведь я не ребенок.
Скоро выйдут ’’Две книги” 2-м изданьем18. Я их выменяю на соотв<етственные> экземпляры ’’Поверх барьеров”, п<отому> ч<то> все авторские раздал слу­
чайным гостям и посетителям, и на долю действительных друзей и людей литерату­
ры ничего не осталось. Разумеется, это не общее правило, и среди 25-ти казусов
были случаи раздачи по действительному назначенью. Но все это происходило явоч­
ным порядком, дома. На днях получу эту возможность.
Всего лучшего.
Ваш Б.П.

Спустя неделю Пастернак шлет Медведеву вдогонку открытку:
Дорогой Павел Николаевич.
Отойдя от недавно сделанного, по прошествии некот<орого> времени, взгля­
нул сегодня непредвзятым взглядом на конец ”Сп<екторского>”, и простить себе
не могу двух последних писем к Вам. Концом удовлетворен совершенно, от воз­
никших редакционных сомнений отделяюсь абсолютно, изумляюсь им и никак не
пойму. С легким сердцем советую Вам: печатайте вещь. Всякое препятствие буду
рассматривать как случай внешней и посторонней силы, искать вразумленья у нее
не стану, философии своей перестраивать на основании инцидента не буду. Это - во
исправленье и в уточненье сказанного в письме. Спешу поделиться с Вами этой ра­
достной уверенностью. Вот что только и обращено к Вам. Остальное - мимо, в на­
правленья неведомого объекта.
Ваш Б.П.

Итак, эти письма свидетельствуют не только о категорическом отказе
Пастернака переделывать концовку романа, но и о том, что эта концовка ны­
не должна была выступить ’’регулятором” текста в целом. Она - ’’самое до­
стойное поэтически и по-человечески” место в романе. Выясняется и парал­
лельный замысел - некое большое прозаическое произведение, которое ’’вы­
прямит конец” романа и его ’’дополнит”. Очевидно, что речь идет не о ”безы18 Борис Пастернак. Дее книги. Изд. 2. М.-Л., Госиздат, 1930.

142

мянной” ’’Повести”, напечатанной в июне в Новом Мире, и значит, Пастернак
планирует очередное расщепление фабулы между стиховым романом и остав­
шейся неизвестной нам — и ненаписанной - прозой.
Темой конца ’’Спекторского” названо восстание времени против челове­
ка, и это совершенно новый аспект по сравнению с прежними пастернаков­
скими высказываниями 1920-х гг. о необходимости несовпадения поэта и
времени. Сдвиг этот намечается и в первой части ’’Охранной грамоты”, где
в портрете историка профессора А.Н.Савина подчеркивается, что ’’время не
обижается на него” и не убегает от него, - и в ’’цветаевском” обращении
1929 года (”Ты вправе, вывернув карман”), где горение поэта приравнива­
ется к сгоранию эпохи19; ср. эмбрионально сходный мотив ’’пожара” в по­
следних двух строфах рукописи ”Из записок Спекторского” (1928), пода­
ренной Л.Ю.Брик:
Под вдовой проживал многодетный портной.
Ну да к черту портных и игру обонянья.
Но загадочный смрад разливался волной.
В доме пахло какой-то упорною дрянью.

Рассветало, и зал отдавался внаем.
Я с парадного ринулся к черному ходу.
О, как мы молодеем, когда узнаем,
Что горим... (Не хватает конца эпизода) 20.

По всей вероятности, эти ’’записки Спекторского” и должны были в 1928 го­
ду заканчивать роман — так же, как ’’Путешествие Онегина”, - на ’’полусло­
ве”. От такой концовки Пастернак отказался во имя изображения ’’восста­
ния времени”. Соответствующим образом, ’’многодетный портной” был за­
менен ’’веком-закройщиком” в позднее добавленном ’’Вступленьи”.
Интересно, как то же окончанье романа аттестуется Пастернаком в пись­
ме к И.С.Поступальскому от 9 декабря 1929 г.:
<...> От неприятностей меня предохраняет мой глухой и нелегкий образ жиз­
ни. Редко что доходит до меня, так и хорошее. Это очень бедные формы существо­
вания, очень недостойные, очень временные. Но это не жалобы: время и обстоятель­
ства слишком снисходительны ко мне.
Недавно кончил ’’Спекторского”, т. е. примирился с тем, что он не таков (по
многим причинам), как я его, поначалу, задумал; примирился, приписал неболь­
шой отрывок о революции, и в этой, ни на что не похожей, безголовой форме от­
правил в Ленгиз, встретившись (опять по многим причинам) с необходимостью его
реализовать quelque mal qu’il soit. Вам скажу, что эти две-три страницы о преобра­
жены! времени (м<ожет> быть и о революции, истории) - единственное подлинно

19 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 201. Ср. здесь же ”И век поэта льнет к поэту” - и сдвиг в концовке ’’Спекторского”: ’’Оно не льнуло
ни к каким Спекторским” {Красная Новь, 1929, № 12, стр. 120).
20 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 605 -606.

143

новое, что мне посчастливилось сделать за все последние годы. Мне кажется, только
эти строки, объект которых мне открылся лишь с большого подъема, хоть несколь­
ко возвышаются над нелирическим состоянием всей нашей лирики, т. е. над тем ее
состоянием, при котором человеку ничего, сверх уже усвоенного им в повседнев­
ности, не открывается. Если вещи посчастливится, Вы увидите этот отрывок в XII №
Красной Нови. Тогда напишите. А пока, о сказанном - молчок. В моих глазах этот
кусок оправдывает неудачность всего ”Сп<екторского>”, т. е. он мог бы оправ­
дать что угодно другое, и порискованней. Молчать же о моих словах надо, чтобы не
повредить вещи, чтобы, чудом, отрывок мог появиться в журнале.21

19 декабря Пастернак заявил о расторжении договора с Ленгизом, потре­
бовал возвращения рукописи и получил ее в начале января 1930 г.
Приведенные документы заставляют нас поставить вопрос об ’’истории”
текста ”Слекторского”. Тем самым мы вплотную подходим к наблюдению,
уже сделанному в работе О.Хьюз22, об изменении плана в ходе долголетней
работы над романом. Это наблюдение увязано О.Хьюз с выдвижением гипо­
тезы об отражении в тексте ’’биографических” контактов Пастернака и Мари­
ны Цветаевой. Введенные в последнее время в научный оборот новые тексты
и факты позволяют расширить выводы исследователя. С их учетом мы попы­
таемся вычленить этапы работы Пастернака над ’’свободным романом”. Для
этого мы рассмотрим текст не в ’’окончательном” фабульном построении, а
с точки зрения последовательности написания составных частей будущего це­
лого - то есть прибегнем к той операции ’’разбора двигателя до последней
гайки”, которую Пастернак метафорически сближал с работой над ’’Поверх
барьеров” в 1928—29 годах.
Основные мотивы, разрабатывавшиеся в первых трех главах ’’Спекторского” (появившихся в 1925 г.) — ’’бытовой городской пейзаж”,’’новогод­
ний кутеж за городом”, ’’любовь” — вставлены в фабульную рамку ’’приезда
в Москву сестры”. (Все эти три мотива преломляются и в последних главах
романа - в виде темы ’’ломки быта”, ’’хмельных” импликаций революцион­
ного разгула и неожиданного всплывания ’’Бухтеевой” в заключительных
строфах книжной редакции 1931 года.) Фабула первых трех глав строится на
двух событиях, с несомненной ’’идеологической” (в системе Пастернака) пе­
рекличкой между ними. Оба они связаны с женскими персонажами: приезд
сестры (главы первая и третья) и ’’фривольный” эпизод с Ольгой Бухтеевой,
роковое значение которого в жизни главного персонажа раскрыто репликой
Ольги о ’’прощании с детством” сегодняшней ночью23. Тем самым первона21 Русские Новости (Париж), № 1229,1969, 7 февраля, стр. 5.
22 Ольга Раевская-Хьюз. ’’Борис Пастернак и Марина Цветаева (К истории друж­
бы) ”, Вестник Русского Студенческого Христианского Движения, № 100 (1971); Olga
Raevsky Hughes. “Pasternak and Cvetaeva: History of a Friendship”. Books Abroad. Vol. 44,
No. 2 (Spring 1970).
23
Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 313. Далее в разбо­
ре ’’Спекторекого” все ссылки на это издание даются в тексте.

144

чальный этот пласт романа в стихах обнаруживает связь с переделкой стихо­
творения 1913 года ’’Сегодня с первым светом встанут” в 1928 г. и с темой
’’границ детства” в ’’Охранной грамоте”. Расставание с детством24 символи­
чески приурочено к ’’Рождеству” и встрече Нового года. Можно полагать, что
в первоначальном замысле романа эта, эротическая тема играла доминирую­
щую роль25 (в ’’окончательном” тексте она затушевана). Но здесь же мельк­
нула формулировка, приобретшая в концовке центральное значение и вытес­
нившая ’’эротическую” тему на периферию:
Вы поняли, что время бы не шло,
Когда б оно на нас не обижалось (317).

Четвертая глава вводит в роман ’’социальную” тему — через ’’семейные” спо­
ры брата и сестры26. Противопоставление брата и сестры происходит по приз­
наку идеологическому - ’’сестра” наделяется ’’революционными” настроени­
ями27, тогда как ’’брат” дается в нарочито косных и неопределенных полити­
ческих характеристиках в диалоге сестры с ним:
'Ты спрашиваешь, отчего я злюсь?
Садись удобней, дай и я подвинусь.
Вот видишь ли, ты - молод, это плюс,
А твой отрыв от поколенья - минус.
Ты - вне исканий, к моему стыду.
В каком ты стане? Кстати, как неловко,
Что за отъездом я не попаду
С товарищами Паши на маевку” (318).

Различие сестры и брата реализуется в терминах ’’праведница” и ’’неправ”28.
Но пятая глава (в ее первоначальном варианте29) в сходную этическую
оппозицию (хотя и на ином, более ’’серьезном” уровне) ставила Спекторского и Сашку Бальца. Портрет Бальца включает в себя два компонента - "вчера
из Берна” и ’’мне завтра на призыв”, — предвосхищающие смежные темы
(Марбург, военный призыв) ’’Охранной грамоты”30. По неумолимым зако24

Во Вступленья к роману, написанном в 1930 г., этому мотиву соответствовали
ремарки о "первой проседи” и о "рождении сына”.
25 В "Записках Спекторского” с ней соотносился анти-донжуанский пассаж: ”...и
не зря я живу За сто лет от себя, за сто верст от красавиц, Посещающих сердце мое на­
яву” (604).
26 На равновесии и переплетении "социальной” и "эротической” тем будет построе­
на прозаическая "Повесть” 1929 года.
27
В прозаической "Повести” в изображении их усилены карикатурные черты.
28 Ср. "греховодницу"-пургу в "Высокой болезни".
29 Напечатан в Красной Нови, 1928, № 1.
30 В шестой главке первой части "Охранной грамоты" дублируются два мотива
этой пятой главы стихотворного романа - вокзал и репетиторство. Мотив репетиторст-

145

нам пастернаковской поэтики атрибуты персонажей, как по конвейеру, пере­
двигаются от лица к лицу. Поэтому мотив ’’призыва” далее в ’’Спекторском”
перекочует к одному из братьев Лемохов, а в ’’Записках Спекторского” бу­
дет апробирован на центральном персонаже31. В общей характеристике вве­
денного в пятую главу Бальца (’’престранного типа с душой о паре доньев”)
внезапно проглядывают сниженные черты ’’современного” Евгения Онегина:
Довольно серый отпрыск богачей
Он в странности драпировал безделье.
Зачем он трогал Ницше? Низачем.
Затем, что книжки чеков шелестели (599), -

которые подкрепляются цитатными перекличками с пушкинским романом ср. характеристику ’’души” Бальца:
Благодаря ее двойному дну
Он слыл еще у близких единицей.
Едва ль там знали, что на то и нуль,
Чтоб сообразно мнимости цениться (599),

опрокинутую на ’’ницшеанский” пассаж во второй главе ’’Евгения Онегина”:
Но дружбы нет и той меж нами;
Все предрассудки истребя,
Мы почитаем всех нулями,
А единицами - себя;
Мы все глядим в Наполеоны,
Двуногих тварей миллионы
Для нас орудие одно,
Нам чувство дико и смешно.

Ср. также о Бальце - ’’пестр, как роман” — и пушкинскую автохарактеристи­
ку свободного романа: ’’собранье пестрых глав”.
Сгущением ’’онегинских” валентностей на второстепенном персонаже,
антиподе главного, Пастернак отвечал на параллели между первыми главами
своего ’’романа” и ’’Евгением Онегиным”, проводившиеся в критических от­
зывах середины 20-х годов. (Этот подход к ’’Спекторскому” как к совре­
менному ’’Евгению Онегину” был спровоцирован авторским обозначением
жанра.) Так, о первых трех главах ’’Спекторского” как рецидиве пушкиниз­
ма писал Сергей Городецкий:

ва повторен в сборнике ’’Поверх барьеров” 1929 года и в ”Повести”. Ср. в ранних на­
бросках 1911-1913 гг. - Елена Пастернак. ”Из первых прозаических опытов Бориса
Пастернака. Публикация П”. Boris Pasternak. Essays. Ed. by N.A.Nilsson. Stockholm, 1976.
31 Тем самым этот сюжетный ход подрывает тезис сестры об ’’отрыве” героя от
поколения.

146

Практическое применение пушкинской эйдологии по методам, близким ран­
нему акмеизму, лучше всех удалось Пастернаку. Предельную воплощенность обра­
за ему удалось увязать с едва заметной стилизацией под практицизм пушкинской
речи. Формальный аппарат Пастернака приобрел благодаря этому редкую прелесть.
Печатаемый здесь отрывок из поэмы - один из лучших опытов в этом роде за долгие годы . Не судя по отрывку о целом, все же опасаемся отрыва поэта от совре­
менности. Только в том случае все прелести Пастернака не выродятся в эстетство,
если они будут использованы для анализа современных переживаний. Данный отры­
вок подозрителен по устремленности к изображению ’’вечного”, любви и т. д.33

Метод построения портрета Бальца иронически полусовпадает с замечаниями
Городецкого о ’’предельной воплощенности образа” и ’’едва заметной стили­
зации”.
Другое сравнение ’’Спекторского” с Пушкиным предложил парижский
критик Д.Резников:
Поэма явно не удается. Это чувствует и сам Пастернак:
Висит и так на волоске поэма,
Да и забыться я не вижу средств...

Есть прием: в эпические стихи местами вводятся ’’отступления” лирической
тональности, нечто вроде отдушин для поэта. Обычно ’’отступления” бывают луч­
шими местами. Так напр. у Пушкина в ”Евгении Онегине” и в ’’Домике в Колом­
не”. У Пастернака получается наоборот, в виде ’’отступлений” даны эпические места.
Вместо отдушины получилась задушина. Пастернак явно задохнулся в эпосе.34

Заканчивая роман, Пастернак (в неопубликованном письме к П.Н.Мед­
ведеву от 30 декабря 1929 года) отклонил вообще параллели между своим
романом и пушкинским:
Никогда я об этой вещи как об эпопее не думал. Скажу, точнее и проще: сбли­
женья с Онегиным не стал бы делать, если бы и был полностью себе (по складу ха­
рактера) противоположностью. В том же, что такие ожиданья высказывались крити­
кой, я неповинен: я шел мимо них, и этих сопоставлений не любил; это все были
особо-типические случаи современной манеры объявлять человека Наполеоном или
Гомером с пребудничнейшим спокойствием, точно такие возможности на полу ва­
ляются и не редкость. Между тем как, на мой взгляд, и по поводу малейшей худо-

32 Речь идет об эротическом куске ’Когда рубашка врезалась подпругой”, напеча­
танном в альм. Стык (см.: Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965,
стр. 596-597).
33 Сергей Городецкий. ”На стыке”. Стык. Первый сборник стихов Московского
цеха поэтов. М., 1925, стр. 17-18. Замечательно, что Городецкий предъявляет здесь
Пастернаку тот же упрек в отрыве от современности, что сестра (в 4-й главе) - Сергею
Спекторскому.
34 Д.Резников. <Рец.:> ’’Альманах Круг. Кн. 5.” - Версты (Париж), I, 1926,
стр. 230.

147

жественной правды следовало бы звонить в колокола, так это исключительно и за
тысячу верст от Толстых, Онегиных и Наполеонов.35

Концовкой романа (1929—1931) и ’’Вступленьем” к нему Пастернак пере­
ключит связи между ’’Спекторским” и Пушкиным из области текстуальных
’’сходств” в план, сталкивающий ’’текст” и ’’судьбу его автора”.
Появление Бальца в тексте обозначило крутой перелом в сюжете: ’’отри­
цательный” герой должен был стать своего рода ’’двойником” главного36.
Однако в следующем куске повествования, опубликованном в июльском но­
мере Красной Нови 1928 года и соответствующем 6 и 7 главам ’’окончатель­
ного” книжного текста, внимание автора было направлено в новое русло. Не­
ожиданно возникает новый — женский — персонаж, Мария Ильина. Значение
его тем важнее, что это первый в романе герой, психологически близкий цен­
тральному, - на фоне демонстративных противопоставлений Спекторского
сестре и Бальцу и нейтральности в этом отношении Ольги Бухтеевой из вто­
рой главы. Вырастает Мария Ильина из ’’теней” на одном из бальцевских ве­
черов, и эта метаморфоза ’’тени” — также как и ’’внезапное” (без прощания
с героем) ее исчезновенье, отъезд за границу — несут в себе несомненное ”метапоэтическое” значение. Как и в случае с Анной Арильд (в прозаической
’’Повести”), появление Марии Ильиной в фабуле ’’Спекторского” связано с
’’ношением траура”37.
И все же важнейшую особенность новой героини следует видеть в том,
что ее появление совпадает с резким изменением всего плана романа. Эроти­
ческая интрига окончательно вытеснена на задний план темой революции
(причем революция здесь олицетворена ’’двумя братьями”). ’’Революциони­
зирование” тематики ’’Спекторского” получает прямое отражение в работе
зимой 1928—29 г. над прозаической ’’Повестью” (которую Пастернак предпо­
лагал назвать ’’Революцией”), где тема революции разрабатывалась на мате­
риале женских судеб. Таким образом, мы можем считать роман в стихах, в
35 Рукописный отдел Гос. публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина,
ф.474,№7.
36 Такова именно его функция в ’Трех главах из повести”, где Бальц именуется
Шютцем: ’’Рано или поздно Спекторский должен был столкнуться с Шютцем, ибо точно
так же, как всюду попадал Шютц, чтобы лгать, блазнить и очаровывать, так всюду зано­
сило Спекторского, чтобы очаровываться и поражаться”. - Борис Пастернак. ’Три гла­
вы из повести”. Газ. Московский Понедельник, 1922, № 1 (16), 12 июня, стр. 2. Ср. в
седьмой главе - о Спекторском:
что этот человек
Никак не Дон-Жуан и не обманщик,
Сама Мария знала лучше всех (331).
Оба отвергаемых амплуа принадлежат в тексте Бальцу.
3 7 Ср. слова Пастернака о Марине Цветаевой: ’’гениальная дама под черной вуалью”.
- Галина Серебрякова. ”0 других и о себе”. Литературная Россия, 1967, № 14(222),
31 марта, стр. 20.

148

том виде, в каком он существовал к 1929 году, распадающимся на две осно­
вные части: первые четыре главы, печатавшиеся в 1925—26 годах, отвечают
первоначальной стадии замысла; к работе над ’’Спекторским” Пастернак
возвращается после завершения ’’Лейтенанта Шмидта”38, и так возникает
’’Двор”39, с его новой проблематикой. 5-я глава, стоящая на границе обеих
этих частей романа, — позже — при компановке книги — единственная из всех
глав подвергнется коренной переделке. Так получает объяснение, почему в
письме к С.А.Обрадовичу от 29 августа 1927 года Пастернак увязывает свой
отказ писать стихи об Октябрьской революции с предупреждением об обра­
щении заново к ’’Спекторскому”:
Стихов об Октябре к юбилею я не собираюсь вообще писать. С другой стороны
в прямейшие мои планы, не приуроченные ни к каким дням, входило провести
свой матерьял, поэтический и повествовательный, именно через ее атмосферу. На
очереди у меня работа по продолженью Спекторского.

Поворот фабулы к ’’революции” влечет за собой появление новых моти­
вов в тексте. Таковым является мотив "моря земляных работ” (327)40, пре­
ломленный в конце ’’Двора”, в описании последней ”не-встречи” Спектор­
ского с Ильиной, во фразе:
Ведь он у ней, и всюду пыль и море
Снесенных стен и брошенных работ! (332)41

Внутри сюжетных границ ’’Двора” заключена вся фабульная история отноше­
ний Спекторского и Марии Ильиной. То, что могло и должно было стать цен­
тральной фабульной линией романа, — осталось недоговоренным и заключен­
ным в пределах этих двух глав. Новый персонаж, вошедший в роман в 1928
году, дан в атрибутах ’’бездомности”42 и вдобавок наделяется заграничным
паспортом. Вследствие этого ’’безбытные” романические отношения пролива­
ют новый свет на тему ’’земляных работ”. Замечательна деталь, придающая

3 8 Завершение этой работы было для него особенно важным - с ним он связывал
предстоявшую ’’встречу” с Цветаевой и Рильке.
39
Напомним, что это - название, под которым появились в печати 6-7 главы
книжной редакции.
40
В повести 1929 г. ему соответствуют рассуждения об историческом парадоксе
бурного строительства Москвы как раз перед самой мировой войной и неведомой судь­
бы этого внезапного роста города.
41
Это метафорическое море в книжном оформлении романа повлечет за собой
”неметафорический” эпиграф из "Медного Всадника" Пушкина: "Были здесь вороты...".
Ср. свидетельство о чтении Пастернаком "Медного Всадника" в классе Г.Г.Нейгауза в
30-е годы - М.Мильман. "Из воспоминаний". В сборнике: Воспоминания о Московской
консерватории. М., 1965, стр. 298.
42
Которые сразу переходят и на Спекторского: его домашний адрес "ей неизве­
стен".

149

оттенок трагической иронии описываемому быту: дом, в котором живет
Ильина и который подлежит сносу, когда-то ’’был ложею масонской”. Так
возникает символический сдвиг на противопоставлении ”музейно”-исторических ’’вольных каменщиков” современным каменщикам-разрушителям.
Фабульная граница ’’Двора” совпадает с отъездом Ильиной за границу.
Тем самым возможности фабульных коллизий, связанных с этим персона­
жем, кажутся безусловно исчерпанными в тексте. Поэтому особое значение
получает дальнейшая работа над романом в конце 1929 года и упрямое наме­
рение автора ’’закончить” или объявить законченным его. Кусок, не полно­
стью соответствующий 8 и 9 главам книжного текста43, Пастернак отправля­
ет П.Н.Медведеву, категорически утверждая, что это - окончание и никаким
изменениям не подлежит. В журнале он печатает его с подзаголовком: Окон­
чание** . Текст, предполагавшийся ’’свободным”, в 1929 году потребовал вне­
запного завершения.
В третьей части ’’Охранной грамоты”, рассказывая ”о той из века в век
повторяющейся странности, которую можно назвать последним годом поэта”,
Пастернак начинает этот рассказ с пассажа, поразительным образом перекли­
кающегося с ситуацией стихотворного ’’Спекторского”:
Вдруг кончают не поддававшиеся завершению замыслы. Часто к их недовершенности ничего не прибавляют, кроме новой и только теперь допущенной уве­
ренности, что они завершены. И она передается потомству (285).

Поэтому важно установить, с какими тематическими изменениями было со­
пряжено это ’’завершение” романа. Во-первых, наблюдается резкое усиление
’’трагических” мотивов: в рассуждение о ’’восстании” времени вводится тема
одиночества45, обнажающая реальный смысл резонерско-обывательского
штампа в речи Наташи (IV гл.): ’’Твой отрыв от поколенья — минус”. Фор­
мулируется реплика, таящая в себе огромный идеологический заряд: ”Ты и
жизнь - старинные вещицы”, причем эта трагическая формула получает здесь
же каламбурное отражение в сатирическом описании литераторов, роющихся
в старом хламе. Серия этих мотивов опрокинута на изображение ’’революци­
онного” хода времени и завершается строфой:
Тогда ты в крик. Я вам не шут! Насилье!
Я жил, как вы. Но отзыв предрешен:
История не в том, что мы носили,46
А в том, как нас пускали нагишом, -

43

Он был дописан к 1931 году.
44 Красная Новь, 1929, № 12.
4 5 Во Вступленья с нею связан мотив ’’сердца друга”.
46 Ср. полемическое отражение этого мотива в стихотворении Мандельштама (1931)
’Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето”:

150

в которой происходит скрещение современной символики с пушкинскими
реминисценциями. ”Я вам не шут” — перелицовка трагической записи Пуш­
кина (”И я бы мог как шут...”) о повешенных декабристах47, вводящая те­
му ’’террора” в пастернаковский роман и возможности (как и у Пушкина)
обращения его на поэта. Последнее двустишие приведенной строфы подыто­
живает сквозной мотив изображения века как ’’закройщика” (во ’’Вступленьи”), ’’портного” в концовке ’’Записок Спекторского” и сходных моти­
вов в стихотворениях 1929 г., посвященных Ахматовой и Цветаевой, в ”Десятилетьи Пресни” и ’’пушкинском” стихотворении ’’Возможность” из
’’Поверх барьеров”. Так вскрываются ’’диалогические” отношения между
’’веком-закройщиком” и обнаженностью человека перед лицом истории.
Именно этот двойной аспект — человеческий и исторический — образует действительныи пушкинский
пласт пастернаковского текста, говорящий о
’’пушкинианстве” Пастернака гораздо больше, чем цитатные переклички и
жанровые параллели.
Замечательно, что и ”Слекторский”, и ’’Высокая болезнь”49 не только
знаменуют обращение Пастернака к теме Октябрьской революции, но и в
обоих случаях берут ее одинаково: не ’’прямо”, а в смежных исторических
звеньях. В ’’Высокой болезни” это — Февральская революция, отъезд царя

Пора вам знать: я тоже современник Я человек эпохи Москвошвея,
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, Ручаюсь вам, себе свернете шею!

Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая, и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну, Изобрази еще нам, Марь Иванна!
Ср. в стихотворении Пастернака ’’Бальзак” (1927):
Его бессонные зенки
Устроены, как веретена.
Он вьет, как нитку из пеньки
Историю сего притона.
47
См.: В.Боцяновский. ’’Пушкин и декабристы”. Вестник Литературы, 1921,
№ 2(26), стр. 9; Н.О.Лернер. Рассказы о Пушкине. Л., 1929, стр. 208; ср.: Рукою Пуш­
кина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.-Л., 1935, стр. 159-160.
48 Ср.: Ю.Лотман. ’’Истоки ’’толстовского направления” в русской литературе
1830-х годов”. Труды по русской и славянской филологии. V. {Ученые записки Тартус­
кого гос. университета, вып. 119), Тарту, 1962.
49
Границы работы над ’’Высокой болезнью” - 1924-1928 - почти совпадают с эта­
пами работы над романом.

151

из Ставки в Царское Село, начало нэпа. В ’’Спекторском” этим трем ’’смеж­
ным” с Октябрем моментам истории соответствуют пропущенные в ’’Высо­
кой болезни” другие три: предвоенная Москва, ’’уральские” импликации ре­
волюции в 8-й главе, Москва периода военного коммунизма (т. е. до нэпа).
Что касается ’’уральских” реалий, то их появление становится ясно, если
принять во внимание обстоятельства уничтожения царской фамилии в 1918
году (”Там измывался шахтами Урал”). ’’Вольнодумный” характер ураль­
ских реминисценций подтверждается включением их в число кусков, повлек­
ших возражения издательства и расторжение договора Пастернака с Ленгизом. На претензии редакции издательства Пастернак так отвечал в письме к
П.Н.Медведеву от 30 декабря 1929 года:
...разговор пошел как с уличным мошенником: на букве идеологии стали на­
стаивать, точно она - буква контракта.
Точно в договоре было сказано, что в шахты будут спускать безболезненно,
под хлороформом или местной анестезией, и это будет не мучительно, а даже
наоборот; и террор не будет страшен. Точно я по договору выразил готовность
изобразить революцию, как событье, культурно выношенное на заседаньях Ком.
Академии в хорошо освещенных и отопленных комнатах, при прекрасно оборудо­
ванной библиотеке. Наконец, точно в договор был вставлен предостерегающий ме­
ня параграф о том, что изобразить пожар значит призывать к поджогу.
Получилось так, что я обманул договорно-расчетную часть, и за то и должен
платиться.50

Таким образом, и в ’’Спекторском”, и в ’’Высокой болезни” революци­
онная эпоха дается в постоянном сличении ’’концов” и ’’начал”51, а сдвиг от
поэмы 1924 года к ’’окончанию” романа в 1929 году указывает на решитель­
ное изменение аспекта, в котором это сопоставление концов и начал проведе­
но. Отсюда преобладающая функция зимней символики в конечных главах
романа — на фоне ’’равномерной” смены времен года в предшествующих52.
Отсюда же подчеркивание иных, по сравнению с довоенными, ’’границ” Моск­
вы, ’’пещерный век на пустырях щербатых”53.
Резкий сдвиг в тематике романа (и в общей исторической концепции
Пастернака) в 1929 году вызвал завершение не только ’’фабульных”, но и
50 Рукописный отдел Гос. публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина,
ф.474,№7.
51 Ср. ’’двойную” концовку ’’Высокой болезни” 1924 года: ’’Одно всходило из-за
Тосно, Другое заходило в Дне”.
52 Ср. изображение революции как вьюги в ’’Высокой болезни”. Ср. слова Пастер­
нака, сказанные Цветаевой в Париже (на конгрессе в 1935 году) шепотом: ’’Марина,
не езжай в Россию, там холодно, сплошной сквозняк” (приведены во вступительной за­
метке Е.Н.Федотовой к публикации писем Цветаевой к Г.П.Федотову, Новый Журнал,
63,1961,стр. 164).
53 Ср. об интеллигенции в письме к П.Н.Медведеву 6 ноября 1929 года, в канун
12-й годовщины Октября.

152

микрофабульных линий, намеченных в его начале. Так, ’’немое небо” в пото­
ках ’’крови и шато д’икем” в 8-й главе отсылает к теме пьяного разгула сти­
хий в начальных главах, причем повествование о ’’сломе времени” ассоцииро­
вано именно с пейзажным описанием неба (’’Бывают дни: чернолиловой ши­
шкой Над потасовкой вскочит небосвод...”). Вышеприведенное письмо Пас­
тернака к Поступальскому окончательно подтверждает догадку А.Д.Синяв­
ского о том, что весь эпизод с ’’девочкой в чулане” и с ’’утратой зарей стыда
дочернего” представляет собой олицетворение русской революции54. Прин­
ципиально важным следует признать то обстоятельство, что в этом ’’портре­
те” революции подчеркнут сломанный домашний быт; искажение семейных
связей, беззаконное родство оборачивается тезисом о поголовном родстве55
вселенной, объединяющем мир живого и неживого (”На свете ни праха нет
без пятнышка родства”, ’’совместно с жизнью прижитые дети - Дворы и ба­
бы, галки и дрова”). Так создается противоречивое поле напряжения вокруг
центрального героя, образ которого с первых страниц романа собран из воз­
можностей (он потенциально ’’бездомен”, он сирота ’’быть может”). Ясно,
что неожиданное поголовное ’’родство” революционного конца служит отве­
том на вопрос сестры в 4-й главе ”В каком ты стане”.
При крайней драматизации всех мотивов, - в окончание (девятая глава)
вводится ’’Союз писателей” — то есть организация, подвергшаяся сокруши­
тельному разгрому в августе того же 1929 года, когда завершался роман.
Сам же Спекторский из лица без определенных занятий56 внезапно, перед
самым концом романа, превращается в профессионального литератора. На­
чальный ’’отрыв от поколенья” оборачивается принадлежностью к професси­
ональной корпорации. Отсюда появление в его реплике термина коллега (339),
обладающего для Пастернака исконно одиозной семантикой57. Таким обра­
зом то, что еще в прозаической ’’Повести” (начало 1929 г.) оставалось всего
лишь возможностью, занятием демонстративно дилетантским и обусловлен­
ным утопическими социальными проектами, вынашиваемыми главным геро­
ем, - во второй половине года стало реальностью. Но еще более красноречи­
вым является круг поручений, возложенных на Союз писателей в концовке
романа — разбор имущества эмигрантов. Отсюда ’’писатели” фигурируют в
9-й главе в парадоксальных - государственных, судебных, законодательных
функциях (’’римские децемвиры”, ’’сверхштатные ликурги”58). Прозрачная

54 А.Д.Синявский. ’’Поэзия Пастернака”. В кн.: Борис Пастернак. Стихотворения и
поэмы. М.-Л., 1965, стр. 46.
55 ”Кому ж из нас на дню Не строил рок подобного ж: любому Подсунул не знако­
мых, так родню” (стр. 340).
56 И явно непрофессионала-юперлторл в ’’Повести”.
57 ’’Коллега”, сказал этот подонок. Да. Прав. Это свидетельское показание обвине­
ния”. - ’’Письма из Тулы” (1918), II, 78.
58 Ср. ’’юридическую” тематику в ’’Охранной грамоте”.

153

связь этого эпизода с кампанией августа 1929 года — очевидна. На ее же фоне
становится ясной и сюжетная функция мотива ’’рокового” значения пересече­
ния границ (’’Дух путешествия казался старше, Чем понимали старость до
сих пор”) и вескость фабульной концовки в журнальном ’’окончании” 1929
года, вызывавшей недоумение у современников59. Ср. приурочение смерти
Юрия Живаго к двум противоположно направленным потенциально-”эмигрантским” моментам: смерть наступает вслед за обещанием Евграфа о соеди­
нении с семьей, живущей в Париже (’’Либо Юрий Андреевич поедет к ним,
либо они сами к нему приедут”) ; трамвай, в котором умирает Живаго, дви­
жется параллельно с мадемуазель Флери, получившей, наконец, визу в Швей­
царию.
Внезапная писательская ’’профессионализация” Спекторского совпадает
с синхронно выраженным намерением автора бросить писательство — в (ци­
тированном выше) письме к П.Н.Медведеву от 30 декабря 1929 года, после
появления ’’окончания” романа в журнале:
Как все это, в общем, тяжело! Сколько кругом ложных карьер, ложных репу­
таций, ложных притязаний! И неужели я самое яркое в ряду этих явлений? Но я
никогда ни на что не притязал. Как раз в устраненье этой видимости, совершенно
невыносимой, я стал писать Охранную Грамоту. Я готов быть осужденным и вы­
черкнутым из поминанья за дело, на основаньи моей действительной наличности,
но не иначе. Я никогда победителем себя не чувствовал и об этом не думал. Но и
’’литературой” не занимался. Отсюда усиленный автобиографизм моих последних
вещей: я не любуюсь тут ничем, я отчитываюсь как бы в ответ на обвиненье, п<отому> ч<то> давно себя чувствую двойственно и неловко. Поскорей бы довести до
конца совокупность этих разъяснительных работ. И тогда я буду надолго свободен,
я писательство брошу. Я б это сделал и сейчас, ничего не докончив, если б не семья
и пр. и пр.60

Слова ’’победителем себя не чувствовал” получили отражение в третьей части
’’Охранной грамоты”: ’’Победителем и оправданием тиража был Маяков­
ский” (269). Замечательно, что письмо написано в день прихода Пастернака
(вместе с Шкловским) к ’’победителю” Маяковскому — последней его по-

59

Последняя строфа романа оставляла героя наедине со снимком в альбоме Марии
Ильиной:
Вызвеживало. Ночь играла в прятки
С амбаром. Взгляды отливали льдом.
'Там оказались ваши две тетрадки,
И снимок ваш попал в чужой альбом".
- Красная Новь, 1929, № 12, стр. 124.
60 Рукописный отдел Гос. Публичной библиотеки им М.Е.Салтыкова-Щедрина,
ф. 474, № 7. Этот кусок письма опубликован Г.Г.Суперфином, Труды по знаковым си­
стемам, V. (Ученые записки Тартуского гос. университета, вып. 284), Тарту, 1971,
стр. 531. Рефлексом этого письма являются строки позднее написанного Вступленья:
"Я раз оставить должен был стезю Объевшегося рифмами всезнайки".

154

пытки примирения. Колоритная картина этого неудавшегося примирения
дана в известных мемуарах Л.Кассиля61, приводящих ответ Маяковского
(’’Нет, пусть он уйдет. Так ничего и не понял...”), и в статье В.Катаняна
”0 Маяковском и Пастернаке”62. Можно предполагать, что приведенный пас­
саж (в письме к П.Н.Медведеву) об уходе из писательства образует психоло­
гический фон последней попытки сближения с Маяковским.
Но этот же момент ухода из писательства запутывает отношения Спекторского и авторского Я в романе. Появление Ich-Erzählung в добавлении к
9-й главе (новое окончание, 1931 год) и во ’’Вступленьи” создает игру на пе­
ресечении и несовпадении Я Спекторского (7-я глава — ’’Всю ночь я спал, и,
рушась от загона”) и Я автора (”Я жил тогда у Курского вокзала” — 9-я гла­
ва63 \ ”Я стал писать Спекторского в слепом Повиновеньи силе объектива” —
Вступленье) — прием, обратный ’’Евгению Онегину” Пушкина (’’Всегда я рад
заметить разность Между Онегиным и мной”), хотя и лежащий в той же плос­
кости. При этом в 9-й главе авторское Я последовательно наделено атрибута­
ми ’’персонажного” неведения о происходящих в тексте событиях — то есть
с пьедестала ’’объевшегося рифмами всезнайки” низведено на уровень слу­
чайного и индиффирентного свидетеля описываемых происшествий:
Я соблазнил его коробкой ”Иры”
И затащил к себе, причем - курьез:
Он знал не хуже моего квартиру,
Где кто-то под его присмотром рос (340).

В речи ’’автора” происходит расщепление на ’’повествователя” и Я-героя:
Я-герой не знает того, что рассказывал повествователь. Функция повествова­
теля переходит к Спекторскому, причем содержание его рассказа оформлено
такой игрой на звуковых повторах, которая ’’сама” подсказывает читателю
забытую автором фамилию (Кобылкины) :
Он тут же мне назвал былых хозяев,
Которых я тогда же и забыл (340)0 .

В новой концовке 1931 года перед ’’автором” прокручена вся ’’кинолента”
романа. Спекторский рассказывает ему ”о двух каких-то братьях”, причем
эта характеристика их:

61 Л.Кассиль. Маяковский - сам. М., 1940.
62 Russian Literature Triquarterly, 13 (1975), рр. 511-513.
63 Место проживания автора романа идентично точке отправления курьерского
поезда в начале ’’Охранной грамоты”.
64 Та же игра на забвении/отгадке имени проведена в ’’Повести” и выступает там
в функции сюжетной рамки. См. Л.Флейшман. ”К характеристике раннего Пастернака”,
в его кн.: Статьи о Пастернаке. Bremen, 1977.

155

То были дни как раз таких коллизий.
Один был учредиловец, другой Красногвардеец первых тех дивизий,
Что бились под Сарептой и Уфой.
Он был погублен чьею-то услугой.
Тут чей-то замешался произвол,
И кто-то вроде рока, вроде друга
Его под пулю чешскую подвел... (341) -

не только обостряет фабульную линию, которая и в ’’Повести” покоилась на
’’братской перепутанности” (Ю.Н.Тынянов) противоположных полюсов, но
и связана с перестройкой ’’переломной” 5-й главы65. Сейчас, в 1931 году,
после окончания ’’романа в стихах”, Пастернак снова возвращается к ней, и
общая, итоговая перестройка романа сильнее всего коснулась как раз этой
главы.
Что же нового внесено в ’’новую” 5-ю главу — по сравнению с отброшен­
ным ее текстом и по сравнению с общей композиционной структурой ныне
оформившегося романа? Сохраняется общий фабульный костяк — Спекторский возвращается с вокзала после проводов сестры; идет на урок в дом
ученика; встреча с Бальцем, который направляется в тот же дом; вечеринка.
На этот костяк нанизаны новые мотивы в тексте 1931 года. Во-первых, это
мотив тоски — ср. интерпретацию его в 6-ой главке первой части ’’Охранной
грамоты” (’’свист тоски, не с меня начавшийся”66). Читатели 30-х годов
(А.Селивановский) именно этот мотив объявили центральным, но он был
в тексте новым, появившимся только в 1929—31 гг. Во-вторых, вводится
при характеристике Сашки Бальца новая формула, использованная и в новой
концовке (1931 г.) 9-й главы:

Что-то вроде рока, вроде друга.

Она тем самым подготавливает появление во Вступленьи темы ’’дружбы” и
’’одиночества”. Здесь вероятна перекличка со стихотворением ’’Другу”
(1931), в автографе имевшем посвящение Б.Пильняку, но, по догадке
Г.Гиффорда67, подразумевающем Маяковского. Можно полагать, что ’’фор­
мула Бальца” является двойным объединением атрибутов Пильняка и Мая­
ковского по отношению к Пастернаку в контексте 1929 года.

6 5 Именно с пятой главы главный персонаж получает выпуклые характерологиче­
ские черты.
66 Конечно, этим ’’свистом” обусловлен ’’фантастический” псевдоним Пастернака
Свистунов, изумивший лефовцев. См.: В.А .Катанян. ”О Маяковском и Пастернаке”.
Russian Literature Triquarterly, 13 (1975), р. 515.
67 Henry Gifford. Pasternak. A Critical Study. Cambridge, 1977, p. 130. См. также наш
разбор стихотворения ’’Другу” в конце этой книги.

156

В-третьих, усиливаются сатирические черты в изображении ученика Спекторского (’’отчаянный балбес9’) и его семьи. В первом варианте 5-й главы
дом, в котором живет эта семья, изображается как царство нищеты; в ’’По­
вести” 1929 г. репетиторство Сережи перенесено, наоборот, в богатый дом
Фрестельнов68. В окончательном варианте 1931 года дом Кобылкиных соци­
ально промежуточен между этими полюсами. Характеристика Кобылкина
концентрирует в себе обличительные детали такой резкости69, что — в ответ
на споры 4-й главы — должно стать ясным, что Сергей вне этого ’’стана”. Од­
нако тут же происходит непредсказуемый сдвиг — в характеристику Кобыл­
киных проникают гуманно-сочувственные ноты:
Но в целом мире не было людей
Забитее при всей наружной спеси
И участи забытей и лютей,
Чем в этой цитадели мракобесья (323).

Здесь — преломление центральной у Пастернака идеи о ’’спасительности” ре­
волюции, как явления общенародного, без различия ’’станов”70, об ее обще­
русском ’’градусе”. Именно для того, чтобы эту идею оттенить, и понадоби­
лась преувеличенная резкость ’’забытой” участи ’’забытых” автором в кон­
цовке 9-й главы ’’Кобылкиных”.
Отсюда, в-четвертых, усиливается ’’историческая” перспектива, в кото­
рой выступает центральный персонаж, и появляются мотивы, предсказываю­
щие ’’революционные” строфы в дальнейшем тексте романа. Вот описание
ухода Спекторского из ’’дома Кобылкиных”:
Сергей прощался. Что-то в нем росло,
Как у детей средь суесловья взрослых,
Как будто что-то плавно и без слов
Навстречу дому близилось на веслах.
Как будто это приближался вскрик,
С которым, позабыв о личной шкуре,
Снимают с ближних бремя их вериг,
Чтоб разбросать их по клавиатуре (324),

68 Фрестельн - ’’предводитель дворянства” в ”Трех главах из повести” 1922 года.
69 ’’Цитадель мракобесья”, ’’невежда с правоведческим дипломом”, ’’холоп с ап­
ломбом и хамелеон”, ’’оплеванный обломок лучших дней”, жена - ’’гаремное сопрано”,
семья выписывает черносотенные издания ’’Вече” и ”Кнут”. (Примечательно, что здесь
сталкиваются названия, сигнализирующие о противоположных идеологических ценнос­
тях - ’’свобода” и ’’подавление”.)
70 Ср. в ”Высокой болезни” - ”Еще двусмысленней, чем песнь, тупое слово ”враг”.
- Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 240.

157

прямо перекликающееся с ’’криком девочки”71 и с выводом 8-й главы: ’’Ис­
тория не в том, что мы носили, А в том, как нас пускали нагишом” (336).
Исторические предчувствия (хотя и в несколько атавистическом обличьи)
Спекторского вводятся в связи с описанием обстановки в квартире ’’тестя”
Сашки Бальца:
И осмотрелся. Симпатичный тесть
Отсутствовал, но жил нельзя шикарней.
Картины, бронзу - всё хотелось съесть,
Все как бы в рот просилось, как в пекарне.
И вдруг в мозгу мелькнуло: ”И съедят.72
Не только дом, но раньше или позже
И эту ночь, и тех, что тут сидят.
Какая чушь!” - подумалось Сереже.
Но мысль осталась, завязав дуэт
С тоской, что гложет поедом поэтов,
73
И неизвестность, точно людоед
Окинула глазами сцену эту (324).

Этот ”атавистически”-людоедский аспект мотивирован ’’ницшеанскими”
чертами Сашки Бальца:
Смешная частность. Сашка был мастак
По части записного словоблудья.
Он ждал гостей и о своих гостях
Таинственно заметил: ’’Будут люди”.
Услыша сей внушительный посул,
Сергей представил некоторой Меккой
Эффектный дом, где каждый венский стул
Готов к пришествию сверхчеловека (322)74,

71 Ср.: ”Как у детей средь суесловья взрослых”.
72 Здесь явный намек на поглощение Кроносом детей и ’’восстанье времени на че­
ловека”, в формулировке Пастернака (письмо к П.Н.Медведеву, 28 ноября 1929 г.).
73
Ср. ’’безлюдье” вокруг ’’неизвестности” в журнальной концовке романа в
1929 г.:
Неведомое! Вот оно, без спички
В любых потемках видное лицо.
Единственное имя в перекличке,
Носимое невыбывшим жильцом.
- Красная Новь, 1929, № 12, стр. 124.
74 Ср. отзыв Ахматовой 1940 г. о ’’Спекторском”: ’’Это неудачная вещь <...>

Я ее всегда не любила. Но почему - догадалась только сегодня. Дело в том, что стихи
Пастернака написаны еще до шестого дня, когда Бог создал человека. Вы заметили в стихах у него нету человека”. - Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой.
Том 1.1938-1941. Париж, 1976, стр. 129.

158

где замена ’’сверхчеловеком” более нейтральной черты Бальца в первой ре­
дакции 5-й главы (’’читал Ницше”) совпадает с включением в ’’Охранную
грамоту” в 1929-31 гг. отрицательных пассажей о романтизме и сверхчело­
вечестве (ср. также сквозную тему ’’человека и человечества” в первой авто­
биографии). По части ’’записного словоблудья” Сашка Бальц, очевидно,
сближается с добродетельной сестрой Спекторского Наташей, а отчасти (по
имени) получает и другую ’’женскую” параллель в лице проститутки - блуд­
ной ’’Сашки” в ’’Повести” 1929 года.
Здесь же, в 5-й главе, вводятся впервые (фабульно) два брата. Вокруг
разгадки их имени строится сюжетная рамка ’’безымянной” ’’Повести” о
Спекторском. В романе в стихах они не названы ни в концовке (9-я гл.),
ни здесь, в окончательной редакции 5-й главы, при их первом фабульном по­
явлении. Однако при всей их неназванное™, имя их (Лемох75) обыгрывает­
ся в тексте - причем так, что акцентирована полярность ’’крайностей”:
Их назвали, но как-то невдомек.
Запало что-то вроде ”мох” иль ’’лемех” (325).

Эта игра в ’’поиски имени” имеет отчетливую семантическую причину: оба
слова мох и лемех связаны по значению с землей, но ’’противоположным”
образом. С одной стороны ’’естественное” покрытие, защита земли; с дру­
гой — орудийное вмешательство в жизнь земли, взрыхление пластов. Ясна
связь обоих ’’вариантов” с темой ’’земляных работ”, являющихся символиче­
ским аналогом революционных сдвигов в истории. Ср. с этим истолкование
революции как болезни ’’земли” в ’’Высокой болезни” (1924).
Сходным образом использована семантика и других личных имен в ро­
мане. Так, центральный герой окружен ’’оптической” терминологией и моти­
вирует игру на визуальных эффектах (в том числе колористических). Указа­
ние во Вступленьи:
Я стал писать Спекторского в слепом
Повиновенья силе объектива

- скрещивает понятия ’’света” и ’’силы”, обсуждаемые в знаменитом рассуж­
дении об эстетике в марбургских главках ’’Охранной грамоты”, причем здесь
подразумевается и ’’обратный” ход (бессильный герой перед лицом време­
ни76). Эта же ’’сила объектива” обусловливает фабульный эпизод с фото­
снимками в 9-й главе, завершающий историю отношений Спекторского и Ма-

75 Пастернак тут воспользовался именем известного в годы его юности художни­
ка-передвижника академика К.ВЛемоха (1841-1910).
76
Так "шутка” Спекторского” в конце второй главы ("Спектр разложен новогод­
нею попойкой*1) получает и другой, внеситуативный, принципиальный смысл.

159

рии Ильиной77. Семантика имени главного героя совмещает в себе значения
орудия действия (объектив) и его результата (снимок). На эту ’’амбивалент­
ность” напластывается во Вступленья авторская мотивировка работы над ро­
маном:
Я б за героя не дал ничего,
И рассуждать о нем не скоро б начал,
Но я писал про короб лучевой,
В котором он передо мной маячил.
Про мглу в мерцаньи плошки погребной,
Которой ошибают прозы дебри,
Когда нам ставит волосы копной
Известье о неведомом шедевре.
Про то, как ночью, от норы к норе,
Дрожа протягиваются в далекость
Зонты косых московских фонарей
С тоской дождя, попавшего в их фокус (306).

’’Амбивалентность” семантических валентностей имени главного героя пре­
подносится во Вступленья как объяснение ’’индифферентности” его роман­
ной функции по отношению к перечисленным ’’светотеневым” предметам
описания. Бросаются в глаза дополнительные ’’метапоэтические” сдвиги в
этой авторской декларации: ’’прозы дебри” отсылают к прозаической ’’Пове­
сти” (и описанию поэзии Ахматовой в стихотворении 1929 года, обращенном
к ней: ’’прозы пристальной крупицы”), а ’’известье о неведомом шедевре”
раскрывает смысл апелляций к Бальзаку в период работы над прозаическим,
а в 20-е годы - стиховым романом (’’Белые стихи” (1918), впервые напеча­
танные в ’’Поверх барьеров” 1929; стихотворение ’’Бальзак”, 1927) 78. Тре­
тья из приведенных строф выявляет множественную направленность. Во-пер­
вых, она созвучна началу 8-й главы: ’’Прошли года. Прошли дожди событий”.
Во-вторых, она отсылает к ’’историософскому” образу статьи О.Э.Мандель­
штама о Блоке (1922), перепечатанной в книге ”0 поэзии” (1928): ’’Век барсучья нора, и человек своего века живет и движется в скупо отмеренном
пространстве, лихорадочно стремится расширить свои владения и больше все­
го дорожит выходами из подземной норы”79. ’’Зонты косых московских фо-

77 Ср. в ”905 годе”:

Снято снегом,
Проявлено
Вечностью, разом, вразброс.
- Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 265.
78
Ср.: Елена Пастернак. ”Из первых прозаических опытов Бориса Пастернака. Пу­
бликация П”. Boris Pasternak. Essays. Ed. by NÂ.Nilsson. Stockholm, 1976, p. 27.
79 Осип Мандельштам. Собрание сочинений в трех томах. Том 2, стр. 272.

160

нарей” в этой строфе перекликается с ’’автобиографическим” началом Всту­
пленья (’’Свой возраст взглядом смеривши косым, Я первую на нем заметил
проседь”) и одновременно со знаменитой лирической концовкой стихотворе­
ния Маяковского ’’Домой” (1926)» изъятой автором в период ’’Нового
Лефа”:
Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят что ж.
По родной стране
пройду стороной,
Как проходит
-80
косой дождь.

Реминисценция из Маяковского проливает свет на значение мотива ’’бездом­
ности”, объединяющего центральных персонажей романа Пастернака и связы­
вающего главы 6-7 (’’Двор”) его с интерпретацией революции в 8-й главе81.
Перекличка с ’’Домой” Маяковского не сводится только к отброшенной его
концовке: образ ’’каюты” в океане у Маяковского преломляется в лейтмо­
тив ’’моря” и морской стихии в стиховом романе Пастернака. Экзотическое
имя ’’Маркита” у Маяковского предстает у Пастернака в ’’русской огласов­
ке” — Мария (Ильина), ’’Маруся тихих русских захолустий”. Но самое глав­
ное - Пастернак мог знать или почувствовать тот тематический подтекст ’’по­
тенциальной эмиграции”, который обнажается в недописанной строфе, отбро­
шенной Маяковским, в записной книжке и прямо связанный с зачеркнутым
позднее концом стихотворения82:
I
II

Чтобы я мое имя Владимир
похожее на стон
похожее на вымер на стон
сменил на чужое имя
и звался мусье Гастон?83

Ср. мемуарное свидетельство, относящееся к 1925-1926 годам, то есть к пер­
вому этапу работы Пастернака над романом:

80 Маяковский, VII, 489; ср. VII, 92-95.
81 По-видимому, здесь же следует искать объяснения тому, почему разрушенный
дом Марии Ильиной в конце 7-й главы именуется ’’тупиком”, а в 9-й главе - ’’лабирин­
том”. Ср. разработку мифа об Ариадне в поэзии М.Цветаевой 20-х годов.
82 Ср. скрытую цитату из стихотворения Маяковского ’’Домой” в речи Мастера
в романе Булгакова, отмеченную в статье Б.М.Гаспарова ”Из наблюдений над мотивной
структурой романа МА.Булгакова ”Мастер и Маргарита”, Slavica Hierosolymitana, vol. 3
(1978),стр. 206.
83 Маяковский, VII, 428.

161

Здесь Маяковский наборматывал строфы из Пастернака. Он ходил, курил и
припоминал их. Помнится, что это был ’’Спекторский”. Пастернаковский метод пе­
редачи действительности был ему чужд, философия неприемлема, но стихи возбуж­
дали к соревнованию. Это был, пожалуй, единственный поэт, который временами
ставил Маяковского втупик. Маяковский читал его строфы и имел такой вид, как
будто хотел сказать, разве это не поэзия!84

Тема революции как ’’обиды времени” на человека в ’’Спекторском” в романе ’’Доктор Живаго” дается и в противоположном аспекте. В рассказе
Лары говорится о ’’безумствах и бунтах” Антипова—Стрельникова: ”Он стал
дуться на ход событий, на историю. Пошли его размолвки с ней. Он ведь и по
сей день сводит с ней счеты. Отсюда его вызывающие сумасбродства. Он идет
к верной гибели из-за этой глупой амбиции” (часть XIII,глава 14). Ср. в ’’Ох­
ранной грамоте” описание умершего Маяковского: ”Он дулся и негодовал”
(292).
Имя Сашки Бальца вызвано, надо думать, линией ’’полицейски-юридических” намеков, рассыпанных в тексте. Протонимом его был один из веду­
щих чиновников Министерства юстиции, ставший перед Февральской револю­
цией товарищем министра внутренних дел - В. А.Бальц. Более завуалирована
и сложна игра с именем в строках 4-й главы:
И той же ночью, с часа за второй,
Вооружась ’’Громокипящим кубком”,
Последний сон проспорил брат с сестрой (317).

Оно здесь является бифункциональным - выступая и как цитата из Тютчева
(с которой соотносится весенний пейзаж этой главы романа), и как примета
’’века” - книга Северянина, вышедшая в марте 1913 года. (Ср. прием раска­
вычивания названия литературного произведения во Вступленьи: ’’известье
о неведомом шедевре99,) Упоминание ’’Громокипящего кубка” носит, поми­
мо сигнализирования о литературных вкусах эпохи, четко выраженные ’’сю­
жетные” функции в данной части текста - ведь в первых двух главах речь
шла о ’’пьянстве стихий”85. Таким образом, название поэтической книги ак­
кумулирует тематическую линию, развернутую в предшествующем тексте.
На этом игра не исчерпывается. Неназываемый автор книги - Игорь Северя­
нин — ставится в контрастные семантические отношения с упоминаемым в
предыдущей строфе ’’ветром с юга99 (стр. 317).
Но наиболее веским в исторической символике ’’Спекторского” являет­
ся, несомненно, имя персонажа, включенного в повествование лишь в 6 и 7-й

4 П.В.Незнамов. "Маяковский в двадцатых годах. (Публикация Н.В.Реформатской) — в кн.: Маяковский и советская литература. Статьи, публикации, материалы,
сообщения. М., 1964, стр. 269.
85 В обоих случаях - и тютчевском, и северянинском - брат "вооружается” про­
тив "не-стихийной” сестры.

162

главах, заслоненного событиями 8 и 9-й глав и вдруг возвращенного в роман
во Вступленьи 1930 года. Причем во Вступленьи ему безапелляционно при­
своена функция главного персонажа текста. Это - Мария Ильина. Именно она
объявлена действительным поводом к написанию романа. Здесь, во Вступ­
леньи, Спекторский, безликий и бескачественный86, хоть и ’’центральный”
герой всех девяти глав поэмы, переживает сюжетную метаморфозу в метапоэтических декларациях автора: ”Я писал про короб лучевой, В котором он
передо мной маячил”. В противовес безликому Спекторскому во Вступленьи
подчеркнута первичная сюжетная роль, роль импульса к стиховому роману —
Марии Ильиной, вклинившейся в текст едва ли не к концу работы87. Автор­
ское Я Вступленья принципиально отлично от авторского Я заключительной
главы: там это безучастный свидетель, здесь — инициативный, погруженный
в поиски сочинитель, с демонстративной конкретностью биографии (”Я бед­
ствовал. У нас родился сын”). В ходе трансформации сюжетно-фабульной
структуры романа в 1929-1931 гг. автор и Спекторский наделяются отчасти
сходными атрибутами: оба — литераторы и оба — знакомы с Марией Ильиной.
Правда, ’’знакомы” они с нею различным образом: Спекторский — лично
(’’дружил с вышеназванной москвичкой”), а ’’всезнающий” автор — только
через прессу. При этом есть еще один сюжетный элемент, сцепляющий автора
и С лекторского в симметричные, относительно Марии Ильиной, отношения:
связи Спекторского и Марии Ильиной обрываются ’’уходом в читальню”,
связь автора и Марии Ильиной возникает и завершается через ’’читальню”.
Последняя встреча героя с Ильиной и (первая) встреча автора с нею приуро­
чены к одному и тому же месту.
Мы видели, что появление Марии Ильиной совпадает с резким перело­
мом в структуре романа. ’’Эротические” мотивы сменяются историко-”революционными” и, параллельно с последними, в роман входит ’’писательская”
проблематика. Это находит соответствие и в том внешне необъяснимом фак­
те, что ’’Повесть” 1929 г., трактующая об отношениях Спекторского к трем
женщинам (сестра, Арильд, проститутка)88, самим Пастернаком мыслится
как повествование о революции. Повесть об отношении к женщине для Пас­
тернака есть повесть о ’’революции” (в свою очередь - для персонажа ’’Пове­
сти” утопический путь к освобождению человечества от векового гнета ле-

86 См.: Michel Aucouturier. “The Metonymous Hero or The Beginnings of Pasternak the
Novelist”. Books Abroad, vol. 44 (1970), No. 2, pp. 222-227.
87 Ср. сходное перераспределение функций в ’’Охранной грамоте” в 1929-31 го­
дах: ”Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая” (213).
88 Ср. как резюмируется содержание 'Повести” в негативном отзыве о ней Г Ада­
мовича: ’Повесть представляет собой воспоминания некоего гамлетоподобного молодо­
го человека о жизни в Москве воспитателем в богатом купеческом доме, и о любви к
камеристке хозяйки дома...” - Георгий Адамович. ’’Литературные заметки”. Газ. По­
следние Новости (Париж), № 3109, 26 сентября 1929 г., стр. 3.

163

жит через ’’книгу”). Обратно — повествование о ’’революции” в стиховом
романе (8-я глава, строфы 19—2989) есть просто описание ’’бунтующей” де­
вочки в чулане. Отсюде же героиня фривольного эпизода 2-й главы - Ольга
Бухтеева — в 9-й перевоплощается, обретая не только револьвер, но и неожи­
данную ’’революционную” генеалогию (”Я дочь народовольцев. Вы этого не
поняли тогда?”, стр. 342).
Гипотеза О. Хьюз о Цветаевой как ’’прототипе” Марии Ильиной и о глу­
бинном отражении в стихотворном романе отношений Пастернака и Цветае­
вой представляется безусловно верной90. В пользу ее мы можем выдвинуть
дополнительные аргументы. Так, описание почерка Марии Ильиной:
Почерк был иглист
Как тернии...

(330)

несомненно приложимо к реальному почерку Цветаевой. Вся ’’морская” сим­
волика романа может быть рассмотрена как проекция и имени Марина, и
анти-морских высказываний Цветаевой (в письмах ее к Пастернаку от 25 и
29 мая 1926 года91; ср. в письме к А.Тесковой от 8 июня 1926 г.92). Ср. в ее
стихотворении ”С моря” (май 1926), обращенном, как показал С.Карпин­
ский, к Борису Пастернаку93:
Скромная прихоть.
Камушек. Пемза.
Полый, как критик.
Серый, как цензор

Над откровеньем.
- Спят цензора! Нашей поэме
Цензор - заря. 89 В изданиях 1931 и 1933 гг. они были изъяты - по цензурным соображениям.
90 Olga Raevsky Hughes. “Pasternak and Cvetaeva: History of a Friendship’’. Books
Abroad, vol. 44, No. 2 (Spring 1970); Ольга Раевская-Хьюз. “Борис Пастернак и Марина
Цветаева. (К истории дружбы) ”. Вестник Русского Студенческого Христианского Дви­
жения, 100 (1971); ср. также: МТурчинов. “Предговор” - в кн.: Марина Цветаева.
Писма до Борис Пастернак. CKonje, 1973, стр. 9-26.
91 М.Цветаева. Неизданные письма. Париж, 1972, стр. 296; 301-302.
92 М.Цветаева. Письма к А.Тесковой. Прага, 1969, стр. 39.
93 Simon Karlinsky. Marina Cvetaeva. Her Life and Art. Berkeley and Los Angeles, 1966,
p. 215. К символике “моря“ и “света” в “Спекторском” ср. реакцию Пастернака на Фев­
ральскую революцию: “День шел за днем и в один из этих дней приехал Борис Пастер­
нак. Он был счастлив, он был доволен. - Подумайте, - сказал он при первой же встре­
че, - когда море крови и грязи начинает выделять свет... Тут красноречивый жест до­
вершил его восторг“. - К.Локс. Повесть об одном десятилетии (1907-1917). Рукопис­
ный отдел Гос. библиотеки им. В.И.Ленина.
94 Версты (Париж), III, 1928, стр. 10; М.И.Цветаева.Несобранные произведения.
München, 1971, стр. 534.

164

с упоминанием ’’барда” и ’’цензора” по контрасту с революционным ’’не­
бом” - в обращении к ’’поэзии” в 8-й главе стихового романа Пастернака:
Оно не льнуло ни к каким Спекторским,
Не жаждало ничьих метаморфоз,
Куда бы их по рубрикам конторским
Позднейший бард и цензор не отнес (334)

Ср. в той же главе изображение революции в сливающихся воедино чертах
’’девочки” и ’’зари” (”И вот заря теряет стыд дочерний”) - и стихотворение
Цветаевой:
Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух - не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!
Пляшущим шагом прошла по земле! - Неба дочь!
С полным передником роз! - Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! - Ястребиную ночь
Бог не пошлет по мою лебединую душу!
Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Прорезь зари - и ответной улыбки прорез...
- Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!95

Это было одно из цветаевских произведений, побудивших Пастернака обра­
титься к ней с первым письмом в Берлин 14 июня 1922 г.: ’’Сейчас я с дро­
жью в голосе стал читать брату Ваше — ’’Знаю, умру на заре, на которой из
двух” - и был, как чужим, перебит волною подкатывавшегося к горлу ры­
дания, наконец прорвавшегося...”96.
С поэмой Цветаевой ”С моря” в ’’Спекторском” есть прямая и яркая пе­
рекличка — во второй редакции 5-й главы, где описывается ’’впервые” Мария
Ильина среди посетителей вечера у Бальца. Ср.:
И неизвестность, точно людоед,
Окинула глазами сцену эту
И увидала: полукруглый стол,
Цветы и фрукты, и мужчин и женщин,
И обреченья общий ореол,
И девушку с прической а 1а Ченчи (324-325)

со стихами Цветаевой:

95 Марина Цветаева. Избранные произведения. М.-Л., 1965, стр. 168.
96 См.: Ариадна Эфрон. Страницы воспоминаний. Париж, 1979, стр. 107.

165

Сколько не вешу
Вся - даже с лирой

Всей, с сердцем Ченчи
Всех, с целым там91, -

отсылающими к кровавой ’’семейной” истории аристократического Рима и
вызывающими в тексте ’’Спекторского” акцентировку ’’семейных” и ’’до­
машних” аномалий ’’восстания времени”. Обращение к поэзии в 8-й главе
’’Спекторского”:
Поэзия, не поступайся ширью.
Храни живую точность: точность тайн.
Не занимайся точками в пунктире
И зерен в мере хлеба не считай! (334)

’’вторит” письму Цветаевой к Пастернаку от 11 февраля 1923 года, где она
советовала Пастернаку приняться за большую эпическую вещь:
Лирика - это линия пунктиром, издалека целая, черная, а вглядеть: сплошь
прерывности между точками - безвоздушное пространство: смерть98.

Совпадает с цветаевской поэмой ”С моря” и трактовка моря как мель­
ницы в ’’Спекторском”:
Мельня ты мельня, морское коло!
Мамонта, бабочку, - все смололо
Море. О нем — щепоть
Праха - не нам молоть!
Вот только выговорюсь - и тихо.
Море! прекрасная мельничиха...99 -

представленная во Вступленья к ’’Спекторскому” со ’’смещением” — отсыл­
кой к пушкинской ’’Русалке”:
Чужая даль. Чужой, чужой из труб
По рвам и шляпам шлепающий дождик,
И отчужденьем обращенный в дуб,
Чужой, как мельник пушкинский, художник (307).

Поскольку, с точки зрения истории текста, Вступленье не предваряло работы
над романом, а наоборот, его завершало, — возникает предположение, что ис-

97 Версты, стр. 8; М.И.Цветаева. Несобранные произведения, стр. 532.
98 М.Цветаева. Неизданные письма, стр. 279. Ср. ’’отрывистость азбуки Морзе” в
”Балладе” Пастернака 1916-29 гг.
99 Версты, стр. 11; М.И.Цветаева. Несобранные произведения, стр. 535.

166

пользование ’’пушкинской” реминисценции для утверждения тезиса об ’’от­
чужденности” не только ’’дождика” (который, конечно, - ’’дожди собы­
тий”) , но и ’’художника”, несет специфические смысловые нагрузки. Во-пер­
вых, мельник именуется чужим с точки зрения дочери-русалки100, и это воз­
вращает нас к теме нарушенных ’’семейно-домашних ” связей в изображении
революции в 8-й главе. Во-вторых, этой ’’отчужденности”, вытекающей из
непереходимости границы ’’двух миров”, соответствует замечание в стихо­
творении Цветаевой ’’Новогоднее”, где о границах между ’’Россией” и эми­
грацией говорится как о границах между ’’этим” и ’’тем” светом:
Связь кровная у нас с тем светом:
На Руси бывал
тот свет на этом
Зрел. Налаженная перебежка!
Жизнь и смерть произношу с усмешкой
Скрытою - своей ее коснешься!101

Именно к концу работы над ’’Спекторским” относится бесповоротное раска­
лывание русской литературы на ’’тот свет” и ’’этот”, - узаконенное, как и
искажение понятия ’’дружбы”102, в ходе ’’пильняковской” кампании 1929 го­
да. Отсюда включение ’’прощального” пассажа о Цветаевой в мемуарный рас­
сказ 1931 года о чтении Маяковским ’’Человека” у Цетлиных (в третьей час­
ти ’’Охранной грамоты”) — и отсюда же превращение Марии Ильиной во
Вступленьи к ’’Спекторскому” в англо-русскую писательницу - т. е. еще
большее географическое ’’отчуждение”, отдаление ее прототипа от автора ро­
мана: Цветаева с этого берега ’’океана”103 перенесена на ’’британские остро-

100 Ср. ’’оперное” упоминание Мельника (’’потрясал кистями рук и гривою, как

Мельник в Русалке”) в портрете отца Спекторского, вращавшегося ”в мире литерато­
ров и профессоров. Чудил”. - Б Пастернак. ”Три главы из повести”. Московский Поне­
дельник, № 1 (16), 1922, 12 июня. Ср. также ’’душу-утопленницу” в стихотворении
’’Душа” (вошедшем в ’’Поверх барьеров”, 1929), ’’утопающий голос” (стихотворение
’’Раскованный голос”, там же), ср. в ’’Спекторском” - ’’дворы в воде”.
101 Версты (Париж), III (1928), стр. 15; М.И.Цветаева. Несобранные произведе­
ния. München, 1971, стр. 481.
102 Отсюда появление предпоследней строфы во Вступленьи:
Где сердце друга? - Хитрых глаз прищур.
Знавали ль вы такого-то? - Наслышкой.
Да, жизнь проста... но чересчур.
И даже убедительна... но слишком (307),
объединение в одной формуле ’’рока” и ’’друга” и ”противоположный” тезис о поголов­
ном родстве.
103 Ср. в поэме ”С моря”:
Чем с Океана Долго - в Москву-то!

167

ва”, что усиливается упоминанием, наряду с Прустом104, и Конрада105. Та­
ким образом, тема ’’одиночества”, вошедшая в роман в частях, написанных
в 1929—31 годах, получает глубокую ’’личную” и ’’историческую” мотиви­
ровку одновременно106.
Но если вопрос о ’’прототипе” Марии Ильиной можно считать решенным,
то причины выбора этого имени — неясны. Между тем все другие личные име­
на в романе поддаются ’’смысловой” расшифровке. (Ср. отзыв Ахматовой:
’’Имя и фамилия Марии Ильиной в его стихе звучит никчемно, дико”107.)
Уже одно то, что Ильина не просто выведена из фабульного контекста, обще­
го со Спекторским, но и, не ограничиваясь ’’фотоснимком” в 9-й главе, автор
переносит ее в авторский контекст Вступленья, — заставляет искать в имени
этого персонажа смысловой ключ. Ведь при таком перенесении персонаж пе­
реходил из ’’эпических стихов” в (по терминологии Д.Резникова108) ’’отсту­
пления лирической тональности”, из ’’задушины” в ’’отдушину”. На наш
взгляд, этот переход был вызван необходимостью ’’уравновесить” ловлю
’’фраз о Ленине” в автобиографическом рассказе начальных строф Вступ­
ленья с проблематикой романа в целом. И здесь возможная разгадка ’’дико­
го” и ’’никчемного” имени персонажа. Переименованная поэтесса-эмигрантка
оказывается ’’однофамилицей” русского революционного вождя: юля Ильин
104 В рецензии на ’’Рассказы” Пастернака Д.Святополк-Мирский провел аналогию
между прозой Пастернака и Прустом. См.: Кн. Святополк-Мирский. <Рец.:> ’’Борис
Пастернак. Рассказы. ”Круг”. М.-Л., 1925”. Современные Записки, кн. 25(1925),
стр. 544. (Пастернаку статья эта была известна, он говорит о ней в письме к Цветаевой
23 мая 1926 года. См.: Вопросы Литературы, 1978, № 4, стр. 258.)
105 Ср. в письме Е.И.Замятина к И.В.Сталину, посланном в июне 1931 года и со­
держащем просьбу о разрешении уехать за границу: ’’Если обстоятельствами я приведен
к невозможности (надеюсь, временной) быть русским писателем - может быть мне
удастся, как это удалось поляку Джозефу Конраду, стать на время английским, тем бо­
лее, что по-русски об Англии я уже писал (сатирическая повесть ’’Островитяне” и др.),
а писать по-английски мне немногим труднее, чем по-русски <...> И заодно я вспомню
здесь еще другое имя: Б.Пильняка. Как и я амплуа черта он разделял со мной в полной
мере, он был главной мишенью для критики, и для отдыха от этой травли ему разреше­
на поездка за границу; почему же то, что разрешено Пильняку, не может быть разреше­
но и мне?” - Евг. Замятин. Лица. Нью-Йорк, 1967, стр. 281-282.
106 Приурочение расставания/встречи Спекторского/автора с Ильиной к читальне
соответствует ’’двусоставноста” дружбы Пастернака и Цветаевой: ’’встреча” Верст и
Сестры моей жизни - и ”невстреча” в Москве и Берлине; переписка 20-х годов и диалог
в творчестве обоих поэтов - и так и не состоявшаяся ’’встреча в Веймаре”. О направлен­
ности поэтического языка Цветаевой двадцатых годов ”на Пастернака” говорит в своих
воспоминаниях ее дочь: ’’речь, понятная двоим, зашифрованная для прочих!” - Ариадна
Эфрон. Страницы воспоминаний. Париж, 1979, стр. 111.
107 Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том I. 1938-1941. Париж,
1976, стр. 130.
108 Д.Резников. <Рец.:> ’’Альманах Круг. Кн. 5”. - Версты (Париж), I (1926),
стр. 230.

168

было одним из наиболее известных литературных имен Ленина на протяже­
нии всей его революционной карьеры109. Эта кощунственная ’’идентифика­
ция” Цветаевой с лидером революции родственна операции отождествления
в ’’Повести” 1929 г. революции с ’’женским” началом. Более того, - это отве­
чает принципиальной уверенности Пастернака в совпадении полюсов в усло­
виях революционной стихии. Сходный прием, в сущности, встречается в пер­
вой части ’’Охранной грамоты”, где с Лениным отождествляется другой его
(политически) антипод — Дмитрий Самарин:
Потеряв его впоследствии из виду, я невольно вспоминал о нем дважды. Раз,
когда, перечитывая Толстого, я вновь столкнулся с ним в Нехлюдове, и другой,
когда на девятом съезде советов впервые услыхал Владимира Ильича. Я говорю
разумеется о последней неуловимости, т. е. позволяю себе одну из тех аналогий,
на почве которых делались сближения с лукавым хозяйственным мужичком, и
множество других, менее убедительных.110

В период завершения ’’Спекторского” и начала работы над ’’Охранной грамо­
той” Пастернак упорно возвращается к Ленину. Именно тогда - в 1928 го­
ду — он пишет вставку в ’’Высокую болезнь” (и отдельно ее публикует),
где к прежнему описанию Девятого съезда Советов (с его беззлобно-шутли­
выми чертами) добавлен панегирик речи Ленина и - параллельно - концов­
ка — ’’Предвестьем льгот приходит гений И гнетом мстит за свой уход”. По­
добно тому, как ’’конец” и ’’начало” революции поворачиваются противо­
положными сторонами ’’гения”, — особенности эпохи позволяют отождест­
вить антагонистов. Запутывание ’’Ильина - Ильин” опирается и на сознатель­
ное запутывание отношений автора и героя и, в свою очередь, теоретически
обосновывается неверьем ”в быль отдельного лица”. Для усиления этой игры
на ’’революционных” валентностях Ильиной—Цветаевой111 революция-”де-

109 Ср. сходный маневр и в отношении Ольги Бухтеевой в 9-й главе: ’’Партиец
приходился ей родней'9 и тезис 8-й главы: ”На свете Ни праха нет без пятнышка род­
ства”.
Иная, чем у нас, интерпретация происхождения имени главной героини ’’Спектор­
ского” предложена в недавно появившейся работе ИЛ*Дёринг и И.П.Смирнова ’’Реа­
лизм: диахронический подход”. Протонимом Марии Ильиной авторы считают поэтессу
Веру Ильину (жену С.Ф.Буданцева). См,: Russian Literature, VIII (1980), р. 36.
110 Борис Пастернак. ’’Охранная грамота”. Звезда, 1929, № 8, стр. 161. Сомнитель­
ная цензурная чистота этого пассажа была осознана ”не-поэтами”, и из книжного изда­
ния 1931 года упоминание Ленина было ими изъято.
111 Ср. отождествление большевистской революции и Пушкина в письме к Ю.Юркуну 14 июня 1922 года:
’"Вероятно, есть люди одаренные среди ’’Серапионовцев”. Вероятно, очень хорош
Замятин, изобретший быт. И, вероятно, недурен Пильняк. Все это - люди Революции
(за искл<ючением> Замятина) (когда это слово произносится под эмфатической под-

169

вочка” в 8-ой главе именуется так же, как Цветаеву звали в детстве в се­
мье — Маруся112. Понятно, что ’’двойничество” Цветаевой и революции несет
ту же идеологическую функцию, что и объявление Маяковского ’’близне­
цом” социалистического государства в конце ’’Охранной грамоты”. В свою
очередь это органически связано с ’’промежуточными” темами — бросания
автором литературы и принятия литераторами роли ’’внештатных ликургов”.
♦

♦

♦

Анализ ”Слекторского” убеждает в полной правоте заявлений Пастерна­
ка о завершенности всех фабульных линий в сюжетной структуре романа.
Царившие на протяжении долгого времени впечатления и утверждения о ’’ха­
отичности” либо ’’обрывочности” пастернаковского романного текста - ока­
зываются несостоятельными. Источник их — в той сознательной перепутанно­
сти ’’текста” и ’’жизни”, которая сближает поэтическую концепцию ”Спекторского” с концепцией романного текста в ’’Евгении Онегине”113. В обоих
случаях ’’окончание”, ’’завершение” свободного романа совпадает с крутым
переломом в жизни автора и определяет структуру текста. Аналогичное явле­
ние представляет собой ’’Охранная грамота”.

ливкой и кончается на еры). Вот, и они, конечно, - беспартийные. О моей партийности
Вам нечего говорить. Но знаете, чем я такой народ* теперь люблю ошарашивать?
Я серьезно и запальчиво заявляю им, что я - коммунист, неопределенных разгово­
ров не вожу, а затем уже раздраженной скороговоркой прибавляю, что коммунистами
были и Петр, и Пушкин, что у нас, - и слава Богу, Пушкинское время, и как ни дико
быть Петербургу в Москве, ему было бы легче этот географический парадокс осилить,
если бы все эти ’’люди революции” не были личными врагами памятника на Тверском
бульваре и, следовательно, - контрреволюционерами. И это не только поза, скажу Вам,
это не только поза оттого, что все нестилизованные и бесстильные революционеры, и
люди времени берутся за высказанное, как за свой собственный стиль, как неожиданно
и независимо он им ни высказывается.
* Такой разговор был у меня с Пильняком.”
Цит. по изд.: Глагол. Вып. 1. Анн Арбор, 1977, стр. 190-191. Об Ю.ИЛОркуне см.: John
EMalmstad. “Mixail Kuzmin: A Chronicle of His Life and Times”. В кн: M А.Кузмин. Собра­
ние стихов. Том III. München, 1977.
112 Ср.: Анастасия Цветаева. Воспоминания. Изд. 2. М., 1974, стр. 85. То же имя
присвоено центральному персонажу первой части цветаевской сказки ”Мблодец” (Пра­
га, 1924), посвященной Борису Пастернаку.
113 См.: С.Г.Бочаров. ’’Стилистический мир романа (”Евгений Онегин”)”, в его
кн.: Поэтика Пушкина. Очерки. М., 1974, стр. 26-104.

170

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ЖАНР ’’ОХРАННОЙ ГРАМОТЫ”

Выход Пастернака ”в полосу света”1 в конце 20-х годов выявил симпто­
мы определенного внутреннего перелома и подведения итогов. Это ’’подведе­
ние итогов” заметила современная критика2; выражением его является и за­
мысел собрания сочинений — в ответ на требования в печати о таком изда­
нии3. Об этом плане Пастернак сообщает П.Н.Медведеву в письме от 20 ян­
варя 1929 года: ’’Когда у меня к осени или к концу года сложится и подбе­
рется несколько книжек, я бы тут же или вскоре после того хотел запродать
Собранье...”4. Идея этого невышедшего собрания вынашивалась до начала
тридцатых годов5. С нею совпала переработка старых книг - переформули­
ровка старых поэтических высказываний, в которой следует усматривать
обнаружение ’’принципа относительности на житейском ристалище”, проявле­
ние которого в заключительной главе ’’Доктора Живаго” приурочено к авгу­
сту 1929 года. Возникает новый вариант ’’Высокой болезни”; центральный
герой конца 20-х годов Спекторский расщепляется между стиховым рома­
ном и прозаической повестью6; стиховой роман завершается - причем та-

1 А.Лежнев. ’’Илья Сельвинский и конструктивизм”, в его кн.: Современники.
М., 1927, стр. 74.
2 См. рецензию И.Сергиевского на ’’Две книги” Пастернака - Молодая Гвардия,
1928,№ 2,стр. 199.
3 С. Г. <Рец.:> ’’Борис Пастернак. Две книги. - Борис Пастернак. 1905 год”. Читатель и Писатель, 1928, № 1, стр. 11.
4 Рукописный отдел Гос. Публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина,
ф. 474, № 7. См. также о четырехтомном собрании в заметке ’’Писатели о себе. Борис
Пастернак”, На Литературном Посту, 1929, № 4-5, стр. 119.
5 См.: Литературная Газета, 1932, № 58 (227), 23 декабря, стр. 4 - о предполагае­

мом пятитомном собрании прозы и стихов Пастернака в Издательстве писателей в Ле­
нинграде.
6 С замечательным обоснованием этого автором:
”Часть фабулы в романе, приходящуюся на военные годы и революцию, я отдал
прозе, потому что характеристики и формулировки, в этой части всего более обязатель­
ные и разумеющиеся, стиху не под силу. С этой целью я недавно засел за повесть, кото­
рую пишу с таким расчетом, чтобы, являясь прямым продолжением всех до сих пор пе­
чатавшихся частей ’’Спекторского” и подготовительным звеном к стихотворному его
заключению, она могла войти в сборник прозы, - куда по всему своему духу и относит-

171

ким образом, что это завершение приводит к радикальным изменениям в его
сюжетной конструкции и тематике. Особенно явственно выявляется к концу
20-х годов тенденция к ’’бинарности” воплощения текста, и тотальные мас­
штабы этой тенденции заставляют нас признать в ней не минутные колебания
в идеологических либо художественных позициях, а наоборот - исподволь
выношенную и обдуманную поэтическую программу.
Общий кризис литературных группировок, совпавший с выходом Пас­
тернака ”в полосу света”, привел к резкой поляризации отношений Пастерна­
ка с группой Маяковского. Сама эта группа вступает в затяжной период раз­
ложения, из нее выделяется ”Реф” во главе с Маяковским — эфемерное обра­
зование, не проявившее себя художественно, а выразителем основных худо­
жественных тенденций ’’Лефа”, сформулированных еще до ухода Маяков­
ского, стал сборник ’’Литература факта”, предписывавший переход от ’’лири­
ки” к ’’прозе”:
График современного ЛЕФ’а от стихов спустился к прозе. Два года тому назад
в оперативной сводке ЛЕФ’а стояло: ’’Поэтическая работа Маяковского, Асеева,
Третьякова, Пастернака, Кирсанова вычерчивает ломаную, значительная часть кото­
рой расположена в эстетической зоне... Метод ЛЕФ’а стоит на границе между эстети­
ческим воздействием и утилитарной жизненной практикой”. (’’График современ­
ного ЛЕФ’а”, Новый Леф, № 1,1927 г.)
Переход к прозе - это движение к утилитарности. Смена стихов прозой всегда
производит своего рода ’’разрушение эстетики”. Когда проза вытесняет стихи, то
этот факт равносилен смене "высокого” стиля - ’’низким”.7

Лозунг ’’литературы факта” в исторической перспективе отвечал на не­
удачу попыток создания футуристической прозы. Установка на фактографию
у Маяковского была оборотной стороной неспособности реализовать прокла­
мированный им с 1925 года романный замысел. Поиски новой прозы не сра­
зу совпали в футуристическом лагере 20-х годов с утилитарной ’’фактогра­
фией” — другое направление прозаической работы искал Н.Н.Асеев. В статье
’’Ключ сюжета”8, ссылаясь на упадок читательского интереса к отечественной
прозе на фоне громадной популярности переводов и отмечая утерю русскими

ся, - а не в роман, часть которого составляет по своему содержанию. Иными словами,
я придаю ей вид самостоятельного рассказа”.
- Письмо к П Л .Медведеву от 29 января 1929 г. Рукописный отдел Гос. публичной биб­
лиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина, ф. 474, № 7. Ср.: ’Писатели о себе. Борис Пастер­
нак”. На Литературном Посту, 1929, № 4-5, стр. 119-120.
7 В.Перцов. ”От стихов к прозе (С.Третьяков, Б .Кушнер) ”, в его кн.: Литература
завтрашнего дня. М., 1929, стр. 135; В.Перцов. "Новейшая проза”, Новый Леф, 1928,
№ 12, стр. 15.
8 Печать и Революция, 1925, кн. 7 (октябрь-ноябрь), стр. 67-88; перепечатано
в книге Асеева Дневник поэта (М., 1929), стр. 187-226.

172

беллетристами уменья увлечь читателя9, он предлагал возвращение к фабуль­
ному повествованию как путь построения современной прозы. Однако эту
линию осуществить ’’Лефу” не удалось; победила ’’литература факта”. С нею
был связан и один из невыполненных планов Маяковского: в период агонии
русского футуризма Маяковский собирался обратиться к мемуарам, то есть
к одной из разновидностей ’’литературы факта”. Об этом плане свидетельст­
вуют воспоминания В.М.Саянова:
Развяжусь с театром, — сказал Влади­
мир Владимирович, — и обязательно напишу воспоминания. Ведь я очень мно­
го интересных людей знал, и есть что рассказать”10. План этот, кстати, ука­
зывает сам по себе на крутое изменение в платформе футуризма. В 1919 году
И.Терентьев отрицал какую бы то ни было совместимость идеи ’’мемуаров”
с существованием футуризма: ’’История футуризма — увлекательная повесть
для энциклопедического словаря, но футуристы всё забывают: может у них и
памяти нет никакой!..”11 К концу 20-х годов тема истории футуризма была
легитимизирована мемуарами зачинателей движения Крученых и Бурлюка.
Мы не знаем, какой (с точки зрения поэтики) могла бы явиться ненаписан­
ная мемуарная книга Маяковского. Во всяком случае, не только фабульная
беллетристика12, но и утилитарная проза (бывшая идеалом авторов сборни­
ка Литератора факта) оказываются за пределами его творческой работы кон­
ца 20-х годов. Можно сказать, что ’’литература факта” победила у него не в
прозе, а в стихах — в жанре ’’лирического” газетного фельетона, и в этом мо-

9 “Читатель перестал верить, что современный литератор дает ему что-нибудь спо­
собное занять его, заинтересовать, заставить следовать за собой со страницы на страни­
цу” - Печать и Революция, 1925, № 7, стр. 68; Дневник поэта, стр. 190.
10 В. М.Саянов. ’’Встречи с Маяковским”. ВМаяковский в воспоминаниях совре­

менников. М., 1963, стр. 522. Ср. здесь же (стр. 525) - о вечере в Доме Печати: ’’Мая­
ковский рассказывает о своих поэтических планах, о новых пьесах, о книге, которую
обязательно напишет: это будет книга литературных воспоминаний, в ней он расскажет
о тех, с кем он встречался за двадцать лет писательской работы, и ведь ему действитель­
но есть о чем рассказать, есть что вспомнить...”. Ср. последнюю главку (под 1928 го­
дом) автобиографии Маяковского ”Я сам”. (Сопоставление ’’Охранной грамоты” с ав­
тобиографией Маяковского проведено в статье: Helen Muchnic. “Toward an Analysis of
Boris Pasternak”, The Slavic and East European Journal, Vol. XV, No. 2 (Summer-1957),
pp. 101-105.)
11 И.Терентьев. А.Крученых - Грандиозаръ. (Тифлис, 1919), стр. 4. Ср. в главке
’’Память” в автобиографии Маяковского: ’’Бурлюк говорил: у Маяковского память,
что дорога в Полтаве, - каждый галошу оставит. Но лица и даты не запоминаю” (I, 9).
12 Ср. статью А.Лежнева ’’Современная литература (Некоторые итоги и выводы) ”,
отмечающую бурное “возрождение романа”:
”Но этот бесспорный факт получает самые различные толкования. Для ’’Лефа”
развитие романа, как и вообще рост беллетристики, служит только доказательством
того, что литература вступила на ложный путь, литература подверглась сильнейшему
омещаниванию ”.
- Цит. по кн.: А.Лежнев. Литературные будни. М., 1929, стр. 15-16.

173

жно усматривать глубокое выражение неспособности поэта порвать с ’’лири­
кой”. Но не под силу ему оказалось и особое явление, выдвинутое в русской
литературе периода авангарда на передний план — проза поэта13.
Какое место занимала в литературной обстановке 20-х годов проза Пас­
тернака? Во-первых, следует принять во внимание значительный стаж прозаи­
ческой работы Пастернака к этому времени. Как показали недавние публика­
ции Е.В.Пастернак и Е.Б.Пастернака14, несмотря на относительно позднее
(по сравнению со стихами) обнародование в печати и более позднее читатель­
ское признание, проза писалась Пастернаком всегда одновременно со стихо­
творством, с самого начала 10-х годов. С середины 1910-х гг. его не оставля­
ет задача создания большого романа (’’вроде Бальзака”). В сущности, боль­
шинство главных творческих замыслов конца 10-х—начала 20-х годов в раз­
ной степени - ’’наброски романа”. Симптоматично, во-вторых, что с момента
своего появления в печати, проза Пастернака аттестуется в принципе как ана­
хронизм, как выпадение из системы, как явление, пограничное между про­
зой и стихом. Так характеризуется она в рецензии на сборник ’’Рассказов”
1925 г. одного из ближайших к Пастернаку литературных критиков, Констан­
тина Локса. Написанная, по словам К.Г.Локса (в его неопубликованных ме­
муарах 1950-х годов), по заказу журнала с целью ’’подтолкнуть книгу со
складов”, статья эта дает точное определение специфического положения пас­
тернаковской прозы в литературной картине 20-х годов. В ней имеются неко­
торые совпадения с ’’Охранной грамотой”, и к статье К.Локса можно отнес­
тись как к достаточно адекватному выражению и взглядов самого Пастерна­
ка. (Еще до работы над ’’Детством Люверс” Пастернак уверял Локса: ’’Про­
зу, - если я когда-нибудь научусь писать - прозу писать научили меня Вы”15.)
В этой статье К.Г.Локс пишет:
Проза поэта - это может быть и высшей похвалой, и крайним порицанием
в зависимости от того, какой смысл вкладывается в эти понятия. Если поэту уда­
лось перешагнуть какую-то тонкую границу восприятия чисто поэтического, или лучше скажем - лирического - и удержать себя в рамках необходимого для про­
заика объективного созерцания - он даст прозу, до конца проникнутую тем чув­
ством слова, той внимательностью к явлениям, которых можно искать только
у поэтов <...>

13 Roman Jakobsom. “Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak”. Slavische
Rundschau, B. 7 (1935), SS. 357-374.
14
Борис Пастернак. ’’История одной контроктавы”. Публикация и вступительная
статья Е.Б.Пастернака. Slavica Hierosolymitana, vol. 1 (1977) ; Е.В.Пастернак. ”Из ранних
прозаических опытов Б.Пастернака”. Памятники культуры. Новые открытия. Ежегод­
ник. 1976. М., 1977; Е.В.Пастернак. ”Из первых прозаических опытов Бориса Пастерна­
ка. Публикация П”. Boris Pasternak. Essays. Ed. by N.A.Nilsson. Stockholm, 1976; см. так­
же публикацию Д. да Симпличьо в четвертом томе Slavica Hierosolymitana, 1979.
15 Письмо от 12 января 1917 г. Цит. по копии, предоставленной нам МЛ.Богослов-

ской-Бобровой.

174

Мы думаем, что рассказы Пастернака принадлежат к хорошему, настоящему
виду ’’прозы поэта”. Ее поэтическая подоснова сказывается в некоторой фрагмен­
тарности, незаконченности, - пусть это будут минусы, но эта же поэтическая подо­
снова создает совершенно особую форму художественного зрения, художественной
внимательности.
В этом необычайность книги, держащейся на границах дневника или исповеди
(художника, конечно), почти физически ощутимой обнаженности всего душевного
состава.
Основная предпосылка этой исповеди - единство и глубочайшее сродство всех
явлений, их тесная переплетенность, мы бы сказали, предельная интимность. Это
составляет поэтическое сердце книги, которую нужно читать медленно, погружаясь
в отдельные строчки или страницы и не предъявляя к ней наспех заимствованных и
дурно понятых суждений о фабуле или сюжете. И если самое трудное говорить не­
обычайно об обычном, уметь показать ’’надоевшее” так, что мы с изумлением ’’уз­
наем” и говорим - ’’как мы это видели и не знали”, - то все это дано в этой удиви­
тельной книге, трудной вовсе не потому, что Пастернак не владеет фабулой, а пото­
му, что его единственная фабула - громкий, во весь голос, разговор о том, о чем
мы не умеем говорить или говорим только шепотом. Поэтому семья и детство его
основная тема, и повесть о Жене Люверс, ее медленном росте (мы чуть не сказали долголетнем пробуждении) - не случайно удалась лучше других. Человек медлен­
но прорастает сквозь дремучую толщу мира, его на каждом шагу окружают неслы­
ханные чудеса, очень, впрочем, обычные, - улыбка матери, сияние звезды и более
прозаический свет лампы. Сквозь все это он, удивляясь, называет свое собственное
имя и находит имена для окружающего. Этот момент нахождения имени или слова
и есть начало того, что мы называем прозой или поэзией. Вот еще в каком смысле
перед нами исповедь художника, погрузившегося в глубоко первобытную, почти
дословесную жизнь ощущения, первого испытания. Так обусловливается особый
способ рассказывания, движущегося описанием частностей и деталей. Каждая част­
ность и каждая деталь расположены как некоторое подневольное открытие, как
необходимая работа нашего художественного сознания, с трудом прокладывающе­
го свой путь сквозь обычное-необычайное, знакомое-неизвестное.

В этой рецензии бросаются в глаза несколько пунктов, существенных
в литературной ситуации середины 20-х годов. Прежде всего - ’’рассказы”
Пастернака определяются как проза поэта, т. е. принадлежат к области, про­
тивоположной интересам ’’Лефа” в прозе и стихе. Эта ’’проза поэта” описыва­
ется как балансирование на тонкой границе между субъективно-лирическим
и ’’объективным” художественным зрением17. При этом подчеркивается не­
релевантность ’’фабулы” в прозаическом повествовании Пастернака. В отли­
чие от ориентации ’’литературы факта” на документальные жанры, - ’’днев­
никовый” характер у Локса приписывается прозаическим формам, использу­
емым Пастернаком (’’проза поэта”).

16 К.Локс. <Рец.:> ’’Борис Пастернак. Рассказы. Кн-во ”Круг”. М.-Л., 1925”.
Красная Новь, 1925, кн. 8, стр. 286-287.
17
Ср. в ’’Нескольких положениях” Пастернака: ”Неотделимые друг от друга,
поэзия и проза - полюса” (III, 154).

175

Таков был фон, стоявший за обращением поэта к ’’Охранной грамоте”.
Интересно проследить, как она характеризовалась самим автором в период
работы над нею. Самое раннее из доступных нам упоминаний содержится в
письме к С.Д.Спасскому от 3 января 1928 года:
...я успел задумать и начать что-то среднее между статьей и художественной
прозой, о том, как в жизни жизнь переходила в искусство и почему, - род автобио­
графической феноменологии какой-то. Меня тянуло к этой работе. А тут письма
набегали о 1905 годе, неожиданные, от Горького18, от Евразийцев (знакомы ли
Вам эти люди, правопреемники скифов и Вольфилы: Сувчинский, Святополк-Мирский19, Карсавин?..), неожиданно теплые, незаслуженные, преувеличенные, но ду­
ша несчас отвечает.2

Сравним с этим высказывание Пастернака, опубликованное через месяц
(Читатель и Писатель, 1928, № 4/5, 11 февраля) :
В феврале 1926 г. я узнал, что величайший немецкий поэт Райнер Мариа Рильке
знает о моем существовании, и это дало мне повод написать ему, чем я ему обязан.
В те же приблизительно дни мне попалась ’’Поэма конца” Марины Цветаевой, лири­
ческое произведение редкой глубины и силы, замечательнейшее со времени ’’Чело­
века” Маяковского и Есенинского ’’Пугачева”. Оба эти факта обладали такой со­
средоточенной силой, что без них я не довел бы работы над ’’Девятьсот пятым го­
дом” до конца. Я обещал себе по окончании ’’Лейтенанта Шмидта” свидание с не­
мецким поэтом и это подстегивало и все время поддерживало меня. Однако, мечте
не суждено было сбыться, - он скончался в декабре того же года, когда мне остава­
лось написать последнюю часть поэмы, и весьма вероятно, что на настроении ее по­
следних страниц отразилась именно эта кончина. Тогда ближайшей моей заботой
стало рассказать об этом удивительном лирике и об особом мире, который, как у
всякого настоящего поэта, составляют его произведения. Между тем, под руками,
в последовательном исполнении, задуманная статья превратилась у меня в автобио­
графические отрывки о том, как складывались мои представления об искусстве и
в чем они коренятся. Этой работе, которую я посвящаю его памяти, я не придумал
еще заглавия. Я ее еще не кончил. Размером в лист или полтора она явится в одном
из весенних номеров ’’Звезды”.21

В обоих высказываниях жанр связанного с Рильке и его смертью произ­
ведения - неясен: он колеблется между статьей и художественной прозой,
принимающей вид ’’автобиографических отрывков”. (Первоначальный замы­
сел статьи, по-видимому, вытекал из запроса в письме Цветаевой к Пастерна-

18 Письма М.Горького к Пастернаку от 18 и 19 октября 1927 года опубликованы
в кн.: Литературное Наследство. Том 70. Горький и советские писатели. Неизданная пе­
реписка. М., 1963, стр. 303-304.
19 Первое письмо Святополка-Мирского к Пастернаку помещено нами в V томе
51арка Н1ето8о1утИапа (1980).
20 Вопросы Литературы, 1969, № 9, стр. 166.
21 Цит. по: ’’Борис Пастернак о себе и о читателях”. Публикация Г.П.Струве. Грани,
№ 53 (1963), стр. 78-79.

176

ку от 9-го февраля 1927 года: ’’Кто из русских поэтов (у нас их нет) пожа­
лел о Рильке?”22 Ср. в ее же письме к А.Тесковой: ’’Ведь Россия на смерть
Рильке ничем не ответила, это был мой долг”23.) Не найдено и заглавие.
Спустя год, в письме к П.Н.Медведеву от 29 января 1929 г., сообщая о
работе над ’’Спекторским” и ’’Повестью”, Пастернак добавляет: ’’Наконец,
в-третьих, должна быть дописана автобиографическая вещь (памяти Рильке)
об искусстве, половина которой готова и лежит в Звезде под временным,
впредь до изменения, заглавием ’’Охранная грамота”: редакция по неоцени­
мой своей любезности воздерживается от печатанья этой, равно оплаченной
части, пока не допишу всего
.
Таким образом, в начале 1929 года Пастернак сомневается в заглавии и
склоняется к его замене. Тогда же новая черта выделяется в жанровом опре­
делении текста: ”...в пополнение сборника прозы мне останется дописать полуфилософскую биографического содержания вещь, начатую прошлой зимой
и брошенную на первой трети. Вчерне она называется ’’Охранной грамотой”
и законтрактована ’’Звездой”25. В конце 1930 года - новый сдвиг в жанро­
вом обозначении: ”Б.Пастернак закончил роман в стихах ’’Спекторский”,
который выйдет в ГИХЛ. Готовит книгу прозы. Главная и составная часть
этой книги — ’’Охранная грамота”, полу автобиографического характера, по­
священная вопросам искусства и встречам поэта с крупными деятелями ли­
тературы и искусства”26.
Итак, статья об искусстве по поводу смерти Рильке превратилась в авто­
биографические отрывки; затем ’’полуфилософская биографического содер­
жания вещь” приобрела ’’полуавтобиографический” характер. Ясно, что ав­
тор затрудняется в определении жанровой природы произведения (в отличие
от ’’Спекторского”, где жанровое обозначение — роман в стихах - не было
поколеблено в течение 6 лет работы). Между тем вопрос о выборе жанра
в высказываниях 20-х годов получал большую остроту. Старый друг Пастер­
нака периода его поэтических дебютов, а в 20-е годы ближайший соратник
Маяковского, Николай Асеев выдвинул тезис о судьбоносном значении жан­
ра для писателя. В книге ’’Работа над стихом”, вышедшей в самом начале
1929 года, Асеев писал:

22 М. Цветаев а. Неизданные письма. Париж, 1972, стр. 327.
23

Речь идет о ’’лирической прозе” Цветаевой ”Твоя смерть” (Воля России, 1927,
№ 5-6). М.Цветаева. Письма к А.Тесковой. Прага, 1969, стр. 52.
24
Рукописный отдел Гос. публичной библиотеки им. М.Е.Салтыкова-Щедрина,
ф.474, №7.
25 ’’Писатели о себе. Борис Пастернак”. На Литературном Посту, 1929, № 4-5 (фев­
раль) , стр. 120.
26 ’Писатели накануне третьего года пятилетки. Производственный план писателей
на 1931 год”. Литературная Газета, 1930, № 62 (99), 29 декабря, стр. 3.

177

Главное несчастье поэта - ошибка в выборе жанра.
Такие ошибки редко наблюдаются у первоклассных поэтов хотя бы уже пото­
му, что их первоклассность обусловлена используемыми ими жанрами. Слово ’’вы­
бор” здесь, конечно, применимо лишь отчасти; обычно жанр выбирает своего поэта
больше, чем поэт свои жанры < ...>
Неудача, несоответствие в этом выборе играют колоссальную роль в судьбе
как его самого <автора>, так и его произведения.27

Жанр понимается Асеевым как аккумуляция поэтических норм, диктуемых
современной поэту жизнью, как соответствие того или иного произведения
нормам, навязываемым эпохой:
Жанр есть не только тематическая, сюжетная стойкость того или иного поэта,
того или иного художника. Жанр, включая в себя круг тем и сюжетов, свойствен­
ных эпохе, доверенных ею поэту, - есть еще и оформление этих тем и сюжетов те­
ми, а не иными свойственными этой эпохе и этому жанру средствами.
Средневековые живописцы одевали изображаемых ими святых в современные
живописцам венецианские или тосканские платья. Делали они это не по наивности,
как то обычно полагают, или не только по наивности, но и из глубокого ощущения
самих себя в современности и ее действии, в характерных чертах ее внешности. Это
и была их борьба против обобщающей инерции эстетики. Обратное этому явление одевание современников в платья и стили древних эпох, как и облачение современ­
ных идей, стремлений и задач эпохи - в изжитые, использованные, освещенные кра­
сивостью формы.
Поэтическим жанром я называю сосредоточение тем, сюжетов, а значит и сло­
варя и терминологии и синтаксиса и остальных формальных средств поэзии - на
современности.
Опасайтесь ошибиться в выборе жанра.28

Выбирая жанр, поэт предопределяет этим и свой жизненный путь. Глу­
бокое — жанровое — ощущение себя в современности защищает поэта от
опасных сюрпризов судьбы. Наоборот, ошибка в выборе жанра неминуемо
оборачивается для поэта трагическим исходом. Примером этого в русской
поэзии служит для Асеева Гумилев. Соответствующий пассаж содержит не­
сомненные аллюзии на гибель Гумилева в 1921 году:
Н.Гумилев, поэт технически выдающийся, был раздавлен своим жанром, яв­
ляющимся лишь поздней вспышкой колониальной романтики, чуждой и неприем­
лемой для общества его времени. Весь его словарь, вся его тематика противоречила
не только технической его оборудованности, но - и это главным образом - тому
общественному строю, который только что потерпел поражение именно в своих за­
поздалых колониальных попытках в японской войне. И несмотря на замечательные
качества многих своих стихов Гумилев оказался за вторым и третьим рядом имен,
составляющих историю новейшей русской поэзии. Случилось это именно потому,

27 Н.Асеев. Работа над стихом. Л., 1929, стр. 14-15.
28 Там же, стр? 17-18.

178

что русский империализм переживал глубочайший кризис - и жанр Киплинга для
русских условий оказался совершенно безжизненным.29

Что касается современной ситуации, то благополучный исход поэтиче­
ских занятий Асеев ставит в зависимость от двух условий. Первое — принад­
лежность поэта к доминирующим социальным кругам эпохи. Асеев отстаива­
ет культурную необходимость тесной связи с правящим классом и даже с его
верхами - живой иллюстрацией этому служит стремление Пушкина к близо­
сти к придворным кругам; Сумароков, Херасков, Державин, Ломоносов,
Жуковский - все они были в придворных или ученых чинах30. Грибоедов,
Тютчев, Баратынский - занимали видные административные должности. Все
это лишний раз подтверждает (по Асееву), что поэтов, далеких от ’’полити­
ки” не было. Но отсюда вытекает и второе условие — открытая, явная поли­
тическая окрашенность поэтического творчества. Поэт всегда стремится уп­
равлять судьбами своего народа и вмешиваться в историческую жизнь —
именно поэтому необходим правильный выбор ’’жанра” - и, следовательно,
биографии. Асеев приводит два противоположных примера поведения поэ­
та - негативный (Гумилев) и положительный (Брюсов):
Не этому ли стремленью руководить судьбами своего народа, участвовать в
дальнейших этапах развития своей страны обязан Гумилев своей участью? И не ею
ли руководствовался Валерий Брюсов, после долгих лет замкнутого творчества
вступивший в ряды партии, взявшей на себя тяжесть организации государства?31

Ныне поэт, по природе своей рвущийся к государственным делам, вовсе
не обязан быть придворным32. Это заменяет соприкосновение с газетой, по­
вседневное сотрудничество в ней. Стиховая публицистика, лирический газет­
ный фельетон - тот жанр, который разрабатывается Маяковским и самим
Асеевым и истоки которого в творчестве Некрасова и Гейне, — это и есть
жанр, полностью выражающий собой поэтические черты современности33,
тогда как, например, психологический роман — это жанр, для нашего време­
ни абсолютно непригодный34. В противоположность Пастернаку, наиболее
характерной для Маяковского вещью считавшего трагедию 1913 года, для
Асеева Маяковский весь, даже в поэмах, — стиховой фельетон:
Фельетонист никогда не скрывает своей личности. Он в противовес приему
беллетристики и ’’высокому стилю” в поэзии, никогда не пытается подменять свой
29 Там же, стр. 16.
30 Там же, стр. 27-30. Ср. контакты и домашние встречи деятелей ”Лефа” с прави­

тельственными и партийными руководителями в 20-е годы.
31 Там же, стр. 30.
32 Там же, стр. 31.
33 Там же, стр. 35.
34

Ср. характеристику ахматовской поэзии в стихотворном обращении Пастернака
к Ахматовой 1929 года: ”прозы пристальной крупицы"’.

179

голос голосом ’’героя**3 5; он никогда не чревовещает. Не в его интересах обмануть
читателя, выдав выдуманные лица и факты за существующие. Наоборот: подлин­
ные факты и подлинные лица служат основой его лирики, его пафоса, его метафо­
ры <...>
Так именно поступает Маяковский в стихах.
Его большие поэмы являются не чем иным, как рядом фельетонов, связанных
общей темой. Будет ли это тема биографией его самого или биографией Ленина.
Его вещь - какой угодно длины - всегда насыщена злободневностью.
Потому что это вещь фельетонного жанра.36

Таким образом, перед нами аналог теории ’’литературы факта”, вариант
ее в сфере стиха, и противоположность ушедших из ’’Лефа” Маяковского и
Асеева, с одной стороны, и оставшихся осенью 1928 года в ’’Лефе” ’’фактовиков” сводится к противоположности стиха и прозы. В статье ’’Что нового”,
написанной в связи с расколом ’’Лефа”, С.Третьяков, прокламируя переход
к прозе как ’’максимум воинствования левого фронта в искусстве” на дан­
ном этапе и отмечая его у Асеева, например, говорит:
На страницах Нового Лефа стихи неуклонно усыхают. В портфелях изда­
тельств стихи сейчас самый трудный и самый неходкий продукт, расцениваемый
сниженно.
Сейчас максимум левого движения проходит по линии утверждения докумен­
тальной литературы. Проблема фиксации факта; повышение интереса актива к дей­
ствительности; утверждение примата реальности перед выдумкой, публициста пе­
ред беллетристом - вот то, что в Лефе сейчас наиболее жгуче и злободневно.
Мемуар, путешествие, очерк, статья, фельетон, репортаж, обследование, доку­
ментальный монтаж - противопоставлены беллетристическим формам романов,
повестей, новелл, рассказов.
Драка за факт против выдумки отделяет сегодняшних футуристов от пассе­
истов.37

На фоне этой ’’драки” и следует рассматривать литературную позицию
Пастернака, заканчивающего роман и повесть - причем, роман вдвойне ана­
хронистический: в стихах, - и берущегося за ’’мемуар”38 или ’’статью”.
В полемике ’’Асеева” и ’’Третьякова” он ”на стороне” не старого друга Асеева, а нового противника — Третьякова, наиболее ’’последовательного” и
’’честного”, по свидетельству второй пастернаковской Автобиографии. Что
35 Это - выпад против эпических произведений И.Сельвинского.
36 Н.Асеев. Работа над стихом, стр. 46-47; Н.Асеев. "Лирический фельетон*’. Но­
вый Леф, 1928, №11, стр. 7-8.
37 С.Третьяков. ’Что нового**. Новый Леф, 1928, № 9, стр. 4.
38 При публикации первой части ’’Охранной грамоты** в Звезде Пастернак сопрово­

ждает ее примечанием, где употреблен термин "воспоминания**: "Продолжение "Охран­
ной грамоты" появится в одном из зимних номеров "Звезды**. Все сделанные в отрыв­
ках оценки являются воспоминаниями: их жар надо отнести к тем далеким годам, ког­
да они составлялись и впервые произносились. Как именно остывали эти убеждения и
какими заменялись, будет сказано дальше". - Звезда, 1929, № 8, стр. 148.

180

касается приведенных высказываний Асеева, то они стали объектом прямой
полемики Пастернака в ’’Охранной грамоте”. Самый мотив ’’риска” писа­
тельского творчества и рокового значения (хотя бы литературных) ошибок,
так отчетливо прозвучавший в процитированных кусках книги Асеева, полу­
чает отклик в закреплении названия ’’Охранная грамота” за новым пастерна­
ковским текстом. Полемика с Асеевым охватывает как целостную концеп­
цию книги, так и отдельные, кажущиеся в ней случайными детали. Так, бег­
лое упоминание Гумилева в первой части ’’Охранной грамоты”39 противо­
стояло поучительному уроку Асеева: Гумилев берется не в ’’колониальной
экзотике”, но рядом с нею (упоминается ’’отряд дагомейских амазонок”,
204), — во-первых, и связывается не с гибельными амбициями государствен­
ного героизма, а с миром природы и отрочества — во-вторых. ’’Положитель­
ный” же пример судьбы поэта — Брюсов - не упомянут никак, на фоне от­
сылки к гумилевским стихам, - но зато стихотворение ’’Брюсову” включено
в ’’Поверх барьеров” (тогда же, когда написано стихотворение ’’Анне Ахма­
товой”, представляющее собой осознанную попытку ’’вернуть” ’’Лотову же­
ну” в литературу). Чисто-полемический повод гумилевской реминисценции
выясняется и из свидетельства Н.Вильмонта об отрицательном отношении
Пастернака к поэзии Гумилева, высказанном в начале 1921 года: в ответ на
признание Вильмонта, что любит Гумилева, Мандельштама и Блока, Пастер­
нак переспросил: Гумилева и Мандельштама? и добавил - ”Но ведь даже
Кузмин лучше пишет”. В том же разговоре проявилось неприятие Пастерна­
ком и ’’биографического пути” спустя несколько месяцев погибшего поэта по словам Пастернака, Гумилев любит высший свет и старается в него про­
никнуть при помощи влиятельных дам. ”Я жил в Петербурге и немного его
знаю”40. ’’Шестое чувство” — в негумилевском значении - фигурировало
в книге путевых очерков Асеева (в которой Третьяков удовлетворенно
усматривал поворот к ’’прозе” поэта-лефовца), появившихся в 1928 году:
Начинаешь ощущать каким-то шестым чувством, чувством путешествия, про­
носящиеся мимо, отлетающие назад куски пространства, роднишься со всем длин­
ным составом грохочущих вагонов, вживаешься в их ритм и в конце концов стано-

39

’Как в ощущеньи, напоминавшем ’’Шестое чувство” Гумилева, десятилетку от­
крылась природа...” - Звезда, 1929, № 8, стр. 149; Пастернак, II, стр. 204.
40
Н.Вильмонт. Мысли и воспоминания (Рукопись). Ср. о реакции Гумилева на
’Поверх барьеров” 1916 года: ’Книга Пастернака ’Поверх барьеров” была замечена да­
же в строгом и взыскательном Петербурге. Гумилев декламировал с удовольствием:
Я клавишей стаю кормил с руки
Под хлопанье крыльев, плеск и клекот...”
- Николай Оцуп. ’’Борис Пастернак”. Звено (Париж), 1928, № 5, стр. 263-264. (Это
стихотворение было включено Пастернаком и в сборник 1929 года.)

181

виться мельчайшей частицей огромного двигающегося железного тела, бунтующе­
го на тихих сонных полях. 1

(Ср. в стихотворении Гумилева — ’’осуждены идти всё мимо, мимо”.) Но
главная причина выбора ’’Шестого чувства” Гумилева в полемических целях
у Пастернака — мотив ’’бесплодности” стихов, противостоящий утилитарным
целям, прокламируемым ’’Лефом” и Асеевым. Слова Асеева о ’’втором и
третьем ряде имен” в поэзии, через который Гумилев не смог пробиться, по­
лемически обыграны в том же куске ’’Охранной грамоты” и в том же кон­
тексте: там ’’имена” (отысканные по Линнею) не принадлежат к миру ’’куль­
туры”, а образуют своего рода диалог между миром природы и миром куль­
туры:
...первой его страстью в ответ на пятилепестную пристальность растенья яви­
лась ботаника; <...> имена, отысканные по определителю, приносили успокоение
душистым зрачкам, безвопросно рвавшимся к Линнею, точно из глухоты к сла­
ве (204)42.

Продолжается полемика с асеевской ’’Работой над стихом” и в венеци­
анских главках ’’Охранной грамоты”. Так, замечание 18-й главки второй
части о венецианской живописи
Кто также не замечал анахронизма, часто безнравственного, в трактовках ка­
нонических тем всех этих ’’Введений”, ’’Вознесений”, ’’Бракосочетаний в Кане” и
’Тайных вечерь”, с их разнузданно-великосветской роскошью? (263)

разъясняется, если сопоставить его с замечанием Асеева о средневековых жи­
вописцах, одевавших святых ”в современные живописцам венецианские или
тосканские платья”, и с выводами, которые Асеев делает из этого. В то вре­
мя как Асеев настаивает на правильном выборе темы, Пастернак говорит о
парадоксальном подходе художника к ’’каноническим темам”. В то время
как в ’’переодевании” святых Асеев видит подтверждение тяги искусства к
современности, Пастернак в нем же усматривает анахронизм (’’часто без­
нравственный”) , добавляя, что ’’именно в этом несоответствии сказалась мне
тысячелетняя особенность нашей культуры” (263). В одном и том же факте
культуры Асеев и Пастернак видят диаметрально противоположный смысл.
Но поразительно и другое. В той же главке ’’Охранной грамоты”, вне ви­
димой связи с только что приведенной цитатой о безнравственном ’’несоот-

41 Н.Асеев. Разгримированная красавица. Путевые записки. М., б. г., стр. 6 (гла­
ва I, ’Поезд идет к границе” - впервые напечатана в Звезде, 1928, № 1) . О мотивах ’’по­
езда” и ’’границы” в ’’Охранной грамоте” см. далее в нашем комментарии к ней.
42
Ср. сатирическое замечание в третьей части ’’Охранной грамоты” о слушателях
”Человека” Маяковского: ’Ъолыпинство из рамок завидного самоуважения не выходи­
ло. Все чувствовали себя именами, все - поэтами” (284).

182

ветствии”, Пастернак приводит диалог Микельанджело с папой - то есть ху­
дожника с представителем ’’правящих верхов”:
Когда папа Юлий Второй выразил неудовольствие по поводу колористической
бедности Сикстинского плафона, то в применении к потолку, изображающему
созданье мира с полагающимися фигурами, Микель Анджело, оправдываясь, заме­
тил:
те времена в золото не рядились. Особы, здесь изображенные, были людьми
небогатыми”. Вот громоподобный и младенческий язык этого типа (264).

И этот кусок сопоставим с приведенным выше высказыванием Асеева. Если
в первом случае Пастернак видит анахронизм там, где Асеев обнаруживает
гармоническое совпадение со временем (’’современные одежды”), - но ви­
дит в анахронизме особенность культуры и ее единство, то во втором куске
полемика с Асеевым идет по другой линии: здесь Микельанджело отказыва­
ется от ’’анахронизма”, вернее — порицает помпезное, фальшивое украшение.
На деле же в обоих случаях у Пастернака говорится об одном: художник в обоих случаях — сохраняет свободу по отношению к каноническим темам
(прибегает ли он к вымыслу или отстаивая правду), диктуемым эпохой, или
по отношению к ее ’’верхам”.
Полемика с Асеевым обусловлена целостным противопоставлением си­
стемы литературных взглядов Пастернака лефовской платформе и, более
того, ’’лефовской эпохе”. Можно полагать, что именно эта полемика, как и
связанные с нею обстоятельства литературной жизни, и явилась решающим
стимулом к изложению Пастернаком этой целостной системы эстетических
позиций. Переход от ’’некрологической” статьи о Рильке и искусстве (о за­
мысле которой Пастернак впервые сообщил еще до личного разрыва с Мая­
ковским в апреле 1928 года) к ’’Охранной грамоте” в ее законченном виде
был определен как раз направлением этой полемики с группой Маяковского.
Несмотря на то, что глубокими расхождениями с Маяковским отмечена вся
история дружбы с ним.Пастернака (как она описана в третьей части ’’Охран­
ной грамоты”) и вся история сотрудничества с ’’Лефом”, именно ситуация
конца 20-х годов вынудила Пастернака придать своим взглядам (впервые
с начала его литературной работы) характер развернутого литературно-эсте­
тического ’’трактата”.
Но поэтому же свой ’’трактат” Пастернак излагает не в виде ’’статьи”4 3,
но вводит его в русло, канонизированное лефовской теорией, - в русло лите­
ратуры факта. Не отрицая асеевское представление о судьбоносности ’’пра­
вильного” эканра, Пастернак и обращается к ’’правильному” жанру. Но по­
добно тому, как в пастернаковской системе немыслимы вообще ’’совпаде­
ния” без ’’отскока в сторону”, так и здесь - автобиография становится
’’иолуавтобиографическою ” вещью; то есть из системы она перемещается на
43 Ср. намерение Пастернака, неоднократно (с 1913 года) объявлявшееся, издать
книгу своих статей.

183

границу системы; в ней совершается переход, нарушение границы между
’’литературой факта” и литературой ’’вымысла”, с которой вел борьбу
’’Леф”44. В свою очередь, этот переход вызван исходным авторским замыс­
лом - показать, как ”в жизни жизнь переходила в искусство и почему”4 5, другими словами, разговор об искусстве свести к теме его ’’рождения”. Цели
’’автобиографического” повествования подчинены этой основной теме. По­
этому обычные нормы ’’автобиографического ” повествования — опрокину­
ты. Парадоксальным выражением этого сознательного нарушения существу­
ющих норм является последний абзац 5-й главки первой части: ”Я не пишу
своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая” и т. д. (213), включенный в текст ’’Охранной грамоты” после напечатания в Звезде 1929 г.,
но отражающий и первоначальную структуру автобиографического замысла.
События, отобранные для текста, поданы как стечения разных биографиче­
ских рядов, пучки разных тематических линий.
Как бы строилось ’’нормальное” повествование при таком перенесении
центра тяжести с авторского Я на рассказ о других персонажах? Ведь и Мая­
ковский (по рассказу Саянова) вынашивал идею литературных мемуаров о встречах с ’’интересными людьми”. Но ’’Охранная грамота” парадоксальна
не только в качестве ’’автобиографии”, но и в качестве ’’мемуаров”. Вместо
того, чтобы рассказать об ’’интересных людях”46 - ведь семья Пастернаков
принадлежала к культурным верхам Москвы — и перечислить все случаи сча­
стливых встреч и бесед с ними, - автор акцентирует скорее ’’невстречи”: ис­
чезающий навсегда Рильке, единственная беседа со Скрябиным (приводящая
к ’’разрыву” с музыкой), уклонение от встречи с Когеном. Между прочим
все три имени в Советской России 1920-х годов были либо неизвестными
(как Рильке и Коген), либо ’’непрестижными” — как Скрябин, ’’мода” на
которого в 20-е годы прошла (ср. в романе Замятина ”Мы” о неактуальности
его музыки). Столь же нелепым, с точки зрения подбора мемуарных фактов,

44

’’Отвращая < пи сателей > от литературы праздной выдумки, преподносимой под
флагом заповедного и раз-навсегда мистически предначертанного ’’художества”, мы вся­
чески обращаем внимание наших товарищей на новую, пробивающую уже себе дорогу
литературу, - литературу не наивного и лживого правдоподобия, а самой всамделишной
и максимально точно высказанной правды”. - ”06 этой книге и об нас. (Предисловие) ”.
В кн.: Литература факта. Первый сборник материалов работников Лефа. Под ред.
Н.Ф.Чужака. М., 1929, стр. 5.
45
Письмо Пастернака к С.Д.Спасскому от 3 января 1928 года. Вопросы Литерату­
ры, 1969, №9, стр. 166.
46 Ср. в третьей части: ’’Привыкнуть нельзя было к Владимиру Маяковскому тра­
гедии, к фамилии содержания, к поэту, извечно содержащемуся в поэзии, к возможно­
сти, осуществляемой наиболее сильными, а не к так называемому ’’интересному челове­
ку” (274) . К пастернаковской интерпретации понятия ”интересные люди” см. материа­
лы, опубликованные Кристофером Барнсом - Christopher Barnes. “The Original Text of
О skromnosti i smelosti”, Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979), p. 301.

184

следует признать рассказ о ничем не ’’интересном” марбургском обер-кельне­
ре и его неожиданном двойнике в Венеции или назойливое возвращение к Са­
марину в первой части, исторический интерес к которому только сейчас, по­
сле ’’Доктора Живаго”, естественно усилился, по сравнению с 1928-29 г.,
когда Пастернак писал о нем в ’’Охранной грамоте”. Прославленный худож­
ник — отец — упомянут в тексте бегло. Вообще не подлежит сомнению, что
для ’’интересного” мемуарного рассказа можно было отыскать знакомых по­
выше или представить связанные с ними эпизоды в более лестном свете, чем
случайная встреча с неведомым немцем в уносящемся поезде.
Обусловлено это ’’несоответствие” еще одной ипостасью пастернаковско­
го текста: не только тем, что он — анти-мемуары либо анти-автобиография,
но и тем, что он задуман как "полуфилософе кая биографического содержа­
ния вещь”47 и поэтические черты его обусловлены наличием этого ’’фило­
софского” субстрата. ’’Философия” (и разрыв с нею) здесь — не только ’’те­
ма” текста, но и способ его организации48. В соответствии с основными за­
конами пастернаковской поэтики, включение философского материала не
только прямо не мотивировано соответствующими ему биографическими
деталями, поданными в тексте, но наоборот, выявляет тенденцию к размеже­
ванию с ними. Так, характеристику Марбургской философской школы Пас­
тернак даст не во второй части книги, где, казалось бы, фабульный материал
располагал к этому, а в конце первой, как ’’предвосхищение” будущих собы­
тий. Если судить по фабульному повествованию ’’марбургских” главок в их
собственных пределах, то автор как нарочно поехал в один из ведущих тог­
дашних центров европейской философии, чтобы не стать ученым: эпизод с
внезапной и молниеносной эвакуацией книг достаточно убедительно об этом
говорит. ’’Философские” рассуждения и фабульно-биографические эпизоды,
связанные с почти-профессиональным ’’философским” прошлым49 автора,
автономизированы в тексте друг относительно друга.
Итак, ’’Охранная грамота”, направленная по жанровому руслу ’’литера­
туры факта”, построена на полемических смещениях жанровых границ50.
Эта черта ее поэтической структуры наложила глубокий отпечаток на харак47 На Литературном Посту, 1929, № 4-5, стр. 119.
48 Ср. о чуждости философии для лефовцев и их презрении к ней в статье: В.Асмус.

”В защиту вымысла (’’Литература факта” и факты литературы) ”. Печать и Революция,
1929, кн. 11, стр. 14.
49
Ср. конспект Пастернака по Наторпу, опубликованный в четвертом томе ЗЬпнса
Н1его$о1утйапа (1979).
50 Ср.: ’’Охранная грамота - проза поэта. Жанр вещи скорее всего можно опреде­
лить как вольное смещение различных жанровых образований. В ’’Охранной грамоте”
несомненны элементы лирической повести, мемуаров, дневника, но в ней есть также
ряд философско-эстетических отступлений, искусствоведческих формулировок, харак­
теристик отдельных художников, поэтов”. - Ан. Тарасенков. ’’Охранная грамота идеа­
лизма”. Литературная Газета, 1931, № 68 (167), 18 декабря, стр. 2.

185

тер подачи ’’фактов” в ней. Настойчивость, с которой Пастернак обыгрывает
эту ’’смещаемость” фактов в мемуарно-автобиографическом тексте, и тот
последовательный характер, который он придает этой игре, — лишний раз
свидетельствует о полемической адресованности книги. Самое ее начало со­
держит заявку на центральную роль лейтмотива ’’факта” и ’’мнимости”:
’’Этот иностранец кажется мне силуэтом среди тел; вымыслом — в гуще не­
вымышленное™” (203), — говорится о Рильке51. Далее проблематика ре­
альности факта развернута по всему тексту: автор ’’предпочитает красно­
речью факта превратности гадания” (210) ; ’’Тут только, подчиняясь логике
предстоявшего рассказа, я впервые, как к факту, отнесся к счастливым со­
бытиям дня. Мне они в таком виде не принадлежали. Действительностью ста­
новились они лишь в предназначены« для других” (211)52; о природе гово­
рится, что она факт от мнимости отделила плотиной, называемой любо­
вью (233); против ’’литературы факта” направлен и следующий пассаж:
’’Что делает честный человек, когда говорит только правду? За говорением
правды проходит время, этим временем жизнь уходит вперед. Его правда от­
стает, она обманывает” (234); о прощании с В-ой рассказывается: ’’Меня
убедили, что прощанье наше состоялось и только я его не заметил” (236);
душевный перелом в авторе описан с точки зрения "изменившихся вещей”
и ”Мы перестаем узнавать действительность"; ему соответствует рассужде­
ние о силе искусства, фиксирующего запись ’’смещения действительности
чувством” (243) и т. д. вплоть до ’’огнестрельной свежести факта” в пред­
последней главке третьей части (292), которая возвращает нас к ’’тишине,
мгновенно волнующей как выстрел" в начальной главке первой части ’’Ох­
ранной грамоты” (203).
К тому же лейтмотивному ряду принадлежат упоминания о ’’легендах”
и ’’сказках” - появление Али-бабы в цветочном подвале в Москве; совме­
щение ’’истории” и ’’легенды” в рассказе о Елизавете Венгерской; ’’сказоч­
ный праздник” — в поезде, после ’’отказа” (236), а также мотив превраще­
ния из мух в слонов и рассуждение о ’’вранье” искусства и лирической ’’исти­
не”. В совокупности своей они образуют один из идеологических стержней
книги и присоединяют к себе другие ’’элементарные” мотивы — в частности,
мотив ’’юридического документа”, проведенный от начала текста (совет

51 В последней части (266) этому будет соответствовать способность искусства

видеть историю в силуэте, а ’’огромность” ночной Венеции (255) будет объяснена огром­
ностью всего, что ’’совершенно по форме и несоизмеримо с местом, занимаемым телом
в пространстве”. Ср. название статьи В.О.Перцова (На Посту, 1924, № 1) о Борисе Пас­
тернаке - ’’Вымышленная фигура”.
52 Ср. в ’’Докторе Живаго”: ’’...фактов нет, пока человек не внес в них чего-то сво­
его, какой-то доли вольничающего гения, какой-то сказки” (ч. IV, гл. 12). Ср. функцию
искусства во второй части ’’Охранной грамоты”: ”врать” в значении нести лишнее.

186

Скрябина перейти с юридического факультета на философское отделение)53
вплоть до ’’отделов записей актов гражданского состояния” и предсмертной
записки Маяковского.
Самое заглавие ’’Охранная грамота” откликается на этот ’’юридический”
пласт текста, точнее — на игру в нем на переходе от одного тематического по­
люса к противоположному, от ’’юридической” фиксации фактов к ’’лириче­
ской” истине. Значение термина грамота как ’’юридического, делового доку­
мента” является в русском языке исконным, перешло с греческого на Русь
в обход церковно-славянской письменности54. Термин этот был основным
в юридической документации уже Киевской Руси55. С другой стороны,
в этом, экзотическом для XX века, значении термин был использован как
жанровое обозначение статьи-декларации в эпоху футуризма. Так, ’’Грамота”
назывался манифест в Руконоге (1914) , появившийся за подписью Н.Асеева,
С.Боброва, И.Зданевича и Б.Пастернака. Ср. также Грамоты и декларации
русских футуристов (Пг., изд. Синельга, 1915). Термин ”охранная грамота”
получил распространение в период гражданской войны и явно ассоциировал­
ся у Пастернака с ’’военным коммунизмом”.
Таков был круг ассоциаций, обозначенный названием книги, - названи­
ем, закрепленным за нею в начале 1929 года. Как мы видели, ’’охранную”
функцию Асеев приписывал ’’правильному” выбору художником жанра и, следовательно, биографии. При том, что название пастернаковской книги
прямо на эту проблематику откликается, акценты в ней сдвинуты - и сдви­
нуты таким образом, что подрывается семантика термина грамота как ’’юри­
дического документа”. Вопреки фиксации ’’правды” и внешней солидариза­
ции Пастернака с самыми ’’честными” из лефовцев, - Охранная грамота
выдвигает тезис о вранье искусства56. Он связан у Пастернака с другим те­
зисом - об обмане искусством своего заказчика. Здесь - несомненная пере­
кличка с одним из краеугольных положений в лефовской платформе 20-х го­
дов — о социальном заказе. В сущности, все смежные термины, употребляе­
мые в этом контексте в ’’Охранной грамоте”: вранье (т. е. о том, что искус­
ство ’’несет лишнее”), иносказание и прямая речь, вымысел и факт, обман
заказчика — сплетаются воедино, выступая как (неполные) синонимы.

53 Этот мотив разобран в статье: Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической”
биографии Пастернака”. Зклпса Шегохо1ут^апа, IV (1979), стр. 79-113.
54 А .С.Львов. ”К истории слова грамота в древнерусской письменности”. Исследо­

вания источников по истории русского языка и письменности. М., 1966, стр. 88-103.
55 См.: Пантелеймон Ковалю. Лексичний фонд лнературноГ моей КиГвського пе-

рюду Х-Х1У ст. Том 1. Основной фонд. Нью-Йорк, 1962, стр. 317-318.
56 Он является несомненной переформулировкой концепции Платона - о поэте и
его месте в государстве (ср. изложение взглядов С.Третьякова во второй пастернаков­
ской Автобиографии, 1956) и перекликается со словами о гибели Маяковского в треть­
ей части книги - ”Он свою правдивость измерит собственной рукой”.

187

И в то же время каждый из них переживает радикальную трансформацию57,
поворачиваясь своими различными аспектами к различным тематическим
сферам. Наиболее концентрированное выражение вопрос об отношении ’’ис­
кусства” и ’’государства” получил именно в пассаже об обмане искусством
своего заказчика. Адресованное™ его обнажается следующим фрагментом
из позднейших мемуаров Н.Н.Асеева о Маяковском:
Когда мы с Оксаной вернулись из Италии в 1928 году, я рассказывал Влади­
миру Владимировичу о грамоте, хранящейся в архиве Флорентийского собора.
Грамота эта была указом цеха суконщиков города Флоренции архитектору о пост­
ройке собора, равного которому по красоте не было бы в мире. Так и сказано бы­
ло дословно: ’Так как ты, такой-то, являешься лучшим зодчим мира, а респуб­
лика Флоренция является знатнейшей, великолепнейшей в мире республикой, то
мы, цех суконщиков, надзирающий за строительством, поручаем тебе построить
храм по красоте и изяществу такого превосходства, чтоб с ним не мог равняться
ни один из ранее построенных храмов и никакой иной в будущем”.
Когда я это передал Маяковскому, тот посмотрел на меня долгим взглядом
и промолвил как-то необычайно тихо: ”Да! Вот это социальный заказ!” Потом,
помолчав: ”Ну, ничего! Я и без заказа такое напишу!”58

Хотя в напечатанных тогда же путевых записях Асеева указ суконщиков не
упоминался, можно полагать, что устный рассказ и реакция на него Маяков­
ского могли быть известными Пастернаку: во всяком случае, утверждение
в конце ’’Охранной грамоты”, что ’’ломящемуся в века” государству Мая­
ковский был единственным гражданином, наряду с другим, ’’историческим”,
тезисом - о том, как искусство храмов обманывает Венецианскую респуб­
лику, — можно рассматривать как ответ на этот диалог.
Итак, значения термина охранная грамота, служащего названием книги
Пастернака, определенным образом соприкасаются с проблематикой ’’соци­
ального заказа”, выдвинутой ’’Лефом” с начала 20-х годов, а в январе 1930 г.
уточненной О.М.Бриком применительно к конкретной культурной ситуации
как ’’социалистический заказ”59. Очевидно, однако, что значения термина
охранная грамота подвергаются в тексте изменениям. Можно считать, что,
во-первых, он ассоциировался с неким правовым документом, вручаемым
искусству или художнику государством; но, во-вторых, термин этот увязы­
вается и с характеристикой искусства как такового, — в соответствии с тра­
дицией ’’сотерической” (охранительной) поэзии как одного из жанровых его

57 Ср. изумление автора в венецианской главке перед фактом ’’перерождения по­
нятий”.
58
Н.Н.Асеев. ’’Воспоминания о Маяковском”. В.Маяковский в воспоминаниях со­
временников. М., 1963, стр. 425-426.
59 Выступление О.М. Брика на пленуме Ре^а (январь 1930 г.). См.: С.А .Коваленко.

”Маяковский и проблемы развития политической лирики”, Поэт и социализм, К эстети­
ке В .В.Маяковского. М., 1971, стр. 141.

188

родов, - с традицией, восходящей к античности60. В пункте об обмане ху­
дожником заказчика позиция ’’Охранной грамоты” была поддержана двумя
близкими Пастернаку фигурами - Андреем Белым и Мариной Цветаевой
(оба они сближены, в свою очередь, в мемуарном эпизоде ’’Охранной грамо­
ты” о чтении Маяковским поэмы ’’Человек” в доме Амари). Рассуждения
А.Белого о социальном заказе включены в изложение им результатов изуче­
ния ритмики ’’Медного Всадника”:
Теперь вопрос об отношении производящего коллектива, социального заказ­
чика, к воспроизводящему коллективу; совпадают ли они в пространстве и време­
ни. Нет, - не совпадают; беру пример: русский народ выслал своего сына, Ломоно­
сова, в заморские края; Ломоносов, став первым русским поэтом и первым уче­
ным, должен был бы, вернувшись в село Холмогоры, просветить сельчан, которые
его выслали, а он не вернулся; и вместо этого занялся никому не понятными сти­
ховедческими спорами с Сумароковым и Тредьяковским; можно сказать, что со­
циального заказа он не вернул заказчикам, оторвавшись от коллектива; вот обра­
зец узкого понимания исполнения заказа, рационалистического: вернись Ломоно­
сов в свое село и займись там грамотностью вместо стиховедческих упражнений,
село Холмогоры было бы грамотно, а весь русский народ остался бы без того язы­
ка, которым гордимся мы: из стиховедческих, мало кому понятных споров, выкрепился русский стих < ...>61
Пушкин выполнил социальный заказ; и к удивлению для себя мы узнали, что
в то время, как Пушкин думал, что его заказчиком было разоряющееся дворянст­
во, подлинный заказчик, им не узнанный, лишь глухо расслышанный, - был: исто­
рия русского революционного движения, без ущерба для поэмы видоизменявшего
ее первичный смысл, не прикрепленный к образам, но лишь слегка их вуалирую­
щий; и когда слетела эта вуаль - вещий смысл поэмы выявился в XX столетии.62

Откликом Цветаевой на обсуждение в ’’Охранной грамоте” социального
заказа является ее статья, напечатанная в пражском журнале Воля России
(1932, № 1—3), где проводится контрастное сопоставление Рильке и Маяков­
ского:

60 Ср. о ’’сотере” и о ’’городе” в кн.: О.М.Фрейденберг. Миф и литература древно­
сти. М., 1978, стр. 524-525.
61 Упоминание Ломоносова в тот же момент его биографии - приезд в Герма­

нию, - служащее в ’’Охранной грамоте” основой историко-биографических аллюзий, и в контексте рассуждений о ’’социальном заказе” и ’’грамотности” заставляет предпо­
лагать в А.Белом один из ’’источников” литературной позиции автора ’’Охранной грамо­
ты”. Ср. также известную статью Вяч. Иванова ”0 веселом ремесле и умном делании”
(в его кн.: По звездам, СПб., 1909, стр. 221-225) - о нарушении художником ’’заказа”
и о том, что заказчик по самой природе вещей от художника может ждать только ’’не­
ожиданности”. Ср. характеристику ’’ложного футуризма” в статье Пастернака 1914 г.
”Вассерманова реакция”.
62 Андрей Белый. Ритм как диалектика и ^Медный Всадник”. Исследование. М.,
1929, стр. 230-232.

189

Подхожу к самому трудному для себя ответу: показателен ли для наших дней
Рильке, этот из далеких - далекий, из высоких - высокий, из одиноких - одино­
кий. Если - в чем никакого сомнения - показателен для наших дней Маяковский.
Рильке не есть ни заказ, ни показ нашего времени, - он его противовес.
Войны, бойни, развороченное мясо розни - и Рильке.
За Рильке наше время будет земле - отпущено.
По обратное™, то есть необходимости, т. е. противуядию нашему времени
Рильке мог родиться только в нем.
В этом его - современность.
Время его не заказало, а вызвало.
Заказ множеств Маяковскому: скажи нас, заказ множеств Рильке: скажи нам.
Оба заказа выполнили. Учителем жизни Маяковского никто не назовет, так же как
63
Рильке - глашатаем масс.

Хотя данное цветаевское рассуждение лежит в несколько иной плоско­
сти, чем тезис Пастернака об ’’обмане заказчика”, оно интересно для нас про­
тивопоставлением двух полюсов - Рильке и Маяковского. В 1927 году такое
сравнение было для Цветаевой невозможным. Возражая на письмо Пастерна­
ка по поводу смерти Рильке, Цветаева тогда заявляла: ’’Сопоставление
Р<ильке> и М<ая>ковского для меня при всей любви моей к последнему кощунственно. Кощунство — давно это установила — иерархическое несоот­
ветствие”64. То, что разговор о Рильке в самом начале ’’Охранной грамоты”
совмещается с обсуждением проблематики, смежной с ’’литературой факта”,
заставляет предполагать, что уже в первой части, написанной и опубликован­
ной в 1929 году, Маяковский образовывал скрытый, неназванный и притом
полемический пласт. ’’Охранная грамота” уже на этой стадии текста мысли­
лась Пастернаком основанной на этом ’’кощунственном” (по словам Цветае­
вой) несоответствии. Значимость его нимало не ослабляется тем, что Рильке,
памяти которого посвящена книга, - ’’вымысел в гуще невымышленное™”,
тогда как противоположный ему ’’полюс” - ’’живой” факт текущей куль­
туры.
Но еще явственнее это несоответствие вырисовывается при анализе со­
става ’’Охранной грамоты” как динамического целого. Уже сам по себе факт,
что ’’Охранная грамота” создавалась в хронологических рамках 1928-1931
годов, что первым импульсом к ее написанию явилась смерть Рильке, а со­
держание ее третьей части целиком посвящено Маяковскому и его гибели, —
заставляет отнестись к тексту книги как к двуслойному образованию. Идея
о двуслойности текста ’’Охранной грамоты” — в диахронном и синхронном
планах — была впервые выдвинута при обсуждении доклада М.Окутюрье на

63 Цит. по изд.:

Несобранные произведения. München, 1971, crp.t)32-

633.
64 Письмо М.Цветаевой к Б.Пастернаку от 9 февраля 1927 г. Марина Цветаева.
Неизданные письма. Париж, 1972, стр. 322.

190

коллоквиуме по Пастернаку в Серизи 1975 г.65 Эта двуслойность понимает­
ся нами как фактор, имеющий фундаментальное значение в структуре ’’Ох­
ранной грамоты”, и притом соответствующий ’’двуслойности” всего пастер­
наковского творчества 20-х годов. Общая тематическая установка книги —
фиксация перехода — находит, таким образом, соответствие в ее структуре и
в ’’структуре” биографии автора.
Наличие двух слоев ’’Охранной грамоты” подтверждается наличием не­
скольких веских расхождений между первоначальным текстом произведе­
ния, появившимся в августе 1929 г. в Звезде, и текстом первой части в ее
книжной (1931) редакции. Эти разночтения учтены в издании Г.П.Струве и
Б.А.Филиппова; наша задача — дать им структурную интерпретацию. (Расхо­
ждения между журнальным и книжным текстом во второй и третьей частях
носят менее значительный характер.) Мы поставлены перед двойной грани­
цей по отношению к первому ’’пласту” книги: а) журнальный первоначаль­
ный текст ’’Охранной грамоты”66 - по отношению к тексту первой части в
книжном издании; б) первоначальный текст первой части (журнальная пуб­
ликация) — по отношению к двум остальным частям. При этом существен­
ной оказывается еще одна деталь. В то время как в журнальной публикации
удельный вес куска по отношению к задуманному целому не объявлен ни­
как, в заметке в На Литературном Посту (февр. 1929) Пастернак говорит о
законченной ’’трети”. Однако, совпадает ли эта ’’треть” с текстом в Звезде
или нет, — неясно; еще труднее определить, каким должен был рисоваться
автору в начале 1929 года текст последующих двух ’’третей”. То обстоятель­
ство, что конец произведения в Звезде описывал приезд в Марбург, дает нам
слишком мало материала для догадок о том, как должна была выглядеть
следующая, вторая часть. Даже если признать бесспорным, что в ней должны
были фигурировать Коген (раз уж зашел о нем и его школе разговор в пер­
вой части) и В-ая (поскольку тема ’’отказа” была введена в новую редакцию
стихотворения ’’Марбург”) , то относительно других фабульных компонентов
судить невозможно. Доклад Окутюрье 1975 года продемонстрировал настоль­
ко органическую перекличку эпизодов, относящихся к гибели Маяковского
(третья часть), и содержания ’’венецианских главок” второй части67, что ес­
тественно возникает предположение о их совместном - то есть более позд­
нем (после 1930) — появлении. Немаловажным в этом смысле является и то
обстоятельство, что та функция в биографии автора, которая приписана ’’Ве­
неции” в ’’Охранной грамоте”, - в позднейших автобиографических выска-

65 Boris Pasternak. 1890-1960. Colloque de Cerisy-la-Salle. Paris, 1979, p. 350.
66 В Звезде этот текст появился (в отличие от книги 1931 года) без обозначения

’’первая часть” и без нумерации главок.
б7
М.Окутюрье. ”06 одном ключе к Охранной грамоте”, Boris
1960. Colloque de Cerisy-la-Salle. Paris, 1979, pp. 342-347.

Pasternak.

1890-

191

зываниях затушевана: в Автобиографии 1956 года и в записях 3.Масленни­
ковой Венецию оттесняет Флоренция.
Представляется вероятным, что будущий текст ’’Охранной грамоты” мог
казаться Пастернаку в начале (а может быть, и в период работы над второй и
третьей частями), как текст ’’открытый”, без фиксированного ’’конца”. На­
мек на это мы находим в письме Пастернака к Паоло Яшвили, написанном
в 1932 году:
И мне теперь ясно. Этот город (Тифлис) со всеми, кого я в нем видел, и со
всем тем, за чем я из него ездил и что в него привозил, будет для меня все тем же,
чем были Шопен, Скрябин, Марбург, Венеция и Рильке, - одной из глав Охранной
Грамоты, длящейся для меня всю жизнь, одной из глав, как вы знаете, - немного­
численных; одной из этих глав и, в выполнении, - ближайшей по счету <...> Что
бы я ни задумал теперь, мне Грузии не обойти в ближайшей работе. И все это (что
именно, трудно предвидеть) будет сгруппировано вокруг Вашей удивительной ро­
дины, как рассказ о части моей жизни сосредоточен на Маяковском.6 8

Первоначальный - журнальный - текст ’’Охранной грамоты” - это не
просто тот самый прозаический текст, границы которого совпадают (за выче­
том позднейших исправлений) с первой частью книги 1931 года. Этот перво­
начальный текст объединял в себе ’’автобиографическое” прозаическое пове­
ствование и перевод одного из двух Реквиемов Рильке. Этот синкретический
момент: объединение ’’своего” и ’’чужого” слова, прозы и стиха — в поздней­
ших появлениях ’’Охранной грамоты” исчез, но в Звезде 1929 года он был
акцентирован. Первоначальный вариант ’’открытой” структуры состоял из
двух взаимно перекликающихся текстов, одним из которых был оригиналь­
ный прозаический текст Пастернака (с посвящением его ’’Памяти Р.М.Риль­
ке”) , а вторым - текст самого Рильке в переводе Пастернака. Этот перевод
(наряду с одновременно напечатанным в Новом Мире другим реквиемом
Рильке69) был первым обращением Пастернака к рилькевским переводам
после опытов 1911—1913 годов70, то есть периода пастернаковских литера­
турных дебютов. Ясно, что Реквием, как составная часть ’’Охранной грамо­
ты”, должен был служить сталкиванию ’’вымысла” с ’’фактом”. Так мемуар-

68 "Край, ставший мне второй родиной” (Письма Б.Пастернака к грузинским пи­
сателям) ”. Вопросы Литературы, 1966, № 1, стр. 173-174.
69 Рейнер Мария Рильке. ”По одной подруге Реквием, стихотворение”, перевод

Б.Пастернака. Новый Мир, 1929, №8-9 (август-сентябрь), стр. 63-69.
70 'Первые опыты Бориса Пастернака”. Публикация Е.В .Пастернак. Труды по зна­

ковым системам. IV (Ученые записки Тартуского гос. университета, вып. 236), Тарту,
1969, стр. 239-281; Е.В .Пастернак. ’’Дополнение к публикации Первых опытов Б .Пас­
тернака. Переводы из Рильке”. Труды по знаковым системам. VI (Ученые записки Тар­
туского гос. университета, вып. 308), Тарту, 1973, стр. 546-548; Christopher Bames. ‘‘Bo­
ris Pasternak and Rainer Maria Rilke: Some Missing Links”. Forum for Modem Language Studies, Vol. 8, No. 1 (January 1972), pp. 61-78.

192

но-автобиографический монолог оборачивался прямой речью ’’автора” к ’’ад­
ресату”:
Так я не знал тебя? А у меня
ты на сердце, как тяжесть начинанья
отсроченного... и т. д., -

причем происходило ’’смешение” того света и этого, аналогичное ’’Новогод­
нему” М.Цветаевой71. В самой системе рилькевского Реквиема происхо­
дят - при этой проекции его на ’’Охранную грамоту” — коренные трансфор­
мации: вместо действительного адресата стихотворения Рильке - 19-летнего
поэта-самоубийцы Вольфа фон Калькрейта (как и Борис Пастернак, сына из­
вестного художника) — адресатом пастернаковского реквиема становится
сам Рильке. Возрастные отношения — перевернуты (при том, что тема возрас­
тов и в первой части, и во всей ’’Охранной грамоте”, играет исключительно
большую роль — как и тема ’’учеников” и ’’учителей”72). Начало ’’Реквиема”
прямо перекликается с началом ’’Охранной грамоты” — и там, и здесь под­
черкиваются встреча—не-встреча, имя—безымянность. В обоих текстах обсуж­
дается вопрос о ’’конце” (ср. о ’’читателе” и ’’истории” в ’’Охранной грамо­
те”: ”Неизвестно, желает ли он ей разумного конца”73 - и ”Но что назвать
концом?” в Реквиеме74), несоответствие смерти поэтической строке и трак­
товка смерти как мгновенного, стремительного движения. ’’Спасительные”,
’’охранные” функции поэзии полностью раскрывались в этом первоначаль­
ном виде ’’Охранной грамоты” в ходе диалога Пастернака и Рильке.
Когда гибель Маяковского в 1930 г. подтвердила для Пастернака тожде­
ство ’’насильственного конца” и ’’самоубийства” в смерти поэта и переход от
первой части ’’Охранной грамоты” к ее третьей части был основан на сдвиге
от ’’смерти Рильке” к ’’смерти Маяковского”, функцию реквиема приняли
на себя некрологические главки конца ’’Охранной грамоты” и с ними сцеп­
ленное стихотворение ’’Смерть поэта”. При этом, как показывает недавно
появившаяся работа А.В.Лаврова, Пастернак вернулся к двум фрагментам,
сокращенным при публикации первой части в Звезде75. Одним из них был

71 Версты, 111(1928), стр. 14-19; М .И Цветаева. Яесобралиые произведения. Mün­
chen, 1971, стр. 480-485.
72 Ср. публичное анонсирование, с середины 20-х годов, Пастернаком своего "уче­
ничества” у Рильке. До этого времени тема влияния Рильке оставалась табуированной.
73 Звезда, 1929, № 8, стр. 150 (II, 205). Ср. в ’Теквиеме”: ”Ты был чтецом неопыт­
ным” (Звезда, стр. 168).
74 Звезда, стр. 170. См. также пастернаковский перевод в кн.: РМТильке. Новые
стихотворения. Новых стихотворений вторая часть. Издание подготовили К.П.Богаты­
рев, Г.И.Раттауз, Н.И.Балашов. М., 1977.
75 См.: ”Б.Л.Пастернак. Письма к В.М.Саянову”. Публикация А.В.Лаврова. Еже­
годник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1977 год. Л., 1979, стр. 194.

193

последний абзац пятой главки: ”Я не пишу своей биографии. Я к ней обраща­
юсь, когда того требует чужая. Вместе с ее главным лицом я считаю, что на­
стоящего жизнеописания заслуживает только герой, но история поэта в этом
виде вовсе непредставима <...> Я не дарю своих воспоминаний памяти Риль­
ке. Наоборот, я сам получил их от него в подарок” (213). В этом пассаже
отношения ’’автора” и ’’героя” биографии перепутаны по отношению не толь­
ко к самому Пастернаку, но и к обоим его ’’двойникам” - Рильке и Маяков­
скому. Таким образом, ’’возвращение” пассажа в текст было сопряжено с
’’удвоением” его сюжетной функции. Сходная смысловая трансформация
сопровождала и ’’возвращение” в первую часть книги последних абзацев 4-й
главки (стр. 211—212),переводивших фабульные моменты ’’встреча со Скря­
биным” и ’’разрыв с музыкой” в новые мотивы — ’’литературные занятия
автора” и ’’последний год поэта”.
Не подлежит сомнению, что восстановление автором обоих этих фрагмен­
тов, наряду с элиминированием ’’Реквиема” Рильке в книге совпадало с глу­
бокой перестройкой основной концепции ’’Охранной грамоты”, отражаемой
самою историей текста. ’’Каждая смерть, даже из самого ряда выхождения
выходящая, - о твоей говорю, Райнер, — неизменно оказывается в ряду дру­
гих смертей, между последней до и первой после”, — писала Марина Цветаева
в ’’Твоей смерти” {Воля России, 1927, № 5—6) 76, но в тексте ’’Охранной гра­
моты” ощутимо резкое обострение трагизма повествования именно со вто­
рой части начиная. Столкновение ’’скрябинского” эпизода биографии автора
с ’’антиромантическим” опытом древней Греции оказалось сюжетным ’’пред­
восхищением” некрологических главок о Маяковском. Если в 1929 году за­
дачей ’’Охранной грамоты” было изложение взглядов Пастернака на жизнь и
искусство в борьбе с общей платформой биографически ближайшей Пастер­
наку литературной группы, то в 1930—31 гг. ситуация изменилась. ”Леф” из
нападающей, агрессивной стороны оказался разгромленным, Маяковский
ушел из жизни, впервые с полной отчетливостью были заявлены права госу­
дарства на литературный текст и его автора. То, что составляло теорию
’’Лефа” и выглядело как опасные, хоть и утопически-абсурдные лозунги,
неожиданно оказалось непреложным фактом, реальностью, с неотвратимой
логикой обрушившейся на самого их изобретателя. То, что было программой
литературной группы, оказалось торжествующей линией государственной по­
литики. Выдуманные эстетические декларации обернулись подлинной и стра­
шной реальностью. Это повлекло за собой целостную перестройку основной
концепции ’’Охранной грамоты”. Если поначалу ’’охрана” искусства мысли­
лась как полемика с лефовскими идеями, направленными на его отмену77,
то после смерти Маяковского ’’охранные” функции текста были переадресо-

76 См.: М.И.Цветаева.Яесобр0нмые произведения, стр. 487-512.
77 Отсюда - альянс Пастернака с В Л.Полонским, ’’поэта” - с ’’критиком”.

194

ваны, и в центре оказались отношения поэзии и государства (отсюда выдви­
жение ренессансной Венеции). Мемуарный текст стал ’’охранной грамотой”
футуристической ’’молодости”, поколению и его ’’оправданию” — Маяков­
скому. Как показал доклад М.Окутюрье 1975 года, ’’некролог” Маяковско­
го и главки о Венеции в ’’Охранной грамоте” неожиданно оборачиваются не­
крологом другого, молодого и ’’безвестного”, участника ’’Лефа” — В.Силлова78. Замечательно, что для Пастернака погибший в молодости лефовец
Силлов — олицетворение безупречной честности и совести79, так же, как в
1956 году, вспоминая о другом лефовце (также погибшем ’’насильственной
смертью”), С.М.Третьякове, Пастернак первым делом подчеркивает в нем
честность. Ясно, что эта честность - не бытовая характеристика нравственно­
го облика данного индивидуума, но - как и в случае с ’’искренностью” Мая­
ковского в предсмертной записке и самой смертью его80 - проекция поэти­
ческих позиций на судьбу самого поэта. В свою очередь это перекликается
с определением состояния современной культуры как ’’эстетической бессо­
вестности”81 .
Было бы, конечно, в высшей степени неразумным видеть в тексте ’’Ох­
ранной грамоты” коллекцию завуалированных намеков, связанных с ’’Ле­
фом”. Сложный философский смысл произведения, трагически сталкиваю­
щий в себе противоположные идеологические интенции, оказался бы засло­
ненным изобретательными и остроумными теоретическими дискуссиями.
И все же по возможности полная регистрация скрытых полемических откли­
ков на современность и выяснение их конкретной адресатности способны, по
нашему убеждению, расшифровать содержание ряда необъясненных до сего
времени высказываний ’’Охранной грамоты” и их структурные функции в
автобиографическом тексте. Дело не в том или не только в том, что ”Леф” вместе с Маяковским — оказался основным адресом полемической критики

78 М.Окутюрье. ”06 одном ключе к Охранной грамоте”. Boris Pasternak. 1890-1960.

Colloque de Cerisy-la-Salle. Paris, 1979, pp. 345-346.
79
Он остался в ’’Лефе” после ухода Маяковского.
80 ”Он напишет предсмертную записку собственной рукой, завещдтельно предста­
вив свою драгоценность миру как очевидность, он свою искренность измерит и просве­
тит быстрым, не поддающимся никакой переделке исполнением, и кругом пойдут об­
суждать, сомневаться и сопоставлять” (’’Охранная грамота”, стр. 288) .
81 Эта формула Пастернака дошла до нас в передаче Б.Кушнера: ”Класс промыш­
ленников, более жестокий, чем рыцари крестовых походов, более предприимчивый, чем
испанские короли, и более властолюбивый, чем все восемнадцать Людовиков, отметил
яркий восход своего могущества бурным энтузиазмом и кипучей восторженностью ро­
мантики, суровую и холодную зрелость свою реализмом, со всеми его преувеличения­
ми, и мучительную агонию своего продолжительного размножения и умирания декадент­
ством, символизмом, модернизмом и всеми прочими формулами ’’эстетической бессо­
вестности” (Борис Пастернак) ”. - Борис Кушнер. ’’Социализация искусства”, газ. Зна­
мя Труда, 1918, № 204, 8 (15) апреля, стр. 2.

195

Пастернака82, а в том, что неподвижное, ’’догматическое” выражение собст­
венных взглядов в принципе несвойственно Пастернаку. При всей нелюбви
Пастернака к публичным появлениям, сознательном стремлении уклониться
от организованных форм литературной борьбы, неучастии в журнальных пре­
ниях - самый склад его мышления (включая эстетико-теоретическую про­
блематику) предполагал момент динамического противопоставления, ’’очи­
щения”83 , обнажения внутренне-противоречивой сущности наличествующих
концепций. Это значит, что неучет скрытой полемической (и автополемической) ориентированности эстетических деклараций Пастернака, попытка их
’’вневременного” прочтения — нивелирует глубоко интимную их подоплеку
и вместо связи (наподобие катода и анода, в терминах ’’Охранной грамоты”)
поэта со временем превращает главного ’’героя” автобиографии в высоко­
парного вещателя отвлеченных истин, тогда как ’’лирическая истина”, по Па­
стернаку, рождается при переходе от ’’факта” к ’’вымыслу” — от ’’мухи” к
’’слону”. То, что этот момент полемического самоопределения постоянно
возвращается у Пастернака к проблематике ’’Лефа” и футуризма, естествен­
но вытекает из факта принадлежности Пастернака к авангардному крылу
искусства 10-20-х годов84 - так же, как вытекает из нее у позднего Пастер­
нака противопоставление себя футуристическому прошлому.

82 И потому именно, что был не дальше всего от Пастернака, а ближе всего к нему.
В 1929 году Пастернак писал другу семьи: 'Нужно было очень немного, чтоб я стал <евреем-> ортодоксом - хватило бы для этого только, чтоб я женился на ортодоксальной
христианке” (Евреи и еврейский народ. 1948-1953. Сборник материалов из советской
печати. 3. Государство Израиль. Часть 2. Составитель Б.Пинку с. Иерусалим, 1973,
стр. 2398).
83 ’’Естественно стремиться к чистоте”, говорит Пастернак в "Нескольких положе­
ниях” (III, 155).
84
О периоде Поверх барьеров” и ’’Сестры моей жизни” Пастернак в 1959 году
рассказывал: ”...я увлекался в то время кубизмом...”. См.: Зоя Масленникова. ’’Порт­
рет поэта”. Литературная Грузия, 1979, № 2, стр. 150.

196

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

’’ОХРАННАЯ ГРАМОТА”. МОСКОВСКИЕ ГЛАВЫ

Под этим углом мы попытаемся прокомментировать текст ’’Охранной
грамоты”, видя в ней один из самых глубоких, полных, целостных литера­
турных откликов на события эпохи. Полемический смысл имело не только
анахронистическое выставление в первой части имен Рильке и Скрябина, но
и использование их в качестве предлога для разговора о традиции. Мы уже
видели, каков был конкретный адрес (’’литература факта”) изображения
Рильке в первом же абзаце книги как ’’вымысла в гуще невымышленное™”.
Для усиления этой поляризации в текст вводятся дополнительные детали:
людный перрон (как синоним ’’гущи невымышленное™”)1 наряду с нарочиw ««
w w 99
w2
то-густои семейной терминологией — и незнакомость знакомого языка,
то есть мотив, в сходной функции использованный в ’’Детстве Люверс”3.
Замечательно, что именно странностью ’’языка” объясняется здесь, почему
’’этот иностранец кажется мне силуэтом среди тел, вымыслом в гуще невы­
мышленное™”. Проблематика языка и проблематика реальности слиты
воедино.
Тема ’’странности” языка — одна из самых частых в откликах современ­
ников на пастернаковскую поэзию, начиная с рецензий на первый сборник
(М.Шагинян, В.Шершеневич) и вплоть до середины 30-х годов, независимо
от того, отмечается ли она в положительном, либо осудительном смысле (ср.
отзывы С.Парнок, В.Вейдле, лефовские определения, Яр. Семенов и т. д.).
С этими спорами неожиданно смыкается кусок Автобиографии 1956 года:
Люди, рано умиравшие - Андрей Белый, Хлебников и некоторые другие, перед смертью углублялись в поиски новых средств выражения, в мечту о новом
языке, нашаривали, нащупывали его слоги, его гласные и согласные.
Я никогда не понимал этих розысков. По-моему, самые поразительные откры­
тия производились, когда переполнявшее художника содержание не давало ему
времени задуматься и второпях он говорил свое новое слово на старом языке,
не разобрав, стар он или нов.
Так на старом Моцартовско-Фильдовском языке Шопен сказал столько оше­
ломляюще нового в музыке, что он кажется вторым ее началом (13).

1 Ср. подчеркивание ’’безлюдности” Венеции во второй части ’’Охранной грамо­
ты” и в стихотворении "Венеция” 1913 г.
о
'Она, вероятно, приходится ему матерью или старшей сестрой” - ср. о сестре
в некрологических главках третьей части; ’’отец”, ’’мама”.
3 Л.Флейшман. Статьи о Пастернаке. Bremen, 1977, стр. 23-24.

197

Хотя это высказывание, подобно всей Автобиографии, производит демонстративно-”архаизирующее” впечатление, сущность его гораздо более
глубока. Новое слово понимается здесь, конечно, не только в обычном идио­
матическом смысле (несмотря на то, что он подчеркнут). Как это обычно
бывает у Пастернака, целостное значение идиомы разложено и составляющим
идиому вербальным единицам возвращен ’’исконный” смысл. Переносное
значение нового слова (’свежая идея’) и конкретное, прямое (’новоизобре­
тенное слово’) — оба соблюдены и приведены в столкновение4. Но высказы­
вание 1956 г. парадоксально не только утверждением ’’несоответствия” сло­
ва и языка. Решающее значение в нем имеет ремарка: ’’Люди, рано умирав­
шие”, ’’перед смертью” — с точки зрения фактической биографии совершен­
но неточная, основанная на сдвиге: в сущности, вся биография этих ’’людей”
в этом смысле стянута в предсмертный момент. Другими словами, ясно, что
эта оценка языкового, стилистического ’’новаторства” переключена в иную
плоскость - в плоскость проблематики ’’смерти” и ’’бессмертия”. Что же ка­
сается ’’ретроградной” (или, в терминах третьей части ’’Охранной грамоты”,
’’эпигонской”) декларации самой по себе, то она по сути таковой не являет­
ся, как в корне не является и ’’новаторской”. Зато обе эти характеристики в
сочетании и выражают ее сущность. Для Пастернака равно неприемлем ни
’’новый язык”, ни ’’старый язык” - но необходимо столкновение ’’нового
слова” и ’’старого языка” или (если напомнить хотя бы отзывы на его ранние
стихи) — старого слова и нового языка5. ’’Лингвистическая” характеристи­
ка Рильке в начале ’’Охранной грамоты”, с этой точки зрения, полностью сов­
падает с апологией Шопена в ’’ретроградном” заявлении 1956 года, и то, что
’’Рильке” нужен Пастернаку для постановки вопроса о традиции, лишний раз
об этом говорит. Дополнительным сближающим (с приведенным фрагмен­
том Автобиографии 1956 г.) элементом является ’’ускорение” временной
приуроченности: в Автобиографии — ’’перед смертью”, ’’второпях”; в ’’Ох­
ранной грамоте” - ’’между двух звонков” на перроне. Мотив временной
ускоренное™ вообще является одним из центральных - и в раннем, и в позд­
нем творчестве Пастернака6. Тем самым ’’динамический” момент - в этом
обсуждении генеральных аспектов ’’времени” и ’’языка” - с самого начала
заявлен как основной в тексте ’’Охранной грамоты”.
Он развит и в следующем абзаце, где ’’силуэт” Рильке накладывается на

4 Ср.: Л.Флейшман. ’’Фрагменты "футуристической” биографии Пастернака”,
Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979); L.Fleishman. “Problems in the Poetics of Pasternak”.
PTL: A Journal for Descriptive Poetics and Theory of Literature. Vol. 4, No. 1 (January 1979).
5 Эта мысль была высказана М.И.Лекомцевой.
6 Ср. характеристику метафоры в статье о переводах Шекспира (1956), спор с
’’футуризмом” с точки зрения ’’Вечности” в ”Черном бокале” (1916), тему ’’поезда”
нт. д.

198

’’неподдающуюся воплощению” роль ’’букв гр. Л.Н.”7. Интересно, что это
столкновение ’’иностранного” и ’’отечественного” в области культуры спро­
ецировано снова на функцию ’’семьи” (’’играет скрытую, но до головоломности прокуренную роль в семье"). По аналогии с поляризацией понятий ’’но­
вого слова” и ’’старого языка” мимолетный разговор о Толстом заключен
в мотивные рамки ’’слишком раннего младенчества” и ’’седины” (вдобавок
удваиваемой: Толстой и Н.Н.Ге) , с одной стороны, и ’’неподдающееся вопло­
щению” и ’’отцовские, Репинские и другие зарисовки” - с другой.
Самое упоминание Пастернаком Льва Толстого в контексте литератур­
ных отношений 20-х годов приобретало откровенную полемическую окрас­
ку. В выступлении на диспуте по докладу А.В.Луначарского ’’Новые камни
новой культуры” 9 февраля 1925 года8 Маяковский говорил:
Не только по своему содержанию, по оборотам своей речи, но и по самой своей
форме, по подходу к литературной работе тоже не нужно брать за образец произве­
дения Л.Н.Толстого. Я уже указывал на одном диспуте, что вопрос о том, чтобы
прочесть сейчас ’’Войну и мир” рабочему, это чуть ли не семьдесят часов рабочего
времени составляет. Даже по форме писание этих вещей нужно изменить, чтобы их
можно было читать, чтобы они были вещами сегодняшнего дня < ...> Я уже т. Луна­
чарскому сказал, что живой Леф лучше, чем мертвый Лев Толстой (XII, 288, 289).

Ср. противопоставление ’’мертвому Льву Толстому” литературных задач со­
временности в статье С.Третьякова ’’Новый Лев Толстой”9:
Идеология из статической философии превращается в динамическую пробле­
матику. Партия все время, в неустанном соприкосновении с текущим фактом, фор­
мулирует очередные лозунги и директивы. <...> Одиночке писателю смешно и ду­
мать о своей философской гегемонии рядом с этим коллективным мозгом револю­
ции. <...> Смешно ждать ’’красного Толстого” на ролях ’’учителя жизни” с этаким
медленным толстовским подходом, когда сейчас гибкость социального маневра
должна быть предельна, а директива изменчива в зависимости от ситуации дня < ...>
Каждая эпоха имеет свои писательские формы, вытекающие из хозяйственной
природы эпохи. Монументальные формы типичны для феодализма и в наше время
являются лишь эпигонской стилизацией, признаком неумения выражаться на языке
сегодняшнего дня.
Нам нечего ждать Толстых, ибо у нас есть эпос.
Наш эпос - газета < ...>
То, чем была библия для средневекового христианина - указателем на все слу­
чаи жизни; то, чем был для русской либеральной интеллигенции учительный ро­
ман, - тем в наши дни для советского активиста является газета.10

7 Ср. о ’’футуристических аббревиатурах” в ”Черном бокале”.
8 То есть в период вынашивания ’’романа”.
9 Напечатана в первом номере Нового Лефа за 1927 год. Именно эту статью,

в первую очередь, имеет в виду Пастернак, когда во второй Автобиографии проводит
параллель между Третьяковым и Платоном (стр. 43).
10 Цит. по изд.: Литература факта. Первый сборник материалов работников Лефа.
М., 1929, стр. 30-32. (Ср. полемику А.Лежнева в Литературных буднях, М., 1929,

199

Почему ’’встреча” с ”гр. Л.Н.” приурочена в первой главке к ”слишком
раннему младенчеству”? Это обусловлено, во-первых, точкой зрения ’’деся­
тилетнего мальчика” - то есть возраста, в котором автор находился в мо­
мент описываемого ’’происшествия”. Фактическую сторону Пастернак разъ­
яснил в последующих мемуарах - после выхода книги Н.С.Родионова ’’Мос­
ква в жизни и творчестве Л.Н.Толстого”, первым изданием появившейся в
1948 году. В Автобиографии 1956 года дано детальное описание младенчес­
ких впечатлений (в том числе ’’табачный дым”, разъедающий глаза свечам стр. 4). К тому же периоду относится записанный Л.К.Чуковской насмешли­
вый отклик Ахматовой на этот рассказ:
- Он вам никогда не рассказывал, как впервые видел Толстого? Нет? Борень­
ке было три года. Он спал. И вдруг проснулся у себя в кроватке, разбуженный див­
ной музыкой. Слушал, слушал и заплакал. Вылез из кровати и заглянул в сосед­
нюю комнату: мать за роялем, а рядом сидит старик, слушает музыку и плачет.
Это был Толстой. Молодец Борька, знал, когда проснуться, не правда ли?11

Однако, помимо ’’фактической” стороны, намек на которую в ’’Охранной
грамоте” раскрыт в автобиографических свидетельствах 50-х годов, есть в
словах ’’слишком раннее младенчество” и аспект, связанный с проблемати­
кой поэтического ’’вымысла” и ’’невоплощенной” поэзии - перекличка со
словами стихотворения ’’Так начинают. Года в два От мамки рвутся в тьму
мелодий” (формула, которую можно считать эквивалентом мемуарному
эпизоду, описанному в Автобиографии 1956 г.). И в этом стихотворении,
и в ’’Охранной грамоте” обыграно рождение поэзии до слов (ср.: ’’слова рож­
даются о третьем годе”). Ясно, что фраза Пастернака в 6-й главке первой ча­
сти: ’Проснувшись однажды на третьем году ночью, <я> застал весь круго­
зор залитым ею <музыкой> более чем на пятнадцать лет вперед” (213)
имеет в виду тот же биографический эпизод. Этот момент ’’дословесного”
начала творчества неоднократно акцентировался Пастернаком на протяжении
всей жизни.
Мы обращали уже внимание на то, что тема ’’ускорения” протекания вре­
мени вызвала не только приуроченность рассказа о Рильке к промежутку
’’между двумя звонками”, но и общую тему движущегося ’’поезда”, прове­
денную как лейтмотив во всем тексте книги. ’’Встреча” с Рильке в ’’Охран-

стр. 19.) Это заявление Третьякова образует подтекст пастернаковского определения
Библии как ’’записной тетради человечества” в ’’Охранной грамоте” (стр. 263), а так­
же - несомненно ’’лукавого” - эпизода в третьей части - с ’’бородатым газетным работ­
ником”, в дни революции ’’охапками сгребающим со стола и сносящим на кухню газеты
всех направлений, за целый месяц <...> скапливающиеся между его утренними чтенья­
ми” (стр. 282-283).
11 Запись от 13 июня 1952 года. См.: Памяти Анны Ахматовой. Париж, 1974,
стр. 60.

200

ной грамоте”12, совпадающая с пожизненной ’’невстречей” с ним, - приуро­
чена к ’’уносящемуся поезду”. Ср. в ’’Египетской марке” Мандельштама:
”Железная дорога изменила все течение, все построение, весь такт нашей
прозы”13. Ср. в стихотворении Пастернака ’’Пространство” (1927) - о же­
лезнодорожной насыпи:
Уж сорок без малого лет
Она у меня на примете,
И тянется рельсовый след
В тоске о стекле и цементе.

Ср. грандиозность ’’расписанья поездов” в стихотворении ’’Сестра моя
жизнь...” и выраженное в третьей части (7-я гл.) ’’Охранной грамоты” изум­
ление перед тем, что объявили войну, но не знают, как с ней быть: ’’Пасса­
жирские поезда, в которых уезжали местные из волости на сбор, отходили
по старому расписанию” (275) . Сюда же примыкает пересадка Рильке и спут­
ницы с ’’поезда” в ’’конский экипаж”14 - и этот мотив проведен в дальней­
шем тексте ’’Охранной грамоты”: ср. упоминание в первой главке первой
части курьерского поезда, снятый с осей вагон старой марбургской конки
в начале второй части и бег бедно одетых молодых людей в начале третьей
части.
Заканчивается первая главка тем, чем начнется вторая - темой лица'.
’’Лицо и происшествие забываются, и, как можно предположить, навсегда”.
При появлении во второй главке она перевоплощается в у/шго'15, ’’наследо12 Напомним, что весь 1926 год (последний год жизни Рильке) прошел у Пастерна­
ка и Цветаевой в ожидании встречи с немецким поэтом.
13 Осип Мандельштам. Собрание сочинений в трех томах. Том 2. Проза. Нью-Йорк,
1971, стр. 41. Ср. сопоставление прозы Мандельштама и Пастернака в статье Н.Я.Бер­
ковского ”0 прозе Мандельштама” (Звезда, 1929, №5, стр. 160-168; Н.Я.Берковский.
Текущая литература. Статьи критические и теоретические. М., 1930, стр. 155-181).
14
Сопоставление конского экипажа с ’’русской” в ’'Охранной грамоте” перекли­
кается со сравнением "Поэмы без героя” с этим же танцем: ”Б.Пастернак говорил о По­
эме как о танце. Две фигуры "Русской”. ”С платочком”, "отступая” - это лирика - она
прячется. Вперед, раскинув руки, - это поэма. Говорил, как всегда, необычайно - не
повторить, не запомнить, а все полно трепетной жизни”. - Р.Д.Тименчик, А.В.Лавров.
"Материалы А.А.Ахматовой в Рукописном отделе Пушкинского дома”. Ежегодник Ру­
кописного отдела Пушкинского дома на 1975 год. Л.-М., 1976, стр. 79.
15 Ср. стиховое обыгрывание "лица” и "улицы” у раннего Маяковского и в книге
участника изданий "Центрифуги” Божидара "Бубен”. Как и другие мотивы, тема лица
в "Охранной грамоте” подвергается комбинаторной разработке - она проведена в упо­
минании о "вышколенных лицевых мышцах” (209) при описании разговора со Скряби­
ным, переключена в содержание разговора с ним ("безличье сложнее лица”), трансфор­
мируется в конце пятой главки первой части в значение 'персонаж' (причем отделенный
в автобиографии от автора): "Вместе с ее главным лицом...” (213), всплывает в венеци­
анских главках при противопоставлении фасада и внутренней стороны зданий, в пощечи­
не, наносимой человечеству "в лице гения” (262), в характеристике поколения как "не­
исчислимых лиц моего детства” (265) и т. д.

201

вание приличий” и ’’лицевую преемственность”. Так тема лица оказывается
объединенной с темой традиции. Вместе с тем, через уличный пейзаж вводит­
ся тема истории. Введена она скрыто, но сопоставление абзаца с другими тек­
стами Пастернака позволяет ее выявить. Ср. в стихотворении 1916 года мо­
тив ’’укорочения” или ’’раздевания” улиц зимой:
С улиц взимает зима, как баскак,
Шубы и речи и комнат убранство.16

Так выстраивается семантическое равенство улица = зима = история, члены
которого вступают в разнообразные сочетания и вариации в тексте17. ’’Исто­
рический” мотив ’’спрятан” в первых абзацах второй главки и проступает
впервые только в рассуждениях о ’’фабулах” и ’’страхах”. Тем не менее в эм­
бриональной форме он безусловно присутствует уже и здесь, когда описыва­
ется, что предшествовало ’’лицевой” преемственности18; другими словами,
описание ’’доисторических миров” в жизни поэта как бы внесено в ’’истори­
ческий” ряд.
Этими ’’предшествующими” событиями Пастернак называет: ’’открытие
природы”, ’’открытие женщины” и ряд событий лета 1903 года19. Характер­
но при этом, что в ’’доисторическом” аспекте атрибуты природы и атрибуты
культуры сочетаются: природа открывается подростку в ощущении — напо­
минающем ’’Шестое чувство” Гумилева, первою страстью в ответ на пятиле­
пестную пристальность растения явилась ботаника, душистые зрачки (цве­
тов) рвутся к Линнею20. Называние Линнея в связи с ’’именами” и ’’расте­
ниями”, отсылающее к нему как к изобретателю двойной номенклатуры
имен21, отражается в основной установке пастернаковского текста на выяв­
ление двоичных противопоставлений внутри всех словесных обозначений, а
также - в обыгрывании темы ’’имен” и темы ’’вида” и ’’рода” в книге. На
принципе ’’пересечения” контрастных рядов построено и упоминание ’’отря­
да” дагомейских ’’амазонок” в Зоологическом саду, также как объединение
в ’’доисторическом мире” 2-го, 3-го и 4-го абзаца ’’растительных” мотивов и

16 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 585.
17 На понятиях ’’зимы” и ’’шубы” построено рассуждение Мандельштама о ’’зим­
нем периоде русской литературы” - см. ’’Шум времени”, Собрание сочинений в трех то­
мах, том 2, стр. 108.
18 Ср. о ’’предвосхищении” - в портрете Маяковского в третьей части ’’Охранной
грамоты”.
19
Л.Флейшман. ’’Автобиографическое и ’’Август” Пастернака”, в его кн.: Статьи
о Пастернаке, Bremen, 1977, стр. 102-112.
20 Ср. упоминание общего у природы и искусства ’’скальпеля” в гумилевском
’Шестом чувстве”.
21 О линнеевской номенклатуре см.: Emst Alker. ‘‘Randphänomene im Werke Carl
von Linnees. Der unbekannte Dichter und Mystiker”. Antaios. Band 2 (1961), SS. 218-235.

202

мотивов ’’женской неволи”22. Поскольку ’’драматические эпизоды” 3-го и
4-го абзацев (с ’’пожаром” и ’’трехпудовой глыбой гипса”) нужны Пастерна­
ку в связи с ’’доисторическим” отрочеством автора — весь фрагмент сопро­
вождается стернианской оговоркой: ”Я не буду этого описывать”. Аналогич­
ный прием употреблен в автобиографии Крученых, напечатанной за год до
’’Охранной грамоты”:
Не рассказываю о других ужасах моей жизни, например, о том, как в детстве
я задохнулся в дыму пожара (не мирового, а домашнего), как тонул в родном
Днепре, как разбился, падая с мельницы моего деда, - никому от этого легче не
стало: во всех трех случаях я все равно спасся...23

Ср. в ’’Воздушных путях” Пастернака:
Существует закон, по которому с нами никогда не может быть того, что
сплошь и рядом должно приключиться с другими. Правило это не раз приводилось
писателями. Непоправимость и состоит в том, что, пока еще нас узнают друзья, мы
полагаем несчастье поправимым. Когда же мы проникаемся сознаньем его непопра­
вимости, друзья перестают узнавать нас и, точно в подтверждение правила, мы сами
становимся другими, т. е. теми, которые призваны гореть, разоряться, попадать под
w
24
суд или в сумасшедший дом.

Ироническая ссылка на ’’писателей” для подтверждения правила об ис­
ключительных событиях в жизни — в ’’Воздушных путях” — образует фон,
на котором в ’’Охранной грамоте” вырастает неожиданный пассаж о читате­
лях (в нем впервые открыто введен и мотив ’’истории”), где все рассказан­
ное выше, в абзацах 2—4, вдруг подается как отвергнутый вариант автобио­
графии:
Я не буду этого описывать, это сделает за меня читатель. Он любит фабулы и
смотрит на историю, как на рассказ с непрекращающимся продолжением. Неизвест­
но, желает ли он ей разумного конца. Ему по душе места, дальше которых не про­
стирались его прогулки. Он весь тонет в предисловиях и введеньях, а для меня
жизнь открывалась лишь там, где он склонен подводить итоги. Не говоря о том,
что внутреннее члененье истории навязано моему пониманью в образе неминуемой
смерти, я и в жизни оживал целиком лишь в тех случаях, когда заканчивалась уто­
мительная варка частей, и, пообедав целым, вырывалось на свободу всею мысли­
мой ширью оснащенное чувство (205) .

22

Мотивом женской неволи скрепляются рассказы о ’’дагомейских амазонках ,
о трагедии с ’’воспитанницей знакомой, жившей за Протвой” и о ’’сломленной ноге”.
При этом деталь: ”в один день выбыл из двух будущих войн” перекликается с завуали­
рованными элементами ”воинской” терминологии в пассаже о дагомейском представ­
лении: амазонки, отряд, сомкнутый строй, парад под барабан, форма (невольниц).
23 А.Крученых. ’’Автобиография дичайшего”, в его кн.: 15 лет русского футуриз­
ма. 1912-1927гг. Материалы и комментарии. М., 1928, стр. 58.
24 Русский Современник, 1924, № 2, цит. по Собр. соч„ том 2, стр. 140-141.

203

Термин история в этом фрагменте внутренне противоречив, причем раз­
ные его значения сознательно обособляются и переходят друг в друга. ’’Чита­
тельский” подход к этим значениям противостоит ’’авторскому”, также как
’’писательский” взгляд в ’’Воздушных путях” - реальной драме жизни. Вы­
пад против ’’читателя” в ’’Охранной грамоте” и вообще равнодушие Пастер­
нака к этой ’’категории” бросается в глаза на фоне большого ее удельного
веса в обеих ведущих постсимволистских формациях — в акмеизме и в фу­
туризме. Амбивалентное значение ’’читателя” отчетливо сформулировано
Пастернаком в ответе на анкету газеты Читатель и Писатель (февраль 1928 г.):
Теперь о читателе. Я ничего не хочу от него и много ему желаю. Высокомер­
ный эгоизм, лежащий в основе писательского обращения к ’’аудитории”, мне чужд
и недоступен. По прирожденной золотой способности читатель сам всегда понимает,
что в книге делается с вещами, людьми и самим автором. Вдалбливая ему наши вы­
думки о том, что мы именно сделали и как этого достигли, мы не просвещаем его,
а обеспложиваем. Кроме того, и из нас-то понимают толком, что делают, лишь те,
которые делают очень мало и плохо, - основание для поучений довольно гнилое.
Вызов к автору незаслуженно унижает читателя. Наши произведения должны и мо­
гут быть его личным сердечным событием. Выводя читателя из его загадочной неиз­
вестности на скудный свет наших мелких самоистолкований, мы трехмерный мир
автора, читателя и книги превращаем в плоскую иллюзию, никому не нужную. Ве­
роятно, я люблю читателя больше, чем могу сказать. Я замкнут и необщителен, как
25
он, и, в противоположность писателям, переписки с ним не понимаю.

В статье ’’Промежуток” Ю.Н.Тынянов писал: ”Когда литературе трудно,
говорят о читателе. Когда нужно перестроить голос, говорят о резонансе”26.
Известно, какую большую роль отводил читательской аудитории Маяков­
ский в середине 20-х годов; коренная эволюция его поэтического стиля про­
текала в поисках обеспечения массового читательского одобрения. Непре­
рывные гастроли по Советскому Союзу и за границей призваны были создать
атмосферу непосредственного общения поэта с ’’читателем”. В 1928 году Ма­
яковский говорил: ”...Леф должен признать контроль читателя и сделать
свое мастерство массовым” (XII, 506). В упоминавшейся выше статье Н.Асе­
ева ’’Ключ сюжета” с выполнением читательского ожидания связывался ре­
цепт исцеления отечественной беллетристики.
В то время как точка зрения ’’читателя” сформулирована во 2-й главке
первой части ’’Охранной грамоты” в нарочито противоречивых, противопо­
ложных характеристиках (то он ’’смотрит на историю, как на рассказ с непрекращающимся продолженьем”, то — весь ’’тонет в предисловиях и введе­
ньях”, то - ’’склонен подводить итоги”), — ’’авторская” точка зрения утвер­
ждается как безграничная и пересекающая границы, устанавливаемые ”лите-

25 "Борис Пастернак о себе и о читателях". Комментарий Г Л.Струве. Грани,
№53(1963), стр. 79.
26 Ю.Н.Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М„ 1970, стр. 170.

204

ратурой”. Другими словами, читатель — а не автор — иронически изображен
носителем узких литературных представлений; автор же определен как но­
ситель ’’бесконечного” начала. Это ’’бесконечное” начало ассоциируется с
’’оживанием целиком” и окончанием ’’варки частей”. Здесь — снова переклич­
ка с третьей частью, где говорилось об ’’исторической цельности” (266) поко­
ления и о ’’позе высшей цельности” у Маяковского. Термин варка варьирует­
ся в дальнейшем тексте книги и в других пастернаковских произведениях
20-х годов — с ней явно связан ’’самовар” в эпизоде со Скрябиным (209),
’’примус” в третьей части; ср. в стихотворении ’’Памяти Рейснер”:
А в перегонном кубе все упрямей
Варилась жизнь, и шла постройка гнезд.
Работы оцепляли фонарями
При свете слова, разума и звезд.27

Ироническое обыгрывание ’’фабул и страхов” с целью демонстрации несостоявшегося варианта автобиографии — лишь одна из функций приведен­
ного фрагмента. Другая, не менее существенная, - создание биографическо­
го фона к описанию ’’встречи со Скрябиным”. Здесь мы подходим к одному
из центральных моментов писательского самоопределения Пастернака фиксации ’’уникальности” его начала литературного творчества. В наиболее
обнаженном виде этот мотив звучит в письме Пастернака к родителям в ию­
ле 1914 года, где поэт отвечает на статью Брюсова (с критическим отзывом
о ’’Близнеце в тучах”) :
Неловкость формы? - Как хорошо, что Брюсов не знает, что первая моя
книжка не только первый печатный шаг, но и первый шаг вообще. Остальные на­
чинали детьми; так, как начинал я в музыке; остальные знают классиков с дет­
ства, потому что именно из увлеченных читателей и почитателей стали они писате­
лями. Меня же привело к этому то свойство мое, которое, как это ни странно ни от кого не ускользает, и которое Брюсов называет самобытностью, фантазией,
воображением, своеобразным складом души.28

Этот же момент ’’рокового своеобразия” (выражение Пастернака из письма
к В.П.Полонскому, весна 1921 года) объясняет фразу из шестой главки пер­
вой части: ’’пятнадцатилетнее воздержание от слова, приносившееся в жертву
звуку, обрекало на оригинальность, как иное увечье обрекает на акробати-

27 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 212. Понятие ’’вар­
ки” у Пастернака восходит, по-видимому, к алхимическим представлениям.
28 Цит. по: ’’Пастернак и Брюсов. К истории отношений”. Публикация Елены Пас­
тернак. Russia. Россия, 3(1977), стр. 240-241. Определение обычного пути к литерату­
ре через чтение в детстве, превращения в писателя из ’’читателя” - сопоставимо с выска­
зыванием Мандельштама: ’Книжный шкап раннего детства - спутник человека на всю
жизнь. Расположение его полок, подбор книг, цвет корешков воспринимаются как цвет,
высота, расположение самой мировой литературы”. (Собр. соч., том 2, стр. 57).

205

ку” (214), где увечье содержит в себе намек на событие 6 августа 1903 г.
В этом же свете следует интерпретировать настойчивое скрещение ’’культур­
ных” мотивов с ’’естественными”. Так, рассказывая о марбургских занятиях
философией, Пастернак замечает: ’’какое-то растительное мышление сидело
во мне”, и здесь же корешки философских книг сопоставлены с папоротни­
ком (239). ’’Обратное” сопоставление цветов с книгами - в ’’московской”
шестой главке первой части (218). Как и обострение противоположности
’’читательской” и ’’авторской” позиций, это нужно Пастернаку, чтобы под­
черкнуть специфичность ’’перехода” жизни в искусство. Педализация начала
объясняет полемику с читателем по поводу ’’финальной” проблематики29 и
ожидаемых им, читателем, ’’границ”. ’’Чувство”, которое ’’оснащено всею
мыслимою ширью”, эти границы преодолевает.
Рассказ о Скрябине подан в ’’Охранной грамоте” тйким образом, чтобы
показать, что речь идет на самом деле не о нем самом, а о ’’чувстве” - отсюда
заключающий главку тезис: ’’Все мы стали людьми в той мере, в какой лю­
дей любили и имели случай любить” (206), возвращающий к началу второй
главки, к ’’шестому чувству” и ’’невольничеству форм”. Связав теперь тему
’’чувства” с темой бега или бега вдогонку30, Пастернак обыграет ее в после­
дующем тексте многократно; в третьей части с нею будет связано описание
поколения Маяковского; здесь же она подготовлена утверждением ’’неразделенности” чувства. В атрибуте неразделенного чувства выделено двойное
значение — во-первых, ’’безответности”, а во-вторых — ’’цельности”, оснащен­
ности ’’всею мыслимою ширью”. Замечательно, что для повествования об
’’инициальном” моменте ’’творчества” ’’Охранная грамота” берет не реаль­
ное знакомство Пастернаков со Скрябиным летом 1903 года31, а момент,
предшествующий ’’расставанию”, отъезду Скрябина в Европу (то есть, как
и в случае с Рильке на Курском вокзале, момент ’’между двумя звонками”),
причем маршрут поездки Скрябина (”в Италию”) приближен к будущей по­
ездке самого автора, также как описание ’’бытового” поведения композито­
ра (”он у нас ужинает, пускается в философию, простодушничает, шутит”)
включает в себя одно из будущих занятий Пастернака. ’’Будущие” совпаде­
ния нейтрализованы в тексте акцентировкой не только ’’неразделенности”
чувства, но и ’’беспощадности” ответного отношения Скрябина к ’’герою”.
29 Ср. ироническое обыгрывание ’’финального” стиля в период начала работы над
романом ’’Спекторский” - письмо к Мандельштаму от 31 января 1925 г. Вопросы Лите­
ратуры, 1972, № 9, стр. 161; Вестник Русского Студенческого Христианского Движения,
104-105 (1972), стр. 238-239.
30 ’’Конечно, я не догнал его, да вряд ли об этом и думал” (207) - начало третьей
главки, рассказывающей о возвращении Скрябина ’’из-за границы”. Ср. свидетельство
Каратыгина о недоумении, с которым встретили новые черты музыкального языка
Скрябина в Москве после возвращения композитора в Россию: ’’Слишком скоро шел
Скрябин вперед”. - В.Г.Каратыгин. Скрябин, Птг., [ 1916], стр. 16.
31 Как это показано в Автобиографии 1956 года.

206

Отсюда разговоры со Скрябиным в этой (2-й) главке сводятся к нарушени­
ям нормальной коммуникации: ”Он ко мне обращается, я лишаюсь сообра­
женья и слышу, как под общий смех отвечаю что-то невпопад, но что имен­
но, - не слышу” (206). Но сам этот последний мотив (”не слышу”) далее
будет развернут в тему ’’рокового” отсутствия ’’абсолютного слуха” и ока­
жется неожиданно совпадающим со Скрябиным32.
Описание ’’чувства” здесь дано под углом ’’жертв”, которых ’’традиция
требует от детства”. Литературно-полемическая адресованное™ этого мотива
ясна. Выдвижение темы традиции в связи с темой детства было направлено
против ”а-генеалогической” установки ’’футуризма”, с наибольшей последо­
вательностью воплощенной у Маяковского.
С неуклонной любовью к чудотворному будущему М<аяковский> соединяет
неприязнь к ребенку, что на первый взгляд с этим фанатическим будетлянством
едва ли совместимо. Но в действительности - навязчивый мотив отцененавистничества, ’’родительский комплекс” уживается у Достоевского с почитанием предков,
с благоговением перед традицией, точно так же в духовном мире М-го с отвлечен­
ною верой в грядущее преображение мира закономерно сопряжена ненависть к дур­
ной бесконечности конкретного завтрашнего дня, продолжающего сегодняшнее
(’’календарь, как календарь! ”), неугасимая вражда к той ’’любвишке наседок”,
которая снова и снова воспроизводит нынешний быт. М. мог абстрактно учесть
творческое призвание ’’малышей коллектива” в неоконченном споре со старым,
но его же передергивало, когда в комнату вбегал всамделишный малыш. В кон­
кретном ребенке М. не узнает своего же мифа о будущем. Это для него лишь но­
вый отпрыск многоликого врага. Именно поэтому маниловские Аристид и Фемистоклюс нашли себе достойное продолжение в детообразных гротесках замечатель­
ного киносценария М-го ”Как поживаете”. А его юношеское стихотворение ’’Нес­
колько слов обо мне самом” начинается строкой ”Я люблю смотреть, как умирают
дети”.33

Ср. в автобиографии А.Крученых описание собственного детства, построен­
ное на мотиве абсурдности самой идеи о родовой ’’преемственности”:
Во-первых, как это ни странно, у меня были родители (потомственные кре­
стьяне) . Родился я в 1886 году 9 февраля в деревне Херсонской губернии и уезда,
и до 8 лет жил в ней и даже пытался обрабатывать землю, но больше, кажется, обра­
батывал об нее свою голову, падая с лошади (не отсюда ли тяга к земле в моих
работах?!)34

Ср. в пастернаковской ’’Повести” (1929) о друзьях и сверстниках Наташи:
’’Все обзавелись семьями, у всех, кроме определившихся по литературной
части, были дети” (158—159) и настойчивые повторения о сыне в основных
32 С ним скрещивается Коген - ’’тугой на правое ухо” (245).
33 Роман Якобсон. ”0 поколении, растратившем своих поэтов”, в кн.: Смерть Мая­
ковского. Берлин, 1931, стр. 28-29.
34
А.Крученых. ’’Автобиография дичайшего”, в кн.: А.Крученых. 15 лет русского
футуризма. 1912-1927 гг. Материалы и комментарии. М., 1928, стр. 57.

207

текстах 1930—31 годов - во второй части ’’Охранной грамоты”, где по ана­
логии с сыном дается интеллектуальная характеристика престарелого Герма­
на Когена, и во Вступленьи к ”Слекторскому” (”Я бедствовал. У нас родил­
ся сын. Ребячества пришлось на время бросить”).
Этот момент ’’родовой преемственности” (неотступно занимающий Пас­
тернака со второй половины 20-х годов — то есть после расставания с семьей
в Берлине35) в дальнейшем тексте будет переведен в обсуждение проблема­
тики города. Сейчас же более существенным представляется увязывание его
с темой лица36, которая, в свою очередь, объявляется тождественной превра­
щению в человека (т. е. как бы его ’’второму рождению”) - мотив, прове­
денный и при характеристике места скрябинской музыки в истории, и при
описании трагического происшествия с автором в Марбурге, и в разговоре
о Маяковском. Противопоставляя понятие человек понятию среды, Пастер­
нак здесь подготавливает такие фундаментальные мотивы ’’Охранной грамо­
ты”, как описание города в виде ’’антенны повальной предопределенности”,
’’отскок в сторону” в третьей части и изображение (там же) Маяковского
в окружении ’’клики”.
Интересно, что в ’’Охранной грамоте” - в первой, ’’реквиемной” (о Риль­
ке) ее части — Скрябин взят без всякого упоминания о его смерти. Как и
’’двойная” по составу ’’встреча” с Рильке (вначале — поезд, потом — пыльная
книга)37 — контакт со Скрябиным дается в двух плоскостях: творческая
’’встреча” с его музыкой (’’Поэма Экстаза”) и личные встречи. Следует при­
нять во внимание, что Скрябин как композитор своей ’’школы” не создал
(и вообще тяготился необходимостью вести преподавание) . Если судить по
юношеским музыкальным сочинениям38, Пастернак как композитор мог
стать едва ли не самым откровенным его последователем, ’’эпигоном”. Весь
разговор ’’Охранной грамоты” о жертвах, требуемых традицией, о ’’лице”,
обещанном ею, о прыжке от традиции в сторону, должен быть интерпрети­
рован в этом свете. И все же умолчание о смерти Скрябина - при том, что
только что шел разговор о ’’неминуемой смерти” и ’’истории” - загадочно
и само по себе, и на фоне того, что поразившая современников смерть Скря­
бина интерпретировалась ими как прямое продолжение его творчества. Ср.
отзыв Н.Евреинова:

35 Ср.: Л.Флейшман. ”К публикации письма Л.О.Пастернака к Бялику”. Slavica
Hierosolymitana, vol. I (1977), pp. 309-316.
° В посмертной литературе о Скрябине подчеркивалось, что обретение им собст­
венного лица произошло именно в годы его жизни за границей (В.Г .Каратыгин, Скря­
бин, стр. 14-16).
37 Или - ’’двойная” встреча Спекторского/автора с Марией Ильиной в ’’Спекторском”.
3 8 См. публикацию Кристофера Барнса в первом томе Slavica Hierosolymitana (1977).

208

Как великий праздник представлялась смерть плененному здесь духу Скря­
бина. С нею наступал конец трагическим противоречиям!39

с отрывком О.Мандельштама ’’Пушкин и Скрябин”:
Я хочу говорить о смерти Скрябина как о высшем акте его творчества. Мне
кажется, что смерть художника не следует выключать из цепи его творческих до­
стижений, а рассматривать, как последнее заключительное звено. С этой вполне
христианской точки зрения смерть Скрябина удивительна. Она не только замеча­
тельна как сказочный посмертный рост художника в глазах массы, но и служит
как бы источником его творчества, его телеологической причиной. Если сорвать
покров смерти с этой творческой жизни, она будет свободно вытекать из своей
причины - смерти, располагаясь вокруг нее, как вокруг своего солнца, и погло40
щая его свет.

Для того, чтобы понять причины этого пастернаковского ’’умолчания”,
рассмотрим, как изображены ’’встречи” со Скрябиным у Пастернака. ”Мы
встретились через шесть лет, по его возвращеньи из-за границы” (207), рассказывает Пастернак и добавляет, что этот срок полностью упал на отро­
ческие годы41. И в ’’Охранной грамоте”, и во второй Автобиографии Пастер­
нак отметил совпадение хронологических границ своих музыкальных заня­
тий - их начала и конца — с этим отъездом и возвращением Скрябина42.
Центральным событием при этом сделана ’’Поэма Экстаза”, вопреки Авто­
биографии 1956 года, где разговор о Скрябине собран вокруг ’’Божествен­
ной поэмы” (Третьей симфонии), — интересно, что публичное исполнение
обеих вещей произошло одновременно43. Ясно, что подобный сдвиг в ретро­
спективном освещении обусловлен изменениями в авторских представлени­
ях. Атмосфера, господствовавшая на репетициях ’’Экстаза”, описана в мему­
арах Ю.Д.Энгеля:

39

Н. Ев рейнов. ’’Его смерть”, в кн.: В.Г Каратыгин. Скрябин, стр. [ II].
Осип Мандельштам. Собрание сочинений. Том 2, стр. 313.
41
Ср.: ’Уделом Скрябина была юность; она определила содержание его творчест­
ва, приемы его передачи, она влечет к нему наши сердца, но она же была причиной его
сравнительно ранней смерти; начни он свою регулярную композиторскую деятельность
раньше, он и умер бы вероятно раньше”. - Б.Яворский. ”А.Н.Скрябин”. Музыка (Мо­
сква) , № 220, 26 апреля 1915 года, стр. 276.
42
Замечательно, что временной интервал в 6 лет превращается в один из регуляр­
ных у Пастернака мотивов: промежутком в шесть лет отделены встречи с Г-вым в Мар­
бурге и Москве (вторая часть ’’Охранной грамоты”), в первой части книги - шестью
годами разделены ”встречи” с книгой Рильке, тот же период - важен в ’’Спекторском”.
В автобиографических высказываниях А.Белого цикличность равна семи годам (см.
письмо его от 1 марта 1927 года, опубликованное Ж.Нива, - Cahiers du monde russe et
soviétique, vol. XV (1-2), pp. 45-82).
43 Совместная премьера в Москве - 21 февраля 1909 года. См.: Ю.Энгель. ”А.Н.
40

Скрябин”. Музыкальный Современник, 1916, кн. 4 и 5, декабрь-январь, стр. 74-75.

209

Оркестр, усиленный до исключительных размеров, требуемых партитурами
Скрябина, и Э.А.Купер, управлявший им, в поте лица своего готовились к исклю­
чительно трудному, ответственному концерту. Вместо обычных двух-трех репети­
ций сделано было шесть <...>
Одна репетиция была сделана со струнными, одна с духовыми44. В третьей

симфонии оркестр разобрался и оценил ее скорее. Туже шло дело с ’Экстазом”,
особенно с "духовиками” <...>
Сам композитор был в восторге от реальной звучности ’’Экстаза”, впервые
проверенной им самим; он говорил, что все намерения его оправдались и есть мно­
го такого, что превзошло его ожидания.
Чем ближе к концерту, тем напряженнее становилось на репетициях и настро­
ение публики, все более и более многолюдной. Тут можно было видеть чуть ли не
всех музыкантов Москвы (многих со скрябинскими партитурами), но также не
мало лиц, обычно не бывающих на репетициях, - настолько всеобщий, горячий
интерес возбудила музыка Скрябина еще до ’’официального” своего исполнения.
Трудно описать то возбуждение, которое царило на этих репетициях. Незнакомые
люди, случалось, заговаривали друг с другом, яростно спорили или же восторженно
пожимали друг другу руки; бывали и еще более экспансивные сцены волнения и
энтузиазма.

Рассказ о репетициях ’’Экстаза” в ’’Охранной грамоте” пересекается ’’мака­
ронической” параллелью с Фаустом, дважды пережившим отрочество46.
К проблематике ’’имени” возвращает неожиданный пассаж о названии музы­
кального произведения Скрябина:
Он приехал, и сразу же пошли репетиции ’Экстаза”. Как бы мне хотелось за­
менить теперь это название, отдающее тугою мыльною оберткой, каким-нибудь
более подходящим! (207)

Ср. подтверждение последней фразы в позднейших мемуарах А.Л.Пастернака47 :
Брату моему это название впоследствии казалось претенциозным, музыка
была выше и серьезней этого названия, но тогда, в то время, это название, как до­
подлинный экстаз творческих стихий, говорило всем именно то, что требовалось
самой музыкой 48

Слова ’’теперь” и ’’тугая мыльная обертка” объясняют внезапную неприязнь
автора к названию. Оно включено в саркастический обзор нэпманских назва44

Ср. о ”воздержаньи говевшей меди” в описании консерваторских репетиций у
Пастернака (207).
45 Ю.Энгель, цит. соч., стр. 74-75. (ЮЛ.Энгель, наряду с Р.М.Глиэром, был учите­

лем Б Пастернака в композиции.)
46 Здесь снова - отсылка к стихотворению ’Так начинают. Года в два...” ("Когда
ты - Фауст...”), а также к мотиву второго рождения в конце ’’Охранной грамоты”.
47 А.Л.Пастернак. ’’Лето 1903 года”,Новый Мир, 1972, № 1,стр. 207.
48 Первоначальное название ”Поэмы Экстаза” было Poème Orgiaque (см. воспоми­
нания М.Неменовой-Лунц, Музыкальный Современник, 1916, кн. 4 и 5, стр. 104; ср.
также: Б.Ф.Шлецер. ”Об экстазе и действенном искусстве”, там же, стр. 145-156).

210

нии, облюбованных в пище-продуктовой промышленности, содержащийся
в статье В.Тренина в Новом Лефе\
Преобладает экзотика: ’Юркие”, ’’Локсотис”, ’’Диелитра”, ’’Саида”, ”СадаЯкко”, ’’Орхидор” и т. д. Затем идут названия, которые можно условно опреде­
лить, как эмоционально-эффективные: ’’Идеал грез”, ’’Нимфа”, ’’Маркиза”,
’’Экстиз”, ’’Пушок молодости” и ’’Божественный аромат” (!)49

Отсюда густая пище-продуктовая символика в абзаце, описывающем недели
Великого Поста (разварная мгла, ледяная тюря, языки колоколен, говевшая
медь, яйцо с коньяком). Параллель с цирком50 и укрощенным зверем (ср.
’’укрощенный” Савонарола, достигающий ’’предела культуры” - во второй
части книги) предупреждает характеристику скрябинского искусства в сле­
дующем абзаце третьей главки: ’’Это было первое поселенье человека в ми­
рах, открытых Вагнером для вымыслов и мастодонтов” (207), где ’’вымыс­
лы” отсылают к дихотомии факта и мнимости, а ’’мастодонты” — факт ’’до­
исторических миров”51, тогда как тема ’’поселенья” образует остов, на кото­
рый нанизывается общая концепция ’’Охранной грамоты” (ср., в частности,
описание 30-летней войны в марбургских главках второй части; ср. также
статью 1916 года ’’Черный бокал”). Давая жилищу двойное определение невымышленное лирическое - Пастернак направляет читателя к тому столк­
новению ’’факта” с "лирической истиной”, которое происходит во второй
части книги (235).
Карикатурную ’’изнанку” приведенной ’’исторической” характеристики
Скрябина в ’’Охранной грамоте” Пастернак обнажил в своей второй Авто­
биографии, в рассказе о Ребикове в Берлине 1906 года:
Композитор Ребиков играл знакомым ”Елку” и делил музыку на три периода:
на музыку животную до Бетховена, музыку человеческую в следующем периоде и
музыку будущего после себя (19).

Сходную ’’поправку” Пастернак вносит в Автобиографии 1956 года и в объ­
яснение причин расставания с музыкой, где (по сравнению с ’’Охранной гра49

В.Тренин. ”Пище-вкусовые жанры”.Новый Леф, 1928, № 2, стр. 27.
50 Ср. регулярное сближение с цирком творческого облика Маяковского. См.:
Л.Флейшман. 'Эпизод с Безыменским в Путешествии в Армению". Slavica Hierosolymitaпа, vol. Ill (1978), стр. 193-197.
51 Ср. в стихотворении Маяковского ”Мрак” (1,118) :

Склоняются долу солнцеподобные лики их.
И просто мрут,
и давятся,
и тонут.
Один за другим уходят великие,
за мастодонтом мастодонт...
Ср. также в ”Клопе” (XI, 251).

211

мотой”) отсутствие абсолютного слуха не только не выставлено единствен­
ной причиной52, но и не объявлено центральной — там оно уравновешено от­
сутствием ’’профессиональных навыков” и преступным пренебрежением
к ним53. Тем самым, в Автобиографии 1956 г. снята и скрытая ’’символика”,
обыгрывающая в ’’Охранной грамоте” несовпадающие значения ’’абсолютно­
го слуха”.
Концентрация ’’душевного опыта” и рассказа о встрече со Скрябиным на
проблематике ’’абсолютного слуха” подчинена в книге ’’боковым” линиям
повествования, проступающим в последующих частях текста, а именно: тема
школы54 и тема неточного повторения, неточного воспроизведения с отско­
ком в сторону. Эта вторая тема связана в третьей части книги с новым упо­
минанием Скрябина:
Какое же это было искусство? Это было молодое искусство Скрябина, Блока,
Комиссаржевской, Белого - передовое, захватывающее, оригинальное. И оно было
так поразительно, что не только не вызывало мыслей о замене, но, напротив, его
для вящей прочности хотелось повторить с самого основания, но только еще шибче,
горячей и цельнее55. Его хотелось пересказать залпом56, что было без страсти не­
мыслимо, страсть же отскакивала в сторону, и таким путем получалось новое. Од­
нако новое возникало не в отмену старому, как обычно принято думать, но совер­
шенно напротив, в восхищенном воспроизведении образца (267) .

Конечно, ’’неточное” (хотя и восхищенное) воспроизведение Скрябиным
пастернаковского оборота нельзя на ’’фактическом” уровне отождествлять
с ’’воспроизведением образца” в приведенном пассаже третьей части. Но все
же (поскольку текст ’’Охранной грамоты” строится на уравнении неравных
величин и различении равных, а также на снятии границы между ’’фактом” и
’’вымыслом”) параллелизм эпизода с ’’абсолютным слухом” в первой части
и ’’отскоком” в сторону — в третьей — правомерен.
Как упомянутые два ’’боковых” мотива, связанных с абсолютным слу­
хом, так и содержание разговора автора со Скрябиным, изложенное в 4-й
главке первой части, скрывают полемику Пастернака с ’’Лефом”. В этом же
контексте следует воспринимать слова о предпочтении превратностей га-

52

Либо критерием, по которому сопоставляются отношения Скрябина к подрост­
ку и подростка к музыке.
53 Ср. негативное отношение к ’’профессионализму”, неоднократно заявленное Па­
стернаком в период ’’Охранной грамоты”.
54 Ср. начало 4-й главки первой части: ”Я оценил тогда, как вышколены у нас ли­

цевые мышцы”.
55 Все три эпитета этих входят в систему пастернаковских атрибутов искусства в
первой части книги, где ’’шибче” соответствует ’’бегу”, ’’горячей” - пересадке с холод­
ных осей на горячие (см. 6-ю главку), ’’цельнее” - ”вырвавшемуся на свободу чувству”
(см. стр. 205).
56 Здесь несомненная отсылка к символике выстрела в ’’Охранной грамоте”.

212

данья - красноречью факта (210) — и ’’скрябинскую” концепцию о простоте
в искусстве, перекликающуюся с известной формулой в пастернаковских
’’Волнах” (1931):
В родстве со всем, что есть, уверясь
И знаясь с будущим в быту,
Нельзя не впасть к концу, как в ересь,
В неслыханную простоту.

Но мы пощажены не будем,
Когда ее не утаим.
Она всего нужнее людям,
Но сложное понятней им5 7,

и даже приводимый Скрябиным пример "предосудительной сложности”:
’’банальнейшая романсная литература”. То, что этот скрябинский пример при­
мыкает к полемике с Маяковским, выяснилось из публикации выброшенно­
го автором куска ’’Охранной грамоты”, недавно появившейся в работе Рена­
ты Дёринг58.
Ключом ко всему ’’скрябинскому” эпизоду в ’’Охранной грамоте” яв­
ляются последние три абзаца 4-й главки (212—213). Они бросают свет на
весь мир ’’отрочества”, ассоциируемый со Скрябиным. Этому фрагменту
соответствует во второй Автобиографии 1956 года (опять-таки в главке
о Скрябине) замечание:
Семена его воззрений, по-детски превратно понятых, упали на благодарную
почву.
Я и без того с малых лет был склонен к мистике и суеверию и охвачен тягой
к провиденциальному. Чуть ли не с Родионовской ночи59 я верил в существование
высшего героического мира, которому надо служить восхищенно, хотя он прино­
сит страдания. Сколько раз в шесть, семь, восемь лет я был близок к самоубийст­
ву (11, курсив мой - Л.Ф.)

Рассуждение о древнегреческой концепции детства, уводившее в ’’Охранной
грамоте”, казалось бы, далеко в сторону от мемуарно-биографической фа­
булы, на самом деле обнажало глубокие переклички со всем кругом пробле57 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 351. Можно пола­
гать, что все эти строфы в ’’Волнах” о ’’человеке у предела, которому не век судья”,
о ’’еретическом конце”, знании будущего в быту - подразумевают трагический конец
Маяковского. ’Простоте” его конца противопоставлена ’’сложность” поэзии.
58 Renate Döring. Die Lyrik Pasternaks in den Jahren 1928-1934. München, 1973, S. 18.
Этот кусок мы анализируем в разборе третьей части ’’Охранной грамоты”.
59 Рассказ в книге Н.С.Родионова ’’Москва в жизни и творчестве Л.Н.Толстого”
о домашнем концерте у Л.О.Пастернака.

213

матики книги о ’’смерти поэта”. То, что это рассуждение сюжетно было при­
урочено в тексте к моменту расставания с музыкой и опережало появление
(в следующей главке) названия сборника Рильке Mir zur Feier60, — придава­
ло идеологическим коллизиям, предвосхищавшим портрет Маяковского
в третьей части, трагический оттенок. Граница возрастов — одна из стержне­
вых тем ’’Охранной грамоты”. Действительные события освещены в ней
таким образом, что эти границы подчеркнуты. К этой теме возрастов и их
границ принадлежит и историко-обобщающая фраза о поколении — в начале
третьей части: ’’Мальчикам близкого мне возраста было по тринадцати лет
в девятьсот пятом году и шел двадцать второй перед войною” (267). ’’Арка
фатальности” в первом из ’’греческих” абзацев первой части - заставляющая
”в каком-то запоминающемся подобии”61 пережить смерть в детстве62 — ока­
зывается в неожиданной перекличке с совпавшим со смертью ’’вторым рож­
дением” Маяковского. При этом в основу ’’охранной” интерпретации ’’смер­
ти поэта” у Пастернака положено противопоставление ’’Греции” (’’отлично
разбирающейся в возрастах”, стр. 211) и ’’романтизма” (с которым в треть­
ей части книги отождествлен Маяковский, стр. 281—282). К размышлениям
о Маяковском же отсылают в греческом пассаже и слова о ’’сверхчеловече­
ском личном аффекте” (212) - на фоне тезиса о музыке Скрябина как
’’первом поселении человека” в мирах вымыслов и мастодонтов (207).
Здесь мы и получаем разъяснение, почему Скрябин в ’’Охранной грамо­
те” дан вне смерти, до смерти и даже до последнего периода его творчества,
характеризуемого ’’Прометеем”63 и предсмертными набросками мистерии.
Отчетливое, хотя и замаскированное под ’’ретроградность”, подтверждение
этому мы находим во второй Автобиографии:
Скрябинские рассуждения о сверхчеловеке были исконной русской тягой
к чрезвычайности. Действительно, не только музыке надо быть сверхмузыкой,
чтобы что-то значить, но и все на свете должно превосходить себя, чтобы быть
собою. Человек, деятельность человека должны заключать элемент бесконечности,
придающий явлению определенность, характер.
Ввиду моей нынешней отсталости от музыки и моих отмерших и совершенно
истлевших связей с ней, Скрябиным моих воспоминаний, Скрябиным, которым
я жил и питался, как хлебом насущным, остался Скрябин среднего периода, при­
близительно от третьей сонаты до пятой.
Гармонические зарницы Прометея и его последних произведений кажутся мне
только свидетельствами его гения, а не повседневною пищею для души, - а в этих
свидетельствах я не нуждаюсь, потому что поверил ему без доказательства (12).

60 Ср. регулярное обыгрывание соответствия/несоответствия названия - явлению
в ’’Охранной грамоте”.
61 Ср. рифмовку "подобий” с ’’надгробиями” во втором варианте стихотворения
”Марбург”.
62 Ср. в 3-й главе первой части ’’математический парадокс” Фауста (207).
63 Ср. упоминание о ’’полубогах и героях” (211).

214

Встреча со Скрябиным и разрыв с музыкой и в ’’Охранной грамоте” спе­
циально приурочены к Скрябину допрометеевского периода, с одной сторо­
ны, и к тому периоду биографии поэта (с другой), которому ’’прописана вся
доза необычайного” (212). Разрыв с музыкой оказывается несущим такие
же ’’охранные” функции, как предсмертная поэма Маяковского ”Во весь
голос”. Оба этих акта (Скрябин — и уход из музыки) сгруппированы по сме­
жности с Прометеем (и тем самым - ’’сверхчеловечеством дел и задач”,
стр. 212)64 и скрябинским ’’Прометеем”. Этот последний - скрябинский,
’’закавыченный” Прометей - неожиданно появляется в описании ’’человека
в искусстве” во второй части ’’Охранной грамоты” и его ’’прямой речи”:
”И вот в искусстве ему зажат рот” (235) . Образ ’’человека с зажатым ртом”
вызван как раз скрябинским ’’Прометеем”, где в коде хористы поют с за­
крытым ртом, без текста, — прием, поразивший современников. В цитиро­
ванной выше статье о Скрябине и Пушкине Мандельштам по этому поводу
говорит:
Голос - это личность. Фортепьяно - это сирена <...> Бессловесный, странно
немотствующий хор Прометея - все та же соблазнительная сирена.6 5

Противополагание ’’сверхчеловечества дел и задач” (древняя Греция)
и сверхчеловечества как личного аффекта (романтик Маяковский) объеди­
няет в себе отсылку к ницшевскому ’’сверхчеловеку”66 как футуристиче­
скому идеалу67 и эмбриональный намек на Маяковского в своем окруже­
нии, как аналога Гулливеру (в первой части книги Свифта68). Ср. в воспо­
минаниях К. Чуковского:

64
65
66
67

Отсюда лейтмотив ’’огня” в ’’Охранной грамоте”.
Осип Мандельштам. Собрание сочинений, том 2, стр. 317.
Ср. изображение Бальца в ’’Спекторском”.
‘‘Im Grunde wollten die Futuristen nur konsequenter als Nietzsche sein: kein Zurück

zur Antike, keine Wiederlebung der Ideale der Vergangenheit, sondern das absolut Neue, das
Nochniedagewesene”. - Christa Baumgarth. Geschichte des Futurismus. Reinbeck bei Ham­
burg, 1966,S.128.
68 Ср. в письме Пастернака к Андрею Белому 12 ноября 1930 года: ”А ведь дал ма­
ху Свифт: не знал, когда и где родиться. Вот бред-то” (Л.Флейшман. ”Б.Пастернак и
А.Белый”. Russian Literature Triquarterly, 13 (1975), стр. 549) с цензурным изъятием из
8-й главки третьей части ’’Охранной грамоты” (276-277), где вслед за характеристикой
Хлебникова:
’’Был, правда, Хлебников с его тонкой подлинностью. Но часть его заслуг и доныне
для меня недоступна, потому что поэзия моего понимания все же протекает в истории
и в сотрудничестве с действительной жизнью”, следовали слова:
”у людей, а не в описанных Свифтом государствах”.
(Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613, on. 1, ед. хр. 737).

215

Но он ходил среди людей как Гулливер, и хотя нисколько не старался о том,
чтобы они ощущали себя рядом с ним лилипутами, но как-то само собою делалось,
что самым спесивым и заносчивым людям не удавалось взглянуть на него свы­
сока.6 9

Итак, в античности ’’гигантский” человек и его ’’шаги” — в ’’гигантской” об­
становке, и нет никакого противоречия. Маяковский же, вплоть до смерти, —
аналогичен Гулливеру среди лилипутов, а смерть уравнивает его с ’’небыва­
лым, невозможным” государством - свифтовским государством.
’’Сверхчеловечество дел и задач” направляет нас к пастернаковской ин­
терпретации ’’ремесла” и к знаменитому рассуждению 1956 года о метафоре
у Шекспира (’’скоропись духа”). При тех требованиях к искусству - кото­
рые (скрытым образом) противопоставляются ’’агиткам” лефовцев конца
20-х годов, - поэту не нужен ’’романтизм” и нет необходимости ставить себя
в ’’мерила жизни”: рост человека и рост действительности — совпадают. 6 но­
ября 1929 года Пастернак писал П.Н.Медведеву о том своем разочаровании,
которое стоит за окончанием ’’Спекторского”, ...начинал я в состоянья некоторой надежды на то, что взорванная однород­
ность жизни и ее пластическая очевидность восстановится в теченье лет, а не деся­
тилетий, при жизни, а не в историческом гаданьи. И как бы я ни был мал, такой
ход придал бы мне силы - а ее рост, при живом росте общих нравственных сил
и есть единственная фабула лирического поэта.

Пассажем о ’’сверхчеловечестве дел” Пастернак предваряет рассказ о ”Сердарде” и занятиях поэзией под сенью Mir zur Feier. Условный характер подбо­
ра фактов в автобиографической прозе Пастернака (точнее, ввод их в текст
в соответствии со ’’спросом”, мотивировка их задачами художественного це­
лого) иллюстрируется тем, что в ’’Охранной грамоте” чтение Рильке, знаком­
ство с его книгой датировано той же зимой (1903—04 года), что и первый
эпизод со Скрябиным, а в Автобиографии 1956 года — возвращением из по­
ездки в Берлин в 1906 году. Конечно, если бы речь шла о незначительных де­
талях жизни поэта, автора можно было бы не ловить на неточностях, однако
в обеих автобиографиях знакомству с поэзией Рильке приписано судьбонос­
ное значение.
В завершавшем эту же пятую главку абзаце Пастернак произвел расщеп­
ление субъекта повествования на ’’автора” и его ’’героя”70, проводя при
этом игру с основными терминами, использованными в тексте:

69 В.Маяковский в воспоминаниях современников, М., 1963, стр. 121.
70 То есть операцию, аналогичную произведенной в 1930-31 гг. в стиховом романе
’’Спекторе кий”.

216

Я не пишу своей биографии. Я к ней обращаюсь, когда того требует чужая.
Вместе с ее главным лицом я считаю, что настоящего жизнеописания заслуживает
только герой, но история поэта в этом виде вовсе непредставима. Ее пришлось бы
собирать из уступок жалости и принужденью (213) и т. д.

’’Главное лицо" здесь не только ’персонаж’, но и примыкает к семантическо­
му ряду лица, безличья, лицевой преемственности и др. Подобно этому и
"герой ” не только синоним ’’персонажа”, но примыкает к полубогам и геро­
ям последних абзацев предыдущей главы и к ироническим замечаниям о ’’ге­
роизме” — в связи со "зрелищным пониманием биографии”, свойственным
эпохе Маяковского и Пастернака (282). Можно допустить, что и "история
поэта” означает не просто ’’рассказ о нем”, но и нечто противоположное ’’ис­
торическому гаданью” (пользуясь термином из пастернаковского письма к
П.Н. Медведеву).
Несмотря на расщепление повествователя на автора и героя, недоумение
может вызвать последнее предложение в приведенной выше цитате — о том,
что историю поэта пришлось бы собирать из уступок принуждению и жало­
сти71 . Оно выглядит в высшей степени немотивированным здесь. ’’Мотиви­
рованность” оно получает только при сопоставлении его с характеристикой,
которую Пастернак дает трагедии ’’Владимир Маяковский” в третьей части
книги (273) . Слова об ’’уступках” вытекают из ’’негероичности” жизни поэ­
та. Но подлинный смысл этого утверждения вырисовывается при проекции
его на ’’разгневанного гения” с его ’’пощечиной человечеству” - в венециан­
ской части ’’Охранной грамоты” и при сопоставлении его с нормами поэти­
ческого поведения (’’биографическая вертикаль”) у Маяковского. Таким
образом, неясные порознь элементы этого фрагмента поддаются объяснению
только при соотнесении их с характеристиками Маяковского, никак в этой
части не названного.
Этот же кусок реагирует и на другие актуальные темы литературных
дискуссий. Фраза ’’Чем замкнутее производящая индивидуальность, тем
коллективнее, без всякого иносказания, ее повесть” (213) откликается
на лефовскую линию борьбы с индивидуальным ’’писателем-кустарем” (од­
ним из выражений этой тенденции была поэма Маяковского ’’150.000.000”72).
В статье ’’Продолжение следует” С.Третьяков выдвинул ’’артельный” прин­
цип литературной работы:
71 Ср. сравнение поэта с дымом в стихотворном обращении 1929 года к М.Цветае­
вой (”Ты вправе, вывернув карман...”) с неожиданным выводом: ’’Горит такого-то
эпоха”; ср. ’’обратное” сравнение дыма с Лаокооном в ”905 годе”, процитированное
в стихотворении Ахматовой ”Поэт”, посвященном Пастернаку.
72
В третьей части ’’Охранной грамоты” Пастернак упоминает ее: ’’Прошел еще
год. Он в тесном кругу прочитал 150.000.000. И впервые мне нечего было сказать
ему” (285). Это единственное (кроме ”Во весь голос”) упоминание послеоктябрьско­
го произведения Маяковского в книге.

217

Де-индивидуализация и де-профессионализация писателя - вот два пути, идя
по которым можно сломать вредное сопротивление эстетической касты.
Писатель-одиночка, не отрывая материала со всех нужных точек, пишет невер­
но и пытается субъективность своего писания поставить себе в заслугу. Писательодиночка пишет бесконечно долго, запаздывая со своим произведением по отноше­
нию к текущей жизни < ...>
А та литературная форма, которая хочет идти вровень с темпом сегодняшнего
дня, уже переросла силы одиночек. Пример - газета, удивительнейший литератур­
ный факт, специфичный именно для нашего времени. Только коллективность <...>
дает возможность газете существовать. < ...>
Нельзя дожидаться, пока раскачаются профессиональные писатели. Книгу мо­
жет и должна делать литературная артель.73

Фраза ’’Область подсознательного у гения не поддается обмеру” подразуме­
вает нападки (в частности, лефовские) на теорию уже в 1927 году подверг­
шегося остракизму А.Воронского. В ходе кампании конца 1929 года полеми­
ка с теорией ’’подсознательного” происхождения искусства актуализирова­
лась в нападках ’’Лефа” на Пильняка. В выступлении на втором расширенном
пленуме правления РАПП 23 сентября 1929 года Маяковский, критикуя вы­
сказывания Авербаха о Пильняке, говорил:
Как можно объяснить, например, выступление Пильняка с точки зрения речи
т. Авербаха, где у него имеется борьба подсознательная74, которой имеется очень
много в литературе. Надо, мол, контролировать подсознательное и т. д. Пильняк
может сказать, что он не успел проконтролировать, тогда с него и ’’взятки гладки”.
Вопрос о подсознательном в литературе - это большей частью прикрытие под­
сознательных процессов, не желающих быть расшифрованными. Нам нужно всяче­
ским образом снять мистическое облачение <с> литературы. И не только контро­
лировать подсознательное сознательным, но сделать подсознательное сознательным
и объяснить его процесс.75

Ни на одном этапе своей жизни, вплоть до гибели, Маяковский не должен
был выглядеть столь трагически, как осенью 1929 года, в разгаре кампании
против старых литературных врагов ’’Лефа” - Пильняка, Замятина, Булга­
кова. При неоспоримой внутренней честности, глубоком презрении к фразер­
ству, подлинно-артистическом отношении к современной действительности
Маяковский вместе с ближайшими друзьями по группе не только оказались
в плену административно устроенной литературной кампании, но и предпри­
нимали героические усилия, чтобы стать в ее авангарде.
73 Цит. по кн.: Литература факта. Первый сборник материалов работников Лефа.
М., 1929, стр. 265, 267. Эта статья, напечатанная впервые в последнем номере Нового
Лефа, явилась духовным завещанием распавшейся группы.
7Д
Авербах ’’смягчал” вину Пильняка утверждением, что его борьба против совет­
ского государства имеет не сознательный, а подсознательный характер.
75 Маяковский, XII, 383-384.

218

Таким образом, слова о ’’подсознательном” у гения оказывались в 1931
году полемически соотнесенными с литературными событиями ’’последнего
года поэта”. Пастернак — в отличие от Маяковского — признает наличие
подсознательного у писателя и - в противовес предложениям ’’контролиро­
вать” подсознательное - утверждает, что эта область обмеру не поддается.
Именно ’’последний год” поэта доказал ’’читателю”, как не поддается обмеру
’’область подсознательного” у гения: гений сам не способен ее охватить. От­
сюда заявление: ”Ее составляет все, что творится с его читателями и чего он
не знает”. Этот тезис обозначал собой резкий сдвиг в той трактовке ’’читате­
ля”, которая давалась во второй главке первой части и отвечала коренным
представлениям Пастернака о ’’читателе”. Ценностное сопоставление автора и
читателя там было принципиально иным: автор выступал носителем более
полного жизнеощущения, чем ищущие фабул и погрязающие во ’’вступлени­
ях” читатели. Здесь же - жизнь ’’читателей” оказалась совмещенной с ’’неподдающейся обмеру” областью подсознательного у гения. События 1929-1930
годов заставляли Пастернака ’’подсознательно” совершить переоценку ’’чита­
теля” как фактора литературы, - и эта переоценка проявилась как в ’’Охран­
ной грамоте” и в сборнике ’’Второе рождение”, так и в последовавшем за
этим стихотворным сборником периоде литературного молчания поэта.

♦

♦

♦

Первые пять главок первой части в своей совокупности описывали ’’ро­
ковое своеобразие” начала творческой жизни Пастернака. Поэтому начало
6-й главки: ’’Хотя к этому располагал рассказ, я вопроса о том, что такое
музыка и что к ней приводит, не ставил” (213) — является явным авторским
’’лукавством”, поскольку в гораздо большей степени характеризует приемы
сюжетной организации текста, чем внутреннее содержание первых пяти гла­
вок. Неменьшим ’’лукавством” обуславливаются и мотивы ’’отказа” поста­
вить этот вопрос ’’сейчас”: не имел случая пережить ее проблематику76 ; она
(музыка) теперь перестает относиться к нашей теме. Пастернак играет, та­
ким образом, на презумпции пересечения ’’жизни” и ’’текста”. Происходит
отождествление ’’темы” (или фрагмента темы) и биографии (или ее перио­
да). С точки зрения изначальной формулировки (в письме к С.Д.Спасско­
му) цели написания ’’Охранной грамоты” (показать, как в жизни ’’жизнь
переходила в искусство”) первые пять главок несомненно отвечали на этот
вопрос. Но тем интереснее, как ’’ставится” этот якобы не поставленный рань-

76 Здесь очевидная игра на разных значениях глагола ’’пережить” ('испытывать
чувство или состояние’; 'просуществовать дольше*).

219

ше вопрос и как ’’решается” в данной 6-й главке - по отношению к ’’искусст­
ву в целом”. В предыдущих главках центральным был аспект ’’генеалогии”
(отсюда — рассуждения о ’’традиции” и ’’лице”). Теперь же автор ставит во­
прос не о генезисе, а о самой природе искусства, то есть тот же самый, кото­
рому посвящена вторая часть и (в иных аспектах) третья. Наша задача, та­
ким образом, состоит не просто в выявлении особенностей этого рассужде­
ния о ’’природе искусства” - по отношению к первым главкам ’’Охранной
грамоты”, — но и по отношению к последующим ее частям, писавшимся пос­
ле 1930 года77.
И вот анализ этой шестой главки показывает, что на самом деле и здесь
вопрос о ’’природе искусства” по существу совпадает с вопросом о его про­
исхождении (или, как скажет Пастернак во второй части книги — его ’’рож­
дении”) . Но, в отличие от первых главок, здесь разговор сосредоточен не на
выхваченных из жизни особо памятных моментах (фактах), а дает как бы
общую, ’’имперфектную” картину тогдашней жизни поэта.

За вычетом начального теоретического абзаца, текст 6-й главки — описы­
вающей Москву и городской быт — начинается с ’’солнца”, а заканчивается
’’цветочным погребом”, навевающим ’’представленье о земле” и воспоми­
нанья о греческих поверьях о Деметре. В этих ’’пространственных” пределах
Пастернак бегло затрагивает целый ряд сторон, которые могли бы послужить
предметом самостоятельного, развернутого биографического повествова­
ния — учеба в университете, ’’бездны” в бессонных беседах с друзьями, лю­
бимая девушка, первые занятия литературой, Белый и Блок, кружки Мусагета, первые сведения о Марбургской школе78. Однако тут они даны конспек­
тивно79 , как возможный эскиз биографии (’’Свою жизнь тех лет я характе­
ризую намеренно случайно”), наподобие ’’отвергнутого” варианта автобио­
графии во второй главке (’’фабулы и страхи”) .
’’Динамическая” характеристика поэзии как рождающейся из ’’перебоев
рядов”, из разности их хода, во-первых, резюмирует игру на мотивах бега

77 Как уже упоминалось, первоначальный текст ’’Охранной грамоты” печатался
без нумерации сегментов и в авторском примечании в Звезде подчеркивался ’’отры­
вочный” характер воспоминаний. (Это примечание было составлено Пастернаком по
просьбе редакции. См.: ”Б. Л.Пастернак. Письма к В.М.Саянову”. Публикация А.В.Лав­
рова. Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1977 год. Л., 1979, стр.
196.) В книге 1931 года ’’отрывки” были пронумерованы и стали главками. ’’Метатекстовое” начало 6-й главки было возвращено в текст синхронно с этим ’’упорядочением”
его.
78 Кстати, фраза ’’Канта и Гегеля сменили Коген, Наторп и Платон” (214) выгля­
дит странной без учета знаменитой книги Наторпа Plato 's Ideenlehre. Eine Einführung in
den Idealismus (Lpz., 1903).
79
В дальнейшем повествовании часть их будет развернута, а часть - нет.

220

вдогонку или наперегонки, начатую в предыдущих главках, а в третьей части
обозначенную как ”бег сквозь неизбежность”. Во-вторых, она перекликается
с другим аспектом ’’рождения поэзии”, освещаемым в некрологических глав­
ках о Маяковском, где ’’перебои рядов” оборачиваются ’’перебоями серд­
ца”80 . Другая особенность разговора о поэзии в этой главке - подчеркнутая
ориентация его на ’’живописную” терминологию: завершив рассказ о пятна­
дцатилетием ’’воздержании от слова”, принесенного в жертву ’’звуку”, Пас­
тернак переход к ’’слову” дает в резком усилении живописно-визуальной
проблематики. Общеизвестно, что на стилистику поэзии русского футуризма
решающее воздействие оказало кубистическое искусство81. Чуть ли не все
(Пастернак — самое яркое исключение) ведущие представители футуристиче­
ской поэзии в той или иной степени начинали как художники и участвовали
в живописных выставках. Пейзаж, приводимый в 6-й главке, расчленяется
Пастернаком на ’’живописца” или ’’маляра” - солнце82, с одной стороны,
и ’’натурщиков натюрморта”, с другой. Под этими последними понимаются
’’отечные, нетворческие части существования”83. Игра на значениях живое неживое проводится в плане живописного ’’изображения”. При употреблении
термина натюрморт акцентирован ’’макаронический” характер метафориче­
ских манипуляций Пастернака (вернее, игры на тождестве ’’изображенного”
и ’’предмета изображения” — ср. в венецианских главках, стр. 262). Город­
ской пейзаж вдруг перевоплощается в ’’натюрморт”84, но в то же время
’’внутренняя форма”, буквальное значение термина nature morte - оживляет­
ся и подвергается ’’реализации”. Динамический пейзаж дан как диалог ’’ог­
лядки вдохновения”85 и ’’неодушевленных предметов”. Эти ’’натурщики на­
тюрморта” получают позднее отзвук в теме позы и сбрасывания ее Маяков­
ским. В целом, характеристика ’’живой вселенной” несет на себе черты зна­
комства Пастернака с учением В.И.Вернадского (в годы учебы Пастернака
в Московском университете преподававшего там). Тезис об отсутствии ’’вто­
рой вселенной, откуда можно было бы поднять действительность из пер-

80 Ср. в тогда же приблизительно написанном Вступленьи к ’’Спекторскому”:
’’Где сердце друга? Хитрых глаз прищур” и т. д.
81 Н.И.Харджиев. ”Маяковский и живопись”, в кн.: Н.Харджиев, В.Тренин. Поэти­
ческая культура Маяковского. М., 1970; М.Грыгар. ’Кубизм и поэзия русского и чеш­
ского авангарда”, Structure of Texts and Semiotics of Culture. The Hague-Paris, 1973.
82 Ср. в третьей главке о ’Поэме Экстаза”: ”Над плетнем симфонии загоралось
солнце Ван-Гога” (207). Ср. метафору солнца-маляра в ’’Войне и Мире” Маяковского
(1,217).
83 Тезис о том, что они зовут к ’’особенной яркости” будет раскрыт в связи с Мая­
ковским и аляповатой Москвой в третьей части.
84 Тем самым мотивируется ввод пространного описания цветочного погреба.
85 Ср. оглядку Лотовой жены, переадресованную в стихотворном обращении Пас­
тернака к Ахматовой (1929).

221

вой”86 отражается в словах Веденяпина из романа ’’Доктор Живаго” об
истории как второй вселенной, воздвигаемой человечеством в ответ на явле­
ние смерти — другими словами, первую часть ’’Охранной грамоты” можно
рассматривать как ’’доисторическую” по отношению ко второй и третьей ее
частям, воздвигнутым в ответ на ’’явление смерти” Маяковского.
Итак, характеристика поэзии, искусства в целом дается в 6-й главке це­
ликом в живописных терминах. Почему же в таком случае Пастернак гово­
рит об изображении как о ’’выходе из затруднения, а не самоцели”? И какой
смысл имеет ’’ответ” на этот вопрос — состоящий в ’’пересадке изображенно­
го с холодных осей на горячие”? Наш ответ должен лежать в двух плоскос­
тях. Первая - сугубо ’’поэтическая”: речь идет, по-видимому, о размежева­
нии с той чертой ’’футуристической” поэзии — густое, эффектное использова­
ние живописной метафорики, - которая подверглась Пастернаком критике
в статье ’’Вассерманова реакция” как раз за то, что лишена ’’душевного дра­
матизма”. Вторая - более широкая, касающаяся ’’искусства в целом”, а не
только поэзии - раскрывается в позднейшем рассуждении о живописцах
Ренессанса (вторая часть, гл. 17), где пересадка изображения на горячие оси
трактована как ’’бунт гения”. Здесь же, в 6-й главке первой части, мысль
Пастернака движется в несколько ином направлении.
Во-первых, надо принять во внимание, что пассаж о ’’целях изображения”
Людей мы изображаем, чтобы накинуть на них погоду. Погоду, или, что одно
и то же, природу - чтобы на нее накинуть нашу страсть (216)

является парафразой скрябинских философских идей, зафиксированных
в мемуарах Л.Л.Сабанеева:
’’Ведь весь мир - в нас, ведь мы сотворили солнце и солнечную систему, и по­
стоянно продолжаем их творить < ...>”
’’Все физическое ведь есть только отблеск духовного и происходящего в иных
планах. Нам кажется, что произошла война, а на деле это есть результат событий,
происшедших в духовной плоскости. И всякое такое событие в духовной плоскос­
ти выражается в физическом плане некоторым катаклизмом. Поэтому, наверное,
и при Мистерии это событие отразится в физическом плане чем-то вроде катастро­
фы, огромного землетрясения, например...”

86 Ср. слова Сен-Жюста в ’’Драматических отрывках” 1917 года:
Как людям втолковать, что человек
Дамоклов меч Творца, капкан вселенной,
Что духу человека негде жить,
Когда не в мире, созданном вторично,
Они же проживают в городах,
В Бордо, в Париже, в Нанте и в Лионе,
Как тигры в тростниках, как крабы в море,
А надо резать разумом стекло,
И раздирать досуги, и трудами...
- Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 529.

222

’’Ведь это все”, - и он неопределенно обвел рукой по потолку: ’’это символы
внутреннего. Горы, например, - это выражение чего-то материального и неровного
внутри нас самих. Вы уничтожьте в себе эту неровность - и гор не станет. Погода
тоже есть результат внутреннего состояния человека... »»8 7

Во-вторых, разговор о ’’погоде” (’’природе”) и искусстве (поставленном
по часам ’’рода”) переходит к теме ’’города”. Как легко заметить, принцип
этого перехода в основе своей - ’’стиховой”, здесь обыграны корневые по­
вторы (причем так, чтобы суммировать их значение в слове рождение). Мо­
тивировка такого ’’перехода” прозаического повествования к ’’стиховой”
обработке словесного материала дается тут же: ”Мы втаскиваем вседневность в прозу ради поэзии. Мы вовлекаем прозу в поэзию ради музыки”.
В соответствии с последней формулой описание города состоит из двух
противоречивых тематических центров. Первый из них можно определить
как ’’вседневность”. Он включает в себя картину тоскливого городского бы­
та, с одной стороны, и карикатурное описание университета (университет­
ской ’’культуры”) , с другой. Это последнее, в свою очередь, состоит из двух
ярусов: профессора (в первой публикации сатирически аттестованные ’’Задопятовыми”) и студенты (с головами, ’’отделяющимися” от тужурок). Вто­
рой, противоположный центр — в терминах Пастернака, ’’поэзия”, — как и
’’вседневность”, включает в себя две подтемы: ’’учеба”, во-первых, и город­
ские цветочники, во-вторых. Бросается в глаза строгое композиционное со­
ответствие в означенном фрагменте ’’вседневности” и ’’поэзии”. Тоскливый
городской ландшафт, где ’’жили и двигались, точно позируя” (216-217), то
есть заселенный ’’натурщиками натюрморта”, - в сфере ’’поэзии” соотносит­
ся со сказочным миром цветочного погреба. ’’Мои питомцы — второгодники,
ярко накрашенные малоумьем, как шафраном” (216) в сфере ’’вседневно­
сти” — оборачиваются ’’группой взрослых учеников”, которых Пастернак на­
деляет атрибутом малотипичности. ’’Полузаплеванный” университет с гро­
тескным изображением профессуры и студентов — в сфере ’’поэзии” транс­
формируется в портрет Савина, который ”в типы не годился”88.
Противопоставление обоих миров - вседневности и поэзии - проведено
в соответствии с критерием, трагический смысл которого раскрывается в
полной степени в последней части книги. Мир вседневности - это мир ’’по­
вальной предопределенности”. Какие бы компоненты второго мира, мира
поэзии мы ни взяли - здесь нет ’’типичности”, идет ли речь о Савине, или
о взрослых учениках. Обращают на себя внимание два обстоятельства. Вопервых, из всего круга профессоров Московского университета, с которы87 Л.Сабанеев. Воспоминания о Скрябине. М., 1925, стр. 153. Сабанеев далее рас­
сказывает об опытах Скрябина (проводившихся в Швейцарии) по управлению погодой
посредством внутреннего мира.
88 Ср. о Московском училище живописи, ваяния и зодчества в ”905 годе”: ’’Сколь­

ко типов и лиц1” (Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, М.-Л., 1965, стр. 250).

223

ми сталкивался в годы учебы Пастернак, выбран именно историк, причем
такой, на которого ”не обижалось время” (ср. упоминавшуюся ранее форму­
лу из ’’Спекторского”). Глубокое погружение в далекую историю на савинских лекциях не приводит к разладу со ’’временем” и к его ’’обиде”. С дру­
гой стороны, судорожная попытка ’’зацепиться” за современность, сегодняш­
ний, ’’газетный” миг - не обеспечивает гармонии со временем: время ’’ухо­
дит вперед”, как скажет Пастернак во второй части ’’Охранной грамоты”.
Потому же апология группы взрослых учеников мотивирована общим у них
усилием ’’сдвинуться с мертвой точки, к которой собиралась пригвоздить
их жизнь”, а характеристика поколения в третьей части сводится к ’’бегу
сквозь неизбежность”, отскоку от неотвратимости. Здесь мы возвращаемся
к пастернаковской полемике с ’’Лефом” и Асеевым. Лучший способ идти
в ногу со временем - это избегать ’’типичной” современности, ’’настоящего”
(так же, как не знают ’’настоящего”, по словам ’’Охранной грамоты”, дети).
Все это придает глубоко амбивалентный смысл понятию ’’город”, как
оно обсуждается в этой главке и в других вещах Пастернака. Почему пере­
вод ’’вседневности” в ’’поэзию” вынуждает автора заявить, что ’’ощущение
города никогда не отвечало месту, где в нем протекала моя жизнь” (216)?
Мы сразу сталкиваемся с парадоксальным совмещением утверждений: в го­
роде протекала моя жизнь — но ’’ощущение” города этому месту не отвечало
никогда. Ясно, что сама эта формулировка содержит в себе переход от полю­
са ’’вседневности” к полюсу ’’поэзии”. В противоположность ’’месту” - ощу­
щенье, чувство (переместившаяся действительность, как скажет Пастернак
во второй части $ниги) ’’оснащены всею мыслимою ширью”.
Как известно, поэзия начала века (и русская, и европейская) отмечена
широкой разработкой урбанистических тем. Специфика эпохи - и в истори­
ческом, и в культурном планах - связывалась у Пастернака в первую оче­
редь с ’’городским” миром. И символисты, и Маяковский во всех высказы­
ваниях Пастернака выступают как поэты ’’города”. ”В группе кубо-футурис­
тов, - говорит Н.И.Харджиев, - Маяковский был основным представителем
урбанизма”89. Урбанистический ’’гимн” вошел составной частью в первые
манифесты итальянского футуризма:
Мы воспоем огромные толпы, движимые работой, удовольствием или бунтом;
многоцветные и полифонические прибои революций в современных столицах; ноч­
ную вибрацию арсеналов и верфей под их сильными электрическими лунами; про­
жорливые вокзалы, проглатывающие дымящихся змей; заводы, привешенные к
облакам на канатах своего дыма; мосты, гимнастическим прыжком бросившиеся
на дьявольскую ножевую фабрику осолнечных рек; авантюристические пакетботы,
нюхающие горизонт; локомотивы с широкой грудью, которые топчатся на рельсах,
как огромные стальные лошади, взнузданные длинными трубами; скользящий лет

89

224

Н.Харджиев, В.Тренин. Поэтическая культура Маяковского, стр. 43.

аэропланов, винт которых вьется, как хлопанье флагов и аплодисменты толпы
90
энтузиастов.

Нетрудно заметить, что городской пейзаж в 6-й главке первой части ’’Охран­
ной грамоты” дан средствами манифеста Маринетти. И общий характер ’’го­
родской символики”, и конкретные реалии программных выступлений италь­
янских футуристов обнаруживают поразительные совпадения со стилевыми
чертами раннего Пастернака — достаточно сравнить с этим манифестом Мари­
нетти первую редакцию ’’Вокзала”, стихотворение ’’Венеция” с образом ото­
рвавшихся от земли домов и ’’всплывших” арсеналов, сходный образ в ’’Ли­
рическом просторе”, ’’горизонт горнозаводский” в стихотворении ’’Сегодня
с первым светом встанут”91.
Отсюда ясно, почему в середине 20-х годов была выдвинута концепция
о Пастернаке как урбанистическом поэте: ’’Пастернак прежде всего город­
ской поэт <..> Можно сказать, что русская поэзия до Пастернака не знала
такого специфически-городского поэта, который даже к явлениям природы
подходит из окон четвертого этажа”92. Однако самый характер близости в
этом пункте к итальянскому футуризму определил и силу расхождения
Пастернака с ним. Как и футуристы, Пастернак рисует город в резко-динами­
ческом аспекте - отсюда неизменная связь темы города с темой движущего­
ся поезда (в ’’Спекторском”, ’’Охранной грамоте”, ’’Городе (Эпические мо­
тивы) ”) - но отсюда же возникает апология пригорода, как выхода за гра­
ницы города (продиктованного ’’всею мыслимою ширью оснащенным чувст­
вом”) и регулярное противопоставление города и пригорода. Ср. обращение
к городу (’’жалкому скопидому”) в ’’Спекторском”:
Ты каторгой купил себе уют
И путаешься в собственных расчетах,

90

Цит. по изд.: Манифесты итальянского футуризма. Перевод Вадима Шершеневича. М., 1914, стр. 7. См.: F.ТMarinetti. “Fondazione е Manifesto del Futurisme”, in: F.T.Ma­
rinetti. Teoria e invenzione futuristu. Milano, 1968, p. 7.
91
He подлежит сомнению, что - при глубоких расхождениях общих поэтических
концепций - существуют переклички в образной системе Пастернака (в ’’Близнеце в ту­
чах”) и итальянского футуризма, причем едва ли не большие, чем у него с Маяковским.
Ср. ’’итальянскую’’тему в ’’Апеллесовой черте” (рассказ этот разобран в статье: M.Aucouturier. “Л tratto di Apelle. Manifeste littéraire du modernisme russe”, VIe Congrès international
des slavistes. Communications de la délégation française et de la délégation suisse. Paris, 1968,
pp. 157-161); кстати, упоминая там газету Voce, Пастернак пользуется реальным на­
званием органа, сотрудничество с которым составило немаловажный эпизод в истории
итальянского футуризма, как раз когда Пастернак совершил поездку в Италию. Явным
откликом на манифесты итальянского футуризма является статья ’Черный бокал”
(1946 г.).
92
Виктор Красильников. ’’Борис Пастернак”. Печать и Революция, 1927, кн. 5,
стр. 80.

225

А по предместьям это сознают
о
И
в пригородах вечно ждут чего-то.93

’’Город” в стиховом романе противостоит ’’природе”, которую ’’оседло не
поселишь”, у слобожан - ’’кругозор свободнее гораздо”94. Отсюда же в стихотворении ’’Поэзия, я буду клясться” определение поэзии как приго­
рода, а не припева95; упоминание предместья, которое бежит врассыпную от
рельсового пути (повесть ’’Воздушные пути”, 1924); загород и посад в сти­
хотворениях ’’Двор” (1916) и ’’Метель” (обоих) как место поэтического
’’спасения”96. При том, что ’’сельская” тематика у Пастернака практически
отсутствует, можно утверждать, что тематическая сфера его поэзии заключе­
на между городом и пригородом и, вопреки приведенной выше цитате из
статьи В.Красильникова, не может быть отождествлена целиком с ’’город­
ским” миром. Поэтому в 6-й главке первой части ’’Охранной грамоты” Пас­
тернак говорит о "побывках в город”. Но в этом — коренное отличие поэзии
Пастернака от поэзии Маяковского, которая, несомненно, целиком совпада­
ет с урбанистическими нормами модернизма. Ср. утверждение В.П.Полон­
ского:
В нашей литературе я не знаю другого писателя, сознание которого так на­
сквозь, до корней было бы пронизано ощущением города, городской вещностью.
Именно город подсказывал Маяковскому образы, эпитеты, метафоры, сравнения.

В отличие от ’’побывок в город” Пастернака, Маяковский в ’’Охранной
грамоте” принадлежит безраздельно к ’’городу”. Поэтому описание город­
ского быта дается в характеристиках, совершенно идентичных характеристи­
кам Маяковского в книге: оба - ’’точно позируют", оба отличаются ’’лихора­
дочной” яркостью, аляповатая Москва и большой поэт показаны до предела
сближенными, оба предстают в атрибутах ’’предопределенности”, ’’предвос­
хищения будущего”. И в то же время в третьей части тот же Маяковский,
’’сбрасывающий позу”, сближен и с ’’противоположной мачтой" городского
мира (описываемой в нашей 6-й главке первой части) — ’’мачтой гениально­
сти”. Таким образом, если динамическая автохарактеристика Пастернака

93

Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 319. Ср. игру на
этимологической связи города и огорода в следующей строфе.
94 Там же, стр. 320.
95

Ср. стихотворный цикл Сергея Спасского ’’Разговор с пригородом”,Новый Мир,
1930, № 12, стр. 141-144.
96 О теме посада см.: И.П.Смирнов. ’’Борис Пастернак. Метель”. Поэтический
строй русской лирики, Л., 1973, стр. 239-341; ср. Елена Пастернак. ”Из первых прозаи­
ческих опытов Бориса Пастернака. Публикация II”, Boris Pasternak. Essays. Ed. by N.A.
Nilsson. Stockholm, 1976, стр. 32-33.
97 Вяч. Полонский. ”Маяковский (Памяти поэта) ”. Новый Мир, 1930, N8 6 (июнь),
стр. 176.

226

заключена в точке перехода от мира города в мир пригорода, - трагические
противоречия Маяковского изображены как внутренние контрастные полюса
самого городского мира98. Все это объясняет, почему ощущение города не
отвечает действительному месту автора в нем. Вот отчего шестая (’’урбани­
стическая”) главка кончается таким буйным ’’натюрмортом”, напоминани­
ем о ’’земле” и неожиданным мотивом ’’воскресения”, пересечения границы
неодушевленного и живого, — ’’греческими поверьями о Деметре”.
Замечательно, что и следующая главка кончается - тоже зашифрован­
ным - мотивом воскресения. Расшифровывается он посредством перевода
упомянутого имени литературного персонажа — Нехлюдов - в неупомянутое
название романа — ’’Воскресение” Л.Н.Толстого99. Достаточно этот маневр
сопоставить с целым рядом имен и названий, обыгрываемых в ’’Охранной
грамоте”, чтобы убедиться в его полной неслучайности и преднамеренности.
Обычно, когда мы встречаем в пастернаковском тексте ’’имя”, мы можем
ожидать игру в той или иной форме на его ’’значении” или историко-культур­
ных ассоциациях, им вызываемых. Так, персонажей ’’вымышленной” фабу­
лы Пастернак наделяет именами великих деятелей культуры прошлого Гейне в ’’Апеллесовой Черте”, Шлейермахер в ранних прозаических наброс­
ках100, оживляется ’’внутренняя форма” личного имени (Шестикрылое)101.
В том же ряду - в первоначальном печатном варианте 6-й главки первой час­
ти ’’Охранной грамоты” - Задопятовы, имя, перекликающееся с тематичес­
кой линией ’’бега вперед” и противопоставленное малотипичному Савину,
от которого не убегает время102. Имя Задопятова Пастернак взял из романа
А.Белого ’’Московский чудак” (1926), где оно присвоено сводному портре­
ту ’’болтунов и фразеров” из среды московской профессуры начала XX ве­
ка - Алексея Веселовского, Н.И.Стороженко, И.И.Иванова. А.Белый поль­
зуется им и в своих мемуарах ”На рубеже двух столетий” (М., 1930)103. Не

98 Ср. в третьей части о нем: ”Он обнимал такие виды...” (278).
99 Этот роман был ’’семейно” близок поэту - его иллюстрировал Л.О .Пастернак.
См.: Л.О .Пастернак. ’Как создавалось Воскресение”, в кн.: Л.Н.Толстой в воспоминани­
ях современников. Том II. М., 1955.
1 ° См.: Е.В .Пастернак. ”Из ранних прозаических опытов Б.Пастернака”, Памя тники культуры. Новые открытия. Ежегодник 1976. М., 1977; ”Из ранних прозаических
опытов Б.Пастернака”. Публикация Д Ди Симпличчио. Slavica Hierosolymitana, vol. IV
(1979). Ср. аналогичный прием в прозе А.Белого и М.Булгакова.
101 Елена Пастернак. ”Из первых прозаических опытов Бориса Пастернака. Публи­
кация П”. Boris Pasternak. Essays. Ed. by N .A.Nilsson.
102 ’Скользнув стеклами очков по часовым стеклышкам, либеральные Задопято­
вы всех толков подымали головы в обращении к хорам и потолочным сводам. Головы
студентов отделялись от тужурок, и на длинных шнурах повисали четными дужками
к зеленым абажурам”. - Звезда, 1929, № 8, стр. 158.
103 Глава ’’Апостолы гуманности” напечатана впервые в журнале Красная Новь,
1929, №7.

227

совсем ясны причины, по которым Пастернак от этого имени отказался в
1931 году, заменив его безличными ’’профессорами” - сыграли ли тут роль
мотивы политические (неуместность сатирического выпада против старого
’’либерализма” в новой ситуации, созданной кампанией против Пильняка и
Замятина в 1929 г.), этическая щепетильность (намек на гомосексуальные
склонности Задопятова у Белого), либо самый факт ’’раскрытия” этого
’’псевдонима” в только что появившихся мемуарах Андрея Белого, давав­
ший повод к предположению о соприкосновении Пастернака в свои студенче­
ские годы не только с ’’типом”, но с теми же конкретными ’’прототипами”.
Мы уже видели, как ’’раскавычиваются” названия скрябинского ’’Экста­
за” и книги Рильке ”Mir zur Feier” в смысловых отношениях повествователь­
ной структуры. Сходную функцию ’’раскавычивания” можно подозревать и
при упоминании символистского издательства ’’Мусагет” (214) . На игре с на­
званием построено самое начало ’’Охранной грамоты”, где парономастически
сталкиваются Курский вокзал и курьерский поезд. Большая часть названий
городских улиц имеют смысловую мотивировку - Кисельный (6-я гл. пер­
вой части) и Поварская (17-я гл. третьей части) откликаются на лейтмотив
’’варки”; Мясницкая (2-я гл. первой части) — связывается с ’’кровавым ком­
ком” (206) ; Литейный при встрече с Маяковским (в Петербурге) скрывает
намеки на его ’’вылитый голос” и т. д.; Campo Francesco Morosini в Венеции
включено в круг ’’северных” ассоциаций; Моховая улица (8-я главка первой
части) - откликается на тему ’’цветочного погреба” и т. д.
Конечно, ввод имен определен не только потребностями парономастической игры или ’’вымысла”. Но и тогда их ’’фактический” вес в автобиогра­
фии не всегда обусловлен реальной ситуацией, ретроспективно описываемой.
Точнее — он связан не только с ’’фактом” как таковым, но и с превращением
в искусстве факта в символ.
С.Н.Дурылин, упоминаемый в начале 7-й главки, принадлежал к круж­
кам литературной молодежи, группировавшейся вокруг московского симво­
листского издательства ’’Мусагет”. Он был участником альманаха Лирика,
в котором дебютировал Пастернак104. Будучи старше других членов ”Сердарды” (ее называет Пастернак в 5-й главке), он дебютировал в печати еще
в середине девятисотых годов. Тогда же, познакомившись с книгой Сабатье,
он испытал сильнейшее воздействие Франциска Ассизского. Можно предпо­
ложить, что концепция сборника Пастернака ’’Сестра моя жизнь”, в названии
которого Г.Гиффорд уловил перекличку с ’’Гимном Солнцу” Франциска Ас­
сизского105, складывалась в результате контактов с Ду рыл иным. Как раз
в период ’’Сердарды” и ’’Лирики” Дурылин принимал участие в сборнике о
Франциске, изданном А.Печковским (1911, здесь С.Дурылин выступил под
104

См.: Л.Флейшман. ’’История ’Центрифуги”, в его кн.: Статьи о Пастернаке.
Bremen, 1977.
105 Henry Gifford. Pasternak: A Critical Study. Cambridge, 197 7, p. 5 3.

228

псевдонимом С.Северный), и в книге переводов А.Печковского ’’Цветочки
Франциска Ассизского”, вышедшей в ’’Мусагете” в 1913 году. В 1918 г. од­
новременно с С.М.Соловьевым, В.Свентицким и С.Булгаковым он принял
сан священника106 ; до 1922 г., когда был заключен во Владимирскую тюрь­
му107, служил в приходе о. Алексея Мечева108. В 1924-28 годах он был со­
трудником Государственной академии художественных наук в Москве (ви­
це-президентом которой был, кстати, упоминаемый в этой же главке ’’Охран­
ной грамоты” Г.Г.Шпет, доцент Московского университета в студенческие
годы Пастернака), а в начале 1929 года был снова арестован и сослан на се­
вер. Таким образом, фраза: "Был человек, С. Н. Ду рыл ин, уже и тогда под­
держивающий меня своим одобрением” в первом печатном появлении ’’Ох­
ранной грамоты” (журнал Звезда, 1929, № 8) ив книге 1931 года означала
9999
**
диалог с находящимся в ссылке
и вычеркнутым из литературной жизни
лицом110.
На этом фоне слова о другом представителе пастернаковского поколе­
ния - ’’молодом Самарине”: ’’прямой отпрыск лучшего русского прошлого”,
являются несомненной ’’исторической” характеристикой момента, когда пи­
салась ’’Охранная грамота”. Дмитрий Федорович Самарин (родился в 1891 го­
ду111), внук Дмитрия Федоровича и внучатый племянник Юрия Федоровича
Самариных, представитель семьи, сыгравшей ведущую роль в истории славя­
нофильства, — упоминается и во второй Автобиографии Пастернака (где на­
звано и время его смерти - ”в начале нэпа”) и является прототипом доктора
Живаго112. (Замечательно приурочение смерти Живаго в романе к тому вре109

106 В дневнике Пьера Паскаля упомянут его доклад ’’Апокалипсис и Россия”, про­
читанный в апреле 1918 года в Московском Религиозно-философском обществе имени
Владимира Соловьева. См.: Pierre Pascal. Mon journal de Russie. A la mission militaire fran­
çaise. 1916-1918. Lausanne, 1975, pp. 282, 347.
107 Вестник Русского Студенческого Христианского Движения, 107 (1973),
стр. 182.
108 Его воспоминания о Мечеве см. в кн.: Отец Алексей Мечев. Ред., примечания и

предисловие Н.А.Струве. Париж, 1970. См. также воспоминания С.И.Фуделя о Дурылине - Вестник Русского Студенческого Христианского Движения, 123 (1977), стр. 212229.
109 В письме к П.Н.Медведеву 6 ноября 1929 года Пастернак говорил, что разлука
является ’’названьем того, что переживается в наше время большим, слишком большим
множеством людей”.
110 С.Н.Дурылин до 1932 года не имел возможности выступать под своим именем
в печати. Набросок письма Пастернака к Дурылину 1956 года опубликован в Вопросах
Литературы, 1972, № 9. См. также упоминание Дурылина во второй Автобиографии:
’Это он переманил меня из музыки в литературу” (стр. 23).
111 Дата эта приведена в обзоре: ЕЛейтнеккер. ’’Архив Самариных”, в кн.: Всесо­
юзная библиотека им. В.И.Ленина. Записки отдела рукописей. Вып. 1. М., 1938, стр. 46.
112 См. об этом: Михаил Коряков. ’’Заметки на полях романа ’’Доктор Живаго”,
Мосты 2(1959), стр. 216-220. Материалы о Д.Ф.Самарине собирал в конце 1960-х начале 1970-х годов Г.Г.Суперфин.

229

мени - август 1929 г. - когда впервые появилась в печати ’’Охранная грамо­
та” и начата кампания против Пильняка и Замятина.) Поэтому особую остро­
ту должна была представлять параллель между Самариным и Лениным в пер­
воначальном тексте Звезды и, в особенности, критерии, на которых она осно­
вывалась:
Клубок громких и независимых мыслей вмиг, на месте, без ненужных при­
крас превращался в клубок спокойных слов, произносившихся так, точно доста­
точно было одного их звучанья, чтобы слово стало делом. Он думал вслух, т. е.
с такою правильностью в следованья мыслей, что большинству, для которых пред­
рассудок стал вторым языком, оставался непонятен. Потеряв его впоследствии из
виду, я невольно вспоминал о нем дважды. Раз, когда, перечитывая Толстого, я
вновь столкнулся с ним в Нехлюдове, и другой, когда на девятом съезде советов
впервые услыхал Владимира Ильича. Я говорю, разумеется, о последней неулови­
мости, т. е. позволяю себе одну из тех аналогий, на почве которых делались сближе­
ния с лукавым хозяйственным мужичком, и множество других, менее убедитель­
ных.113

Этот фрагмент подвергся цензурному вмешательству, в результате которого
уцелела только аналогия с ’’Воскресением”, вместо двузначного контекста
первоначального варианта, где отсылка к Толстому ориентировала читателя
на ’’нравственный” аспект культуры, тогда как дикое сходство Ленина с Са­
мариным (’’отпрыском лучшего русского прошлого”) намекала на место
гения в истории. Параллель с Лениным хронологически и тематически совпа­
дает со вставкой о Ленине (его речь на Съезде Советов) в ’’Высокую бо­
лезнь”, которая была опубликована в конце 1928 года. И там и здесь гово­
рится о речи Ленина, ознаменовавшей крутой поворот в политической и хо­
зяйственной жизни Советской России. Ленин провозгласил в ней тот самый
экономический курс, который в 1928—29 году был отменен. Новая концов­
ка ’’Высокой болезни”: ’’Предвестьем льгот приходит гений и гнетом мстит
за свой уход”, конечно, представляет собой прямое отражение этих резких
сдвигов в государственной политике. Ср. об этих строках ’’Высокой болез­
ни” в воспоминаниях А.Гладкова: ”В них аполитичный поэт оказался более
зорким пророком, чем многоопытные политики”114. И у Самарина, и у его
’’двойника” в ’’Высокой болезни” — Ленина, выделяется независимость мыс­
ли (”Он управлял теченьем мыслей И только потому - страной”115) и ’’гром­
кость” ее выражения. Эти черты в третьей части ’’Охранной грамоты” будут
выделены и в Маяковском.
Можно полагать, что и другие имена, введенные в эту 7-ю главку, связа­
ны системными отношениями. ’’Молодые доценты”, которые были не в со113 Звезда, 1929, № 8, стр. 161.
114

Александр Гладков. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973, стр. 15. Между про­
чим, общая перестройка поэмы ’’Высокая болезнь” в 1928 году сделала бессмысленны­
ми строки 1924 года об историке как ’’пророке, предсказывающем назад”.
115 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 244.

230

стоянии в 1910-е годы изменить порядка в Московском университете (219),
по-разному проявили себя в послереволюционную эпоху. Н.В.Самсонов, вед­
ший в университете курс эстетики116, умер в московской психиатрической
больнице в 1921 году от алкоголизма117. Что касается Шпета и Кубицкого,
то они оказались на противоположных полюсах общественной и академиче­
ской московской жизни. Тогда как Г.Г.Шпет был убежденным противником
нового режима, А.В.Кубицкий, напротив, отличился в качестве ярого его
приверженца, и с его именем связывается утрата Московским университетом
академической свободы118.

116 В 1921 году вышла ’Эстетика” Йонаса Кона в его переводе.
117 См.: Печать и Революция, 1921, № 2, август-октябрь, стр. 241. См. о нем также
в кн.: Микола Ковалевський. При джерелах боротьби. Спомини, враження, рефлекси. 1ннсбрук, 1960, стр. 127.
118
В.Стратонов. ’’Потеря Московским университетом свободы”, в кн.: Москов­
ский университет. 1755-1930. Юбилейный сборник. Париж, 1930, стр. 195.

231

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

’’ОХРАННАЯ ГРАМОТА”. МАРБУРГ И ВЕНЕЦИЯ

Восьмая-десятая главки первой части вводят в ’’Охранную грамоту”
марбургскую тему. Начинается 8-я главка опять-таки с прихотливой семанти­
ческой игры с ’’названием”:
Хотя у летней кофейни на Тверском бульваре не было названья, звали ее все
Café Grec. Ее не закрывали на зиму, и тогда ее назначенье становилось странною
загадкою (220-221).

Фраза эта явно перекликается с ’’греческими поверьями о Деметре” (конец
6-й гл.) ис зашифрованной темой воскресенья в связи с Самариным — Нех­
людовым1 . Становится понятным, почему разговор с Самариным протекает
в странной климатической ситуации , когда дуновение весны сменяется силь­
ной метелью. Она сходна с обстоятельствами гибели Маяковского - в треть­
ей части ’’Охранной грамоты” и с пастернаковским акростихом-посвящением
Цветаевой 1929 года (’’Мгновенный снег, когда булыжник узрен...”). Это же
’’летнее кафе” появится и в дальнейшем — в третьей части книги Пастернак
и Локс встречают в нем Маяковского и Ходасевича, занятых игрой в орла и
решку.
Подобно тому как ’’греческое кафе” таит в себе скрытый мотив бессмер­
тия, и другая бытовая реалия 8-й главки — телефон — сцеплена с этим же мо­
тивом. Во второй части телефон оказывается вестником внезапного, неожи­
данного появления в Москве ’’марбуржца” Г-ва; в третьей — вестником гибе­
ли Маяковского, и с ним сопоставляется ’’телефонный разговор” из ’’Облака
в штанах”. В 12-й главке третьей части приводятся два телефонные разгово­
ра, играющие судьбоносную роль в отношениях Пастернака и Маяковского.
Связь телефона с темой смерти в той же главке третьей части подчеркнута со­
поставлением его треска с выстрелами на московских улицах 1918 года и ре­
маркой, где он назван ’’единственным и безвыходным жильцом” (в пустой
квартире). Разнообразным сюжетным манипуляциям подвергается ’’теле­
фон” также в пастернаковской ’’Повести” 1929 года. Ср. телефон и его пове­
дение в поэме Маяковского ’’Про это”. Ср. о связи самоубийства и ’’телефо1 Ср. содержание лекций Когена в марбургской второй части: "греческое понятие
бессмертия ”.
2 Ср.: ’’Людей мы изображаем, чтобы накинуть на них погоду” (216).

232

на” в стихотворении Мандельштама 1918 г. ’’Телефон” и упоминание в ’’Еги­
петской марке” аптечного телефона с замечанием, что к Прозерпине или к
Персефоне ’’телефон еще не проведен”3.
На фоне этих скрещивающихся мотивов ’’греческого кафе” и ’’телефо­
на” в описание беседы автора ’’Охранной грамоты” с прототипом доктора
Живаго входит мотив бесконечности. Как обычно у Пастернака, он складыва­
ется из смены ’’утверждений и отрицаний”, сталкиваются противоречия: Гегелева бесконечность и бесконечность Лейбницева4. Появление мотива ’’бес­
конечности” воскрешает пассаж 2-й главки, где читательскому ожиданию
’’концов” противопоставляется позиция автора ’’Поверх барьеров”. Ср. так­
же ’’непрекращающуюся бесконечность придорожных порядков” в начале
третьей части (266) и ’’ненависть к дурной бесконечности” в поэтической
мифологии Маяковского5.
Разговор с Самариным о ’’бесконечности” служит яркой иллюстрацией
того, как незаметные, внешне малозначительные реалии получают в автобио­
графической прозе Пастернака огромную сюжетную нагрузку. Этот разговор
является прелюдией к рассуждениям о ’’пересечении границ”, разрабатывае­
мым в ’’Охранной грамоте” в различных вариациях. Самое ’’взросление” по­
эта (как и освоение культурного богатства исторического прошлого) изобра­
жается в аспекте пересечения пространственных, национально-государствен­
ных границ. Параллелью к этому оказывается и отмеченное в предыдущей
главе нашего комментария сосредоточение динамики пастернаковского
универсума между городом и пригородом. Пространственные границы под­
вергаются внепространственной интерпретации. Переезд из Германии в Ита­
лию описывается как нарушение границ бодрствования и сна, а переезд через
Польшу по дороге в Марбург оборачивается парадоксальным совмещением
противоположных культурно-географических сфер: Польша определяется
как ’’романская часть славянского замысла” (222). Сам Марбург сопряжен
с аналогичными смещениями реальных культурно-этнографических границ:
3 Осип Мандельштам. Собрание сочинений, том II, стр. 20.
4

Подразумевается теорема о сходящемся ряде с переменными знаками для числа
"пи", обоснование которой содержится в письме Лейбница к Бернулли от 10 января
1714 года. Ср. упоминание "почтовой переписки семьи Бернулли" в пастернаковском
изложении историко-научной проблематики Марбургской школы (стр. 225, гл. 9-я пер­
вой части). Лейбницу было посвящено дипломное сочинение Пастернака в Московском
университете. К Лейбницу, надо думать, восходит образ "доски" во второй главке вто­
рой части "Охранной грамоты", где говорится об отношениях с В-ой: "Не знаю, отчего
все это запечатлелось у меня в образе классной доски, не дочиста оттертой от мела.
О, если бы остановили нас тогда, и, отмыв доску до влажного блеска, вместо теорем
о равновеликих пирамидах, каллиграфически с нажимами изложили то, что нам пред­
стояло обоим. О, как бы мы обомлели!" (232). Это - отзвук знаменитой полемики
Лейбница с Локком о том, можно ли душу человека считать tabula rasa.
5 Роман Якобсон. "О поколении, растратившем своих поэтов", Смерть Маяков­
ского, Берлин,1931,стр. 28.

233

в нем сталкиваются прусский пиетизм и средне-германский тип с ’’подо­
зреньями” о юге и западе, о существовании Швейцарии и Франции (228).
Показательно и то, что автор снял комнату на краю города (227).
Этому пересечению границ отвечает и самая сегментация фабулы в ’’Ох­
ранной грамоте”: ’’марбургская тематика” - то есть разговор о философии
и разрыве с нею — распределена между первой и второй частями книги. С мо­
тивом пересечения границ связано было в первой части уже повествование
о Скрябине, регистрация его отъезда и возвращения на родину, причем во
второй части, рассказывая о своем (близком к скрябинскому) итинерарии
и о ’’переходе в новую веру”, Пастернак добавляет (241) : ’’Удивительно, что
я не тогда же уехал на родину” — т. е. на себя автор смотрит так же, как дол­
жен был смотреть подросток на ’’перешедшего в новую веру” Скрябина при
его появлении в Москве. В завуалированном виде тема ’’границы” (как мы
покажем далее) стоит за трактовкой Маяковского и его гибели в третьей
части книги6.
В описание дорожных впечатлений ’’Охранная грамота” вводит тему ис­
торико-культурных эпох. Так, в поезде по дороге в Марбург Пастернаку от­
крывается ’’исконное средневековье”7, но дается оно в виде художественно­
бутафорского изображения ’’войны”. Достаточно сравнить его с 30-летней
войной в истории Марбурга, марбургским сном автора о будущей войне и
с функциями ’’двойного существования” в период мировой войны (в третьей
части книги), чтобы стала ясной композиционная роль этих угрожающе-ба­
тальных сценок на средневековых шпалерах.
Акцентировкой нелепого несоответствия формы и сущности продикто­
вано театрализованное изображение Берлина весной 1912 года: ’’Берлин по­
казался мне городом подростков, получивших накануне в подарок тесаки и
каски, трости и трубки, настоящие велосипеды и сюртуки, как у взрослых”
(222—223). Как расшифровывается эта странная ремарка? Во-первых, она
предвосхищает будущее взросление автора (приуроченное в тексте к мар­
бургским событиям и скоропалительному путешествию в Берлин в поезде
вместе с В-ой) . Но, во-вторых, она содержит в себе и ’’мнимую” (т. е. не яв­
ляющуюся наглядной) причину - она была раскрыта Пастернаком позже, во
второй Автобиографии, в описании первого путешествия за границу, подро­
стком, в Берлин:
Все необычно, все по-другому. Как будто не живешь, а видишь сон. Участву­
ешь в выдуманном, ни для кого не обязательном театральном представлении8.
Никого не знаешь9, никто тебе не указ (18) .

6 Ср. в ’’Повести” 1929 года: искусство ’’говорит о бесконечностях по нашепту
границ” (192).
’’Его подлинность была свежа и страшна, как всякий оригинал” (223).
8 Ср. сон в Венеции и карнавал в конце второй части ’’Охранной грамоты”.
9 Ср. о ’’перекрестных действиях бытового гипноза” во второй части ’’Охранной
грамоты”.

234

Именно потому, что упоминание о первом путешествии за границу не внесено
в ’’Охранную грамоту” и Берлин показан как в первый раз увиденный, автор
из участника театрализованного изображения становится его изобразителем,
при том, что изображение сохраняет черты изображаемой реальности. Нако­
нец, имеется и еще одна причина изображения Берлина (по дороге в Мар­
бург) как города поЪростков. Поездка в Марбург подводит итоги одному из
лейтмотивов первой части — мотиву школы. Подобно тому, как ’’молодеет”
против реальности Берлин в ’’Охранной грамоте”, более ’’юным” делается
и университет — превращаясь в ’’школу”. Как в ’’Черном бокале”, тема
’’школы” в ’’Охранной грамоте” вовлекает противоположные значения. По­
этому в 6-й главке первой части разговор о городе и учебе дается в двукрат­
ном проведении и мотива профессуры (с противопоставлением Задопятовых
Савину), и мотива учеников (ярко накрашенные малоумием второгодники
и с ними контрастирующие взрослые ученики). Сам повествователь при этом
выступает медиатором противоположных полюсов: он объединяет в себе ат­
рибуты и учительские и ученические. Значение этого обостряется в свете те­
мы поколений и их смены, во-первых, и провозглашения цели превращения
’’однажды” во что-нибудь иное, - во-вторых. Отсюда — ’’пятилетнее” шарка­
нье Ломоносова (по характеристике Пушкина - ’’первого нашего универси­
тета”) , как ’’прототипа” автора ’’Охранной грамоты”, с подчеркиванием ’’ли­
цевой преемственности” Лейбниц - Вольф10 - Ломоносов. Как известно,
Ломоносов первое свое с;ихотворение (положившее начало русской системе
версификации) написал в Германии. Другими словами, подобно ’’взрослым
ученикам” в 6-й главке первой части, он — как и Пастернак в Марбурге стал не тем, чем был. Тем замечательнее утверждение автора, что город с тех
пор ”не изменился” — чем подтверждается тезис той же 6-й главки о городе
как мире косности, противостоящем мачте гениальности.
Для чего же понадобилась Пастернаку тема ’’Марбурга” в общей системе
охранной грамоты 1929—1931 гг.? О факте учебы Пастернака в Марбурге чи­
татели двадцатых годов могли знать и ранее. Эренбург вскользь упомянул
об этом еще в Портретах русских поэтов (1922). Но никакого ’’символиче­
ского” значения этот факт сам по себе не скрывал. А.Лежнев не затруднился
в большой статье о Пастернаке, упомянув о Марбурге, сблизить философские
позиции поэта с Э.Махом11. Вернувшись к стихотворению ’’Марбург” 1916 г.
и переделав его для сборника ’’Поверх барьеров” 1929 года, Пастернак сохра­
нил доминирующее значение экстрафилософской проблематики. Если пере­
ломный биографический эпизод, о котором повествует вторая часть книги, судьба ’’первой любви” — оправдывал включение марбургского периода в
автобиографию, то сам по себе удельный вес рассуждений о Марбургской
10 О Вольфе см.: Г.Шпет. ”К истории рационализма ХУ111-го века”. Вопросы фило­

софии и психологии. Кн. 126(1), 1915, январь—февраль, стр. 1—61 (вторая пагинация).
11 Красная Новь, 1926, № 8.

235

школе и Когене ’’биографическими” обстоятельствами всецело обусловлен
не был. Не случайно из второй Автобиографии, другого варианта авторской
биографии, Коген выпал легко и безболезненно. Это вовсе не значит, что в
1930 году старый разговор с Когеном казался поэту безусловно судьбонос­
ным, а в 1956 году, на старости лет, - столь же малоактуальным; просто
в обоих случаях удельный вес ’’Марбурга” обусловлен художественными за­
дачами данного текста. В ’’Марбурге” первой автобиографии Пастернаку на­
до было столкнуть — ’’первую” и ’’трагическую” страсть — с ’’исконным”
(Христиан Вольф) оплотом философского ’’рационализма”. И в стихотворе­
нии ’’Марбург”12, и в марбургских главках отношение автора к ’’философ­
ской школе” явно двойственное. Ключ к нему дает письмо Пастернака к
А.Л.Штиху, написанное из Марбурга 19 июля 1912 года, после полученного
от Когена предложения продолжить философскую карьеру:
Предложение Когена, то, о чем я и не смел мечтать, уезжая сюда, как-то не­
здешне оскорбило, обидело меня. Не Коген, не этот сверхчеловек обидел меня.
Напротив, я удостоился большой чести в этом его предположении о моей карьере.
Не Коген, но порядок вещей!! <...> Что меня гонит сейчас? Так странно: удача,
возможность дальнейшего успеха? Порядок вещей! Понимаешь ли ты меня? Я ви­
дел этих женатых ученых; они не только женаты, они наслаждаются иногда театром
и сочностью лугов; я думаю, драматизм грозы также привлекателен им. Можно ли
говорить о таких вещах на трех строчках? Ах, они не существуют; они не спрягают­
ся в страдательном. Они не падают в творчестве. Это скоты интеллектуализма.13

Дихотомия ’’факта” и ’’мнимости” использована и в описании ’’философ­
ского” города. Здесь эта дихотомия получает еще более резкий характер и
наслаивается на контрастное противопоставление сущности и декорации, по­
вседневности и исторического чуда. Савиньи14 соседствует со своими учени­
ками - ’’сказочниками” братьями Гримм, Ганс Сакс влечет за собой ’’опер­
ную ассоциацию” - ”Нюрнбергские мейстерзингеры”15 и, в свою очередь,
контрастирует (’’башмачник”) с ’’босомыгами”. Появление вагнеровской
реминисценции обусловлено ’’исторически” - ср. рассуждение об историче­
ской катастрофе в начале второй части: ’’Зимы, зимы и зимы, и потом, по
прошествии века, пустынного, как зевок людоеда, первое возникновение
новых поселений под бродячими небесами...” (228) и характеристику Скря12 Ср. амбивалентное обыгрывание тезиса: "рассудок - но я не его сосуд”, при
том, что ’’страсть” от автора отделена и "как свидетель, седеет в углу”.
13 Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 142-143. Метафора ”скоты интеллектуа­
лизма” реализована во второй части ’’Охранной грамоты”: в начале ее, при описании
приезда автора в Марбург извещается: ”В Окерсгаузене ревел только что пригнанный
скот” (228), а в сцене прощания с Марбургом автор и Г-в сравниваются со ’’скотом на
водопое” (250). Это соотносимо с представлением о том, как становятся людьми: ’’Все
мы стали людьми лишь в той мере, в какой людей любили и имели случай любить” (206).
14 Здесь несомненная отсылка к ’’Савину” первой части.
15 Эта опера была поставлена в московском Большом театре в сезон 1928-29 года.

236

бина в первой части: ’’Это было первое поселенье человека в мирах, откры­
тых Вагнером для вымыслов и мастодонтов”. Но кроме ’’исторических”,
данный кусок содержит и ’’современные” аллюзии - во второй редакции
5-й главы ”Слекторского” (1931) портрет ’’поколения” дан с ремаркой:
И неизвестность, точно людоед,
Окинула глазами сцену эту.

Можно полагать, что и это ’’людоедство”, и чудо Елизаветы Венгерской пре­
вращения хлеба в цветы — представляют собой отклик поэта на действитель­
ные события 1929-31 годов16 (голод в связи с коллективизацией). Соответ­
ственно и фразу о ’’чудесном” отступлении природы от своих законов, когда
’’убежденный изувер чересчур настаивает на исполнении своих. Таков крите­
рий достоверности в религиозную эпоху” — следует считать адресованной
к бурной реформаторско-законодательной деятельности в первую пятилетку
и к предпринятой в 1929—30 годах попытке полного и окончательного иско­
ренения религии в Советской России.
Противопоставление ’’низины” и ’’горы” (с которой на низину взирают
’’философы”) дается в том же ключе мнимости и факта — в виде антитезы
’’чуда” (то есть нарушения ’’устава”17) и ’’закономерности” и подчеркнуто
внезапным, хоть и неизменным, ежедневным исчезновением (’’как не быва­
ло”, 231)18 ночной низины. Но самый важный вывод из этого идеологичес­
кого столкновения ’’реальной”, ’’дневной” горы и ирреальной ночной низи­
ны - содержится в словах о застывшей неизменности города в том виде, ка­
кой он ’’принял в середине шестнадцатого столетия”, тогда как низина ’’ша­
гала в полную ногу с временем”. ’’Низина”, таким образом, аттестуется в
категориях, в которых противопоставлял себя ’’Лефу” и Маяковскому Пас­
тернак и в которых разворачиваются коллизии (время, восстающее на чело­
века и обгоняющее его) ’’Спекторского”.
Круг лиц, с которыми соприкоснулся Пастернак в Марбурге, до сих пор
не установлен. Только что появившаяся специальная работа Г. де Маллака19
ясности в этот вопрос не вносит - за исключением упоминания о том, что
среди русских марбуржцев были евреи и отсылки к стихотворению и мемуа­
рам Андрея Белого о Б.А.Фохте. Одновременно с Б.А.Фохтом имматрикулировался в Марбургском университете Габриэль Гордон (с ним был дружен
16 Так же, как определение тирана как ’’человека без воображения” - результат
размышлений о кампании против литературы в 1929 г. и о связи концепции, лежащей
в основе ’’литературы факта”, с ’’тиранией”.
17 Ср. в ’’революционных” строфах 8-й главы ’’Спекторского” противопоставление
’’устава” и "вдохновения ”. Ср. о ’’канонических” темах в венецианской живописи - да­
лее, во второй части ’’Охранной грамоты”.
18
Ср. о ’’небывалом” государстве - в самом конце книги.
19 Guy de Mallac. ‘‘Pasternak and Marburg”. The Russian Review, vol. 36, No. 4, October 1979, p. 423.

237

Дмитрий Самарин) - конечно, неслучайный однофамилец персонажа романа
’’Доктор Живаго”. Известной в философских кругах фигурой был В.Э.Сеземан20, дважды посещавший Марбург21 .В 1912 году и Фохт, и Гордон были
уже в Москве. Учениками Когена были Д.Койген, А.Гурлянд, М.Каган, А.Коральник.
Однако наиболее интересным представляется факт, что среди заметных
учеников Когена, занимавшихся на рубеже 10-х годов в Марбурге, был кузен
Иды Высоцкой Дмитрий Гавронский. Вместе с Б.Вышеславцевым иСеземаном он участвовал в фестшрифте Philosophische Abhandlungen. Hermann Cohen
zum 70-sten Geburtstag (4. July 1912) dargebracht (Berlin, 1912) со статьей о не­
эвклидовой геометрии Понселе22. Диссертация его посвящена философским
проблемам новейшей математики23. В мае 1914 года, после поездки Когена
в Россию, он вместе с Б.Пинесом и Е.Д.Шором, начал подготовку русского
издания трудов Когена24, не вышедшего из-за войны.
Среди посетителей философского кафе Пастернак ’’назвал” двух рус­
ских:
На террасе сидели Г-в и Л-ц и немцы, впоследствии получившие кафедры
у себя и за границей.25

Аббревиатура Г-в, играющая такую ’’судьбоносную” роль в фабуле ’’Охран­
ной грамоты”, была раскрыта нам Еленой Пастернак: это Митрофан Петро­
вич Горбунков. Вторая аббревиатура, на наш взгляд, подразумевает молодо­
го московского философа Г.Э.Ланца26.
20

См. его статью: В.Е.Сеземан. ’Теоретическая философия Марбургской школы”.
Новые идеи в философии. Сб. 5. Спб., 1913, стр. 1-34.
21
Alfred Rammelmeyer. “Die Phillips-Universität zu Marburg in der russischen Geistes­
geschichte und schönen Literatur”. Mitteilungen Universitätsbund Marburg. 1957, Heft 2/3,
SS. 70-93.
22 “Das Kontuitätsprinzip bei Poncelet” (SS. 65-84).
23

D.Gawronsky. Das Urteil der Realität und seine mathematischen Voraussetzungen.
Marburg, 1910. После первой мировой войны Д.ОТавронский был приват-доцентом
Бернского университета и выпустил книги о русском большевизме (1919; как и другие
представители семейств Цетлиных-Гавронских-Фондаминских, он принадлежал к пар­
тии эсеров), о теории относительности (1924) и нацистском третьем рейхе (1935).
24
Неопубликованное письмо Б.Пинеса к Е.Д.Шору, Рукописный отдел Националь­
ной библиотеки Еврейского университета.
25 Цит. по книге: Борис Пастернак. Охранная грамота. Л., 1931, стр. 42. В издании
ГЛ.Струве и Б.А.Филиппова здесь досадная опечатка: ”Г-в и Л-ци, немцы, впоследствии
полупившие...”, - могущая направить комментатора по ошибочному пути.
26 Его перу принадлежат статьи ’’Гуссерль и психологисты наших дней”, Вопросы
философии и психологии, кн. 98, 1909; ’’Вопросы и проблемы бессмертия”, Логос,
1913, кн. 3 и 4; “Момент спекулятивного трансцендентализма у Плотина”,ЖурнаЪМи­
нистерства Народного Просвещения, 1914, январь; ’Эстетика чистого чувства Г.Коге­
на”, Русская Мысль, 1914, кн. 5 и др., а также книга: Dr. Heinrich Lanz. Das Problem der
Gegenständlichkeit in der modernen Logik. Berlin, 1912.

238

Портрет Когена, данный в первой главке второй части, подобно другим
марбургским реалиям, включает скрытые отсылки к проблематике, синхрон­
ной созданию ’’Охранной грамоты”. Так, ’’драматизм”, в нем выделяемый,
на фоне ’’большого внутреннего мира”, — совпадает с ’’актерской” чертой в
поведении Маяковского (см. третью часть книги). Жест его - ’’поведет ру­
кой по воздуху, в сторону марбургской пожарной части” (231) - предупре­
ждает о функции лейтмотива огня и пожара в изображении Маяковского.
Более того, не произнесенная в ’’Охранной грамоте”, но употребленная в про­
цитированном выше письме поэта к А.Л.Штиху характеристика Когена
’’сверхчеловек*’ оказывается в тесных смысловых контактах со всем кругом
размышлений о ’’сверхчеловечестве”, занимающим в 5-й главе ’’Спекторского” — Сашку Бальца, а в ’’Охранной грамоте” — конечно, более серьезно, —
и самого автора.
Ключ к авторской интерпретации темы ’’сверхчеловека” дают последую­
щие марбургские главки книги. Строятся они вокруг романического эпизода
с ”В-ой”27 и начинаются с отступления, возвращающего нас сюжетно к 6-й
главке первой части (’’Всего порывистее неслась любовь” и т. д.), к Москве
весной 1908 года. Почему выбран именно этот момент? Во-первых, он ’’пара­
фразирует” драму Ф.Ведекинда ’’Пробуждение весны” (одна из ’’сонат, напи­
санных против Крейцеровых сонат”), в сентябре 1907 года поставленную
В.Э.Мейерхольдом в театре В.Ф.Комиссаржевской. Во-вторых, ’’выпускные
экзамены” (о совместной подготовке к которым рассказывается во 2-й глав­
ке второй части) обнажают сквозную тему школы, в марбургских главках
обыгранную в двух борющихся между собою значениях: ’’философская школа
Когена” и ’’учеба”. В стихотворении ’’Марбург” второе значение представле­
но рудиментарно ("учеба ходьбе”), здесь же она получает большую смысло­
вую нагрузку28. Во второй главке тема школы дается в сознательно ”запу27

Об Иде Высоцкой см. в воспоминаниях Н.Берберовой Курсив мой. München,
1972, стр. 233-234 (об отце ее, Давиде Васильевиче Высоцком, вместе с Иосифом Цетлиным ставшим во главе знаменитой чайной фирмы В.Высоцкого после смерти ее осно­
вателя см.: Л.О.Пастернак. Записи разных лет. М., 1975, стр. 62, 267; он же упомянут
в письме Маяковского к Брикам - XIII, 29) . См. также: Jacqueline de Proyart.
“Une
amitié d’enfance’’, Boris Pasternak. 1890-1960. Colloque de Cerisy-la-Salle (11-14 septembre
1975), Paris, 1979, pp. 517-519; Guy de Mallac. “Pasternak and Marburg“, The Russian
Review, vol. 36, No. 4, October 1979, pp. 427-429; Josephine Pasternak. “Neunzehnhundert­
zwölf’. Alma Mater Philippina, Marburg (Lahn), Wintersemester 1971/72, SS. 40-42 = Die Fa­
milie - La famille - The Family Pasternak. Genève, 1975, pp. 117-126.
28
Ср. прогноз Г.Г .Шпета: “Футуризм “творит” по теории, - прошлого у него
нет, - беременность футуристов - ложная. Классики проходили школу, преодолевали
ее, становились романтиками, романтики через школу становились реалистами, реалис­
ты - символистами; символисты могут стать через школу новыми классиками. Футу­
ристы, не одолевшие школы, не одолевают и искусства, будут в нем не хозяевами, а
приказчиками, хотя бы и государственными”. - Г.Шпет. Эстетические фрагменты. I.
Пб., 1922, стр. 45-46. Ср. биографию Маяковского и Бурлюка, ”не одолевших” Школу

239

тывающем” виде: двое гимназистов-сверстников противополагаются друг
другу по своим амплуа - учитель — воспитанница (Абеляр — Элоиза), акцен­
тированы несовпадения в ’’порядке наших испытаний”29. Почему из всех
предметов, которые ”я ни свет ни заря приносил со двора”, названа здесь
именно геометрия? Во-первых, обыгрывается мотив земного пространства
(ср. ’’представленье о земле” по соседству с ’’греческими поверьями о Демет­
ре” в конце 6-й главки первой части). Во-вторых, здесь возможная отсылка
к ’’постоянству геометра” из ”дон-жуанского” стихотворения Блока ”На ост­
ровах”. В-третьих, это позволяет произвести сдвиг от ’’Эвклидовой” геомет­
рии к ’’Абеляровой”. Отсылка к Абеляру представляет собою яркую игру
на фабульно-тематических потенциях, т. е. на таких сюжетных ’’подсказках”,
которые ’’опережают” и толкают в ложную сторону фабульный рассказ: ведь
действительная история автора с В-ой, как она рассказана в ’’Охранной гра­
моте”, скорее противоположна несчастной истории Абеляра и его возлюблен­
ной, чем совпадает с нею. Здесь — структурный аналог ”дон-жуанскому” мо­
тиву в первой редакции ’’Марбурга”. В обоих случаях, ’’догадка”, продикто­
ванная сопоставлением с историко-культурным ’’прототипом” (’’подобьем”),
опережает действие и опережает его ’’неверно”, ’’несет лишнее”, ’’врет” - по
терминологии автора. Для чего же потребовалось это в тексте? Для того же,
почему ’’геометрия” Абеляра противостоит Эвклидовой, — для напоминания
о множественности истины в не-эвклидовых геометриях, подготавливающего
дальнейший разговор о лирической истине. Но — во-вторых - еще и для того,
чтобы продемонстрировать, как ’’отскакивает в сторону” от традиции акту­
альный момент текущей культуры.
Как уже отмечалось выше, пассаж о Греции, ее отличном понимании
’’возрастов”, о романтизме и сверхчеловечестве в первой части был возвра­
щен в текст книги параллельно работе над второй и третьей частями ’’Охран­
ной грамоты”. Переход от рассказа о В-ой к рассуждениям об искусстве
в марбургских главках расшифровывает эти высказывания первой части.
Изложение взглядов на искусство, построение эстетики Пастернак начина­
ет с ’’круга самоубийств”, через который проходят ’’все входящие людьми
в историю”. История здесь имеет два значения: ’прошлое’, во-первых, и
’бессмертие’, во-вторых. Здесь находит себе объяснение то обстоятельство,
что работа поэта в 1927-28 годах над ранними лирическими произведениями
рассматривалась им в историческом контексте и влекла за собой соответст­
вующее направление переделок.
На ’’гибельные” возможности эпизода с Высоцкой в Марбурге текст дает
несколько косвенных, но убедительных намеков. ’’Людоедским” намеком
живописи, ваяния и зодчества. Ср. обсуждение проблематики школы в "Черном бокале"
Пастернака (1916).
29
Неслучайно Пастернак здесь же добавляет: "Эта путаница осложняла мое поло­
жение" (232).

240

является, во-первых, ’’реплика кельнера”: ’’Das ist wohl ihr Henkersmahl, nicht
wahr?” (235). Другим намеком выступает поведение ’’разъяренного” кон­
дуктора (в той же 4-й главке второй части), ’’держащего меня за плечо, что­
бы я чего доброго не вздумал жертвовать жизнью” (236) 30. Обе эти ’’гибель­
ные” возможности соответствуют снятию различия между ’’насильственной”
и ’’естественной” смертью в некрологических главках о Маяковском. К тому
же кругу мотивов принадлежит спутник автора в обратном поезде из Берли­
на в Марбург - ’’чиновник лесного департамента с ягдташем через плечо и
ружьем на дне вещевой сетки” (238), завуалированно связанный с лириче­
скими стихотворениями 1927-28 годов ’’Когда смертельный треск сосны
скрипучей” и ’’Рослый стрелок, осторожный охотник”31.
Но эти ’’трагические” потенции автобиографической исповеди получают
в третьей главке амбивалентное освещение, когда рассуждения о возрастах,
нравственности, искусстве и природе группируются вокруг буквальной раз­
работки ’’всерьез” идиомы делать из мухи слона. Эта разработка образует
’’внешнюю”, ’’стороннюю” самооценку авторских признаний, ’’полифоничес­
кое” сочетание разнородных трактовок одной темы и ее микрокомпонентов.
Чрезвычайные трудности расшифровки (и изложения) пастернаковского
’’трактата” об искусстве вытекают именно из того обстоятельства, что автор
постоянно играет на парадоксальном отождествлении противоположных по­
люсов или ’’поляризации” одних и тех же предметов.
Яркой иллюстрацией к этому может служить интерпретация роли ’’пош­
лости” в жизни и искусстве. Вопреки всем априорным предположениям,
Пастернак в третьей главке, вставленной в марбургское повествование о
’’первой любви”, утверждает ’’позитивные” функции пошлости в процессе
’’вхождения человека в историю”, настаивая на ее ’’естественном” происхож­
дении. Обосновывается это трактовкой пошлости как ”контрольного сред­
ства”, находящегося в распоряжении природы и ’’затрудняющего” всему
живому ’’чувство”32. Говоря о ’’мушиной пошлости” и связывая ее с ”по30 Ср. в последнем абзаце 2-й главки первой части - о ’’жертвах, которых традиция
требует от детства” (206).
31 Замечательно, что, хотя имя Высоцкой в ’’Охранной грамоте” не названо, а при
перепечатке в ’’Поверх барьеров” 1929 г. посвященного ей стихотворения ”Не попра­
вить дня усильями светилен” инициалы И.В. были вычеркнуты автором, - оно обыгра­
но в тексте главок, посвященных личной трагедии в Марбурге, - причем обыграно в
двух связанных между собою кусках: во-первых, в вольном авторском переводе кельнерской реплики о НепкепшаШ - ’’...ведь вам завтра на виселицу", а во-вторых, - во
фразах: ”Но на свете есть так называемое возвышенное отношение к женщине” (233) и
”Это была поза человека, отвалившегося от чего-то высокого..." (237).
32
Ср. в ’’Облаке в штанах” Маяковского:
Всемогущий, ты выдумал пару рук,
Сделал,
что у каждого есть голова отчего ты не выдумал,

241

лом”, эта главка второй части отсылает нас к описанию Маяковского в
последней части книги, где, по смежности с первым знакомством Пастернака
с Маяковским (3-я главка третьей части), появятся ’’мухи” (’’Обозначились
мухи, недоеденные пирожные” и т. д., стр. 271). Отсюда же объяснение ’’ме­
ханизма” желтой кофты включает в себя параметры, обсуждавшиеся в мар­
бургских главках:
никто, как он, не знал всей пошлости самородного огня <...> и того, что
страсти, достаточной для продолжения рода, для творчества недостаточно (271)33.

Термин ’’пошлость” в контексте ’’отроческого круга самоубийств” совпадает
и не совпадает по ценностному значению с термином ”пол”: пол объявлен
здесь барьером, границей между ’’пошлостью” и ’’чистотой” — тем барьером
’’душевного развития”, который должно взять ’’поколение”. Тем самым дан­
ный кусок перекликается с выброшенным из печатного текста ’’Детства
Люверс” фрагментом ”о поле”34. И там, и в данной главке ’’Охранной гра­
моты” речь идет об отягощенной естественности, о том, что естественность тягостна35 (по словам третьей части книги, в случае Маяковского естествен­
ное казалось сверхестественным) ; и там, и здесь проводится мысль о том,
что самые отвлеченные идеи пахнут ’’мясом”, когда к ним прикасается ху­
дожник; и там, и здесь доказывается, что художник только тогда ”не лжет”,
когда то, что он говорит о человеке, его возвеличивает (в ’’Охранной грамо­
те” это ’’возвеличение человека” отождествляется с понятием ’’образ”).
И там, и здесь рассуждения основаны на предпосылке цельности человека —
отсюда ясно, что, когда в третьей части говорится о Маяковском как о во­
площении ’’высшей цельности”, подразумевается наиболее полное выражение
этим природы человека (так сквозная тема ’’Охранной грамоты” — человек —
получает логическое завершение в портрете Маяковского в третьей части).
Что противостоит ’’гибельным” потенциям, раскрытым историей с В-ой?
Здесь обращает на себя внимание последовательное сопоставление функций
чтобы было без мук
целовать, целовать, целовать?! (1,195).
33 Здесь намек на негативную трактовку ’’детства” у Маяковского. См.: Роман
Якобсон. ”0 поколении, растратившем своих поэтов”, Смерть Маяковского, Берлин,
1931. Ср. А.Крученых (в ’’Взорваль”):
Из подлого
презрения к
женщине и
детям в нашем
языке будет
лишь мужский
род.
34
Опубликован в кн.: Л.Флейшман. Статьи о Пастернаке. Bremen, 1977, стр. 118—
120.
35 Отсюда и тезис: ’’Фигурой всей своей тяги и символично искусство” (243).

242

инстинкта и искусства в ’’Охранной грамоте”. Инстинкт - затрудняет чувст­
во; в самой этой затрудненности таятся ’’охранные” его функции — иначе
человек не способен выйти из ’’круга Крейцеровых сонат и сонат, пишущих­
ся против Крейцеровых сонат”36; ’’несносная пошлость” - средство, при по­
мощи которого инстинкт ’’отягощает” чувство. Искусство, напротив, дает
выход ’’сильной страсти”, ’’чистому, незатрудненному чувству”, оно ”не по­
ступает в распоряжение инстинкта для пополнения средств, затрудняющих
чувство” - потому, что оно интересуется не человеком, а ’’образом челове­
ка”, то есть состоянием человека ”на переходе от мухи к слону”. Это ’’вуль­
гарное”, ’’животное” превращение ’’мухи” в ’’слона” Пастернак противопос­
тавляет романтической концепции поэта-сверхчеловека.
В понятии образ Пастернак подчеркивает две разные, но тесно спаянные
функции искусства: ’’смещенность” реальности — и точность записи этого
’’смещения”37. Отсюда два важных теоретических следствия - искусство
’’врет”, ’’несет лишнее”, во-первых; а во-вторых - истины, принесенные ’’об­
разом”, - не изобразительны38, но, наоборот, способны к вечному разви­
тию39 . (В этом смысле, определение ’’образа” идентично знаменитому тезису
в венецианской 18-й главке о Библии как ’’записной тетради человечества”.)
’’Истина” искусства имеет лирическую природу, и с обычной, ’’статичной”
истиной общего ничего у него нет.
Весь этот пассаж прямо направлен против теории ’’литературы факта” наиболее ’’честного” и полного выражения поздней лефовской доктрины.
Борьба с ’’образами” входила в нее как часть борьбы с ’’вымыслом”. ”Не об­
разность, а точность, — требовал Н.Чужак. - Не дешевая символика, а правда
жизни факта. Художники слишком долго извращали действительность во
имя призраков, — пора объявить войну художеству”40. В 18-й главке эта же
’’борьба с образами” подразумевается при упоминании ’’иконоборца, рожда36 Ср. интересное свидетельство Ю.Поплав с кого о попытке переубедить Л.Н.Толстого - автора ’’Крейцеровой сонаты”, всполошившей всю Москву, - исполнением со­
наты Бетховена (состоявшимся в мастерской Л.О.Пастернака) . - Ю.Поплавский. ”Крейцерова соната”. Возрождение. Тетр. 80 (август 1958), стр. 46-49. См. также: С.Л.Толстой. ”Музыка в жизни Л.Н.Толстого”, Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник.
М., 1929, а также в его книге: Очерки былого. Изд. 4-е, Тула, 1975.
37 Ср.: N.Â.Nilsson. “Life as Ecstasy and Sacrifice: Two Poems by Boris Pasternak”.
Scando-Slavica, t. V. Copenhagen, 1959, pp. 185-186. Ср. об обосновании ’’образа” в тео­
рии символистов в кн.: F .Ingold. Innokentij Annenskij. Sein Beitrag zur Poetik des russischen
Symbolismus. Bern, 1970, S. 54 ff.
38
Для понимания этой игры на противопоставлении ’’образа” и ’’изобразительно­
сти” следует принять во внимание ’’экстатическую” семантику префикса из-.
39
Ср. в шестой главке первой части: ’’...изображенье всегда казалось мне выходом
из затруднения, а не самоцелью. Цель же я видел всегда в пересадке изображенного с хо­
лодных осей на горячие...” (215).
40
Н.Чужак. ’Писательская памятка. Что нужно знать каждому молодому писате­
лю”. Литература факта. Первый сборник материалов Лефа. М., 1929, стр. 18.

243

ющегося не с пустыми руками” (264). Требованию Н.Чужака о ’’точности”
Пастернак противопоставляет тезис об ’’обманывающей правде”, если ее про­
износит человек, — а не образ (который ’’больше человека”). Акцентировка
динамики, перехода становится главной характеристикой искусства. Так по­
лучает ’’эстетическую” мотивировку лейтмотив движения, бега, поездов.
С этим же связана тема ’’краткосрочности”, ’’лаконизма” жизни, открываю­
щаяся автору в результате душевного перелома и ’’взросления”: ’’Птицы, до­
ма и собаки, деревья и лошади, тюльпаны и люди стали короче и отрывистей,
чем их знало детство” (238)41. Но акцентировка движения неминуемо вле­
чет за собой акцентировку и противоположного полюса: так в ’’марбург­
ский” эпизод прощания с детством входит мотив позы42, в последующем по­
вествовании отбираемый у ’’автора” и в третьей части целиком перенесенный
на Маяковского, с трагическим усилением момента ’’сбрасывания позы”.
Итак, лирическую истину43, лежащую в основе искусства, Пастернак
противополагает ’’бескрылой” (термин стихотворения ’’Лирический прос­
тор”), фиксированной ’’правде”, проповедуемой лефовскими теориями. ’’Эс­
тетику” свою Пастернак строит на двух контрастных понятиях - понятии
силы и понятии символа (пользуясь термином, безусловно анахронистиче­
ским в русской литературной теории 20-х годов)44 — и, соответственно, дает
двойное определение природы искусства: ’’Искусство реалистично, как дея­
тельность, и — символистично, как факт” (243).
Рассмотрим вначале вторую часть этого определения. Намеренная ’’лука­
вость” позиции автора состоит в том, что эту формулировку искусство символистично, как факт он якобы ’’расшифровывает” при помощи опреде­
ления, что такое символ45. На самом деле, здесь необходим обратный путь
расшифровки. Акцент в теоретико-эстетических рассуждениях автора ’’Ох­
ранной грамоты” ставится не на ’’архаическом” понятии символа, а на ’’зло­
бодневном” понятии факта. Пастернак больше отправляется здесь от факта,
чем от символа, и тем самым происходит парадоксальный сдвиг в понятии
’’символ”. Для Пастернака символично не слово, не поэтическое слово. Сим­
воличен факт сам по себе. Отсюда - конечно - искусство является ’’искус41

Тема эта всплывает и в беседе Когена с автором о будущих планах: ’’при зага­
дочной непродолжительности жизни он терпеть не мог искусственно укорачивающих ее
загадок” (249).
42
’Почему я так подробно обозначаю свою позу” (237) ; ”<я> скорее без позы
позировал отделению, чем в нем сидел” (239).
43
Ср. интерпретацию стихотворения ’’Лирический простор” и статьи Пастернака
’’Вассерманова реакция” в работе: Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической” био­
графии Пастернака”. Slavica Hierosolymitana, vol. 4 (1979), стр. 82-98.
44 Оба понятая разобраны в книге: J.R.Döring. Die Lyrik Pasternaks in den Jahren
1928-1934. München, 1973.
45
Единственный символ искусства, говорит Пастернак, - ’’яркость и необязатель­
ность образов” (243).

244

ством факта”, литература (как и предписывают лефовцы) на деле является
литературой факта. Но факт, сам голый факт — символичен, основан на сдви­
ге, равен сместившейся действительности. В свою очередь, смещающаяся дей­
ствительность - не ’’вымысел”, но непреложный ’’факт”46. Противополож­
ные определения искусства, как ’’реалистичности” и ’’символистичности ”, тавтологичны.
Тем самым, данный кусок ’’Охранной грамоты” дает ключ к специфиче­
скому способу ’’отбора” и ’’подачи” фактов в этой автобиографии. В тексте
ее нет ’’факта”, не обнаруживающего глубокий ’’символический” смысл хотя в ’’биографической вертикали” ее ’’героя” нет и факта, который не мог
бы оказаться ’’взаимозаменяемым” каким-либо другим фактом. На этом
принципе ’’взаимозаменяемости” и построен в дальнейшем пастернаковском
творчестве переход от ’’Охранной грамоты” к Автобиографии 1956 года, сво­
бодно вычеркивающей или сохраняющей самые ’’символические” факты.
Как же конкретно следует понимать ’’факт” в той мере, в какой он уже
стал искусством? Другими словами — каково отношение факта и символа
в ’’творческой эстетике” Пастернака? Различие символа и факта у Пастерна­
ка - это различие названия и не-назвали ости, или попытки назвать и безымян­
ности. Отсюда настойчивая и регулярная в пастернаковском творчестве дина­
мизация отношений названия и вещи.
Но как нужно истолковывать первую часть вышеприведенной формулы
об искусстве: ’’Искусство реалистично, как деятельность” и в чем ее отличие
от второй, ’’противоположной” ипостаси? Отличия эти снова возвращают нас
к дихотомии статики и динамики; в трактовке ’’реалистичности” подчерки­
вается ’’процессуальный”, не-завершаемый характер поэтической ’’деятельно­
сти”. Этот тезис одной своей стороной повернут против ’’реалистических”
установок лефовской фактографии, а другой — обращен к проблематике
’’конца”, по-разному занимавшей ’’читателя” в первой части книги - и Пас­
тернака в 1929-31 годах. Замечательно, что ’’процессуальная” природа
поэтической деятельности парадоксально отождествлена с ’’мгновенным”
действием силы. Сила, говорит Пастернак, длительна только в момент яв­
ленья (244), и с этим соотносится портрет Маяковского в третьей части:
”Он в большей степени, чем остальные люди, был весь в явлении” (270).
Особое значение понятия ’’сила” в пастернаковском ’’трактате” заключено
в тезисе, что ”в рамках самосознанья сила называется чувством”, — который
надо понимать двояко: 1) сила носит имя ’’чувства”; 2) чувство дает имя,
называет ’’безымянную” силу. Первое толкование соответствует ’’факту”,
второе - ’’деятельности”.
46 Об изменении действительности, о превращении человека во ’’что-то другое”
Пастернак говорит в ’’Охранной грамоте” и безотносительно к искусству. Так, в этом
контексте в 6-й главке первой части упоминаются "взрослые ученики” его, так вводит­
ся отсылка к сказочному ’’Гадкому утенку”, так чудо объявляется критерием досто­
верности - ”в религиозную эпоху”.

245

Доказывается это апелляцией к традиции, отсылкой к ’’именам” и ’’на­
званиям” классических литературных произведений:
Когда мы воображаем, будто в Тристане, Ромео и Юлии и других памятниках
изображается сильная страсть, мы недооцениваем содержанья. Их тема шире, чем
эта сильная тема. Тема их - тема силы (243).

Для интерпретации этого пассажа следует, во-первых, допустить наличие
’’пошлого”, о бы ва те л ьск ^сниженного оттенка в определении ’’сильная
страсть” по отношению к произведениям искусства, а во-вторых, вспомнить
негативный смысл, вкладываемый Пастернаком в понятие "'изобразительной
истины”. Содержание и тема — противостоят этим ’’внешним” сторонам. Од­
нако интересно и другое. ’’Символический” подбор памятников литературы,
возможно, таит в себе макаронический сдвиг: Ромео в этом списке взят, повидимому, по близости к Roma, этимология которого, по В.В.Розанову, вос­
ходит к греческому корню p&pri (’’сила”)47. Ср. слова Пастернака, приве­
денные в мемуарах А.Гладкова:
Я нашел в тексте ’’Ромео и Джульетты” много почти дословных сходств с об­
разной системой Маяковского (в том числе и ’’любовную лодку, натолкнувшуюся
на быт” - финальные реплики Ромео). Здесь сходство настолько близко, что мне
пришлось <при переводе> его уничтожить, чтобы оно не бросалось в глаза. Для
меня несомненно, что Маяковский читал и учился у Шекспира.48

Из отождествления названия и сущности, ’’чувства” и ’’силы” вытекают до­
полнительные теоретические выводы. ’’Очевидность” чувства, по Пастернаку,
превышает очевидность любых прочих фактов и явлений окружающей ре­
альности (242) . С другой стороны, любовь определяется в ’’Охранной грамо­
те” одновременно как ’’будущее человека” и как ’’заметность настоящего"'.
’’уже и одна заметность настоящего есть будущее, будущее же человека
есть любовь” (233), и это проводит границу между детством и ’’взрослым
миром”: ”Я разумею то, чего не знают дети и что я назову чувством настоя­
щего" (242), — говорит Пастернак о новом, взрослом мире, открывшемся
ему после расставания с В-ой. ’’Возрастные” размышления лежат в центре
идеологической структуры ’’Охранной грамоты”. Принципиальное значение
получает тот аспект общей концепции книги, по которому начало своих за­
нятий стихотворством Пастернак (в отличие от музыки и философии) при­
урочивает к взрослению, к уходу из детского мира. Но подобно тому как
сама ’’заметность настоящего” (неведомая детям) есть уже будущее49, так
и вступление во взрослый мир (отождествленное с прощанием с В-ой) дается
в амбивалентных характеристиках:
47

В.В.Розанов. Итальянские впечатления. СПб., 1909, стр. 6-7. Ср. непредставленность Рима в итальянском путешествии Пастернака.
48
А.Гладков. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973, стр. 51.
49
Здесь ’’обратная” отсылка к футуризму Маяковского.

246

Обстоятельства дня походили на шибкую и шумную беготню. Все время мы
точно влетали с разбега во мрак и, не переводя дыханья, стрелой выбегали наружу.
Так, ни разу не присмотревшись, мы раз двадцать в течение дня побывали в трюме,
полном народу, откуда приводится в движенье гребная галера времени. Это был
именно тот взрослый мир, к которому я с детских лет так яро ревновал В-ую, по
гимназически любив гимназистку.
Вернувшись в Марбург, я оказался в разлуке не с девочкой, которую знал
в продолжение шести лет, а с женщиной, виденной несколько мгновений после ее
отказа. Мои плечи и руки больше не принадлежали мне. Они, как чужие, просились
от меня в цепи, которыми человека приковывают к общему делу. Потому что вне
железа я не мог теперь думать уже и о ней, и любил только в железе, только пленни­
цею, только за холодный пот, в котором отбывает красота свою повинность. Вся­
кая мысль о ней моментально смыкала меня с тем артельно-хоровым, что полнит
мир лесом вдохновенно-затверженных движений и похоже на сраженье, на каторгу,
на средневековый ад и мастерство (242).

Этот пассаж, синхронный строкам Вступленья к ’’Спекторскому” (’’Свой
возраст взглядом смеривши косым, Я первую на нем заметил проседь”) от­
сылает, во-первых, к ’’форме невольниц” - первому ’’ощущенью женщины”
на представлении дагомейских амазонок в Зоологическом саду (204). Вовторых, он частично перекликается с ’’исконным средневековьем”, открыв­
шимся автору по дороге из ’’города подростков” Берлина в Марбург (233),
а частично — с последующими венецианскими главами (тем, что ’’взрослый
мир” отождествлен с ’’трюмом”, а это последнее сравнение скрывает в себе
анаграмматическую отсылку к слову ’’тюрьма”) . Таким образом, культурно­
типологические термины Средневековье и Возрождение выступают ингреди­
ентами ’’возрастной” эволюции автора, а его европейское странствие приоб­
ретает ’’символическое” значение. ’’Тюремно-каторжные” атрибуты ’’взрос­
лого” мира, изображение его как ’’леса50 вдохновенно-затверженных движе­
ний” (то есть параллель с ’’позой” автора в берлинской главке и Маяковско­
го в третьей части) выступают одновременно как цель этих ’’странствий” и
как антитеза им. ’’Вдохновенно-затверженным движеньям” противопоставле­
но искусство как ’’взаимозаменимость образов” (243), как "движущийся
язык образов” (243) - и художник с его ’’нравственным бунтом”.
В характеристике языка искусства Пастернак выделяет две51 несовпада­
ющие стороны. Во-первых, — ’’необязательность” его образов: ’’Оно более
односторонне, чем думают. Его нельзя направить по произволу, куда захочет­
ся, как телескоп” (243) . И это последнее определение - явный выпад против
лефовских лозунгов ’’документального” искусства, апологии фотографии
в противовес станковой живописи и т. д.52. Во-вторых, оно ’’несет лишнее”,

50 Ср. функцию ’’леса” в пастернаковской лирике второй половины 20-х годов.
51 Ср. характеристику языка незнакомца (Рильке) в начале ’’Охранной грамоты”.
52 С этим ’’телескопом” можно сопоставить оптический инструментарий ’’Спекторского”.

247

причем наряду с использованием прямого значения этой идиомы Пастернак
разлагает ее на составные части (несет, лишнее) и углубляет семантику каж­
дой из них. То, что приносит искусство, является лишним уже потому, что
(согласно лефовским теориям) искусству ’’нет места в молодом социалисти­
ческом государстве”53. Лишним оно является и потому, что единственным
символом искусства объявлена ’’необязательность” и ’’взаимозаменяемость”
образов. Лишним оно является, наконец, и потому, что сила, которая очевид­
нее и заметнее всех явлений действительности54, — и только она одна — нуж­
дается в языке ’’вещественных доказательств” его. Здесь говорится о ’’самих
вещах”, их ’’прямой речи” в искусстве. Поскольку в искусстве говорят ’’са­
ми вещи”, попытка их называния является лишней. Здесь Пастернак перехо­
дит к главной особенности языка искусства. При этом он пользуется не толь­
ко основным тезисом своей старой статьи ’’Черный бокал”, но и апробиро­
ванными в ней способами его обоснования:
И скажите же теперь: как обойтись без одиноких упаковщиков, без укладчи­
ков со своеобразным душевным складом, все помыслы которых были постоянно
направлены на то, единственно, как должна сложиться жизнь, чтобы перенесло ее
сердце лирика, это вместилище переносного смысла, со знаком черного бокала и
с надписью: ’'Осторожно. Верх" (III, 151).

Конец 7-й главки второй части ’’Охранной грамоты” развивает тот же при­
ем - то же ’’автономное” обыгрывание префиксальной семантики. Вместо
’’действительности” здесь ’’переместившаяся действительность”, и призраки
этого состояния ’’перенесены на бумагу”. В результате этой семантической
игры разговор переходит к ’’переносному смыслу”, с которым и отождест­
вляется понятие образа. Понятие образа охватывает в эстетике Пастернака
равно и ’’действительность”, и ’’творчество” — и порознь, и в их нераздель­
ном единстве. Именно поэтому ’’вещественные доказательства ”, предъявля­
емые действительностью - искусству, одновременно и присутствуют в нем
(и только в нем) неизбежно, — и являются ’’лишними”.
Все рассмотренные положения ’’творческой эстетики” Пастернака явля­
ются в ’’Охранной грамоте” не просто теоретическими построениями. У них
имеется и другая сторона — это рассказ о ’’рождении стихов”, мемуарный
рассказ о начале стихописания. И с этой точки зрения существенно, что этот
момент окружен в тексте (и повествовательно, и теоретически) двумя сю­
жетными полюсами, один из которых представлен ’’трагической” историей
отношений с В-ой, а другой — рассказом о Когене. Двум этим полюсам в стихотворении ’’Марбург” соответствуют ’’седеющая страсть” и ’’рассудок”.
Выше уже говорилось о двойственности оценки ’’марбургской школы”
в поэтической структуре ’’Охранной грамоты”. Как бы ’’романтически” (осо53 Автобиография 1956 года, II, 43.
54

248

Остальные стороны сознания ’’долговечны без замет”.

бенно в первой части книги) ни изобразил Пастернак марбургскую школу и
ее создателя, от нас не должна ускользать и обратная сторона, документиру­
емая и упоминавшимся письмом поэта к Штиху. Ср. с ним недавно опублико­
ванное марбургское письмо отца поэта, относящееся к тем же дням:
Я успел съездить в очаровательный и живописнейший поэтический (готиконемецко-барокковый) Марбург, особенно после разительного менялы-буржуа
Франкфурта, куда успел также залететь и облететь в полчаса на подобающем тако­
му городу "ауто” и увидать дом Гете, улицу гетто старого, дом Ротшильда и пр. и,
захватив с собою Борю, разочаровавшись ”чуточку” в Когене, которого успел
"увидеть, услышать и... познакомиться” и вынести скучно-грустные не увлекатель­
ные для себя впечатления, тем более, что тотчас не удалось бы его нарисовать (...)
Так значит, начхав на его приглашение явиться все-таки на другой день утром уехал с утра в Кассель со страшной мигренью, которая угрожала мне испортить
осмотр картинной галереи, усталый в жару, приехал и только вошел с Борей в га­
лерею, как художественно-живописное вино Вандиков, Рубенсов со стен ударило
в голову [ ...]55

Амбивалентность ’’когеновского” эпизода в ’’Охранной грамоте” отчасти
может быть объяснена тем, что ’’разрыв” автора — это разрыв не с ’’гением”56,
а с ’’философией”. Но, во-первых, весь анализ текста (и не только в части,
излагающей теоретико-эстетические взгляды автора) демонстрирует, в сущ­
ности, профессионально-”философскую” технику очищения смысла сло­
ва57 - в рассказе, этому разрыву посвященном. А во-вторых, в портрете
Когена обнаруживаются черты не только пиэтета, но и сарказма. Такова
притча о ’’таблице умножения идей” в 8-й главке и таково же описание бесе­
ды с Когеном автора в 9-й главке. С одной стороны, о Когене говорится:
”Не только расплывчатости, но и близости к истине, взамен ее самой, он
не терпел” (245) . А с другой — эпизод с ’’таблицей умножения идей” выявля­
ет карикатурную подоплеку этой точности и ’’верности” истине: Коген ее
не слышит. Победителем в этом поединке оказывается не он, а ’’автор”. Рас­
сказ построен на той же проблематике, что и вся ’’Охранная грамота”: точ­
ность и вымысел, (лирическая) истина и вранье (искусства) - но даны эти
понятия здесь в (пользуясь музыкальным термином) ’’обращении” (так,
об ’’ответах” участников семинара говорится — ’’буря разликовавшегося
вранья"). Этот рассказ происходит на ходу, и достаточно вспомнить пастер­
наковский тезис о том, что ’’переход” лежит в самой основе искусства, чтобы
стала явной символичность того факта, что автор и Коген объединены в
’’ходьбе”. Но в этом диалоге автора и Когена - по законам ’’искусства” ве55 Письмо Л.О.Пастернака к П.Д.Эттингеру. В кн.: Леонид Осипович Пастернак.
1862-1945. Каталог выставки. М., 1979, стр. 13.
56 "Что за свинство!” подумал я. ’’Разве он не останется для меня гением? Разве
это с ним я разрываю?” (245) .
57
L.Fleishman. "Problems in the Poetics of Pasternak”. PTL: A Journal for Descriptive
Poetics and Theory of Literature. Vol. 4, No. 1, January 1979, pp. 48-49.

249

дет себя ’’автор”, а Коген (в отличие от него) на ходу молчит и роняет слова
только при остановках. Таким образом, обнажена противоположность ’’Коге­
на” и ’’стихов” (Verse). Вместе с тем здравый, философский, ’’когеновский”
взгляд на путь поэта как ’’укорачивающую жизнь загадку” (249) органиче­
ски входит в собственно-авторскую позицию или даже полностью совпадает
с нею58 - тем больший вес приобретает решение автора бросить не ’’загадоч­
ные” стихи59, а незагадочную ’’философию”. Таким образом, одни и те же
’’истины” - как и в притче о ’’таблице умножения идей” - свободно утвер­
ждаются и дезавуируются логикой автобиографического повествования.
Нечто сходное происходит с мотивом ’’возвращения в Марбург”. По поводу
беседы с Когеном Пастернак сообщает: ”а о последующем возвращении в
Марбург даже не помышляю” (249) . В 11-й главке рассказывается о встрече
с Г-вым в Москве в 1918 г.: ”я бежал к нему как к марбуржцу <...>. Но
зная наперед, что подобная реприза немыслима, я бежал удостовериться,
что она немыслима в моей жизни” (252) — и о поездке в Марбург в 1923 го­
ду, состоявшейся вопреки ’’помыслам” 1912 года и доказавшей ’’мыслимость репризы” в жизни поэта.
По-видимому, мыслимой представляется в ’’Охранной грамоте” реприза
и в исторической жизни. ’’Гибельные” для персональной жизни автора потен­
ции, сосредоточенные в ’’Марбурге”, оборачиваются ’’гибельной” картиной
’’мировой войны” - историческим соответствием Тридцатилетней, с упоми­
нания о которой начинается вторая часть книги. Замечательно, что глава мар­
бургской школы Коген окружен в повествовании батальными темами — про­
роческим ’’сном о войне”60,с одной стороны, и описанием военных учений в
мирном Марбурге. Более того, престарелый университетский профессор и
сам описывается с несколько милитаристским налетом: о его любви к истине
сообщается - ’’назвать понятье требовалось наотруб, одним существитель­
ным, по-солдатски” (245); военная учебная площадка служит параллелью
’’школе” философии; при встрече с Когеном ’’голова у меня была набита
землей для каких-то фортификационных целей” (247); ’’отступленье было
отрезано” (248).
Но и сама ’’военная” тема проводится среди полюсов ’’реальности” — и
”сна”. То, что этот ”сон” приурочен к самому началу поэзии61, а его сличение
58 Ведь рождение стихов происходит у Пастернака (по ’’Охранной грамоте”) в си­
туации, потенциально ’’гибельной”, во-первых, и совпадает с открытием краткосрочно­
сти, ’’укороченности” жизни, открывшейся автору в этот момент.
S9
Ср.: ”В завлекательного, чуть загадочного Пастернака Маяковский был влюб­
лен, он знал его наизусть...” - Л.Ю.Брик. ”Чужие стихи”. В.Маяковский в воспоминани­
ях современников. М., 1963, стр. 342.
60 ”Сон” этот нарочито приурочен к подъему поэтического вдохновения - стр. 246,
247, ср. стр. 244.
61 Так разъясняется, почему в цикле ’Поверх барьеров” ’’Дурной сон”, занимая
второе место, следует сразу за ’’Двором” и предшествует стихотворению о возможности
новой дуэли Пушкинского памятника.

250

с ежедневно повторяющейся реальностью подводит к выводу о ббльшей ’яр­
кости” (и, следовательно, ’’несамостоятельности значения”) его, — позволяет
придать этому ’’сновидческому” эпизоду важные функции в сюжетной орга­
низации текста. Перекличка его с началом второй части, где Тридцатилетняя
война представлена как "сонная, а не волнующая природа исторического бед­
ствия, когда оно измеряется десятилетиями, а не часами”, — вводит тот же
лейтмотив в противоположный, противоречащий контекст. Весь дальней­
ший - ’’венецианский” - путь второй части строится на колебании ”сна” и
’’пробуждения”; ср. мотив сомнамбулизма в первой редакции стихотворе­
ния ’’Марбург” и описание промежуточного состояния между сном и пробу­
ждением в первой редакции стихотворения ’’Венеция”.
♦

♦

♦

Поэтому переезд через Швейцарию представлен в отождествлении ”сна” и
’’слепоты”, базельские стены сравниваются с ’’глазными яблоками”, Альпы с Эдиповыми зрачками, а планета - со статуей Микельанджело ’’Ночь”. От­
сюда же первая здесь евангельская реминисценция сведена к ’’Симон, ты
спишь?” и ’’ибо глаза у них отяжелели”. Но потому же и впечатления от Вене­
ции построены на цепи визуальных, зрительных, живописных характеристик.
Зафиксированная здесь ретроспективно картина города:
Что-то злокачественно-темное, как помои <...> Привокзальный канал слепой
кишкой62 уходил за угол, к дальнейшим чудесам этой пловучей галереи, на клоа­
ке < ...> За ней осталась темная расселина, полная дохлых крыс и пляшущих арбуз­
ных корок (254-255), -

заметно расходилась с более свежими впечатлениями от Большого канала
Н.Асеева, обнародованными незадолго до написания ’’Охранной грамоты”:
Окраска воды морская, ярко-зеленого цвета, и вода прозрачная, не заплеван­
ная и не замасленная, как-то может представиться. По крайней мере, я всегда
думал, представляя себе Венецию, что вода каналов мутная и черная. Это представ­
ление совершенно ошибочно: вода каналов веселая и чистая на вид, нигде в ней нет
ни мусора, ни пены. Зеленая малахитовая неизнашивающаяся водяная мостовая.63

В отличие от Асеева, пастернаковский венецианский пейзаж кажется собира­
ющим в себе чуть ли не всю грязь и мусор мира, — но именно эта ’’грязь” и
сближена с ’’почерневшей от времени живописью в качающейся раме” (254) .
Атрибут черноты неожиданно сближает Венецию с Марбургом после расста­
вания с В-ой: ”По приезде я не узнал Марбурга. Гора выросла и втянулась,

Здесь каламбурное обыгрывание мотива слепоты.
Н.Асеев. Разгримированная красавица. Путевые заметки. М., б. г., стр. 213
(гл. 18: ’’Песнь веденецкого гостя”).

251

город исхудал и почернел" (240) . Венеция сходна с Марбургом не только ат­
рибутом черноты, но и более глубоким признаком: как и в изображении
Марбурга, где сталкиваются ’’оперная декорация” и подлинная жизнь фило­
софского города, в Венеции ’’Охранной грамоты” последовательно сопостав­
лены ’’бутафория” и действительность, сон и явь, изображение и изобража­
емое64 . Но по сравнению с Марбургом, резкость противопоставлений усиле­
на, доведена до крайности, подвергнута предельной поляризации. Связано
это отчасти с тем, что разговор о Венеции в ’’Охранной грамоте” идет рука
об руку с разговором о венецианской живописи. Другими словами, все рас­
суждения об образе и об отношении искусства и действительности теперь
опрокинуты на исторический опыт ренессансной Венеции и проверяются на
живописи. ”Я не сразу понял, что это изображенье Венеции и есть Венеция.
Что я — в ней, что это не снится мне” (254), — эта ремарка переводит зри­
тельные ’’впечатления” от ночной Венеции в общую перспективу теоретико­
эстетических рассуждений книги.
Двойная природа города - как изображения и реальности одновремен­
но — обыграна всем дальнейшим описанием Венеции. Отсюда и игра на непол­
ных соответствиях ’’звучания” и ’’значения”: ’’Есть слова: халва и Халдея,
маги и магний, Индия и индиго” (255). Внешне этот набор слов выглядит
бессмысленным. Возникает недоумение - с какой целью занялся автор ’’дет­
ским” штукарством в рассказе о странствиях, обозначивших его вступление
в зрелый возраст. Чтобы понять функцию этой странной словесной игры, ос­
нованной на звуковых повторах, приходится привлечь смысловые связи этих
пар слов. И тогда выясняется, что за фонетической игрой скрыты весомые
историко-культурные намеки. Халва и Халдея суммируют в себе значения
’’Востока” и соответствуют началу этого абзаца: ’’Есть особый елочный вос­
ток”. (Смысл же внезапного появления ’’Востока” в контексте венецианских
размышлений обнаруживается в конце второй части ’’Охранной грамоты”.)
В этом же абзаце упоминается ’’поклоненье волхвов” — оно сцепляет между
собой значения ’’Халдеи” и ’’магов”. Но ’’маги” и ’’магний” по-разному ассо­
циируются с темой искусства в ’’Охранной грамоте”: маги - с ’’чудом” (ко­
торое в ’’марбургских” впечатлениях выступает критерием достоверности) ,
а магний — с молниеносностью65 его действия (’’сила, длительная лишь в мо­
мент явленья”, 244)66. ’’Восточный” оттенок усилен третьей парой, входя­
щей в этот ’’магический” ряд: ’’Индия и индиго”, где ’’Индия” отсылает к
Инду как границе поэтического зрения в стихотворении ’’Когда за лиры ла­
биринт”, индиго же взято как определение колорита венецианской ’’звездной
ночи”.
64 Ср. поразительное по сходству с ’’Охранной грамотой” описание впечатлений от
Венеции в книге: Л.О Пастернак. Записи разных лет. М., 1975, стр. 67-68.
65 Ср. стихотворный сборник сестры поэха Лидии Пастернак ’’Вспышки магния”.
66 Другая отсылка - к культу фотографии в ’’литературе факта”.

252

И здесь мы обнаруживаем, что эта серия словесных пар раскрывает ’’за­
кулисную” тему данного абзаца — речь идет не просто о ’’звездной” ночи, а
о ночи ’’рождественской”, и ’’магическая” игра слов служит способом пре­
вращения этого ’’закулисного” мотива в ’’очевидный”67. Таким образом,
здесь двойная игра — на эффекте ’’звуковой” магии и на эффекте ’’полного”
соответствия звучания смыслу. Фокусы со словами оказываются соответст­
вующими иллюзионистическому ландшафту города. Отсюда ремарка, завер­
шающая абзац: ”К ним надо отнести и колорит ночной Венеции и ее водных
отражений”.
Сходная игра со словами осуществлена и в интерязыковой плоскости.
Следующий абзац так раскрывает мотив ’’золоченого грецкого ореха”, упо­
минавшийся в рассуждениях о ’’елочном востоке”:
Как бы для того, чтобы тем прочней утвердить в русском ухе его ореховую
гамму, на катере, пристающем то к одному берегу, то к другому, выкрикивают
к сведению пассажиров: Fondaco dei turchi! Fondaco dei tedeschi!” Но, разумеется,
названья кварталов ничего общего с фундуками не имеют, а заключают воспоми­
нанья о караван-сараях, когда-то основанных турецкими и германскими купца­
ми (255).

Пассаж этот построен на контрастах ’’Германии” (из которой только что при­
был автор) и ’’Востока”; Fondaco и фундука68; фундука (орешника) и
’’ореховой гаммы”; ’’ореховой гаммы” как колористического термина — и
’’гаммы” как термина музыкального. Мы и ранее обращали внимание на
упорную ориентацию текста первой автобиографии Пастернака на вербаль­
ную игру, - но именно с переездом из Марбурга в Венецию она приобретает
демонстративный, обнаженный характер. Так, в ’’Швейцарии” выделяется
’’макароническая” речевая ситуация (’’zwei francs vierzig centimes”69) ; в ’’Ве­
неции” автор обращается к незнакомцу (в котором ’’что-то неитальянское”)
на ’’несуществующем наречьи, сложившемся у меня после былых попыток
почитать Данте в оригинале” (256) ; ’’добряк, корчивший из себя страшили67 Парономастическая игра магния и мага усилена отсылкой к концовке ’’Флейтыпозвоночника” Маяковского, где вместо ’’рождения” речь идет о ’’распятии”:
В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите, гвоздями слов
прибит к бумаге я.
(I, 208)
В третьей части ’’Охранной грамоты” мотив магния и мага трансформирован в тему
магнита.
68 О происхождении слова Fondaco см.: Henry Simonsfeld. Der Fondaco dei tedeschi
in Venedig und die deutsch-venetianischen Handelsbeziehungen. B. 2. Aalen, 1968, S. 3.
69 Ср. игру двух поэтов - Маяковского и Ходасевича - с монетой в третьей части.

253

ще”, с усами ä la Radetzky70, говорит немного по-немецки, но удрученно оце­
нивает немецкий язык автора ’’Охранной грамоты” (257-258). Тема ’’сло­
ва” далее преломляется в ’’слове, сказанном в камне архитекторами” — до
которого никакой ’’риторике” не дотянуться (260) — и в рассуждении об
этимологии слова ’’панталоны”. Путешествие в ’’Венецию” призвано проде­
монстрировать ’’сказочную” небывалость слов.
К этим особенностям Венеции, несомненно примыкает и странность ее
’’населенности”. С одной стороны, ’’водная” мостовая в 13-й главке поража­
ет автора ’’лунным безлюдьем” - и это соответствует ситуации, описываемой
в стихотворении ’’Венеция” 1913 г. (’’Безлюдье висло от весла”). А с другойнезнакомец в Венеции кажется ’’когда-то уже виденным, и только я не мог
вспомнить, где это было” (256). Оба этих мотива далее получают ’’теорети­
ческое” обоснование, когда автора осеняет мысль о ’’сходстве” этого незна­
комца с обер-кельнером в Марбурге — и из этого следует вывод о ’’пере­
крестном действии бытового гипноза”71 (вывод, подкрепляемый одновре­
менно ’’Спекторским”), — и когда о Венеции говорится, что это город, ’’за­
селенный” зданиями (а не людьми). Если вербальные фокусы скрывали в
себе разработку мотива ’’рождества”, то странности с заселением Венеции
говорят о судьбах человеческого ’’рода” - и, конечно, не в ’’местном”, а
’’глобальном” ключе (восходя еще к определению вклада Скрябина в музы­
ку, 207). Намек на это заключен в сравнении гондолы с женским телом:
Она была по-женски огромна, как огромно все, что совершенно по форме и
несоизмеримо с местом, занимаемым телом в пространстве (255), -

отсылающем читателя одновременно к ’’форме невольниц” в первой части,
к интерпретации цели человечества - с точки зрения ’’несоизмеримости мес­
та” человека и ’’перемещающейся действительности”, а также к ’’венециан­
ке” в карнавальной сцене, завершающей вторую часть книги. Несоизмери­
мость ’’тела” Венеции обуславливает возможность ходить, как на свиданье, с куском ’’застроенного”72 пространства, ’’как с живой личностью” (259).
Добавляя, что в этом утверждении нет ’’фигуральности”, Пастернак возвра­
щается к пассажу об ’’образах” и об искусстве, которое символично „фигу­
рой всей своей тяги” (243). Характеристика архитектуры Венеции дается в
последовательном сближении ее с характеристикой ’’женщины”. Ее слово

70 Стиль усов этого ’’добряка” отражает историческую иронию судьбы Венеции:
Венеция-”завоевательница”, завоеванная фельдмаршалом Радецким, - поэтому ’’доб­
ряк” ’’помнил австрийское владычество”. Ср. также ”усы” венецианского катера в на­
чале 13-й главки.
71
Так расшифровываются и структурные функции темы ”сна”, во-первых, и темы
’’магии”, во-вторых: бытовая магия уб. словесной.
72 Ср. об ’’обнаженном строе” отряда дагомейских амазонок (204).

254

так высоко, что ’’никакой риторике не дотянуться” (260) — ср. о ’’возвы­
шенном отношении к женщине” в размышлениях об искусстве (233). Всё
в Венеции занято ’’красотой” — ср. (о В-ой) о ’’холодном поте, в котором
отбывает красота свою повинность” (242).
Переход от ’’гондолы” к ’’флоту трех столетий” переключает ’’бытовой
гипноз” современной Венеции на историческую проблематику периода ее
расцвета. Смысл этой операции становится ясным, если мы вспомним утвер­
ждение первой части книги о том, что традиция отряжает к нам ’’решитель­
нейшее свое исключение”. Уникальность города, ’’обрученность” Венеции
с морем полностью соответствует такому пастернаковскому пониманию
культурной традиции. Ср. изображение Венеции в стихотворении 1913 года:
’’Земля когда-то оторвалась” и символику ’’земли” в связи с темой револю­
ционных сдвигов времени в ”Слекторском”. Подобно тому, как ’’современ­
ный”73 венецианский ландшафт дается в ’’Охранной грамоте” на сопоставле­
ниях контрастных компонентов, — историческая картина Венеции строится
на столкновении ’’флота” - и ’’города”, яви - и сказки. По законам пастер­
наковской поэтики, во всех определениях вскрываются противоречивые по­
тенции составляющих их частей. Так, говоря, что флот (’’корабельная чаща”)
был ’’твердой почвой” Венеции74, Пастернак обыгрывает основание Венеции
на деревянных сваях; определяя его как ’’земельный фонд”75, Пастернак
прибегает к очередному ’’разоблачению” идиоматических единств: с одной
стороны, это юридический, имущественный термин, с другой - в нем акцен­
тировано реальное отсутствие ’’земли”. Но определяя тот же флот как ’’тор­
говое и тюремное подземелье”, ’’Охранная грамота” возвращает нас к изоб­
ражению ’’взрослого мира” как наполненного ’’пленницами” и сходного со
средневековым адом и каторгой. Разговор о культуре Ренессанса открывает
в грязном водном пейзаже (которым началась 13-я главка) ’’золотую топь”,
глубину76, но и глубина оказывается не монотонной. Ее колорит вбирает в
себя ’’тюремные” основы культуры.
Пассаж о тюремной Венеции - на него обратил внимание М.Окутюрье
в докладе на Пастернаковском коллоквиуме 1975 г. — впервые прямо вво­
дит в ’’Охранную грамоту” и в творчество Пастернака тему государства.
(В ’’Спекторском” эта тема эмбрионально представлена в облике ’’внештат­
ных ликургов” и ’’децемвиров” из Союза писателей.) Она является логичес­
ким итогом исторических размышлений Пастернака 20-х годов — в том числе
о революции. Легко заметить, что по сравнению с ’’Марбургом” второй части
73

Хотя и не такой ’’современный”, как у Асеева.
Ср. о * 'лесе вдохновенно-затверженных движений” (242).
75
Ср. о ’’земельной собственности” в начале ’’Вассермановой реакции”.
76
99
.ы.9)
_о_
_
О золотой мании венецианцев, приучившей их видеть во всем только поверхность, которую можно позолотить, - см.: Mary McCarthy. Venice Observed. Paris-Lausan­
ne-New York, s.a., p. 113.
74

255

книги - здесь явный, крутой сдвиг: история культуры вбирает в себя про­
блематику государства. То, что эта тема приобретает центральное значение,
доказывается упоминанием ’’государства” в концовке книги (в связи со
смертью Маяковского).
В подчеркивании двойной природы исторической Венеции Пастернак
прямо следует за четвертой песнью ’’Паломничества Чайльд-Гарольда” Байро­
на с ее знаменитым началом:
I stood in Venice, in the Bridge of Sights;
A palace and a prison on each hand...

(далее в ’’Охранную грамоту” вводится цитата из этой же песни). Именно
Байрон открыл европейской культуре XIX века Венецию77. Это проникно­
вение Байрона в венецианский кусок ’’Охранной грамоты” подготовлено за­
мечанием, что ”ни одна из европейских культур не подходила к Италии так
близко, как английская” (260) 78, и, в свою очередь, будучи сопряженным
с ’’англичанами в позах”, равно отсылает и к романтической ’’позе”, и к ’’бай­
роническим” ассоциациям, окружающим Маяковского в третьей части книги.
(Отсюда ’’маловероятный Лондон” в предпоследней ее главке.) Англо-италь­
янский ’’межкультурный” скачок тождественен фокусировке венецианских
впечатлений автора поначалу на ’’Востоке” (или ’’елочном востоке”), и этот
’’охват полюсов” исторически мотивирован ролью Венеции (периода ее рас­
цвета, до XV века) как мирового центра.
Но доклад М.Окутюрье79 прекрасно показал и другую историко-куль­
турную перекличку — перекличку венецианских глав с пастернаковской со­
временностью. Мы предложим здесь дополнительные аргументы в пользу
этого наблюдения. Мишель Окутюрье разбирает, в частности, пассаж о слове
’’панталоны” и о bocca del leone — эмблеме львиной пасти, оформлявшей
щель для тайных доносов на лестнице цензоров80, и проводит убедительную
параллель между содержанием венецианских глав и современной Москвой.
Можно указать и на еще один аспект, объединяющий деталь венецианской
истории с чисто-литературной проблематикой судеб левого искусства. Во77 Thea von Seuffert. Venedig im Erlebnis deutscher Dichter. Stuttgart, 1937, S. 52.
78 Замечание это восходит, кстати, к исследованию: ВХрусман. На заре английско­
го гуманизма. Английские корреспонденты первых италианских гуманистов в ближай­
шей своей обстановке. (= Записки Имп. Новороссийского университета историко-фило­
логического факультета. Вып. IX.) Одесса, 1915. Ср.: D.Bush. The Renaissance and English
Humanism. Toronto, 1939. ’’Открытием” венецианского искусства девятнадцатый век
обязан Рёскину. См.: Erich Forssmann. Venedig in der Kunst und im Kunsturteil des 19. Jahr­
hunderts. Stockholm, 1971, SS. 39-90.
79 Boris Pasternak. 1890-1960. Colloque de Cerisy-la-Salle (11-14 septembre 1975).
Paris, 1979.
80 Как известно, и государственная цензура, и анонимный политический донос вхо­
дили в число культурных изобретений Венецианской республики.

256

первых, законно предположение, что львиная пасть входит в городской пей­
заж, нарисованный в последней строфе стихотворения 1913 г. ’’Венеция” и
изображающий рождение музыки в тишине:
И пеной бешеных цветений,
И пеною взбешенных морд
Срывался в брезжущие тени
Руки не ведавший аккорд.81

Символ ’’льва” сопровождал историю русского футуризма с момента его по­
явления. Вождь акмеизма Н.Гумилев так описывал смерть символизма:
Для внимательного читателя ясно, что символизм закончил свой круг разви­
тия и теперь падает. И то, что символические произведения уже почти не появляют­
ся, а если и появляются, то крайне слабые даже с точки зрения символизма, и то,
что все чаще и чаще раздаются голоса в пользу пересмотра еще так недавно бесспор­
ных ценностей и репутаций, и то, что появились футуристы, эго-футуристы и прочие
82
гиены, всегда следующие за львом.

Ср. в ’’Войне и Мире” Маяковского (I, 231) :
В христиан зубов резцы
вонзая,
львы вздымали рык.
Вы думали - Нерон?
Это я,
Маяковский
Владимир
пьяным глазом обволакивал цирк.

В 1925 году, отпевая футуризм, старый его противник Иванов-Разумник
писал:
Лет пятнадцать тому назад это было бы очень ново и смело. А теперь, в 1924 го­
ду, все это стало старым-престарым, давно изжитым; московские футуристы, во­
инственно организующие ”Леф” (левый фронт), давно уже стали ’’пассеистами”, и
какой-то остроумец не без основания предложил им написать на своем знамени "и Леф, а не собака”. Ибо левый фронт их давно уже перестал быть львом.83

Ср. использование того же каламбура в выступлении Маяковского 9 февра­
ля 1925 года:
81 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 581.
82 Н.Гумилев. "Наследие символизма и акмеизм". Аполлон, 1913, № 1, январь,
стр. 42.
83 Ипполит Удушьев. "Взгляд и нечто. Отрывок. (К столетию "Горя от ума’Э ”.
Современная литература. Сборник статей. Л., 1925, стр. 172-173. Ср. материалы об эм­
блеме львов в старой Москве - в "Пушкинологических этюдах" Н.О.Лернера, Звенья.
Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной
мысли XIXвека. V. М.-Л., 1935, стр. 83-87.

257

Леф, разумеется, это не группа и не шайка, это Леф. Я уже т. Луначарскому
сказал, что живой Леф лучше, чем мертвый Лев Толстой (XII, 289), -

и (неназывание львов) в конце того же года:
Отрекся ли я от футуризма? - Это все равно, что сказать, - отрекся от леопар­
дов, чтобы перейти к тиграм.
Отрекся от футуризма, чтобы продолжать Леф, ибо Леф (левый фронт искус­
ства) - это единственное, что меня удовлетворяет (XIII, 229).

Ср. также, в другой связи, в заметке В.Шкловского в Новом Лефе 1927 года:
Аристократизм Пушкина связан с биографией Байрона, и является частью его
литературного облика.
Геральдический лев Пушкина совсем молоденький. Привел в порядок рус­
скую геральдику Павел I.84

и замечания о функции ’’львов сторожевых” в последние годы пушкинской
биографии - в книге А.Белого о ’’Медном всаднике”85. Уходя ’’левее Лефа”,
Маяковский (по свидетельству С.Третьякова) заявил: ’’Пусть Леф уйдет из
клетки. Леф на свободе еще опаснее”86.
Таким образом, параллель между левым искусством современности и
ренессансной Венецией скрывает в себе определенную цепь намеков на ’’гене­
алогию” русского футуризма. Это смыкается с особенностями характеристи­
ки его лидера — Владимира Маяковского — в третьей части книги, построен­
ной на таком конкретном показе двойственной природы поэтического обли­
ка Маяковского, о котором впервые заговорила именно ’’Охранная грамо­
та”. В Маяковском третьей части такое же соединение несоединимых полю­
сов, как в Венеции периода ее расцвета. Самый выбор в качестве предмета
исторических размышлений и аналогий Венеции-здвоевагельнммы, покори­
тельницы мира31 перекликается с изображением поколения Маяковского и
Пастернака в начале третьей части в соседстве с ’’помпезными” напоминания­
ми об Отечественной войне 1812 года в канун первой мировой - и с опреде­
лением новаторских поэтических групп (только что ’’введенных в секрет

84

В.Ш<кловский>. ”0 Булгарине”. Новый Леф, 1927, № 5, стр. 7 (’’Записная
книжка Лефа”).
85 Андрей Белый. Ритм как диалектика и "Медный Всадник". Исследование. М.,
1929, стр. 270-271. Кстати, в третьем номере еженедельника Читатель и Писатель за
1928 год была помещена карикатура Кукрыниксы, где пародировался памятник Фаль­
коне: в роли змеи - В.П.Полонский, вместо Петра - Маяковский, скакавший верхом не
на коне, а на льве (Лефе) .
86 С.Третьяков. ’’Большая ошибка”. Новый Леф, 1928, № 11, стр. 2.
87 Ср. ’’внутреннюю форму” имени Маяковского - Владимир.

258

слов: овладеть" и др. - 266) как ’’ничем, кроме выхолощенной ненависти,
не движимой воинственности” (268) 88.
’’Воинственному ” полюсу в характеристике Маяковского сопоставлена
и противоположная его же черта — ’’феноменальная застенчивость”, подоб­
ным же образом как внешней поверхности Венеции, наследнице Великой
Римской империи89, соответствует ее изнанка:
...языком дворцов оказался язык забвенья, а вовсе не тот панталонный язык,
который им ошибочно приписывали. Панталонные цели истлели, дворцы остались (261).90

Неустойчивость ’’завоеваний” оборачивается устойчивостью ’’культуры”.
Вывод этот в такой же степени повернут в сторону ’’историософии” Пастер­
нака, как и формулирует коренную особенность его эстетической позиции —
в том виде, в каком она выпукло обозначилась в полемике с Лефом. Как и
фраза в этой же главке об ’’обмане искусством своего заказчика” - он под­
разумевает не только лефовскую эстетику в целом, но и конкретный ло„91
зунг „ социального заказа
.
Так выясняется и другой аспект венецианской части ’’Охранной грамо­
ты” - то, что проблематика особого языка (’’языка забвенья”) отождест­
влена с проблематикой живописи, во-первых, и то, что с великой венециан­
ской живописью ’’фактически” отождествлена живописная Венеция (то
есть требования ’’литературы факта” удовлетворены) :
И осталась живопись Венеции. Со вкусом ее горячих ключей я был знаком
с детства по репродукциям и в вывозном музейном разливе. Но надо было попасть
на их месторождение, чтобы в отличие от отдельных картин увидать самое живо­
пись, как золотую топь, как один из первичных омутов творчества (261).

Этот пассаж отсылает к первым ’’грязным” впечатлениям от венецианских
каналов (’’пловучая галерея на клоаке”92). Живопись за грязной поверхно­
стью способна увидеть ’’золотую топь”93, также как за золотой поверхно­
стью обнаруживается мрачная изнанка.
88 Это, в свою очередь, отсылает к ’’военным приготовлениям” марбургских
главок.
89
MMuraro and A.Grabar. Treasures of Venice. Geneva [1963], p. 8.
90
.
Внутренняя рифма связывает co словами цели-истлели также слово щель,
дважды упомянутое в предыдущем абзаце той же главки.
91
Отсюда его перекличка с тезисом В.П.Полонского: ’Классы уходят, искусство
остается”. См.: Вяч. Полонский. Очерки литературного движения революционной эпохи.
М.-Л., 1929, стр. 193.
92
Ср. "вонючую галерею” в цветочной Москве (218) .
93
Венецианский ’’омут творчества” отсылает к известным стихам ’’Облака в шта­
нах”:
Мы с лицом, как заспанная простыня,
С губами, обвислыми, как люстра,

259

К тем же первым — ’’вокзальным” и ’’сонным” — впечатлениям от Вене*
ции, во-первых, и к ’’марбургским” размышлениям об искусстве, во-вто­
рых, — отсылает вся 17-я главка второй части. ’’Сонная природа” здесь парал­
лельна сонному автору при появлении в Венеции; контрастное сопоставление
’’изображения” и ’’искусства” — утверждению о ’’неизобразительном” харак­
тере истин, приносимых ’’образами”; а связанная с обеими этими стадиями
эстетической теории обобщающая, ’’синкретическая” формула (объединяю­
щая фундаментальные положения ’’импрессионистической” эстетики с поло­
жениями эстетики ’’реалистической”) — формула о тождестве изображаемо­
го, изобразителя и предмета изображенья — внезапно приводит в этом пасса­
же к ’’взрыву” гения. Причем вне видимой связи с чисто-”живописной” про­
блематикой главки этому ’’взрыву” придан универсальный — и, как явству­
ет из следующей главы, - ’’нравственный” смысл.
’’Пощечина”, которая ”в лице гения” наносится человечеству, - конечно,
прямое напоминание о Пощечине общественному вкусу9* — то есть о том
этапе футуристического движения, к которому Пастернак и в 1922 году в
’Надписи на книге Сестра моя жизнь'9 адресовал Маяковского недоуменным
вопросом о сегодняшних ’’сводах богаделен”. Замечательно, что самое опре­
деление ’’гения” в ’’Охранной грамоте” дается в парономастическом сближе­
нии с ’’гневом”. Художник, которого Пастернак приводит в качестве приме­
ра ’’гения”, соответствует футуристическому ’’вкусу”95, но ’’взрыв” его в
Мы,
каторжане города лепрозория,
где золото и грязь изъязвили проказу, мы «ище венецианского лазорья,
морями и солнцами омытого сразу! (1,184)
- в свою очередь объясняющим сравнение Кавказа со ’’смятой постелью” во ’’Втором
рождении” Пастернака.
94
Потому предыдущая, 16-я главка, заканчивается упоминанием ”вкуса” (горя­
чих ключей). Параллель с ’’Пощечшой общественному вкусу” проведена в нашей ста­
тье ’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака” (Slavica Hierosolymitana
vol. IV, 1979, р. 95). Ср. замечание Ивана Пуни: ’’Одна из книг Д.Бурлюка называлась
”Пощечина общественному вкусу”, боюсь, что настоящее искусство всегда пощечина,
правда ее не всегда замечают ”те, которые получают пощешны”, однако же это тем
обиднее”. - И.Пуни. Современная живопись. Берлин, 1923, стр. 35.
95 30 декабря 1915 г. Д.Д.Бурлюк писал А.А.Шемшурину:

’Почему - я воспользовался Тинторетто? Этого мастера, вообще очень люблю Его - Сусанна - восторг. Стариков писал вывесочно (Мюнхен) - к<а>к Бог. Мое мне­
ние - : картинами прежних всегда возможно пользоваться - натурой.
Прежнее искусство может более тесно - соприкасаться теперешним. Примеры
прошлом: Шекспир и его отношение пьесам до него: брал и переделывал.
Я советовал Северянину взять устаревшего Онегина и переделать по-современному: все: и стиль, и эпоху, и типы, и страсть!
Уклонился, но мысль ему нравилась”.
- Рукописный отдел Гос. библиотеки СССР им. В.И Ленина, ф. 339, П, 8.

260

историческом плане придает двойной смысл примеру: речь идет о крутой
ломке стиля Тинторетто после поездки художника в Рим и открытия им там
искусства Микельанджело. Поэтому Тинторетто назван Пастернаком ’’Ми­
кель-Анджело Венеции”, и это возвращает нас к скрытой в тексте параллели
Рима и Венеции, во-первых, и к Микельанджеловой ’’Ночи” до приезда в
Италию (253), а самая тема ”сна” получает тем самым (взрывчатое) разре­
шение в этих сопоставлениях ’’изображенья”, ’’искусства” и ’’гения”.
Для понимания ’’особого” языка венецианских глав решающее, может
быть, значение имеет указание о 1912 годе, открывающее 18-ю главку: ’’Од­
нако в те дни я не входил в эти тонкости” (262). Оно отделяет ’’современ­
ную” (1930) точку зрения автора ’’Охранной грамоты” (о гении и его взры­
ве) - от его же понимания искусства в 1912 году, времени итальянского пу­
тешествия и появления ’’Пощечины общественному вкусу”. Понимание
гения как взрыва и пощечины, сформулированное в 17-й главке, в таком от­
четливом виде выступает в творчестве Пастернака впервые и не может не
быть поставлено в прямую связь с гибелью Маяковского (как ее истолковы­
вал Пастернак) и всем кругом проблематики, легшей в основу второго плас­
та ’’Охранной грамоты”.
Но для такого истолкования ’’гения” в 17-й главке потребовалось и бо­
лее широкое общекультурное, общеисторическое обоснование. Его Пастер­
нак дает 18-ой главкой. Мы уже указывали, что прямым адресом полемиче­
ских высказываний Пастернака об ’’анахронизме” искусства был ”Леф”.Но
и другой аспект: утверждение ’’осязательного единства нашей культуры” (на
фоне диких противоречий, открывающихся в ренессансной Венеции ’’Охран­
ной грамоты”, на фоне ее извечного ’’анахронизма”) - соответствует фигуре
Маяковского, взятой в его живом окружении. Все характеристики ренессан­
сной культуры и Маяковского здесь - совпадают. Когда Пастернак говорит
о ’’язычестве гуманистов”, гуманизм отсылает к ’’Человеку” Маяковского
(и ко всей проблематике ’’Охранной грамоты”, связанной с ’’человеком” и
’’человечеством”), а язычество — к известной оценке Маяковского в книге
Вяч. Полонского о нем 1931 года96. Слова о столкновении ’’веры в воскресе­
ние с веком Возрождения” опрокидывают ’’ренессансные” характеристики
Маяковского на неотступно его преследовавшую тему воскресения97. Когда
Пастернак говорит, что Библия — это записная тетрадь ’’человечества” и что
таково все вековечное — он одновременно намекает и на антицерковные го­
нения, достигшие апогея в 1929—30 годах, и на трактовку библейских тем
у Маяковского98, и на знаменитый тезис С.Третьякова о газете как библии
96 Ср.: Л.Флейшман. ”К публикации письма Л.О.Пастернака к Бялику”. Slavica
Hierosolymitana, vol. I (1977), стр. 315-316. Ср. автохарактеристику Маяковского: ’’язы­
ческая сила” (1,104).
97 Роман Якобсон. ”О поколении, растратившем своих поэтов”, Смерть Маяков­
ского, Берлин,1931.
98 См.: L.Stahlberger. The Symbolic System of Majakovskij. The Hague, 1964.

261

”в наши дни”99. Это означает, что если определение ’’гения”, данное в ’’Ох­
ранной грамоте”, Пастернак считал нужным отделить от точки зрения 1912 г.,
то ’’анахронистическое” определение культуры он вовсе не стремился при­
крепить именно к тому же 1912 году: в нем ясные рефлексы литературной
проблематики конца 20-х годов, и в этом несоответствии выражается ’’тыся­
челетняя особенность нашей культуры”.
Именно поэтому культура истолкована как цепь уравнений в образах,
попарно связывающих очередное неизвестное с известным, а тезис о ’’несо­
временное™” как коренной особенности ’’нашей культуры” проверяется на
’’актуальном моменте текущей культуры”. Поскольку ’’вековечное” искус­
ство, по Пастернаку, ’’живо” не тогда, когда оно ’’обязательно”, и это прило­
жимо к преследуемой в 1930 году Библии в такой же степени, как и к двой­
ственной фигуре Маяковского, — такая ’’восприимчивость” последнего ко
’’всем” историческим ’’уподоблениям” (сколь бы экзотическими и несвое­
временными они ни выглядели — Христос, Тинторетто и т. д.) является ре­
шающим подтверждением его ’’жизни”. Отсюда — органическая связь этого
’’вековечного” искусства с гневными попытками бросить прошлую культуру
с ’’парохода современности”100 и отсюда же дополнительное значение кора­
бельной чащи в венецианском пейзаже ’’Охранной грамоты”. Апология поще­
чины в венецианской части книги созвучна конечному тезису марбургской
3-й главки: ’’Нравственности учит вкус, вкусу же учит сила” (235). Противо­
поставляя уже в 1912 году попыткам бросить культуру прошлого с парохода
современности — свое понимание ’’силы сцепленья”, Пастернак снова возвра­
щается к тому, чего он тогда не понимал. Тогдашняя ’’молодость” не давала
ему понять, что сила исторического сцепленья ”не охватывает судьбы гения
и его природы”101. Новое понимание гения, о котором здесь говорит Пастер­
нак, — вводит ’’опыт реальной биографии” в ’’символику”, в искусство как
простое тождество ’’изображенного, изобразителя и предмета изображенья”.
Существо гения, говорит Пастернак, — в опыте реальной биографии, и здесь
он несомненно подразумевает ’’опыт” Маяковского. Заверение автора, что
в 1912 году он ’’судьбы гения” не понимал, нужно для того именно, чтобы
подчеркнуть, как ’’глаза открылись” в 1930-м. Судя по воспоминаниям
К.Г.Локса, Пастернак уже в 1911 —12 годах пытался угадать в биографии по-

99 С. Третья ков. ’’Новый Лев Толстой”. Новый Леф, 1927, № 1; Литература факта,
М., 1929.
100 Об истории этого лозунга в ”Пощечше общественному вкусу” см.: А.Круче­

ных. Зверинец. М., 1930, стр. 13-14. См. также: Rosemarie Ziegler. “Briefe von A.E.Krucenych an A.G .Ostrovskij”, Wiener slawistischer Almanach, Band 1 (1978), SS. 14-15.
101 Слова его природы относятся не только к внутренней сущности ’’гения”, но
и к самой природе. Такое двойное толкование вытекает из объяснения ’’что такое
изображенье” в применении к Карпаччио и Беллини.

262

эта особенности его творчества102. Но понадобилась смерть Маяковского,
чтобы увидеть, как разрушает бунтарский опыт реальной биографии симво­
лику, образно преломленную.
Особую глубину приобретает в этом свете пастернаковское заявление:
’’Хотя все вспышки нравственного аффекта разыгрываются внутри культу­
ры, бунтовщику всегда кажется, что его бунт прокатывается на улице, за ее
оградой” (264). Если в первой части (6-я главка) Пастернаку ’’казалось”,
что предел — на самом деле только контраст, — то здесь контраст акцентиру­
ет ограду. Дихотомия культуры и улицы - это та дихотомия, в терминах
которой осмыслялась поэзия Маяковского с момента первых его публичных
выступлений. В начале третьей части ’’Охранной грамоты” Пастернак подчер­
кивает, что ”за оградой”, за деревьями ”на бульварах” стояло на страже
искусство (266); в некрологической 16-й главке о Маяковском - деревья
’’стерегли границу” (291) . (Термин ’’ограда” у Пастернака выступает с обы­
грыванием этимологической его связи с ’’городом”.) Лефовской программе
’’жизнетворчества”103, поэзии Маяковского, стремившейся выйти на ули­
цу, - Пастернак противопоставляет здесь тезис о повсеместности ’’культу­
ры”: нет подлинного бунта (или его синонима — революции) вне культуры.
Революция - к размышлениям о которой Пастернак неизменно возвращает­
ся на протяжении 20-х годов — теперь чужда бунтарского духа потому, что
она обособлена от культуры104. Самый страшный бунт - каким бы ’’бессмы­
сленным и беспощадным” он ни представлялся - остается внутри сферы
культуры; в ’’Черном бокале”, в полемике с футуризмом Пастернак заявля­
ет: ’’Вечность, быть может, - опаснейший из мятежников” (III, 150). В 1922
году коммунистами-революционерами названы Петр и Пушкин105. В 1930 го­
ду в живой современности Пастернаку трудно было найти им действительные
аналогии106.
Почему художника-гения Пастернак называет здесь иконоборцем? Вопервых, потому что бунт внутри культуры опаснее107 бунта за ее оградой.
Революционная, бунтарская сущность искусства позволяет свести его цели­
ком к ’’иконоборчеству”. Не ’’монах”, соблюдающий обязательную истину, а ’’иконоборец” создает ’’долговечнейшие образы”. С лефовским лозунгом
’’жизнетворчества” Пастернак сталкивает понятие ’’иконоборчества”. (Тем
самым он ”со сдвигом” отсылает к трактовке ’’лирики” в знаменитой статье
102

Речь шла о Лукреции. См.: К.Локс. Повесть об одном десятилетии. 19071917. (Рукопись). Рукописный отдел Гос. библиотеки СССР им. В.И. Ленина.
Ср. у Пастернака в ’’Нескольких положениях”: ’’эстетики не существует”.
Уже в 1925 году Пастернак убежден, что культурной революции не происхо­
дит, а есть культурная реакция.
105 Письмо к Ю.Юркуну. Глагол. 1 (1977), стр. 190.
106 Отсюда ’’неуверенное” стихотворение ’’Столетье с лишним - не вчера...”
(1931).
107
Или ’’страшнее”, как говорит Цветаева, сравнивая Пастернака с Маяковским.

263

Вяч. Иванова ’’Заветы символизма” - как искусства не созерцательного, а
’’действенного и, в конечном счете, не иконотворчества, а жизнетворчества”108.) Это совпадает с мотивами стихотворения Маяковского ’’Несколько
слов обо мне самом” (1913), где Христос ’’убегает” из иконы и где дана
знаменитая характеристика времени:
Время!
хоть ты, хромой богомаз,
лик намалюй мой
в божницу уродца века! (48-49)

и с общей характеристикой эпохи устами очевидца: ’’Ведь это были первые
годы революции, взрыв своеобразного ’’иконоборчества” в искусстве”109.
Определение гения-художника как иконоборца влечет за собой притчу
о столкновении папы Юлия II и Микельанджело. Выше мы показали, что эта
’’притча”, как и вся глава в целом, обращена против высказываний Н.Асеева
об отношении искусства к современной жизни. Однако интересно и другое.
Источник притчи легко установить: это биография Микельанджело, создан­
ная Асканио Кондиви110, — но Пастернак в своем пересказе демонстративно
утрирует бунтарский характер реплик Микельанджело в диалоге с папой111.
Это нужно ему, чтобы в сопоставлении с ’’папой” художник оказался ’’прав­
дивее” его. Истина, преподносимая искусством, — выше истины, отстаивае­
мой высшей государственной инстанцией. ’’Вот громоподобный и младенче­
ский язык этого типа”, добавляет Пастернак, — раскрывая и свое понимание
’’особого языка” ренессансного искусства, и напоминая строку Маяковско­
го — ’’Мир огрбмив мощью голоса”.
Но совершенно загадочной выглядит концовка 18-й главки, увенчиваю­
щая все те рассуждения об искусстве, которые в совокупности образуют во
второй части ’’Охранной грамоты” ’’общую эстетику” автора:
Предела культуры достигает человек, таящий в себе укрощенного Савонаролу.
Неукрощенный Савонарола разрушает ее (264).

На фоне притчи о диалоге художника и папы Савонарола в этом абзаце вы-

108 Аполлон, 1910, №8, стр. 17.
109 Р.Райт-Ковалева. ’’Все лучшие воспоминанья”. Публикация З.ГЛ(инц. Труды
по русской и славянской филологии, IX. Литературоведение. (Ученые записки Тартус­
кого гос. университета, вып. 184), Тарту, 1966, стр. 273.
110 Русский перевод: Переписка Микель-Анджело Буонаротти и жизнь мастера,
написанная его учеником Асканио Кондиви. Перевод Маргариты Павликовой. СПб.,
1914, стр. 30.
111 Ср. другой, но аналогичный эпизод отстаивания (перед папой) автором Сик­
стинского плафона правоты искусства - в дневниках Л.О.Пастернака. См.: Л.О .Пастер­
нак. Записи разных лет. М., 1975, стр. 102.

264

ступает функционально тождественным им обоим112: он совмещает в себе
предельные противоречия Ренессанса: поэт113 и друг Пико делла Мирандола,
борец за обновление церкви, революционер-республиканец, правитель Фло­
ренции (то есть выходящий за пределы ’’культуры” на ’’улицу”) - и фана­
тик, насадивший во Флоренции шпионство, сжигающий книги поэтов и ’’без­
нравственные” маскарадные костюмы и маски. Таким образом, здесь снова
открывается трагическая изнанка культуры. ’’Нравственный бунт”, апологи­
ей которому казались предшествующие высказывания ’’Охранной грамоты”,
оказывается столь же таящим в себе угрозу культуре, насколько нестерпи­
мыми рядом с ’’гением” выглядят идиллические ’’примитивы”114, лишенные
’’грубой непосредственности нравственного чутья”. Высшая культура и унич­
тожение культуры являются контрастными сторонами одного и того же
’’предела”. Маяковский тождественен не только Тинторетто (в противопо­
ложность примитивам) и Микельанджело (не боявшемуся возражать власти),
но и Савонароле, в котором самые возвышенные и самые отталкивающие
стороны Возрождения совмещены в гибельном единстве. Рядом с неукроти­
мым ростом человека возникает мотив ’’укрощения” зверя в нем115. Так
выясняется перекличка этого абзаца с изъятой цензурой концовкой преды­
дущей, 17-й главки. Там, после слов: ”я узнал, как мало нужно гению для
того, чтобы взорваться”, в авторской рукописи следовал абзац, развивающий
тему ’’львиной пасти”:
Кругом - львиные морды, всюду мерещащиеся, сующиеся во все интимности,
все обнюхивающие; - львиные пасти, тайно сглатывающие у себя в берлоге за
жизнью жизнь. Кругом львиный рык мнимого бессмертья, мыслимого без смеху
только потому, что все бессмертное у него в руках и взято на крепкий львиный
повод. Все это чувствуют, все это терпят. Для того, чтобы ощутить только это,
не требуется гениальности: это видят и терпят все. Но раз это терпят сообща, значит
в этом зверинце должно быть и нечто такое, чего не чувствует и не видит никто.
Это и есть та капля, которая переполняет чашу терпенья гения.116

112

О влиянии Савонаролы на Микельанджело, как раз в пору работы над Сикс­
тинской капеллой см.: Joseph Schnitzer. Savonarola. Ein Kulturbild aus der Zeit der Renais­
sance. München, 1924, Band 2, SS. 830-838.
113 G.Savonarola. Poesia. A cura di MMartelli. Roma, 1968.
114

Ср. ’’золото примитивов” в Базеле - стр. 253.
115 Ср. ’’животную” тему в книге, представленную, в частности, символикой ’’мар­
бургского” стада и львиной символикой в Венеции.
116 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613, on. 1, ед. хр. 737,

лл. 198-199 (Эта цитата приведена в статье М.Окутюрье ”06 одном ключе к Охранной
грамоте", Boris Pasternak. 1890-1960. Colloque de Cerisy-la-Salle (11-14 septembre 1975).
Paris, 1979, p. 346.) Здесь - несомненная игра на разложении имени Савонаролы, анало­
гичная его обыгрыванию в имени ’’Саванорыло” (”Как создавался Робинзон” Ильфа и
Петрова) ; при этом оно завершает ’’ряд” Савина - Савиньи.

265

Особая острота состоит в том, что мотив ’’укрощения” зверя приложен не
просто к ’’человеку”, ’’поэту”117 и даже не просто к представителю власти.
Пастернак выбирает именно религиозного, духовного вождя, ’’властителя
дум”, средоточие ’’нравственной” силы — и дает ему двойную, резко-амбива­
лентную оценку. Ясно, что пассаж этот обращен своим содержанием в две
разные стороны — во-первых, ’’Савонарола” образует антитезу ’’поведению
поэта”, как оно формулируется в первой части книги: "уступки жалости и
принужденью” (213). Во-вторых, ’’Савонарола” обусловливает определение
поколения как ’’аполитичного”, которое Пастернак дает в третьей части
книги.
Венецианские главки в целом трактуют две центральные идеи ’’Охранной
грамоты”: именно в них утверждается ’’осязательное единство нашей культу­
ры” - и ’’единство жизненных событий, то есть перекрестные действия быто­
вого гипноза”. Встает вопрос, какова функция 19-й главки - последней глав­
ки второй части. В нем дается описание венецианского ’’концерта с иллюми­
нацией” и единственный раз в текст ’’Охранной грамоты” введено прямое
упоминание об определенном, конкретном стихотворном произведении авто­
ра (как будто никакое другое автобиографического рассказа не заслужива­
ло) : ”В стихах я дважды пытался выразить ощущенье, навсегда связавшееся
у меня с Венецией” (265). Городские реалии здесь подобраны таким обра­
зом, чтобы подчеркнуть ’’вибрацию” между фактом и вымыслом в Венеции:
обманчивый свет праздничной иллюминации, фасады выглядят транспаран­
том, концерт под открытым небом вызывает ассоциации с ’’великолепно
освещенным бальным залом”, начинает накрапывать дождик — но ’’север­
ный”118 и т. д. ’’Северный дождик” влечет за собой отождествление ’’шар­
канья”119 шагов венецианских ’’фланеров” с ’’шорохом коньков в ледяной
чашке катка”. Последняя параллель развивает сквозную тему ’’зимы” и ’’ис­
торической зимы” в ’’Охранной грамоте” и перекликается с мотивом ’’льда”
как среды, в которой прорезывается поэтическая мысль. Так, в ’’Высокой
болезни” о поколении говорится:
Мы были музыкою мысли,
Наружно сохранявшей ход,
Но в стужу превращавшей в лед
Заслякоченный черный ход.

117

Ср. определение души в стихотворении М.Цветаевой ’’Душа, не знающая

меры”:

Скрежещущая еретица,
- Савонароловой сестра Душа, достойная костра!
— М Цветаева. Несобранные произведения. München, 1971, стр. 129.
118 79
Ср. ’’дожди событий” в ’’революционной” Москве (роман ’’Спекторский”).
Мотив ’’севера”, содержавшийся в журнальном варианте, был изъят из книжного текста.
119 Ср. ’’пятилетнее шарканье” Ломоносова в Марбурге (стр. 227).

266

И там же:
Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду.

Ср. также - ’’Льдами щетинится их вдохновенье” (стихотворение ’’Двор”) и
символику стихотворения ’’Ледоход”, ср. в ’’Человеке” Маяковского:
Дрожит душа.
Меж льдов она,
И ей из льдов не выйти! (I, 256).

Ср. каламбур Маяковского, запечатленный Крученых:
Леф отдыхает.
Застольная болтовня. 1921-25 гг. <...>
120
- Тристан Изо-льда
,

ср. также ’’Тристанову захолодь” в стихотворении Пастернака ’’Определение
творчества”121 и ’’щелканье сдавленных льдинок” в ’’Определении поэ­
зии”122. В стихотворении ’’Деньское метание” (1913), посвященном Пастер­
наку, С. Бобров писал:
На столе колокольчики и жасмины,
Тютчев и химера с Notre-Dame.
Да, но в душе годины, как льдины,
И льдины, как разломанный храм.
Ты войдешь в комнату. - Да, все то же:
Море потолка и ящерица-день;
Жизни пустынное ложе,
Трепет и тень.

Принимай же холодную ласку эту Васильков и жасмина;
Тебе, поэту,
123
Одна, все одна горюет година.

Ср. вытекающий отсюда мотив мысли-”конькобежца”124, обыгрываемый,
в частности, в ’’Египетской марке” Мандельштама: ”Но мысль, как палаче­
ская сталь коньков ’’Нурмис”, скользивших когда-то по голубому с пупы120

Живой Маяковский, Разговоры Маяковского. Записал и собрал А.Крученых.
М., 1930, стр. 7.
121
Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 128.
122 Там же, стр. 126.
123 С.Бобров. Лира Лир. М., 1917, стр. 8.
124
См. о нем: Л.Флейшман. ”О смерти Маяковского как ’’литературном факте”.
Slavica Hierosolymitana, vol. 4 (1979), стр. 129-130.

267

рышками льду, не притупилась”125 и отождествление звездного неба с кат­
ком в стихотворении Пастернака 1916 года ’’Зимнее небо”. Тогда становится
объяснимым появление в концовке второй части ’’Охранной грамоты” ’’но­
вого созвездия” — результат ’’гитарного арпеджио” при пробуждении авто­
ра126 — ср. о ’’рождественской ночи” в пассаже о ’’елочном востоке” (255).
Так ’’историческое” понятие Возрождения переводится в личный творческий
опыт ’’автора”, причем с прозрачными отсылками к поэтическому опыту
Маяковского (ср. о ’’зажигании звезд” в его стихотворении ’’Послушайте!”).
С Маяковским сближают Венецию, описываемую в момент расставания с ней,
и другие детали. Так, характеристика венецианок в этой главе:
Среди гулявших быстро и гневно проходили женщины, скорее угрожавшие,
чем сеявшие обольщение. Они оборачивались на ходу, точно с тем, чтобы оттолк­
нуть и уничтожить < ...> Их быстрая походка в темпе allegro irato странно соответ­
ствовала черному дрожанию иллюминации в белых царапинах алмазных огонь­
ков (265) -

не только отвечает общему ’’колориту Венеции” в венецианских главках и
’’гневу гения” в характеристике Тинторетто, но и прямо перекликается с опи­
санием Маяковского в момент его ’’второго рождения” в некрологической
16-й главке третьей части:
Горделиво ото всех отвернувшись, он даже лежа, даже и в этом сне упорно
куда-то порывался и уходил. Лицо возвращало к временам, когда он сам назвал
себя красивым, двадцатидвухлетним, потому что смерть закостенила мимику,
почти никогда не попадающуюся ей в лапы. Это было выражение, с которым начи­
нают жизнь, а не которым ее кончают. Он дулся и негодовал (291 -292) .

Функция этой ’’угрожающей” параллели — снова подчеркнуть ’’осязатель­
ное единство нашей культуры”. Как и в других случаях, единство это демон­
стрируется на столкновении полярных противоположностей: ’’наличного вре­
мени” (сегодняшней Москвы) и времени ’’отсутствующего” (ренессансной
Венеции), ’’веры в воскресение” с ’’веком Возрождения”. Понятие ’’века
Возрождения”, в свою очередь, охватывает противоположные полюса-эпохи,
поэтому венецианские главки обыгрывают разнородные слова, повторяющие
’’ключевой” корень и связанные с ним понятия: рождественский рельеф,
’’по-женски огромная” трактовка венецианской гондолы, ’’месторождение”
живописи, этимологический ’’вывод” о том, ’’как перерождаются поня­
тия” (261). В понятии ’’возрождения” порознь ’’этимологизируются” корень
и префикс, и термин возрождение неожиданно перерождается в понятие
’’второго рождения”. Но это последнее понятие вытекает из всего круга раз­
мышлений Пастернака о футуризме и из поисков его ’’родословной”.
125 Осип Мандельштам. Собрание сочинений, том 2, стр. 34.
126 ’’Пробуждение” автора здесь - и в ’’Охранной грамоте” и в стихотворении
’’Венеция” - разрешает (снова пользуясь музыкальным термином) ”сон” (и ’’историче­
ский” сон), в который был погружен ’’автор” при переезде из Марбурга в Венецию.

268

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ОХРАННАЯ ГРАМОТА О МАЯКОВСКОМ

’’Всякая любовь есть переход в новую веру”, говорит ^Охранная грамо­
та” в связи с переходом от философии к поэзии (241). Замечательно, что это
косвенно объясняет мотив ’’банной яркости” на лицах — в ’’карнавальном”
описании Венеции в конце второй части книги (264) : ср. определение креще­
ния как ’’бани возрождения” у ап. Павла (Тит. 3:5), ’’березовую прохладу
предбанника” в первой части ’’Охранной грамоты” (216) и возглас ’’сестры”:
’’Баню им!” — негодовал собственный голос Маяковского, странно приспо­
собленный для сестрина контральто” (292) — в ее третьей части. Но самое
поразительное, что эта ’’банная” деталь — наряду с другими компонентами
’’венецианских” главок — входит в круг скрытых цитат из футуристического
манифеста ’’Пощечина общественному вкусу” (1912) :
Читающим наше Новое Первое Неожиданное.
Только мы - лицо нашего Времени. Рог времени трубит нами в словесном
искусстве.1
Мы приказываем чтить права поэтов2:
1) На увеличение словаря в его объеме произвольными и производными сло­
вами (Слово-новшество),
2) На непреодолимую ненависть к существовавшему до них языку3.

1 ”Рог” времени обыгран в пастернаковском акростихе-посвящении М.Цветаевой
”Лейтенанта Шмидта” (1926).
2
Ср. характерное изменение, внесенное в авторское определение ’’мыслей гениев”
в стихотворении Пастернака ’’Мельницы”. В первой редакции (1916) о них говорилось:
Тогда просыпаются мельничные тени,
Их мысли ворочаются, как жернова,
И они огромны, как мысли гениев,
И тяжеловесны, как их слова...
(Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 592). Во второй редак­
ции (1928) изменению подвергается последняя строка:
Тогда просыпаются мельничные тени.
Их мысли ворочаются, как жернова.
И они огромны, как мысли гениев,
И несоразмерны, как их права
(Там же, стр. 102) .
Ср. ’’жернов равномерного шарканья” в конце второй части ’’Охранной грамоты” (265),
а также определение художника как ’’мельника пушкинского” во Вступленьи к ”Спекторскому” (1930).
3 Ср. об ’’особом языке” искусства Ренессанса - в ’’Охранной грамоте”.

269

3) С ужасом отстранять от гордого чела своего, из банных веников сделанный
Вами Венок грошовой славы4.
4) Стоять на глыбе слова ”мы” среди моря свиста и негодования5.

Смысл цитатных перекличек Пастернака с первым манифестом русского
кубо-футуризма очевиден. Но характерен и еще один аспект, заставивший
Пастернака к мемуарному рассказу о ’’футуристической” Москве и Маяков­
скому в третьей части перейти именно через ’’Венецию”. Дело в том, что для
итальянских футуристов Венеция была символом культурного умирания,
’’пассеизма”6. Таким образом, обнажается еще одна полемическая подоплека
венецианских главок. С другой стороны, самая их сюжетная функция в ’’Ох­
ранной грамоте” противостояла утверждению Рильке, что Ренессанс остался
без продолжения, что это — весна, за которой лето последовать не могло7.
Можно полагать, что климатические аномалии, сопровождающие смерть Мая­
ковского в некрологических главках (двойная зима и двойная весна в апре­
ле 1930 года) , прямо связаны с этим тезисом. Они же определили ’’датиров­
ку” первой главки ’’московской” третьей части - ’’зимами”, а поколения
Пастернака — как молодых людей, ’’спешащих сквозь вьюгу” (266). Как
тема ’’лица” (к которой - после ’’пощечины” в венецианской части - Пастер­
нак возвращается в последней части книги) восходит к автохарактеристике
русских футуристов в ’’Пощечине общественному вкусу”, так и тема ’’бега”
поколения прямо связана с проблематикой футуристической эпохи. Слова
’’нагибаясь, как для боданья” - отсылают к основным текстам Маяковско­
го. Ср. ’’дней бык пег” в ’’Нашем марше” (1918) 8 ; ср.:
Белым быком возрос над землей:
Мууууу!
(1,105);

ср. в ’’Флейте-позвоночнике”:
Улыбку в губы вложишь,
Смотришь тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка
(I, 203)

4

Одно из противопоставлений в третьей части ’’Охранной грамоты” ”пути Мая­
ковского” и ’’пути автора” сделано по признаку отношения к ’’славе”.
5 Цит. по изданию: Die Manifeste und Programmschriften der russischen Futuristen.
Hrsg, von V.Markov. München, 1967, SS. 50—51. Ср. образ лирической бани у Пастернака
по отношению к начальному периоду своего поэтического творчества - в письме к
С.П.Боброву от 2 мая 1916 г., Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 149.
6 Christa Baumgarth. Geschichte des Futurismus. Reinbek bei Hamburg, 1966, SS. 5859.
7 August Stahl. Rilke - Kommentar zum lyrischen Werk. München, 1978, S. 156.
8 Маяковский, II, 7.

270

и в ряде других произведений Маяковского9.
Изображение ’’поколения” в аспекте бега обусловлено динамическими
установками футуристической эстетики. Как известно, самый термин ’’футу­
ризм” родился как замена первоначально предполагавшемуся названию
’’динамизм”10. Ср. в ”Эго-футуризме” И.В.Игнатьева (Спб., 1913): ’’Вечный
круг, вечный бег — вот самоцель эго-футуриста”11. Ср. также обсуждение
’’движения” в статье Пастернака ’’Черный бокал” (1916) и определение окру­
жения Маяковского как ’’людей движения” в третьей части ’’Охранной гра­
моты”. Таким образом, атрибут ’’бега”, даваемый Пастернаком собственно­
му поколению, и отождествляет его с ’’футуризмом” и ’’обгоняет” движение.
Другой, исторический аспект привносится в эти определения ремаркой
о ”двойственности бега сквозь неизбежность” (266). Если первая часть ’’Ох­
ранной грамоты” разрабатывала тему ’’воскресения”, а вторая - ’’возрожде­
ния” в его и ’’вековечном”, и ’’личном” плане12, то третья часть начинается
с упоминания ’’отскока в сторону” от ’’общего времени”. Именно в этом
’’прыжке”13 поколения, повторяющемся из века в век, утверждается здесь и
’’спасение” человечества, и ’’охранные” функции искусства - призванного
следить, ’’чтобы они не сошли с ума, не бросили начатого и не перевешались
бы всем земным шаром...” (266). ’’Продолжение начатого” здесь подразуме­
вает не только ’’восхищенное воспроизведенье образца”, но и ’’странности”
’’последнего года поэта” (о которых Пастернак говорит в 14-й главке, стр.
285, и которые в равной степени адресованы и к поэме Маяковского ”Во
весь голос”, и к творчеству Пастернака 1929—31 годов). Характеристика
’’бега сквозь неизбежность” обращена в две разные стороны в этом куске
9 Об этом мотиве см.: L.Stahlberger. The Symbolic System of Majakovskij. The
Hague-Paris, 1964, p. 90. Ср.: "Мексика. Арена громадного цирка. Бой быков в полном
разгаре. Варварское великолепие этой игры крови, позолоты и песка меня дико увлека­
ет. "А вот Маяковскому не понравилось", - говорит мне товарищ, мексиканец, водив­
ший В.В. на это же зрелище... На некоторые явления мы, стало быть, глядим по-разно­
му". - С.М.Эйзенштейн. "Заметка о В.В.Маяковском". В.Маяковский в воспоминани­
ях современников. M., 1963, стр. 282. Ср. о "быках на бойне" в первой главке "марбург­
ской" второй части "Охранной грамоты" (230). Ср. о связи обрядовой смерти с "бы­
ком" - в кн.: В.В.Иванов. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976, стр. 39.
10 Christa Baumgarth. Geschichte des Futurismus, S. 23. Ср. сопоставление "динами­
ки" и "статики" в европейском искусстве от Византии до футуризма - в статье: Юлиан
Анисимов. "О новых путях в изобразительном искусстве". Знамя Труда. Вестник лите­
ратуры, искусств и политики (Москва), 1918, № 2, июль, стр. 24-25.
11 Die Manifeste und Programmschriften der russischen Futuristen, S. 46.
12 Эта игра на двух планах стоит за определением истории культуры в "Охранной
грамоте": "Я понял, что история культуры есть цепь уравнений в образах, попарно свя­
зывающих очередное неизвестное с известным, причем этим известным, постоянным
для всего ряда, является легенда, заложенная в основание традиции, неизвестным же,
каждый раз новым, - актуальный момент текущей культуры" (263).
1з
Ср. интерпретацию гибели Маяковского как "прыжка" в стихотворении Пастер­
нака "Смерть поэта" (1930).

271

книги: с одной стороны — она подтверждает, что ”на свете есть смерть и пред­
виденье” (266), но с другой - совпадает с представлением о поколении, как
’’пошедшем на скрепы переходной эпохи”.
Обозначая возрастные, внутренние границы своего поколения, Пастернак
дает их на скрещении двух биографий — Маяковского и своей собственной:
Мальчикам близкого мне возраста было по тринадцати лет в девятьсот пятом
году и шел двадцать второй перед войной. Обе их критические поры совпали с дву­
мя красными числами родной истории (267) , -

причем в обеих биографиях точного совпадения с обоими ’’красными числа­
ми” нет. Более важными, чем такое совпадение, для автора ’’Охранной гра­
моты” были сами по себе ’’критические поры”: 13 лет - это ’’первая встреча
со Скрябиным”, тогда как вторая ’’дата” - двойная отсылка к цитате из
’’Облака в штанах”14 Маяковского, и к марбургским событиям. Историчес­
кая роль поколения спроецирована на ’’главную” особенность царствова­
ния — ’’равнодушие к отечественной истории” (267). Поэтому то и дело за­
держиваемый фабульный ’’ход поезда” сопровождается сюжетными истори­
ческими воспоминаниями о 1905 годе, преломленными в свете семейного,
домашнего прошлого. Эти исторические ассоциации сталкивают в себе две
эпохи — ’’легендарную” и ’’актуальную”. Так, упоминание о ’’драме в семье
Касаткина” подразумевает одновременно арест в 1905 году сына художника,
замешанного в провокацию15 и проведшего в Бутырской тюрьме несколько
месяцев, — а с другой стороны, отзвук недавней смерти (в 1930 году) худож­
ника, соратника Л.О .Пастернака по передвижным выставкам и его сослужив­
ца по Московскому училищу живописи, ваяния и зодчества. Сходную игру
на датах и именах следует усматривать и в напоминании о ’’курьезах, сопро­
вождавших кутеповское изданье ’’Царской охоты” (267). Речь идет о рос­
кошном ’’историко-живописном” альбоме заведующего хозяйством импера­
торской охоты генерала Н.И Кутепова (1851-1912) ’’Охота на Руси”, вышед­
шем в четырех томах и включавшем работы лучших русских художников в том числе АН.Бенуа, В.М. и А.М. Васнецовых, ИКРепина, В.И.Сурикова,
Л.О .Пастернака, Е.Е.Лансере и В А.Серова16. Но законно предположение, что
имя Кутепова всплыло в ’’Охранной грамоте” и как отклик на нашумевшее

14

Она использована и в ’'Охранной грамоте”, и в "Смерти поэта”.
15 Она получила известность как "фидлеровское дело”. См.: Я.Д.Минченков. Вос­
поминания о передвижниках. М., 1940, стр. 135; К.А.Ситник. Николай Алексеевич Ка­
саткин. Жизнь и творчество. М., 1955, стр. 235.
16 Е.Е.Лансере и В.А.Серов отказались от участия в IV томе после того, как в пери­
од революции 1905 года выяснились черносотенные позиции издателя. См.: М.В.Бабен<иков. Е.Е.Лансере. М., 1949, стр. 30; О. И.По до бедова. Евгений Евгеньевич Лансере.
1875-1946. М., 1961, стр. 61; Валентин Серов в воспоминаниях, дневниках и переписке
современников. Ред. И.С.Зильберштейн и В.А.Самков. Л., 1971, по указателю.

272

похищение в начале 1930 года в Париже генерала Кутепова, расценивавшего­
ся эмиграцией в качестве будущего ’’диктатора” России. ’’Возвращение из-за
границы” в 1912 году в такой же степени могло ассоциироваться с ’’исчезно­
вением” Кутепова в 1930 г., как и с помпезным альбомом его бесславного
однофамильца. История, как и история культуры, является для Пастернака
’’цепью уравнений в образах”, и ’’актуальный момент” так же не вычеркива­
ется из нее, как не подлежит изъятию из истории культуры ’’футуризм”
(в 1930 году бесповоротно разгромленный). ’’Наличное” и ’’отсутствующее”
время скреплены воедино.
”Поколенье было аполитичным”, - уверяет Пастернак (268), и это утвер­
ждение в такой же степени обращено к борьбе с аполитичностью ’’писатель­
ской общественности” в 1929—30 годах и к роли лефовцев в этой борьбе17,
сколь и ко вполне ’’политическому” равнодушию (’’прежнего” режима) к
родной истории. Полемический, ’’лукавый” смысл этого заявления обнару­
живается при сопоставлении с действительными настроениями Пастернакаподростка и его семьи в 1905 году. О них хорошее представление дает пись­
мо Л.О.Пастернака к П.Д.Эттингеру от 24 июня 1905 года:
Знаете ли, я, да и мы все вообще (Боря уже несколько раз говорил в этом же
духе) в этом году как-то особенно испытываем подчас отсутствие связи с ’'куль­
турным миром". Газеты приходят поздно, а то и совсем не приходят, так что мы
отрезаны от текущих событий, столь интересных в настоящее время и столь меня­
ющихся. Рукавишников приехал и передал слух, что к 15-му ждут в Москву царя,
и он-де объявит конституцию - все возможно, и даже это невероятное возможно18,
если припомнить, чего-чего не было за этот последний год! В Одессе-то что было?!
Что-то невероятное, непонятное, какие ужасные последствия, ведь ни одна револю­
ция европейская не знала столько жертв, сколько у нас за последнее время!! Я не­
вольно вспоминаю свою жизнь, - как мы безумно и бессмысленно мечтали, зачиты­
вались французской революцией. Я гляжу на Борю, как у него прорываются естест­
венные реагирования на современные события, повышенный интерес. Я вполне по­
нимаю это нормальное увлечение и часто приходится задумываться над своим пове­
дением и страшно попускать и невозможно воздержаться самому от высказывания
своих взглядов. Надежда, что он будет иметь более свободную эпоху впереди и что
лучшие времена ожидают... их, - меня успокаивает. Я, кажется, Вам писал, что те­
перь ужасно как хочется принимать участие в общем деле "переустройств" России
и приходится завидовать тем деятелям, которым на долю выпало участвовать в ос­
вободительном движении родины и ее будущего счастья! Неужели, дорогой друг,
и как чудесно будет видеть "наш край счастливым", ну, не счастливым, а что-то
будет порядочное, европейское, культурное, и не будет когда-нибудь этого кош­
мара...19

17 Ср. декларацию Рефа: О.Брик. "Долой аполитизм!" Книге и Революция, 1929,
№12, стр. 48-49.
18 Ср. о природе во второй части "Охранной грамоты": "Держась той философии,

что только почти невозможное действительно, она до крайности затруднила чувство
всему живому" (234).
19 Леонид Осипович Пастернак. 1862—1945. Каталог выставки. М., 1979, стр. [9].

273

Поэтому рассуждение об истории и революции 1905 года и об аполитичности
поколения20, содержащееся в первой главке третьей части, опрокинуто на
утверждение о Маяковском как единственном гражданине ’’невозможного
государства” — в ее последней главке. Лозунгу борьбы против ’’аполитиз­
ма” — лозунгу, свидетельствующему о равнодушии к отечественной исто­
рии, - Пастернак противопоставляет понимание исторической перспективы
’’актуального момента” текущей культуры.
Рассказ о футуристической молодости Пастернак начинает с описания
борьбы групп — то есть возвращается в мемуарах к той стороне литератур­
ной жизни, которая в 1929-1931 годах подверглась наиболее радикальному
изменению. Особенно важным моментом является подчеркивание ожесто­
ченности этой борьбы на ’’аполитичном” и ’’историческом” фоне первой глав­
ки. Характеристика враждующих групп формулируется в последовательно
релятивном виде, причем она основана на антитезе любви и ненависти:
Эпигоны представляли влечение без огня и дара, новаторы ничем, кроме выхо­
лощенной ненависти, не движимую воинственность. Это были слова и движения
крупного разговора, подслушанные обезьяной и разнесенные куда придется, по
частям, в разрозненной дословности, без догадки о смысле, одушевлявшем эту
бурю (268).

Образ ’’обезьяны” здесь связан с темой ’’истории видов” в ’’Охранной грамо­
те” и перекликается с ’’Черным бокалом”21. ’’Буря” же — отзвук определе­
ния ’’гения, то есть художника” во второй части (262) : ”И в его холсты вхо­
дит буря, очищающая хаос мастерства определяющими ударами страсти”.
Противоположность ’’новаторов” и ’’эпигонов” снимается замечанием о ’’ви­
димом единодушии” лотерейных билетов и о Маяковском как победителе и
оправдании тиража. Формула эта таит в себе возможность противоположных
интерпретаций: ’’победитель тиража” допускает такое же ироническое толко­
вание, как историческая характеристика Вененги-победительницы. Столь же
амбивалентной является и вторая часть той же формулы о Маяковском:
’’оправдание тиража” можно истолковать и как решительное признание за
Маяковским ведущей, ’’искупительной” роли, —и в свете отказа Маяковско­
го отделиться от ’’тиража” и осудить его.
Дройственность изображения Маяковского в ’’Охранной грамоте” за­
ключается уже и в том, что введен он в книгу двуступенчато: со стихами его

20 При обыгрывании внутренней формы термина (’’полис”) .
21 ’’Где обезьяна от искусства в limt = 0 видит формулу кинематического мгнове­
ния, посетитель зверинца прозревает прямо противоположный предел” (III, 149) . Ср.
в стихотворении Маяковского 1915 года сатирическое изображение ученого: ”Он знает
отлично написанное у Дарвина, что мы - лишь потомки обезьяны” (I, 78). Ср. ’’отбор
обезьяний” в стихотворении Пастернака ’’Марбург”.

274

Пастернак знакомится через лидера ’’эпигонского” кружка Ю.Анисимова22,
а личное знакомство происходит по ’’новаторской” линии - описывается
майская ’’сшибка” 1914 года центрифугистов с Маяковским, Большаковым
и Шершеневичем23. Такая же двойственность сохранена при сопоставлении
Маяковского с его собственным ’’новаторским” окружением:
В своей разительности он не был одинок. Рядом с ним сидели его товарищи.
Из них один, как он, разыгрывал денди, другой, подобно ему, был подлинным поэ­
том. Но все эти сходства не умаляли исключительности Маяковского, а ее подчер­
кивали. В отличье от игры в отдельное он разом играл во всё, в противность разыг­
рыванию ролей - играл жизнью (270).

Строя портрет Маяковского на столкновении двух этих полюсов - ’’денди”
и ’’поэт” — Пастернак и солидаризировался с нашумевшей в 1927 году стать­
ей Вяч. Полонского о ’’Лефе”, где Маяковский оценивался как ’’богемец”, и одновременно ее опровергал. Самым термином денди, введенным в рус­
скую литературу Пушкиным24, подготавливается ’’предсмертное” сближение
Маяковского и Пушкина в конце ’’Охранной грамоты”.
Пастернак не излагает в ’’Охранной грамоте” содержание этого первого
разговора с Маяковским, заменяя его описанием Маяковского, - причем
за исключением появившейся одновременно с книгой Пастернака статьи
Р.О.Якобсона25, ни один из современников Маяковского никогда не давал
столь противоречивого портрета великого поэта. По Пастернаку, Маяков­
ский ничем не отличается ни от выхолощенного денди, ни от подлинного
22

См. о нем: Н.Машковцев. ’’Памяти Ю.П.Анисимова*’. Искусство, 1940, № 4,
июль-август, стр. 159. В Автобиографии 1956 года знакомит Пастернака с поэзией Мая­
ковского не Ю.П.Анисимов, а некий ’’будущий слепой приверженец” Маяковского (39).
Одна из функций приписывания в ’’Охранной грамоте” этой роли Ю.ПАнисимову ’’обратная” параллель с 5-й главкой первой части книги (212) , с рассказом о “Mir zur
Feier” Рильке, которую Пастернак приносит Анисимову. Ср. отзыв А.Блока о сборнике
стихов Ю.Анисимова ’’Обитель” (апрель 1913) : ”Не отвечу, не могу... Книжка очень
бледна. Мне нечего написать ему, я только поблагодарил его за книжку”. (Владимир
Орлов. ’’Александр Блок о начинающих поэтах”. День Поэзии. М., 1972, стр. 273.)
23 Обстоятельства столкновения ’’Центрифуги” с ’’Первым журналом русских фу­
туристов”, содержание беседы представителей двух враждующих групп в мае 1914 года
и позиция Пастернака подробно освещены в статье: Л.Флейшман. ’’История ’’Центрифу­
ги”, в его кн.: Статьи о Пастернаке. Bremen, 1977; см. также: Л.Флейшман. ’’Фрагменты
’’футуристической” биографии Пастернака”, Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979).
24 См.: Л.Гроссман. ’Пушкин и дэндизм”, в его кн.: Собрание сочинений. Том 1.
Пушкин. Исследования и материалы. М., 1928, стр. 14-44. О футуристическом дендизме
см.: V .Markov. Russian Futurism: A History. Berkeley and Los Angeles, 1968, pp. 175, 402.
Ср. не-”дендистскую” характеристику M.Цветаевой в обращенном к ней пастернаков­
ском стихотворении 1929 года: ”Мне все равно, какой фасон Сужден при мне покрою
платьев” (Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 201).
25 Роман Якобсон. ”0 поколении, растратившем своих поэтов”. Смерть Маяков­
ского. Берлин, 1931, стр. 7-45.

275

поэта — кроме одного: он ’’разом играет во всё”, ’’играет жизнью”. И в этом
его отличие не только от них, но и от повествователя-мемуариста, который
в ту зиму ’’только и знал, что играл в групповую дисциплину” (269). В этот
момент литературных дебютов ’’поколения” — тогдашний Пастернак наделя­
ется чертами ’’тиража”, тем будущим качеством Маяковского - верностью
группе, - которое в 1928 году послужит причиной их разрыва.
Противоречия портрета Маяковского в ’’Охранной грамоте” оказывают­
ся противоположностями факта и мнимости, истины и лирической истины,
’’явленья” и ’’изнанки”, и выступают они не в ’’отдельности”, а в нерасторжи­
мом единстве. Поэтому ’’естественное казалось в его случае сверхестественным”. Объясняя причину этой кажущейся сверхестественности, Пастернак
замечает, что Маяковский ’’больше, чем остальные люди, был весь в явленья”
(так ’’игра во все” получает новое освещение). Раскрывается это в резком
столкновении ’’динамических” и ’’статических” характеристик26 (”он садил­
ся на стул, как на седло мотоцикла”) : Маяковский показан ”на ходу” - в со­
ответствии с зарождением ’’образа человека” на переходе ”от мухи к сло­
ну” (234). Совмещение ’’динамических” и ’’статических” характеристик
влечет за собой мотив естественных поз и позы внешней цельности (причем
подразумевается ее ’’сверхестественный ” характер) .
Здесь на Маяковского перенесен один из сквозных мотивов ’’Охранной
грамоты”. В первой части граница городского пейзажа совпадает с ’’неоду­
шевленными предметами”27, которые названы ’’натурщиками натюрмор­
та” (215). В марбургских главках катастрофический перелом, происходя­
щий с автором, влечет за собой описание его ’’позы” (237), поэтому при воз­
вращении из Берлина подчеркивается, что он "без позы позировал” (239).
Далее англичанам, садящимся в последний раз в гондолу, приписаны позы,
’’которые были бы естественны при прощаньи с живым лицом” (260). Но
наиболее полную разработку этот мотив позы получает в связи с Маяков­
ским. Здесь позой называется предвосхищение поэтом своего будущего предвосхищение, ’’осуществляемое в первом лице” (271). Указание на пер­
вое лицо суммирует в себе, во-первых, мотивы лица и безличья, с которых
начался рассказ о творческой жизни в ’’Охранной грамоте”; во-вторых, 26 Ср.: ”Есть еще одно необходимое противопоставление. Маяковский при всей
его динамичности статичен, та непрерывность, предельность, однородность движенья,
дающая неподвижность (недвижимый столб волчка. Волчок движется только, когда
останавливается).
Пастернак же - динамика двух впертых в стол локтей, подпирающих лоб мысли­
теля <...>
Статичность Маяковского от его статуарности. Даже тот быстроногий бегун он мраморный" (М.Цветаева. ’Эпос и лирика современной России". Несобранные произ­
ведения. München, 1971, стр. 658-659.)
27 Ср. в третьей части - в изображении борьбы эпигонов и новаторов - намек
о "смысле, одушевлявшем эту бурю" (268).

276

значение Маяковского как победителя тиража, первого поэта в поколении;
но, в-третьих, первое лицо здесь и грамматический термин и совпадает с ’’ге­
ниально простым” открытием трагедии Маяковского, что ’’поэт — не автор28,
но предмет лирики, от первого лица обращающийся к миру” (273).
Так внешняя ’’поза” оказывается тождественной ’’лирическому” откры­
тию, поведение поэта - его поэзии. Но далее в тексте третьей части книги это
тождество разрушается и превращается в несоответствие; ’’поза цельности”
расколота на противоречивые компоненты: ”Он открыто позировал, но с та­
кою скрытою тревогой и лихорадкой, что на его позе стояли капли холодно­
го пота” (279). Поза становится характеристикой не ’’неодушевленных пред­
метов”, не ’’места, занимаемого телом в пространстве”, — но ’’личной жизни”.
Поэтому самая большая ’’странность” происходит в ’’последний год поэта” когда ’’личная жизнь” поэта ’’сбрасывает с себя последние остатки позы, вре­
менно данной ему вподмогу” (286—287) 29. Таким образом, обнажается при­
надлежность позы к семантической сфере ’’факта”, ’’истины” и ’’явленья”30.
Ей противостоит сфера ’’вымысла”, ’’лирической истины” и ’’изнанки”. Она
не названа, но косвенный намек на нее содержится в тексте в нескольких раз­
розненных упоминаниях — когда говорится о ’’страсти, которая внутренне
подобна страстям” (271). Намек на евангельскую трактовку поэзии и судь­
бы Маяковского усилен словами о ’’новом обетованьи” — на фоне ’’литурги28 Ср. приуроченные ко времени ’’Охранной грамоты” планы Пастернака покон­
чить с литературными занятиями. Ср. позднейшие размышления о Ленине: ’Тогда его
увидев въяве, Я думал, думал без конца Об авторстве его и праве Дерзать от первого
лица” (вставка в ’’Высокую болезнь”, 1956, цит. по изд.: Борис Пастернак. Стихотво­
рения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 244) .
29 В 17-й главке второй части ’’Охранной грамоты” была фраза, вычеркнутая цен­
зором и помогавшая понять соотношение ’’позы” и ’’времени”. Приводим соответству­
ющий абзац целиком, выделяя курсивом изъятую фразу (ср. стр. 262) :
”Я узнал далее, какой синкретизм сопутствует расцвету мастерства, когда, при
достигнутом тождестве художника и живописной стихии, становится невозможным
сказать, кто из троих и в чью пользу проявляет себя всего деятельнее на полотне - ис­
полнитель, исполненное или предмет исполненья. Именно благодаря этой путанице
мыслимы недоразуменья, при которых время, позируя художнику, может вообразить,
будто подымает его до своего преходящего величья. Надо видеть Веронеза и Тициана,
чтобы понять, что такое искусство”. (Центральный гос. архив литературы и искусства,
ф. 613, оп. 1, ед. хр. 737, л. 198).
Опущенная эта фраза разъясняет и смысл ”взрыва гения” в абзаце о Тинторетто.
30 Ср. о ’’естественной позе” у карамзинистов и в творчестве Пушкина - в статье
Ю.Н.Тынянова ’Пушкин”, в его кн.: Архаисты и новаторы, Л., 1929, стр. 232-233. Ср.
также начало ’’Декларации прав поэта” И.Сельвинского:
Мне противна поза поэта,
Страдающего ’’бронзовой болезнью”
И вымучивающего поэтому
Свою биографическую лестницу.
{Литературная Газета, № 51 (88), 5 ноября 1930 г.)

277

чес к их” ассоциаций, вызываемых чтением Маяковским ’’глубокомысленных
клочков своего и чужого” (270). В 11-й главке эта потенциальная сторона
облика поэта всплывает вновь в противопоставлении ’’пассионалий” - роман­
тическим ’’драмам”. Можно полагать, что и вся тема предательства в ’’Охран­
ной грамоте”, связанная с утверждением ’’перехода” (как непременного ус­
ловия зарождения ’’образа” человека) и ’’любви” (как перехода в новую
веру), ~ должна интерпретироваться в евангельском контексте - об этом
предупреждают цитаты из евангелия от Марка (14:37 и 14:40), введенные
в 12-ю главку второй части (где описан швейцарский переезд из Марбурга
в Венецию)31.
Диалог обеих этих ’’сфер” — двух сторон облика поэта — в 3-й главке не
завершен — точно так же как ’’вдруг” кончаются переговоры враждующих
групп. Пейзаж, заключающий эту главку о первой встрече Пастернака и Мая­
ковского, собран из символических реалий, отсылающих ко всему кругу
проблематики ’’Маяковского” в ’’Охранной грамоте”. С уходом врагов ’’обо­
значились мухи”, — замечает автор, и это отсылает к теме мушиной пошлости
(ср. здесь же о Маяковском: ’’Никто, как он, не знал всей пошлости само­
родного огня”, 271) и перехода от мухи к слону. ”Но гроза не состоялась”, —
добавляет он, и эта ремарка скрывает в себе не только ироническую отсылку
к ’’буре”, не одушевленной ’’смыслом” (268) и к ’’унизительной мировой”32,
заключенной между новаторскими группами, но и к предстоящей через не­
сколько месяцев первой мировой войне. Колористические характеристики
пейзажа — гипертрофированная, неправдоподобная яркость города — совпа31 См. об этом: Л.Флейшман. "Фрагменты "футуристической" биографии Пастер­
нака". Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979), стр. 112-113; причины появления еван­
гельских ассоциаций в трактовке современниками гибели Маяковского раскрыты в за­
метке: Л.Флейшман. "О гибели Маяковского как "литературном факте". Постскриптум
к статье Б.М.Гаспарова", там же, стр. 126-130.
32
Содержание ее восстанавливается по черновику, сохранившемуся в архиве
С.П .Боброва:
"К<нигоиздательст>во "Центрифуга" по требованию редакции к<омите>та "Пер<вого> Жур<нала> Рус<ских> Фут<уристов>" заявляет здесь, что брань в сборн<ике> "Рукон<ог>", отправленная по адресу составителей "Пер<вого> Жур<нала>
Рус<ских> Фут<уристов>, как то:
стр. 31 - <строки> 3,4, 5,6 сверху, 15, (16], 17, 18,19, 20, 21 сверх<у>,
стр. 40 - <строки> 6, 5 снизу,
стр. 41 - абзац,
стр. 42 - "идиотично", последняя строка,
а также ложное раскрытье псевдоним<ных> авторов в "I Ж.Р.Ф." о изданиях к<нигоиздательст>ва "Лирика" (стр. 42) признаны нами недобросовестными и стоящими вне
литературной этики" (Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 2554 (С.П.Бобров), on. 1, ед. хр. 93, л. 2).
Первая строка в этом списке относится к "Грамоте" Асеева, Боброва и Пастернака,
остальные - к разделу хроники в альманахе Руконог, Ср. также: Л.Флейшман. "История
"Центрифуги", Статьи о Пастернаке, Bremen, 1977, стр. 68-71.

278

дают с впечатлением, произведенным Маяковским на Пастернака в эту пер­
вую встречу. При этом они сближаются с театральными, бутафорскими эле­
ментами в описании и Марбурга, и Венеции во второй части книги: ’’Аляпова­
тый город горел33 финифтью и фольгой, как в ’’Золотом петушке” (272).
Золотой петушок - одновременная отсылка и к опере Римского-Корсакова,
и к сказке Пушкина. Ассоциация эта призвана легендарные времена Додона
столкнуть с эпохой последнего царя Российской империи, сказку с былью,
и в предвоенной Москве подчеркнуть ’’пустой” внутренний план34. С нею
связано в дальнейшем тексте (10-я главка) отождествление и противопостав­
ление ”не-фронтовой” Москвы военного времени и голоса Маяковского (ср.
о Маяковском и его друзьях в 3-й главке: ”у них были красивые голоса”):
Местом истинных положений был фронт, и тыл все равно попадал бы в лож­
ное, даже если бы в придачу к этому не изощрялся в добровольной лжи. Город пря­
тался за фразы, как пойманный вор, хотя тогда еще никто его не ловил35. Как все
лицемеры* 6, Москва жила повышенно внешней жизнью3 7 и была ярка неестествен­
ною яркостью зимней цветочной витрины38.
Ночами она казалась вылитым голосом Маяковского. То, что в ней творилось,
и то, что громоздил и громил этот голос, было как две капли воды. Но это не было
то сходство, о котором мечтает натурализм39, а та связь, которая сочетает воедино
анод и катод, художника и жизнь, поэта и время (279).

Вместе с тем, реминисценции ’’Золотого петушка” отсылают и (’’изобрази­
тельно”) к желтой кофте Маяковского40, и (’’неизобразительно”) к еван­
гельскому смыслу ’’петушка” и ’’петушиного крика” (см. Ев. от Марка),
сопоставляя ”сон” Додона и ”сон” Симона41.
Игра на этих двойных характеристиках продолжена и в следующей, 4-й
главке, рассказывающей о второй встрече с Маяковским, на другой день пос33 Ср. о ’’самородном огне” в портрете Маяковского.
34

Ср. в эпилоге трагедии ’’Владимир Маяковский”:
Иногда мне кажется я петух голландский
или я
король псковский
(1,172).
35 Ср. ’’ловлю фраз о Ленине” во Вступленьи к ’’Спекторскому” и тему ’’жуликов”
в его 8-й главе (Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 304, 337).
36 Ср. об ’’актерских” чертах Маяковского в 3-й главке и тему ’’лица” в книге.
37 Ср. о позе внешней цельности у Маяковского.
38

Ср., наоборот, ’’естественную” функцию цветочного подвала в - тоже зимней Москве, в 6-й главке первой часта (стр. 218-219) : ’’родники греческих поверий о Де­
метре были где-то невдалеке”.
39
”Натурализм” этот сливает в единство ’’натурщиков натюрморта” и привержен­
цев ’’литературы факта” - с точки зрения идеологической концепции ’’Охранной гра­
моты”.
40
Об ее ’’обманчивом механизме” см. в портрете Маяковского, стр. 271.
41
То, что это так, доказывает "внутренняя” рифма: сон - Додон - Симон.

279

ле ’’сшибки”. Случайная эта встреча происходит в месте, символическое зна­
чение которого раскрыто в первой части книги, — ’’греческая кофейня”, но,
в отличие от тогдашнего ее появления, здесь нет диссонанса между ’’летним
кафе” и климатической ситуацией. Там состоялась беседа Пастернака и Локса с Самариным перед поездкой в Марбург. Теперь два этих же персонажа42
сталкиваются с двумя поэтами — Маяковским и Ходасевичем, один из коих
безусловно олицетворяет собою новаторскую часть ’’поколения”, а второй,
убежденный, декларативный пушкинианец, является самым значительным
представителем ’’эпигонской” его половины43. Общей приметой этих полю­
сов служит связь с Пушкиным: поэтому и игра между поэтами приурочена
к бульвару, ’’растянувшемуся между Пушкиным44 и Никитской”, а Ходасе­
вич после ее окончанья ушел ”по направленью к Страстному”. Игра, в кото­
рую вовлечены оба поэта, — ”в орла и решку”45, контрастирует одновремен­
но и с ’’игрой во всё” в первоначальном портрете Маяковского в 3-й главке,
и с ’’трагедией”, которую он читает Пастернаку и Локсу в конце 4-й гл. Заме­
чательно, что и в этой ничтожной бытовой игре с Ходасевичем в орлянку Ма­
яковский - тоже победитель46: ’’Ходасевич встал и, заплатив проигрыш,
ушел из-под навеса”.
На наш взгляд, слова о ’’заплаченном проигрыше” относятся не только
к майскому эпизоду 1914 года, но и к апрельской статье В.Ф.Ходасевича
1930 года, напечатанной в парижской газете Возрождение*1. Предположение
это опирается на разительные параллели между статьей Ходасевича и книгой
Пастернака, несмотря на диаметрально противоположное отношение их к
Маяковскому и наследию футуризма. В поэзии Маяковского — и в ’’Охран­
ной грамоте”, и в ’’Вассермановой реакции”, и в рецензии на книгу ’’Простое
как мычание” 1917 года — Пастернак всегда подчеркивал ’’бездонное” содер­
жание. Тот же критерий лежит в основе обличительной характеристики,
данной Ходасевичем месту Маяковского в истории русского футуризма:
42

Константин Локс, участник ’’Лирики”, не вошел в ’’новаторский” кружок ’’Цен­
трифуги”, а остался с Анисимовым.
43
Ср. материалы, приведенные в публикации его писем к Б.А.Садовскому, подго­
товленной к печати Дж. Мальм стадом и Р. Хьюзом, Slavica Hierosolymitana, vol V (1980).
44 То есть памятником Пушкину.
45

Кстати, Решкой называли Иду Высоцкую. См.: Н.Берберова. Курсив мой.
München, 1972, стр. 234.
46
Ср. воспоминания Н.Н.Асеева: ”С Маяковским страшно было играть в карты.
Дело в том, что он не представлял себе возможности проигрыша как естественного,
равного возможности выигрыша, результата игры. Нет, проигрыш он воспринимал как
личную обиду, как нечто непоправимое”. В.Маяковский в воспоминаниях современни­
ков. М.-Л., 1963, стр. 397.
47
Владислав Ходасевич. ”0 Маяковском”. Возрождение, 1930, № 1787, 24 апреля.
Мы цитируем ее по изданию: Владислав Ходасевич. Литературные статьи и воспомина­
ния. Нью-Йорк, 1954, стр. 221-231.

280

48

Маяковский быстро сообразил, что заумная поэзия - белка в колесе <...>
И вот, не высказываясь открыто, не споря с главарями партии, Маяковский, без
дальнейших рассуждений, на практике своих стихов, подменил борьбу с содержа­
нием (со всяким содержанием) - огрублением содержания49. По отношению к ру­
ководящей идее группы, то было полнейшей изменой и поворотом на сто восемь­
десят градусов. Маяковский незаметным образом произвел самую решительную
контрреволюцию внутри хлебниковской революции.5

И далее:
’Заумь” свидетельствовала о жуткой духовной пустоте футуристов. Но каким
бы страшным симптомом она ни была, все же в ней заключалось нечто бесконечно
более принципиальное в эстетическом отношении, нежели в поэтике Маяковского.
На все эстетические ’’искания” футуристов Маяковский наступил ногой <...> Но
его содержание было ново.51

Эпизод с ’’оплаченным проигрышем” символически полемизирует с Ходасе­
вичем — и не только с его негативной характеристикой ’’содержательности”
Маяковского, но и с общей памфлетной установкой его некрологической
статьи. В то время как Ходасевич и в поэтическом облике Маяковского, и

48

Ср. начало поэмы Маяковского Про это”:
В этой теме,
и личной,
и мелкой,
перепетой не раз
и не пять,
я кружил поэтической белкой
и хочу кружиться опять.
(IV, 137)
49
Ср. положение, выдвинутое советским исследователем Ю.Сурмой о том, что
в эстетике Маяковского 20-х годов ’’акцент на содержательной идеологической стороне
искусства оказался преувеличенным”. - Ю.Сурма. Слово в бою. Л., 1963, стр. 19. Ср.
критику Шершеневичем футуризма в декларации ’’Имажинизм” (1919): ”Тема, содер­
жание - это слепая кишка искусства - не должна выпирать как грыжа из произведений.
А футуризм только и делал, что <...> говорил о форме, а думал о содержании. Все его
внимание было устремлено, чтобы быть ’’погородскее”. Литературные манифесты. От
символизма до Октября. Сборник материалов. М., 1929, стр. 90. Ср. название первой
главки автобиографии Маяковского Я сам - ”Тема” (I, 9). Ср. оценку места Маяков­
ского в стиховой культуре 20-х годов в статье Ю.Тынянова ’Промежуток” (1924):
’Тема давит и Маяковского, высовывается из него”, в кн.: Ю.Н.Тынянов. Поэтика. Ис­
тория литературы. Кино. М., 1977, стр. 175. Ср. в статье М.Цветаевой ’’Эпос и лирика
современной России”:
”Маяковский - поэт темы.
Пастернак - поэт - без темы. Сама тема поэта”.
См.: М.И.Цретзева. Несобранные произведения, стр. 652.
50 В.Ходасевич. Литературные статьи и воспоминания, стр. 223.
51 Там же, стр. 224. Ср. также: ’Победителем и оправданием тиража был Маяков­
ский” (’’Охранная грамота”) и - ”Уже года четыре тому назад Маяковский почувство­
вал, что стареет, выходит в тираж...” (Ходасевич, цит. соч., стр. 228).

281

в смерти его не видит ничего, кроме кривлянья и фарса, для Пастернака вся
поэзия Маяковского совпадает с его трагедией 1913 года. В этом полемиче­
ский подтекст характеристики, которую Пастернак в этой же главке ’’Охран­
ной грамоты” дает впервые услышанной трагедии ’’Владимир Маяковский”:
И как просто было это все! Искусство называлось трагедией. Так и следует
ему называться52. Трагедия называлась ’’Владимир Маяковский”. Заглавие скры­
вало гениально простое открытие, что поэт - не автор, но - предмет лирики, от
первого лица обращающейся к миру. Заглавие было не имейем сочинителя, а фа­
милией содержания (273).

Здесь перефразируется кбнцовка эпилога трагедии Маяковского:
А иногда
мне больше всего нравится
моя собственная фамилия,
Владимир Маяковский

(1,172),

где ’’собственная фамилия” противопоставлена самим автором кажущимся
амплуа поэта (’’петух голландский”, ’’король псковский”). Вместе с тем
противопоставление у Пастернака ’’фамилии” и ’’имени” основано на подра­
зумеваемом сближении ’’имен” вовлеченных в ’’орлянку” поэтов: Владимир
и Владислав53. Двойной смысл имеет и ’’увековечивающее” приурочение
Маяковского к месту - в этой главке. Это, во-первых, ’’близость” обоих
поэтов к ’’памятнику Пушкина”54; а во-вторых, возможность ’’бульварной”

52 Ср. в цитированном ранее письме Пастернака к режиссеру В.Э.Мейерхольду
1928 года: ”Вы поняли, как никто, что искусство в целом - это трагедия, с которой не
должно быть трагедий...”. В.Э.Мейерхольд. Переписка. 1896-1939. М., 1976, стр. 278.
53 Ср. выше о ’’внутренней форме” личного имени Маяковского - в связи с завое­
вательными притязаниями Венеции. Ср. в 5-й главке третьей части обыгрывание второго
компонента имени Владимир: ’’Привыкнуть нельзя было не к нему, а к миру, который
он держал в своих руках, и то пускал в ход, то приводил в бездействие по своему кап­
ризу” (274), а в автобиографии Маяковского - первого'. ’Чувствую мастерство. Могу
овладеть темой. Вплотную. Ставлю вопрос о теме. О революционной. Думаю над ’’Обла­
ком в штанах” (1,22, главка ’’Начало 14-го года”). О значении игры на ’’именах” в этой
4-й главке третьей части сигнализирует второе в тексте (после 1-й главки) упоминание
о ’’переименовании” Брестской железной дороги в Александровскую.
54
Здесь - своеобразный дополнительный полемический выпад Пастернака по ад­
ресу Ходасевича. В 1927 году Ходасевич выступил с газетной заметкой ’’Бесы”, направ­
ленной против статьи Г Адамовича ’’Литературные беседы (Б Пастернак) ” (Звено, 1927,
№218, апрель, стр. 1-2). В ней Ходасевич высмеивал попытку Г Адамовича оценить
своеобразие места Пастернака в современной поэзии на фоне ’’пушкинской традиции”.
’’Сравнивать Пастернака, каков он есть с Пушкиным — невозможно, смешно, - говорил
Ходасевич. - Но эпохи позволительно сравнивать. Тысячи (буквально) нынешних Пас­
тернаков, состоящих членами ’’Всероссийского союза поэтов”, во всей своей совокупно­
сти не равны Пушкину, хоть их помножить еще на квадриллионы. Не равны качествен­
но. Но показательностью для своей эпохи - равны. <...> Ныне, с концом или переры-

282

интерпретации творчества Маяковского (ср.: ’’Здесь было все. Бульвар, соба­
ки, тополя и бабочки”, 273) . Амбивалентное отношение Пастернака к нему
дается в терминах ’’непривычности” и ’’привычки”, соответствующих двум
разным периодам поэтической биографии Маяковского - дореволюционно­
му и пореволюционному, начиная с ’’нетворческих 150.000.000-нов” (274—
275). Для подчеркивания этой полярности Пастернак обращается к образу
магнита и подковы (то есть символа ’’удачи”) :
Я никогда не пойму, какой ему был прок в размагничивании магнита, когда,
в сохранении всей внешности, ни песчинки не двигала подкова, вздыбливавшая
перед тем любое воображение и притягивавшая какие-угодно тяжести ножками
строк (274) -

восходящему, несомненно, к ’’пиндарическому отрывку” О.Э.Мандельштама
’Нашедший подкову” (1923). Эта параллель открывает ряд перекличек
’’Охранной грамоты” с мандельштамовским стихотворением: ’’лес корабель­
ный, мачтовый” у Мандельштама и в изображении Венеции у Пастернака, ср.
образ Маяковского-мореплавателя (’’Летучего Голландца”) в пастернаковвом петровского периода, до крайности истончился, почти прервался уже, пушкинский
период русской литературы. Развалу, распаду, центробежным силам нынешней России
соответствуют такие же силы и тенденции в ее литературе. Наряду с еще сопротивляю­
щимися - существуют (и слышны громче их) разворачивающие, ломающие: пастернаки.
Великие мещане по духу, они в мещанском большевизме услышали его хулиганскую
разудалость - и сумели стать ’’созвучны эпохе”. Они разворачивают пушкинский язык
и пушкинскую поэтику, потому что слышат грохот разваливающегося здания - и воспе­
вают его разваливающимися стихами, вполне последовательно: именно ’’ухабистую до­
рогу современности” - ухабистыми стихами”. (Владислав Ходасевич. ’’Бесы”. Возрож­
дение, 1927, № 678, 11 апреля. На эту статью обратил мое внимание Роберт Хьюз). Мож­
но предположить, что именно эту статью переслала Пастернаку М.Цветаева, сопроводив
ее негодующим комментарием. Об этом несохранившемся ее ’’письме” к нему свиде­
тельствует Виктория Швейцер, видевшая его у А Крученых (см.: Вестник Русского Хри­
стианского Движения, 1979, № 128). Возможным откликом на эту статью Ходасевича
является мотив ’’разрушения” дома Марии Ильиной в гл. 6-7 ’’Спекторского” (под на­
званием ’’Двор” появившихся в июле 1928 года). Ср. письмо Пастернака к В.С.Познеру
(февраль 1930) в книге: Vladimir Pozner. Se souvient... Paris, 1972, pp. 160-161.
О высокой оценке Цветаевой и Пастернаком стихов Ходасевича рассказывает Ари­
адна Эфрон (Страницы воспоминаний, Париж, 1979, стр. 161). Ср. свидетельство о посе­
щении группой писателей, включая Пастернака и Ходасевича, А.В.Луначарского в Крем­
ле зимой 1918-1919 г. - В .Ходасевич. ’’Белый коридор”, Литературные статьи и воспо­
минания, стр. 350. О встречах Ходасевича и Пастернака в Берлине см. мемуары Н.Н.Берберовой Курсив мой. После отъезда Пастернака в Советскую Россию поэты состояли в
переписке: 24 октября 1924 года Пастернак извещает Мандельштама о письме Ходасе­
вича - см.: Вестник Русского Студенческого Христианского Движения, № 104-105
(1972),стр. 234.
Явным продолжением ’’диалога” с Ходасевичем в ’’Охранной грамоте” следует
признать упоминание Е.В.Муратовой в 6-й главке третьей части (стр. 274) - о ней см.:
Н.Н.Берберова. Курсив мой, стр. 169-170, - а также упоминание Ходасевича в 17-й
главке, рассказывающей о чтении Маяковским поэмы ”Человек”.

283

ской надписи на ’’Сестре моей жизни”, функция ’’земли”, ’’моря” и ’’возду­
ха” у обоих поэтов и особенно образ ’’монеты” в концовке стихотворения
Мандельштама:
То, что я сейчас говорю, говорю не я,
А вырыто из земли, подобно зернам окаменевшей пшеницы.
Одни
на монетах изображают льва,
Другие голову.
Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепешки
С одинаковой почестью лежат в земле5 5.
Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на них свои зубы.
Время срезает меня, как монету,5
И мне уж не хватает меня самого5 7.

Образ ’’магнита” входил в кусок 5-й главки, в журнальном тексте отсутство­
вавший и включенный только в книжное издание, причем сюда же Пастернак
перенес и абзац об Асееве:
С зарядом этой непривычности я и пошел домой с бульвара. Я снимал комнату
с окном на Кремль. Из-за реки мог во всякое время явиться Николай Асеев. Он
пришел бы от сестер С., семьи, глубоко и разнообразно одаренной. Я узнал бы в во­
шедшем: воображение, яркое в беспорядочности, способность претворять неоснова­
тельность в музыку, чувствительность и лукавство подлинной артистической нату­
ры. Я его любил. Он увлекался Хлебниковым. Не пойму, что он находил во мне.
От искусства, как и от жизни, мы добивались разного (274).

Таким образом, характеристика Асеева была подсоединена к главке, где
’’Охранная грамота” впервые заговорила о ’’привычном” Маяковском. Заме­
чательно, что о близости Асеева к ’’магнетическому” Маяковскому прямо
ни в этом абзаце, ни в книге вообще, - не говорится ни слова (это - рефлекс
разрыва Пастернака с ’’лефовским” Маяковским в апреле 1928 года), зато
он сопоставляется с противоположными поэтическими полюсами, Хлебнико­
вым и Пастернаком, с 1927-28 годов сближаемыми в отзывах критики. Ха­
рактеристика Асеева состоит из разнородных компонентов, по-разному ас­
социируемых с Маяковским и Пастернаком в тексте ’’Охранной грамоты”.
Употребляя атрибут ’’яркости” применительно к ’’воображению”, Пастернак
отсылает к теме противоестественной яркости, как главной отличительной
внешней черты и Маяковского, и Москвы, а упоминая музыку - к теме сво­
их отроческих занятий. Из двух противоречивых планов состоит и определе55 Ср. ’’медный блин” и ’’Огненную Землю” в 8-й гл. третьей части ’’Охранной гра­
моты”, стр.277.
56 Ср. Маяковского и Ходасевича, играющих в орлянку, и изображение ’’страшно­
го мира” в виде скатывающегося с рельс ’’гривенника” в 14-й главке (стр. 287).
57 О.Мандельштам. Стихотворения. Л., 1973, стр. 135.

284

ние его как ’’подлинной артистической натуры”58 — чувствительность, с од­
ной стороны, и лукавство, с другой. ”Я его любил”, — говорит Пастернак, а
следующая ремарка — ”Он увлекался Хлебниковым”, — указывает на ’’не­
симметричность” отношений поэтов59. Большой материал о взаимоотноше­
ниях Пастернака и Асеева собран К.Барнсом в публикации пастернаковской
рецензии на книгу Асеева ’’Оксана”60. В дополнение к ней приведем отзыв
Пастернака на книгу - в письме к С.П.Боброву (начало декабря 1916 г.),
предшествующем рецензии:
Дорогой Сергей!

Большое спасибо за Оксану. Удивительный Николай! Сколько в нем настоя­
щей сладостности, романтической, невменяемой, сколько упорства и силы в мечта­
тельности; неослабной, неусыпной. Замечательное дарование! Страшно хотелось бы
знать, что он теперь делает и где он. Я уже с год его не видел и ни разу не писал ему.
Местами он до слез трогает безукоризненностью своей глубины, ты понимаешь?
Лучшие вещи в книге, мне кажется, - вновь напечатанные Ой конин и Зор. А Тунь,
Шепоть и Песнь Ондрия - настоящие перлы. По отн<ошению> к нему или лучше
к этим трем вещам, кот<орых> никогда не забывал - понятие ’’песни” теряет
свою приторную, дурную и скользкую метафоричность. Очень бы хотелось мне на­
писать о нем; и не только в ЦФГ’е61 - но и, в несколько видоизмененном стиле на
стран<ицах> какого-ниб<удь> из п<етер>б<у>ргских толстяков. Но веришь
ли - голова идет кругом от количества конторск<ой> работы. И верно не выдер­
жу я. А пока надо работать; хотя бы для того, чтобы потом иметь возможность
уйти отсюда и м<ожет> б<ыть> Аксенову бумаги отослать. Откр<ытку> еще не
получил. Что книга?62 Высылай ”Алмазн<ые> Леса”.63
Твой Б.Пастернак64.

58 Ср. о ’’натурщиках натюрморта” в 6-й гл. первой части; ср. об актерской черте
в облике Маяковского (270).
59
’’Говорили об отношениях Пастернака и Асеева и Винокур вспоминает Пушкина
и Баратынского. ”Сальеризм” Баратынского и то же у Асеева”. - Александр Гладков.
Встречи с Пастернаком. Париж, 1973, стр. 57. Ср. здесь же, стр. 155 (об отсутствии Асе­
ева на похоронах Пастернака). Ср. подтверждение Ахматовой, что Асеев ”не любит”
Пастернака - Лидия Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Том 1. 1938-1941. Па­
риж, 1976, стр. 92. Ср. также записи 3.Масленниковой о беседах с Пастернаком в Лите­
ратурной Грузии, 1978, № 10-11 и 1979, № 3.
60 Christopher Barnes. “Boris Pasternak: A Review of Nikolaj Aseev’s Oksana”, Slavica

Hierosolymitana, vol. I (1977), pp. 293-305.
61 В третьем (так и не вышедшем) альманахе ’Центрифуги”.
62 Речь идет о печатавшемся в это время сборнике Пастернака ’’Поверх барьеров”.
63 Книга С.П.Боброва.
64 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 2554 (С.П.Бобров), on. 1,
ед. хр. 55, лл. 103-104. В автографе ”Сестры моей жизни”, преподнесенном Пастерна­
ком Л.Ю.Брик, вместо одного эпиграфа (из Ленау) было еще три. Один из них (второй
по порядку) :
Ты горишь красотою писаной
На строке, прикушенной до крови.
Ник. Асеев

285

С перенесением абзаца об Асееве в 5-ую главку главка 6-я оказалась це­
ликом отданной ’’символистскому” окружению Пастернака летом 1914 го­
да - Вячеславу Иванову и Балтрушайтису, - демонстративно заключив авто­
ра в ’’пассеистский” контекст. Но и это окружение дано в свете Маяковско­
го, как свидетельствует ее концовка:
В парке было много змей. Речь о них заходила ежедневно. О змеях говорили
за ухой и на купанье. Когда же мне предлагали рассказать что-нибудь о себе, я заго­
варивал о Маяковском. В этом не было ошибки. Я его боготворил. Я олицетворял
в нем свой духовный горизонт. С гиперболизмом Гюго первым на моей памяти
стал сравнивать его тогда Вячеслав Иванов (275).

Последнее замечание о ’’гиперболизме” отсылает, во-первых, к более позд­
ней, чем описываемый период, декларации Маяковского в поэме ’’Война и
мир”:
Куда легендам о бойне Цезарей
перед былью,
которая теперь была!
Как на детском лице заря,
нежна ей
самая чудовищная гипербола
(1,220),

а во-вторых, к некрологической статье В.П.Полонского, где говорилось:
’’Гипербола была доминантой его стиля <...> Таково было его зрение роман­
тика”65, которая проясняет переадресацию этой параллели с Гюго на после­
дующие рассуждения ’’Охранной грамоты” о романтическом мировосприя­
тии Маяковского (гл. 11, стр. 281-282). Но и первая часть нашей цитаты о ’’змеях” - предположительно связана с Маяковским и Вяч. Ивановым это, по-видимому, не простой аксессуар дачного пейзажа, а отражение тех же
’’мифологических” разговоров о Маяковском: в книге ’’Дионис и прадиони-

- последние две строки стихотворения ’’Если ночь все тревоги вызвездит”, впервые на­
печатанного в книге Асеева ”Ой конин дан окейн” (1916) и упомянутого в рецензии
Пастернака (С.Barnes, op. cit., р. 302-303); оно парафразировано в стихотворении Пас­
тернака ”Я вишу на пере у творца” в сборнике ’Темы и варьяции” (см.: Борис Пастер­
нак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 192). Два другие эпиграфа к ’’Сестре мо­
ей жизни” - из Э.А.По (’То Helen”, 1831):
Helen, thy beauty is to me
Like those Nicean barks of yore.
Edg. AU. Рое (первый)
и из Маяковского (’’Облако в штанах”) :
Как в зажиревшее ухо
Втиснуть им тихое слово?
Вл. Маяковский.
65 Вяч. Полонский. ”Маяковский (Памяти поэта) ".Новый Мир, 1930,№6,стр. 175;
ср. В.Полонский. О Маяковском. М., 1931, стр. 47.

286

сийство” В.И.Иванов говорит о тождестве змеи и быка66 в орфизме и о фун­
кциях этих символов в мифе о происхождении Диониса67; ср. дохлую гадю­
ку в следующей, 7-й главке, где речь заходит о войне и затмении солнца упоминание о ’’египетском иероглифе” может намекать на солнцеборческую
функцию змея в древнеегипетских мифах и связь его с культом мертвых.
Эти мотивы ’’Охранной грамоты” преломляются в (по-видимому, тогда же
написанном) стихотворении Пастернака ’’Будущее! Облака встрепанный
бок”68. В целом заключительный абзац 6-й главки переносит атрибут ’’гипер­
болизма” с поэзии Маяковского на характеристику отношения в это время
автора ’’Охранной грамоты” к нему.
Чтобы понять функцию в сюжете книги 7-й главки - рассказывающей
о начале войны — необходимо выявить несколько намеков, зашифрованных
в тексте. Во-первых, сюда введены отсылки ко второй части - явные (ср.
Тридцатилетнюю войну и солдатскую тему в марбургских главках) и более
завуалированные: настойчивое повторение слова ’’грязь” и упоминание ”мусорно-золотого орешника” (276) адресуют нас к первичным впечатлениям от
Венеции-завоевательницы. Другие намеки выводят нас за пределы текста
самой ’’Охранной грамоты”. Две детали включены в главку с целью вызвать
ассоциации со ’’Словом о полку Игореве”. Одна названа прямо: затмение
солнца69. Другая, восходящая к зегзице плача Ярославны, — косвенно: ’’рас­
катывалась волна не похожего на плач, неестественно-нежного и горького,
как рябина, кукования" (275) ; в одновременно с ’’Охранной грамотой” пи­
савшихся ’’Волнах” появляется строфа:
Ты - край, где женщины в Путивле
Зегзицами не плачут впредь,
И я всей правдой их счастливлю,
И ей не надо прочь смотреть70.

Обе параллели не случайны: новизна войны (аналогичная ’’новизне времен”,
293) и новобранцев (аналогичная поэтам-”новаторам” в первых главках
третьей части71) уравновешивается древней реминисценцией. В то же время
параллель эта обусловлена и прямым сближением с поэзией, синхронной
66 Ср. ’’боданье” поколения в начале третьей части ’’Охранной грамоты”.
67 Вяч. Иванов. Дионис и прадионисийство. Баку, 1923, стр. 99. Ср. упоминание
в 11-й главке третьей части пастернаковской книги - о символике, соприкасающейся с
орфизмом (стр. 281).
68
Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 553-554.
69 Речь идет о полном солнечном затмении 21 августа 1914 года.
70

Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 350. Ср. сближение
’’метафорической дерзости” Пастернака с поэтикой ’’Слова о полку Игореви” - в ста­
тье: Б.Сосинский. ”О тателе, критике и поэте”, Воля России, 1928, № 2, стр. 67.
71
Ср. сопоставление’’батальона духовидцев” с’’батальонами героев” в ’’Черном
бокале” (III, 151).

287

’’мировому пожару” - она связывается с ’’Боем в лубке” Хлебникова, напе­
чатанным во Втором сборнике Центрифуги (1916, стр. 19) и его знаменитым
началом:
И когда земной шар, выгорев,
Станет строже и спросит: кто же я?
Мы создадим слово о полку Игореви
Или что-нибудь на него похожее*2.

Этот неназванный, завуалированный момент ’’выгорания земного шара”, на
который накладывается неокончательность ’’затмения”, - объясняет колори­
стическую игру на зеленых и ”грязно”-золотых красках в пейзажных описа­
ниях, в том числе ремарку 3-й главки: ’’Краски были в последний раз той
ядовитой травянистости, с которой они вскоре навсегда расстались” (272).
Но как истолковать слова ’’предвестье возрождающейся несомненности”
в конце 7-й главки? Конечно, в ряду ’’ренессансной” и ’’палингенетической”
проблематики второй части книги; ср. вступление в этот ряд и Маяковского
в 5-й главке (”он весь рождался вновь, как в первый раз”, 273). Поэтому
следующая сразу после ’’военной”, 8-я главка приурочена к рождественским
праздникам зимы 1914—15 года73.
Эта 8-я главка возвращается к оценке исторической роли Маяковского:
К той поре я уже привык видеть в нем первого поэта поколения. Время пока­
зало, что я не ошибся (276).

Если по сравнению с тезисом 2-й главки: ”в воздухе висела уже судьба гада­
тельного избранника” эта оценка кажется безусловно определенной, то на
фоне ’’непривычности” Маяковского, о которой шла речь в 5-й главке, она
выглядит скорее дискредитирующей, чем апологической. В этом смысле
ссылка на авторитет ’’времени” (и в особенности, в свете литературных со­
бытий, предшествующих гибели поэта) 'оказывается также глубоко амби­
валентной. Наиболее отчетливо смысл термина ’’первый поэт” раскрыт Пас­
тернаком в письме к Цветаевой от 23 мая 1926 года:
Ты - большой поэт. Это загадочнее, превратнее, больше ’’первого”. Большой
поэт - сердце и субъект поколенья. Первый поэт - объект дивованья журналов и
даже... журналистов <...> Для меня, в моем случае - первый, но также и большой,
как ты, т. е. таимый и обогреваемый на груди поколеньем, как Пушкин между
Баратынским и Языковым - Маяковский. Но и первый74.
72 Отзыв Пастернака об этом стихотворении Хлебникова см. в письме его к С.П.Бо­
брову от 2 мая 1916 г. Вопросы Литературы, 1972, № 9, стр. 149.
73 В тексте 7-й главки, описывающей будни начала войны, замаскирован и другой
календарный, ’’праздничный” намек - упоминание ’’яблок” увязывается с праздником
Преображения, ’’Яблочным Спасом” (шестое августа); отсюда - ’’горе молодух и мате­
рей” преображало край, отсюда же по смежности ”иконная” ассоциация: ’’оловяный
о клад ненастья” (275).
74 Вопросы Литературы, 1978, № 4, стр. 258

288

Для иллюстрации характеристики Маяковского как первого поэта он в этой
главе ’’Охранной грамоты” сопоставляется с тремя различными явлениями
истории русской поэзии начала века: с Хлебниковым и Северяниным, во-пер­
вых, с поэтами, ’’генерационно” связанными с Маяковским, во-вторых75;
и, наконец, с футуристической ’’свитой”. Рассмотрим это последнее сопостав­
ление:
Маяковский редко являлся один. Обыкновенно его свиту составляли футурис­
ты, люди движения (277).

Само по себе это замечание не заключает в себе никаких оценок, оно просто
отсылает к ’’движению лотерейных билетов” во 2-й главке (стр. 268-269).
Усиленная оценочное™ создается однако непосредственным продолжением
этого абзаца:
В хозяйстве М-вой я увидел тогда первый в моей жизни примус. Изобретение
не издавало еще вони, и кому думалось, что оно так изгадит жизнь76 и найдет себе

в ней такое широкое распространение (277).

Так выясняется саркастический смысл упоминания ’’свиты” Маяковского и
двойственность определения его как первого поэта: Пастернак макаронически играет на этимологии слова примус. И все же самое существенное в этой
исторической оценке футуризма не наличие ’’свиты” у Маяковского, но рез­
кое отделение ситуации 1910-х годов (”не издавало вони”) от позднейшей.
Кстати, в 20-е годы примусы стали выходить из употребления, заменяясь га­
зовыми плитами. На эти изменения в быту откликнулся Маяковский в сти­
хотворном фельетоне ’’Даешь материальную базу!”, опубликованном в газе­
те Правда 27 декабря 1929 года77:
Вот так же
и многое
противно глазу. -

75

'Всякий раз, как потом поколение выражало себя драматически, отдавая свой
голос поэту, будь то Есенин, Сельвинский или Цветаева, именно в их генерационной свя­
занности, то есть в их обращении от времени к миру слышался отзвук кровной ноты
Маяковского. Я умалчиваю о таких мастерах, как Тихонов и Асеев, потому что ограни­
чиваюсь и в дальнейшем этой драматической линией, более близкой мне, а они выбрали
для себя другую” (277). ’’Генерационную связанность” второй линии Пастернак рас­
крыл в помете на сборнике ’’Избранные стихотворения” В.Брюсова (М.-Л., 1945), на
полях стихотворения ”В неоконченном здании”: ’’Литературная линия Брюсов, Гуми­
лев, Асеев, Тихонов”. Цит. по работе: ’’Пастернак и Брюсов. К истории отношений”.
Публикация Елены Пастернак. Russia. Россия. 3 (1977), стр. 261.
76 Ср. ’’дохлую гадюку” в предыдущей главке.
77 За три дня до последней встречи Пастернака с Маяковским в Гендриков ом.

289

Примуса, например?!
Дорогу газу!

(X, 148)78

Острые аллюзии на современную ’’Охранной грамоте” бытовую ситуацию
представляет собой и следующий пассаж:
В гостиной, в тайной стачке с деревьями бульвара протягивала лапы к роялю
высокая елка. Она была еще торжественно мрачна (277) .

Он, вместе с упоминаемыми тут же ’’сластями”, не только ’’торжественно”
отсылает к ’’елочному востоку” в абзаце о рождественской ночи в венециан­
ской 13-й главке второй части и к ’’деревьям” в первой и предпоследней (не­
крологической) главках третьей части, но и к ’’мрачным” событиям ’’акту­
ального момента”: в 1929-30 годах, в ходе антирелигиозной кампании, в Со­
ветской России развернулась борьба против празднования Рождества и ново­
годней традиции украшения елки. ’’Давно уже следовало положить предел и
мистическому вредному поклонению елке, и порче лесов”79. Кстати, послед­
няя встреча Пастернака и Маяковского состоялась в 1929 году во время
вечеринки у Бриков, устроенной не под Новый год, а ’’наперекор старому
быту - 30 декабря”80.
Характеристику Маяковского не исчерпывает саркастический оттенок и
сопоставление с примусом. Пастернак проводит его здесь через полюса Хлеб­
никова и Северянина, с равной категоричностью отделяя себя от них обоих,
хотя и по разным причинам. Говоря о ’’тонкой подлинности” Хлебникова,
он, несомненно, соотносит этот атрибут с ’’актерскими” особенностями ’’по­
зы” Маяковского и с ’’подлинно артистической натурой” Асеева (274). Вто­
рая сторона пастернаковской оценки Хлебникова:
Но часть его заслуг и поныне для меня недоступна, потому что поэзия моего
понимания все же протекает в истории и в сотрудничестве с действительной жизнью
(276-277),-

как нам думается, подразумевает не только выпадение творчества Хлебнико­
ва из ’’истории”81, но и его не-сотрудничество с современностью в том смыс­
ле, в каком с нею сотрудничали Маяковский и Асеев: в рукописи ’’Охранной
78 Ср. мандельштамовское определение места Пастернака в современной поэзии:
’’Изобретенье и воспоминанье - две стихии, которыми движется поэзия Б.Пастернака” Осип Мандельштам. Собрание сочинений в трех томах. Том 2, стр. 330.
79 М. С. "Долой елку!” Огонек, 1929, № 2(302), 13 января. Ср. предсказание на­
ступления после войны "сплошного Рождества" - в стихотворении Маяковского
’Хвои", 1916 (1,125).
80
В.А.Катанян. "О Маяковском и Пастернаке”. Russian Literature Triquarterly, 13
(1975),стр. 511.
81
Ср. полемику с этим пастернаковским утверждением в статье: Roman Jakobson.
"Randbemerkungen zur Prosa des Dichters Pasternak”, Slawische Rundschau, Bd. 7 (1935),
S. 361.

290

грамоты” далее следовало выброшенное цензурой продолжение фразы:
”у людей, а не в описанных Свифтом государствах”. В середине 20-х годов
для Пастернака была абсолютно ясна противоположность ’’времени” и поэта,
но после смерти Маяковского, в период завершения ’’Охранной грамоты” у
него рождается новая формула — ’’сотрудничество с действительной жизнью”,
повлекшая за собой сборник ’’Второе рождение”. С особенной противоречи­
востью новая позиция выразилась в парафразе пушкинских ’’Стансов” ’’Столетье с лишним не вчера”, с готовностью ’’хотеть труда со всеми сообща
и заодно с правопорядком”. Понятно, что оговорка всё же содержит не столь­
ко упрек по адресу Хлебникова, сколько попытку ’’самооправдания”, обо­
снования новой позиции — в момент сомнений в ней самого автора.
Обособленности от ’’времени” Хлебникова Пастернак противопоставляет
Северянина с его громадной читательской популярностью, публичной славой,
предвосхитившей эстрадный резонанс выступлений Маяковского. В отличие
от эпической работы Хлебникова в Северянине подчеркивается ’’лиризм”,
а атрибут ’’пошлости”, акцентированный в этом абзаце, сближает его с одной
из сторон поэтического облика Маяковского, регулярно обсуждаемой в тре­
тьей части ’’Охранной грамоты”.
Маяковский, таким образом, ’’обнимает” полюса Хлебникова и Северя­
нина внутри исторически первого этапа русского футуризма, движения ’’но­
ваторов”. Тем замечательнее, что в 9-й главке с ним сопоставлен его двой­
ник — и в области поэтического творчества, и в области литературного бы­
та - К.А.Большаков, причем из числа ’’новаторов” он исключен:
Но не всегда он приходил в сопутствии новаторов. Часто его сопровождал
поэт, с честью выходивший из испытания, каким обыкновенно являлось соседство
Маяковского. Из множества людей, которых я видел рядом с ним, Большаков был
единственным, кого я совмещал с ним без всякой натяжки. Обоих можно было
слушать в любой последовательности, не насилуя слуха. Как впоследствии его еще
более крепкое единение с другом на всю жизнь, Л.Ю.Брик, эту дружбу легко было
понять, она была естественна. В обществе Большакова за Маяковского не болело
сердце, он был в соответствии с собой и не ронял себя (278).

Этот кусок ’’Охранной грамоты” вызвал большое недоумение у современ­
ных ей читателей: к этому времени футуристические дебюты Большакова
были прочно забыты, а о его близости к Маяковскому в 1913—14 годах пер­
вым вспомнил именно Пастернак82. Большаков не участвовал в ’’Лефе” и,
несмотря на спорадические стихотворные публикации, в 20-е годы как поэт
был практически забыт: его поэтическое прошлое было заслонено романами.
Включение его в данный мемуарный контекст ’’Охранной грамоты” поэтому
оказалось совершенно неожиданным и, надо полагать, было продиктовано
82 Отношения Пастернака и Большакова разобраны в недавно вышедшей нашей
статье ’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака” (31ауюа Шегозо1утКапа,
¥01. IV, 1979).

291

конкретными обстоятельствами литературной ситуации 1930-1931 г. Мы по­
лагаем, что таким толчком должна была послужить история ’’балахнинской”
бригады писателей — это была одна из первых жертв новой ’’производствен­
ной” концепции писательской работы. После ’’пильняковской” кампании
Всероссийский союз советских писателей послал группу из четырех писате­
лей-прозаиков (Г.Алексеев, К.Большаков, С.Буданцев, Л.Гумилевский) на
производство, на Балахнинский бумажный комбинат — с целью сближения
писательского труда с социалистической современностью. Весной 1931 года
первые плоды этой командировки были обнародованы в литературных жур­
налах и, несмотря на искреннее усердие и добросовестные попытки писате­
лей оправдать доверие, недвусмысленно подтвердили фарсовый характер
культурного эксперимента83. К.А.Большаков, ставший ’’бригадиром” груп­
пы, вместе с С.Ф.Буданцевым составлял стихотворные лозунги для фабрич­
ной стенгазеты. Другими словами, у Пастернака весной 1931 года были вес­
кие основания допускать, что здесь возможно дублирование литературного
пути Маяковского, и то, что обе фигуры представлялись ему ’’совместимы­
ми” в дни футуристической молодости, заставляло, после гибели Маяковско­
го, почувствовать в этой сопоставимости оттенок исторического трагизма.
В этом двойном сопоставлении Большакова и Маяковского в 1913 и в 1931
годах - смысл включения его в мемуарное повествование.
Сближая Большакова и Маяковского, Пастернак противопоставляет их
обоих ’’окружению” Маяковского. Слова о ”карликовых затеях” этой ’’кли­
ки” возвращают к тому же обыгрыванию семантики имен Маяковского и
Большакова, которое употреблено в его первой статье ’’Вассерманова реак­
ция”84 . С ’’Вассермановой реакцией” сближает 9-ю и 10-ю главки ’’Охранной
грамоты” и сопоставление Петербурга и Москвы, проведенное таким обра­
зом, что ’’сходству” Маяковского с Москвой придан если не карикатурный,
то крайне амбивалентный смысл, тогда как близости его же с Петербургом —
позитивный. В ’’Вассермановой реакции” в понятие истинного футуризма
Пастернак включил, наряду с Хлебниковым, Маяковским и Большаковым,
поэтов-петербуржцев (из группы ’’Петербургский глашатай”)85. Подчерки­
вание ’’лживости” Москвы военного времени в ’’Охранной грамоте” совпада­
ет с уверением о ’’фиктивности репутаций” членов ’’клики” Маяковского.
С этим можно сопоставить намерение Пастернака (высказанное в письме к
Ю.Юркуну от 14 июня 1922 г.) после возвращения из Германии ”на жительст­
во переехать в Петербург и там обосноваться”86. Отсюда же включение в
83 «

Все члены группы подверглись жестокому разносу в печати.
84 Л.Флейшман. ’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака”, стр. 83.
85 Die Manifeste und Programmschriften der russischen Futuristen^ Hrsg, von V.Markov.
München, 1967, S. 113.
86 Глагол, 1 (1977), стр. 193. Ср. в том же письме о ’’дикости” пребывания Петер­
бурга в Москве. Принадлежность поэзии Пастернака к ’’московской” стилистике в 1922
году не вызывала ни у кого и тени сомнения. Ср. также: Р.Тименчик. ”К изучению язы-

292

круг ’’чтения” Маяковского стихов ’’петербургской” Ахматовой - после из­
вестной статьи К.И.Чуковского87 их неизменно рассматривали как антипо­
дов. Для игры на полюсах, настойчиво проводимой в ’’Охранной грамоте”,
в высшей степени показательно, что единственное появление Ахматовой в
этой книге дано — в чтении Маяковского88.
Поскольку ’’лживости” Москвы противопоставляется фронт как ’’место
истинных положений” — в мемуарное повествование введена попытка пойти
на фронт, объединяющая тех же трех поэтов — Маяковского, Большакова и
Пастернака89. Как и в ’’Черном бокале”, ’’фронтовая” действительность со­
отнесена здесь с поэтической. ’’Процедуру эту мы друг от друга скрыва­
ли”, - добавляет Пастернак, и эта ремарка противостоит ’’наглядности” Мос­
квы. ’’Неудача” этого эпизода получит в тексте объяснение, построенное на
столкновении факта и мнимости:
Меня заклял отказаться от этой мысли сын Шестова, красавец прапорщик. Он
с трезвой положительностью рассказал мне о фронте, предупредив, что я встречу
там одно противоположное тому, что рассчитываю найти. Вскоре затем он погиб в
первом из боев по возвращении на позиции (280).

Иначе говоря, если фронт противостоит тыловой Москве, как ’’нутро” внешней поверхности, то рассказ ’’сына Шестова” обнажает изнанку самого
этого ’’нутра”. Замечательно не только приписывание сыну философа ’’трез­
вой положительности”, но и то, что действительность немедленно ’’подтвер­
ждает” (или опровергает?) этот рассказ — ”в первом из боев”90.
В 10-й главке третьей части описываются последние встречи Пастернака
с Маяковским, данные в книге в биографическом плане ’’вхождения” Мая­
ковского в жизнь Пастернака. Дальнейшее повествование будет посвящено
их ’’расхождениям”. То, что ’’последние встречи” приурочены к Петрограду
и Москве до Февральской революции и сразу после нее, - придает этим фак­
там ’’символический” характер. Но еще существеннее темы бесед, здесь упо­
минаемых, — в них отражаются будущие ’’странности” жизни Маяковского.
В Петрограде Маяковский знакомит Пастернака с Бриками - друзьями ”на
всю жизнь”, и рассказывает ему о знакомстве с Горьким - читатели 1931 го­
да были хорошо осведомлены о глубокой вражде Горького и Маяковского
ка русской поэзии XX века”, Тартуский гос. университет. Материалы XXVI научной сту­
денческой конференции. Литературоведение. Лингвистика. Тарту, 1971, стр. 58-59.
87 К.Чуковский. ’’Ахматова и Маяковский”. Дож Искусств. Пб., 1921, № 1.
88

Ср.: ЛТО.Брик. "Чужие стихи”. В.Маяковский в воспоминаниях современников.
М., 1963, стр. 332-333.
89
Попытка Маяковского записаться добровольцем в действующую армию отно­
сится к октябрю 1914 г. Ее упоминает сам поэт в автобиографии "Я сам” (1,425-426).
9О
О том, какие изменения вызвала смерть единственного сына в философском
творчестве Л .Шестова, см.: Вик. Ерофеев. "Остается одно: произвол". Философия оди­
ночества и литературно-эстетическое кредо Льва Шестова”. Вопросы Литературы, 1975,
№10, стр. 184.

293

в советский период. На этом двойном, колеблющемся фоне Пастернак упо­
минает о возникновении ’’общественной” темы у Маяковского - причем это
упоминание носит особенно саркастический характер: ”Он рассказывал <..>
про то, как общественная тема все шире проникает его замыслы и позволяет
ему работать по-новому, в определенные часы, размеренными порциями”
(280). В этом свете понятен скрытый полемический подтекст, содержащийся
в абзаце:
Еще естественнее, чем в столицах, разместились мои мысли о нем в зимнем
полуазиатском ландшафте "Капитанской дочки"", на Урале и в пугачевском Прикамьи (280), -

вводящий ’’естественно-историческую” проблематику книги ’’Сестра моя
жизнь”91 и ’’пушкинскую” тему ’’русского бунта, бессмысленного и беспо­
щадного”. Последняя встреча в этом разделе — в Москве, в марте 1917 г.,—
оказывается на ’’распутьи” обеих биографий. Здесь акцентированы альтер­
нативные возможности будущего пути поэтов:
Он вставал и, одеваясь, читал мне новые ""Войну и мир"". Я не стал распростра­
няться о впечатленьи. Он прочел его в моих глазах. Кроме того, мера его действия
на меня была ему известна. Я заговорил о футуризме и сказал, как чудно было бы,
если бы он теперь послал все это гласно к чертям. Смеясь, он почти со мной согла­
шался (280-281).

Предложение ’’послать все это гласно к чертям” является первым откры­
тым выражением позиции Пастернака в отношении к футуризму внутри тек­
ста ’’Охранной грамоты”: до сих пор дело ограничивалось ироническим отож­
дествлением новаторов и эпигонов. Но не менее существенен и другой аспект.
До ’’Охранной грамоты” Пастернак не объявлял публично о своей непринад­
лежности к ’’Лефу” (хотя этот вопрос обсуждался в литературной печати без
прямой санкции поэта) ; здесь впервые он был поставлен перед необходимо­
стью обосновать свой уход из ’’Лефа”, — притом в момент, когда ”Леф”, как
и прочие группы, был сметен новой реальностью литературной жизни. Какой
бы сатирический заряд ни таили в себе отдельные предшествующие высказы­
вания в третьей части ’’Охранной грамоты” о ’’людях движения” и ’’клике”
Маяковского, только это ’’предложение” является единственной ’’полной” и
прямой формулировкой негативного отношения Пастернака к Маяковскому
и футуризму, как некоторому единству. По условиям момента, Пастернак
был стеснен в возможностях подробно рассказать о перипетиях 1927-1930
годов, и потому вместо свободного объяснения причин своего ухода из ’’Ле­
фа” Пастернак перевел разговор на потенциальный разрыв в 1917 году, в
первые дни Февральской революции. Выпадение всего ’’октябрьского” пери91

О которой говорил Пастернак в письме к Брюсову 15 августа 1922 г. (Russia.
Россия. 3,1977, стр. 248-249) и в письме к Ю.Юркуну.

294

ода из повествования, исчезновение всего ’’Лефа” из мемуаров - само по се­
бе должно было восстановить содержание мартовского разговора 1917 года
двух поэтов — в большей степени, чем его подробный пересказ.
Замечательно, что в этот переломный исторический момент Маяковский
изображается наиболее близким к Пастернаку, едва ли не совпадающим с
ним в отношении к футуризму: ’’Маяковский почти со мной соглашался”.
На самом же деле к этому моменту выявляется диаметральная противопо­
ложность творческих устремлений обоих поэтов. К концу 1916 года ’’Центри­
фуга” — единственная в то время функционирующая из футуристических
групп — резко левеет по своей поэтической ориентации и вынашивает планы
сплочения в своих рядах виднейших представителей художественного аван­
гарда. Ставится вопрос о привлечении в группу Маяковского (Пастернак эту
идею горячо приветствует). Однако, в это же время намечается и глубокое рас­
хождение Пастернака с ’’левеющей” ’’Центрифугой”92. Личное неотождествление с окружением, сколь близким оно ни оказывалось бы, становится
93
основной- чертой- пастернаковского стиля литературного поведения
.
В силу глубокой исторической иронии к этому же приблизительно вре­
мени - весна 1917 года, еще до Октябрьской революции, - относятся первые
попытки Маяковского возродить свою футуристическую группу и придать ей
политическую значимость. С первых дней революции поэт активно участвует
в собраниях и митингах. Не ограничившись ’’общественной темой”, он пере­
ходит к бурной общественной деятельности. Еще до поездки в Москву в мар­
те, Маяковский, высказавшись против идеи широкой федерации левых дея­
телей искусств, ’’настаивал на необходимости идейной борьбы, создания осо­
бого органа и нового синдиката футуристов, во главе которых должен быть
поставлен он”94. Самый приезд в Москву в конце марта 1917 года (когда и
состоялся вышеприведенный разговор Пастернака с ним) был связан с вы­
ступлением Маяковского на ’’Первом республиканском вечере искусств”.
В творчестве Маяковского теперь обозначается тенденция к агиткам.
Внутренние стимулы лихорадочной поэтической активности Маяковско­
го в это революционное время раскрыты в мемуарах Н.Н.Асеева:
В семнадцатом году, после февраля, когда все заборы стали обклеиваться вы­
борными списками различнейших партий, вдруг объявившихся в претендентах на
участие в правлении страной, главными были все же старые партии, названия кото­
рых были популярными издавна. Но наряду с ними вывешивались и кадеты, и об-

92 Л.Флейшман. ’’История ’’Центрифуги”, в его кн.: Статьи о Пастернаке. Bremen,
1977, стр. 77-82.
93 L.Fleishman. “Problems in the Poetics of Pasternak”. PTL: A Journal for Descriptive
Poetics and Theory of Literature, Vol. 4, No. 1, January 1979, pp. 43-44;
Л.Флейшман.
’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака”, Slavica Hierosolymitana, vol. IV
(1979), стр. 79-82.
94
Газ. Речь (Петроград), 26 марта 1917 г. Цит. по книге: ВКатанян.Маяковский.
Литературная хроника. М., 1956, стр. 90.

295

нов ленцы, и анархисты, и союз поваров, да мало ли еще кто. Маяковский шел со
мною по Неглинной, поглядывая на плакаты и списки, и вдруг предложил вывесить
свой список. Какой? А футуристов! Первым кандидатом шел в нем Маяковский,
потом Каменский и другие. На мое недоуменное возражение о том, что кто же за
нас голосовать станет, Владимир Владимирович ответил раздумчиво: ’’Черт его зна­
ет! Теперь время такое: а вдруг президентом выберут...” 5

Это показание Асеева заставляет подвергнуть сомнению заявление Пас­
тернака: ”он со мной почти соглашался”, но подтверждает начало 10-й глав­
ки: ’Признаки будущих странностей тогда еще были слабы” (279). 10-я глав­
ка должна была завершаться куском, выброшенным автором из печатного
текста и впервые опубликованным Ренатой Дёринг. В этом фрагменте мар­
товский разговор с Маяковским излагался подробнее и полнее. Речь там шла
о ’’скором признании” и о том, что Пастернаку оно не нужно. В отличие от
Есенина, говорит Пастернак, Маяковскому было доступно понимание этого,
и он был убежден в том, что Пастернак, отвергая ’’признание”, говорит прав­
ду. Но в том же эпизоде ’’Охранной грамоты” в уста Маяковского была вло­
жена замечательная формулировка исторической роли футуризма:
’’Вот он, футуризм, - смотрите-ка”, вдруг сказал он, задержавшись у витрины
музыкального магазина на Петровке. На нотной обложке была изображена красот­
ка непоправимой нереальности. Но тем и хорош был пример, что в образчики нова­
торства попадала безыменная допередвижническая пошлятина, сохранившая вер­
ность каким-то заветам своего времени и их совершенно не предавшая, чтобы по­
пасть хотя бы в передвижники. Он соглашался со мной, но предложения выступить
против экзотики того периода не принял. Мы прошли до Лубянки и разошлись в
разные стороны.
Впереди меня ждало лето ’’Сестры моей жизни”96.

Этот пассаж связывает одну из сторон портрета Маяковского, определяемую
в третьей главке как ’’пошлость”, с понятием о ’’футуризме”. В парадоксаль­
ном согласии с пастернаковским тезисом об ’’анахронизме” искусства, устами Маяковского признается ’’допередвижническое” происхождение фу­
туризма97, другими словами — ’’неподвижный” характер ’’людей движения”.
95 Н.Н.Асеев. ’’Воспоминания о Маяковском”. В.Маяковский в воспоминаниях со­
временников. М., 1963, стр. 425. Ср. утверждение Асеева об исконном стремлении поэ­
тов к участию в политике и сопоставление, в этой связи, Гумилева и Брюсова - в кн.:
Николай Асеев. Работа над стихом. Л., 1929, стр. 27-30. Вопрос об отношении Маяков­
ского и О.М.Брика к Октябрьской революции уточнен в статье: Bengt Jangfeldt. “Russian
Futurism 1917-1918”, in: Art, Society, Revolution. Russia 1917-1921. Ed. by N.Ä.Nilsson.
Stockholm, 1980.
96 J.R.Döring. Die Lyrik Pasternaks in den Jahren 1928-1934. München, 1973, S. 18.
97 Здесь введена та же точка отсчета (’’передвижники”), что и в статье 1916 года
”Черный бокал”: ”Мы выросли на изумительной подвижности вашей недвижимости:
рыдание передвижнической вашей действительности, гудя, отлетало от заиндевелых сте­
кол детской, жужжа, обжигало их грозной желтизной” (III, 147). Тем самым проясняет­
ся ’’семейный” аспект этой ’’литературной” генеалогии (Л.О.Пастернак начинал свой
творческий путь в рядах Товарищества передвижных выставок).

296

’’Релятивистское” толкование полюсов ’’новаторства” и ’’эпигонства” в сов­
ременном искусстве, сформулированное в начальных главках третьей части,
в этом фрагменте обнажено с особенной остротой. Это проливает новый свет
на утверждения ’’Охранной грамоты”, что всякая любовь есть ’’переход в
новую веру” (241) и о новизне страсти, внутренно подобной ’’новому обето­
ванью” (271) . Топографическое приурочение пункта расхождения к ’’Лубян­
ке”, конечно, символический намек на последнюю квартиру Маяковского,
комнату, где он застрелился спустя 13 лет.
Чем объяснить, что этот фрагмент, предназначавшийся в конец 10-й глав­
ки, был автором изъят? Центральное место в нем занимает вопрос о ’’попу­
лярности”, ’’славе” — и о противоположном к ней отношении98, и это, на
наш взгляд, разрушало в структуре 10-й главки идеологическое равновесие
между моментом ’’естественного” бунта и авторским предостережением о
несоответствии футуризма этому ’’бунту”. Поэтому Пастернак отказался от
’’разоблачающей” футуризм концовки в пользу свидетельства о ’’почти со­
глашающемся” Маяковском.
Показание это сомнительно (в свете изложенных нами выше деталей) по
фактической точности, но обусловлено сюжетной структурой автобиографи­
ческой книги. Функция его состоит как раз в том, что оно предваряет испове­
дальный фрагмент о причинах расхождения обоих поэтов (’’почти соглашаю­
щихся”) . Этой исповеди отведена вся 11-я главка третьей части, но с нею свя­
заны и куски, возвращенные в 1931 году в первоначальный печатный (в Звез­
де 1929 г.) текст ’’Охранной грамоты”. Исповедь эта заведомо не полна, как
не ’’полон” весь рассказ ’’Охранной грамоты” о Маяковском и об отношени­
ях Пастернака с ним — уже хотя бы потому, что элиминирован лефовский
период. Однако нельзя эту неполноту истолковывать в смысле намеренной
неточности мемуариста, принципиальной установки на фальсификацию фак­
тов, ретроспективного искажения прошлого. Смысл ее в ином - она не обо­
собляет прошлого от ’’актуального момента”; в нем, в актуальном моменте,
она видит неустранимое - наличествующее, хоть и смещенное - ’’прошлое”.
Рассказ о разрыве охватывает не одну ’’исповедальную ”, а две главки 11-ю и 12-ю, и освещается он в них полярно противоположными способами.
Вначале Пастернак говорит о коренной противоположности мировосприя­
тий (11-я гл.) , а потом внезапно речь заходит об осеннем столкновении 1917
года, несоизмеримом по своему весу с различием поэтических мировосприя­
тий. Малозначительный бытовой эпизод объяснения по телефону, мелкая
обида - неожиданно подвергаются сюжетной гиперболизации и как бы урав__________
W
98 Возможно, именно эта дискуссия весной 1917 года отразилась в пастернаков­
ском стихотворении ’’Шекспир” с его темой несоизмеримости ’’популярности в бильярд­
ной” и действительной жизни трагического поэта. Ср. слова Маяковского, произнесен­
ные незадолго до смерти: ’’Друзья по бильярдной игре знают меня лучше, чем поэты” В.М.Саянов. ’’Встречи с Маяковским”. В.Маяковский в воспоминаниях современников.
М., 1963, стр. 525.

297

ниваются в правах с ’’теоретической” 11-й главкой. ”Я почти радовался слу­
чаю, когда впервые, как с чужим, говорил со своим любимцем, и, приходя
во все большее раздражение, один за другим парировал его доводы в свое
оправдание” (283)". Замечательно, что этот эпизод остается единственным
рассказом такого рода в ’’Охранной грамоте”, никакие другие ’’ссоры” в ней
не упомянуты, хотя вся Ьна в целом, а не только третья ее часть, основана на
последовательном противопоставлении авторского мира поэтическому миру
Маяковского. Но в контексте более поздних отношений обоих поэтов выяс­
няется неслучайность выбора именно этого происшествия. Ситуация, о кото­
рой здесь говорится, в сущности дублирует ситуацию 1927—28 года: и там, и
здесь Пастернак доказывает Маяковскому, что тот неправомерно отождест­
вляет его со своей группой, и хотя в функции ’’своей группы” выступают в
1917 г. вовсе не лефовцы а - опять-таки — противоположные крайности:
Большаков и Липскеров, с одной стороны, и ’’футурист жизни” тезка Мая­
ковского Владимир Гольдшмидт — авантюрная и комическая фигура футу­
ристического быта 1917-1918 гг., с другой100, — подобный ’’отскок” в сто­
рону только усиливает предположение, что причина ввода ’’телефонной пере­
палки” не в действительном историческом ее весе с точки зрения 1917 года,
а в ’’предвосхищении” событий 1927-го.
’’Мелкому” происшествию на житейском уровне противопоставлено в
11-й гл. фундаментальное различие жизневосприятий. Это различие истолко­
вано не как исконная органическая противоположность двух индивидуумов,
а как результат свободного и осознанного выбора Пастернака, убежденного,
целенаправленного отказа от ’’совпадений” с Маяковским. Сходство - хотя
бы и невольное — трактуется здесь как ’’вина”, тем более нетерпимая, что
поэтический облик Маяковского показан в ’’Охранной грамоте” как явление
уникальное101. Тем самым объясняется, почему обнаруженное уже на буль99

Последнее замечание о ’’доводах” соотносится с определением Маяковского
в конце 2-й главки как ’’победителя и оправдания тиража” (269).
100 См. о нем: И.Березарк. Память рассказывает. Воспоминания. Л., 1972, стр. 70;
Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. Кн. первая и вторая. М., 1961, стр. 395; Л.В.Никулин. ’’Владимир Маяковский”, в кн.: В.Маяковский в воспоминаниях современников.
М., 1963, стр. 494-495; Сергей Спасский. Маяковский и его спутники. Воспоминания.
Л., 1940, стр. 92-94, 97, 111, 139; Матвей Ройзман. Ясе, что помню о Есенине. М., 1973,
стр. 17-19. Ироническое определение именно Гольдшмидта как ’’вернейшего из вер­
ных” отсылает к лейтмотиву ’’предательства” в ’’Охранной грамоте”. Ср. также статью
А.Крученых об истории футуризма ”15 лет верности”, в кн.: А.Крученых. 15 лет русско­
го футуризма. 1912-1927 гг. Материалы и комментарии. М., 1928, стр. 7-13. О К.А.Липскерове в комментариях к новейшему английскому переводу ’’Охранной грамоты” да­
ются ошибочные сведения. См.: Boris Pasternak. Collected Short Prose. N.Y., 1977, p. 277.
101 Так Пастернак возвращается к словам ’’Черного бокала” о ’’интегральном на­
чале оригинальности” как основном свойстве лирики (III, 150) и к высказываниям
(в письмах к родителям и к В. П. Подонскому) о собственной ’’оригинальности”, в кото­
рых естественнее видеть оттенок обреченности, чем позы.

298

варе ’’сходство” с Маяковским вызывает в авторе чувство ’’какой-то вины”
перед ним, почему Маяковский ’’победоносно” изображается в третьей части
в упорной окруженности с ним по-разному схожими современниками и поче­
му сразу всплывает вопрос о том, не бросить ли автору литературу (посколь­
ку уникальная оригинальность Маяковского и его ’’игра во всё” не оставля­
ют места для какой бы то ни было ’’иной” оригинальности).
Последний мотив — возможное расставание с литературой — объединяет
не только данный кусок со следующей главкой (где одна из реплик телефон­
ной перепалки после лета ’’Сестры моей жизни” возвращается к нему же:
’’Следовало вперед поинтересоваться, жив ли я еще и не бросил ли литерату­
ры для чего-нибудь лучшего”, 283), но и ’’Охранную грамоту” в целом со
всем кругом колебаний Пастернака относительно своей профессиональной
принадлежности в 1929-31 годах, отразившихся и в ’’Спекторском”, и в
письме к ПН Медведеву (30 декабря 1929 года), и во ’’Втором рождении”
(стихотворение ”0, знал бы я, что так бывает”), и в непрофессиональном
писательском облике центрального персонажа ’’Повести”, и в замечании о
’’типической ошибке дурно понятого мастерства” у лефовцев - в письме к
В.Э.Мейерхольду102. Совпадают они и с синхронно создававшимися литера­
турными текстами — ’’Четвертой прозой” Мандельштама и ’’Мастером и Мар­
гаритой” Булгакова, и с теоретическими лозунгами противоположного лите­
ратурного фланга — радикальных лефовцев - в последние годы жизни Мая­
ковского: об анахронистичности профессионального литераторства. Хотя
’’сомнения в личном избранничестве”103 преследуют Пастернака со времени
его литературных дебютов до конца жизни (ср. характер литературных заня­
тий Юрия Живаго), нельзя не заметить сгущения их в период работы над
’’Охранной грамотой”.
Обращает на себя внимание казалось бы случайное уравнивание в только
что приведенной цитате из телефонной перепалки 12-й гл. ’’конца жизни” и
расставания с литературой. Различия между Маяковским и Пастернаком в
11-й главке формулируются как противоположность романтического и не­
романтического мировосприятия. Первое отождествляется с ’’пониманием
жизни как жизни поэта” (281), а второе — жизнь поэта сводит к неяркому
’’ремеслу”104 и ’’отказу от всякой поэтизации” (282). К концу 20-х годов
аналогия между футуризмом и романтизмом становилась общим местом

102 В.Э.Мейерхольд. Переписка. 1896-1939. М., 1976, стр. 278.
103 ’’Вассерманова реакция”. См.: Die Manifeste und Programmschriften der russi­
schen Futuristen, S. 112.
104 Ср. стихотворение Пастернака ’’Ремесло”, обнаруженное Г.Г.Суперфином в

альбоме П.Н.Медведева (Рукописный отдел Гос. публичной библиотеки им. М.Е. Салты­
кова-Щедрина) и опубликованное им впервые в: Русская страница. Приложение к газете
“Tartu Riiktik Ülikooli”, № 2, 1969, 26 декабря. Перепечатано в журнале Новый Мир,
1971, №8, стр. 108.

299

в критике. Такое сближение провел ЛД.Троцкий105; одновременно с ним
О.Э.Мандельштам в статье ’’Буря и натиск” утверждал, что русский футу­
ризм гораздо ближе к романтизму, чем космополитический по своей приро­
де символизм106. Один из главных тезисов книги В.П.Полонского О Мая­
ковском (М., 1931) говорил о внезапном перевороте в творчестве Маяков­
ского в 1917 году, при котором романтический в своей основе стиль футу­
ристического гиперболизма уцелел; трагедия поэта оказалась в том, что
революция от футуристического стиля отказалась; именно этот конфликт
привел к переключению Маяковского на агитки107. Антиромантический
выпад Пастернака в 11-й главке третьей части ’’Охранной грамоты”108 сле­
дует рассматривать в кругу проблематики ’’последнего года поэта”; поэто­
му ’’романтизм” здесь не полностью тождественен поэзии футуризма или
хотя бы творчеству Маяковского, но покрывает собой конец Маяковско­
го и Есенина. Воспоминания К.Локса свидетельствуют, что еще до начала
систематического занятия стихотворством, в 1910—1911 годах, Пастернака
волновала проблема биографии поэта109. Поэтому в пассаже о романтизме
речь идет не столько о поэтическом стиле, сколько о ’’жизнепонимании” и
’’воплощении” его жизнью Маяковского и судьбой Есенина. В ’’воплощении”
различаются две несовпадающие стороны - действительная судьба поэта, вопервых, и зрелищная, эстрадная сторона его биографии, во-вторых. Две эти
разные стороны у Маяковского образуют нерасторжимое единство. В свете
этого переплетения следует рассматривать и пастернаковский призыв ’’глас­
но” послать к чертям футуризм, и мотивы телефонной перепалки 1917 г.,
связанной с попыткой завербовать Пастернака на эстрадное представление

105 С ним спорил Н.Горлов - ”0 футуризмах и футуризме (По поводу статьи тов.
Троцкого) ”, Леф, 1924, № 4 (август-декабрь), стр. 6-15.
106 Осип Мандельштам. Собрание сочинений, том 2, стр. 340.
107 Вяч. Полонский. О Маяковском. М., 1931, стр. 58-59. К вопросу о ’’романти­
ческой” генеалогии футуризма недавно вернулась Э.Бристоль. См.: Evelyn Bristol. “Romanticism and Naturalism in the Works of the Russian Futurists”. American Contributions To
the Eighth International Congress of Slavists. Vol. 2. Literature. Ed. by V.Terras. Columbus,
Ohio, 1978, pp. 82-95.
По времени он совпадает с кампанией против романтического метода , раз­
вернувшейся в советской литературной прессе в начале 1930-х годов. Ср. трактовку
сборника Пастернака ’’Второе рождение” как возрождения линии русского романтизма,
с трудом пробивающейся сквозь рогатки официального литературного направления в рецензии А.Бема в Современных Записках, кн. 51 (1933).
109
’’После лекций Грушка <о Лукреции> мы разговаривали о соотношении био­
графии поэта и его поэзии. Борис говорил об этом, как о чем-то своем, давно ему изве­
стном, но чем более я вслушивался в его не совсем, как всегда, ясные речи, тем несом­
неннее казалось, что эта тема задевает его каким-то особым образом”. - К.Локс. По­
весть об одном десятилетии. (1907-1917). Гос. библиотека СССР им. В.И.Ленина. Руко­
писный отдел.

300

поэтов с участием Маяковского и эксцентрического ’’футуриста жизни”110.
Две эти стороны одного облика можно рассматривать как ’’легенду” и ’’факт”,
т. е. в контексте антитезы, на которой основана ’’Охранная грамота” в целом.
Но, в соответствии с концепцией перехода от факта к мнимости, полярно
противоположные члены этой оппозиции совмещают в себе, в свою очередь,
взаимоисключающие компоненты: ’’легенда” включает в себя и символику,
и действительную судьбу, а ’’факт” объединяет фарсовую сторону футуристи­
ческой действительности и ’’нечто непреходящее”, что воплощено жизнью
Маяковского.
Но самым важным моментом этой исповедальной главки является сви­
детельство Пастернака о том, что его разрыв с футуризмом (или с романти­
ческим жизнепониманием) означал для Пастернака освобождение от ’’Мая­
ковского” в себе самом. Жизненный путь Маяковского оказывается одной
из возможностей автора ’’Охранной грамоты” - и притом возможностью
отвергнутой, сразу вслед за литературным своим дебютом. Принципиальное
значение поэтому получает параллель с Блоком:
Это представление владело Блоком лишь в течение некоторого периода111.
В той форме, в которой оно было ему свойственно, оно его удовлетворить не мог­
ло. Он должен был либо усилить его, либо оставить. Он с этим представлением
расстался. Усилили его Маяковский и Есенин (281).

Итак, расставание Пастернака с ’’романтическим” представлением соответст­
вует подобному шагу и у Блока. В этом смысл появления блоковских ’’ре­
минисценций” в 14-й главке (о последнем годе поэта) - ’’страшный мир” и
’’нечаянная радость”: здесь предсмертному Маяковскому напоминается дру­
гая, блоковская альтернатива — также как общий замысел ’’Охранной грамо110 Говоря о романтическом жизнепонимании, что оно ’’покоряющеярко” (282),
Пастернак употребляет эпитет, в ’’Охранной грамоте” подвергшийся последовательной
компрометации. ’’Яркость” в ней постоянно соединяется с внутренней ложью и косно­
стью. В первой части о Москве рассказывается: ”К особенной яркости, ввиду дали свое­
го отката, звали наиболее отечные, нетворческие части существованья” (215), ср. о ней
же в военные годы: ’’Как все лицемеры, Москва жила повышенно внешней жизнью и
была ярка неестественной яркостью зимней цветочной витрины” (279) ; ср. также ’’Ярок тем, что пуст, как лампион” в стихотворении 1927 года ”Когда смертельный
треск сосны скрипучей...”. Ср. характеристику, данную Пастернаком Маяковскому в
письме к С.П.Боброву от 26 ноября 1916 года, в период ’’Поверх барьеров”: ’’Первые
его вещи ярче последних. Род их яркости близок мне и тебе, м<ожет> б<ыть> памя­
тен; до знакомства с Николаем и с тобой я писал именно так. Я этой яркости достоин­
ством превосходным не считаю; - иначе какого дьявола я стал бы подавлять в себе
этот сумбур”. (См.: Л.Флейшман. Статьи о Пастернаке, стр. 81.)
111 Ср. параллель между ’’Близнецом в тучах” и Блоком, проведенную Пастерна­
ком в 1946 году - см.: ’’Пастернак о Блоке”. Сообщение и публикация Е.В.Пастернак.
Блоковский сборник. IL Труды Второй научной конференции, посвященной изучению
жизни и творчества АЛ.Блока. Тарту, 1972, стр. 448. Ср.: H.Gifford. “Pasternak and the
“Realism” of Blok”, Oxford Slavonie Papers, ХШ (1967), pp. 96-106.

301

ты” является напоминанием ее автору о противоположной возможности,
’’романтической”, олицетворенной судьбою Маяковского. Так чужая биогра­
фия (Блок, Маяковский) становится составной частью ’’своей” собствен­
ной (213). Так автобиография повествует о герое, а не поэте, причем теперь
становится ясным двойной смысл термина герой, означающего здесь и ком­
понент сюжетной структуры, и носителя исторически и поэтически обуслов­
ленного эпохой героизма. Пастернак ’’расставался” с осуждаемой здесь ро­
мантической концепцией в эпоху Блока, ’’символизма”, когда она ’’героизма
не требовала” (262); Маяковский не смог с ней расстаться в момент, когда
она ’’запахла кровью” и потребовала героизма. Отсюда интерпретация гибели
Маяковского в ’’Охранной грамоте” как безусловного, ’’вещественного” до­
казательства его ’’искренности”.
Воспоминания о ’’встречах” с Маяковским заканчиваются не ’’телефон­
ной перепалкой”, а главкой, где описано чтение Маяковским поэмы ’’Чело­
век” на ’’встрече двух поколений”. Факт этот так же ’’символичен”, как все
реалии автобиографической книги Пастернака. Устроитель встречи — поэт
Амари, М.О.Цетлин, — по ’’смежности” связан с тематикой ’’Охранной гра­
моты”: он был близким родственником (кузеном) героини ее марбургских
главок Иды Высоцкой. Как поэт, он стоял ’’поверх барьеров” в литературной
жизни. В его издательстве ’’Зерна” в начале 1918 года вышел альманах Весен­
ний салон поэтов, объединивший поэтов ’’обоих” поколений; там были напе­
чатаны три стихотворения Пастернака, в том числе — ’’Марбург”. В конце
1910-х годов он, как и Пастернак, занимался переводами из Суинберна112.
Мемуарные свидетельства об этом вечере у Амари оставили разные его участ­
ники113. ’’Человек” был первой вещью Маяковского, безоговорочно приня­
той всею ’’Центрифугой”114.
В рассказе о чтении ’’Человека” Пастернак выделяет среди слушателей
двух поэтов - причем таким образом, что оба противопоставлены среде, ок­
ружению, ’’движению”. Первый из них — Цветаева (’’Она была мне живым
палладиумом против толпившихся в комнате людей двух движений, симво­
листов и футуристов”, 284). Пассаж, ей посвященный, представляет собой
живую реплику, адресованную к Цветаевой ’’поверх барьеров” и, как мему112

См., например, в московской газете Понедельник, 1918, № 6, 10(23) апреля,
стр. 2.
113 П.Антокольский. ’’Две встречи”. В.Маяковский в воспоминаниях современни­
ков. М., 1963, стр. 148-150; С.Спасский. Маяковский и его спутники. Воспоминания.
Л., 1940, стр. 122-124; Илья Эренбург. Люди, годы, жизнь. Кн. первая и вторая. М.-Л.,
1961, стр. 395; ср. запись о вечерах у Амари в ’’автобиографии” В.Ф.Ходасевича
(Н.Н.Берберова. Курсив мой. München, 1972, стр. 169). Ср. также позднейший рассказ
Пастернака об этой встрече, записанный 3.Масленниковой {Литературная Грузия, 1979,
№3,стр. 143-144).
114 В.Сержант <С.П.Бобров>. ’’Человек и Маяковский”. Газ. Знамя Труда, 1918,
№ 176,10(23) апреля.

302

арное свидетельство, фиксирует несомненное ’’смещение” отношениями се­
редины и конца 20-х годов115. Второй - Андрей Белый - повернут в ’’диало­
гические” отношения с Маяковским, и оба они объединены в амбивалентном
определении: ’’два гениальных оправдания двух последовательно исчерпав­
ших себя литературных течений” (285) . В обоих случаях - и с Цветаевой, и
с Белым, в их двойном свете (вбирающем в себя Пастернака и Маяковско­
го) , - релятивизируется противопоставление ’’новаторов” и ’’эпигонов”.
В обоих случаях ’’человеческая” тема подрывает ценностные критерии, вы­
двинутые ’’современностью”116. Расставаясь в мемуарном повествовании с
Маяковским в момент чтения ’’Человека” и лишь беглой скороговоркой
упоминая о последующих годах, Пастернак не только демонстративно исклю­
чает период ссор и расхождений из поля ’’Охранной грамоты” и не просто
противопоставляет предреволюционное творчество Маяковского советскому
периоду, но и, ’’раскавычивая” название поэмы, акцентирует человеческую
сторону и ее автора, и проблематики ’’Охранной грамоты”, в противовес
’’сверхчеловеческой”, ’’сверхестественной” и ’’героической” сторонам его
портрета. По этому, ’’человеческому”, признаку большие поэты противопо­
ставлены ’’большинству присутствующих” на вечере у Амари: ’’Все чувство­
вали себя именами, все — поэтами” (284) . Мотивы человека и имени возвра­
щают нас к начальным страницам ’’Охранной грамоты”117 и объясняют ис­
ключение ’’имени” Маяковского из двух сразу следующих (14-й и 15-й) гла­
вок третьей части.
В них говорится о ’’последнем годе поэта” (то есть совмещаются раздель­
ные мотивы ’’конца жизни” и ’’конца литературы”) и описывается ’’личная”
жизнь ’’человека” (286—287). ’’Анонимность” в них Маяковского вытекает
из мотива ’’сбрасывания” романтической ’’позы”. При этом ’’анонимность”
эта осложнена пересечением деталей пушкинской биографии с биографией
Маяковского — иллюстрацией ”из века в век” повторяющейся ’’странности”.
Историческую аналогию между смертью Пушкина и смертью Маяковского
тогда же провел и Д.Святополк-Мирский118. Пастернак ее привлекает для

115 Этот кусок был изъят в журнальной публикации третьей части в Красной Но­
ви - может быть, в результате неприятностей, вызванных публикацией ’’Четырех стихо­
творений*’ Пастернака (включая два ’’цветаевских”) в этом же журнале в мае 1929 года.
116 Поэтому Маяковский здесь же именуется барельефом на времени (284). Ср.
в начале третьей части - об умении искусства видеть историю в силуэте (266) и в вене­
цианской 13-й главке второй части: ’’есть извечный рождественский рельеф...” (255).
117
Ср. в письме Пастернака к Цветаевой от 23 мая 1926 года, по поводу Маяков­
ского: ’’стихия именуемости ошеломительнее имени. Устойчивое имя то же, в отноше­
нии духа, что атом в учении о материи, - приближенное обобщение”. Вопросы Литера­
туры, 1978, № 4, стр. 258. Ср. в стихотворении ’’Встав из грохочущего ромба” о поэте:
”ненареченный некто” (Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1965, стр. 73).
118 Д.Святополк-Мирский.’’Две смерти: 1837-1930”. Смерть Владимира Маяков­
ского. Берлин,[1931].

303

выдвижения тезиса о сходстве между ’’смертью поэта” и ’’самоубийством”,
независимо от того, является ли конец естественным (ясен амбивалентный,
иронический смысл этого определения на ’’сверхестественном ” фоне Маяков*
ского) или насильственным. Обосновывается этот тезис ’’нежеланием защи*
щаться”. Достаточно сопоставить это ’’нежелание защищаться” с определени­
ем поэтического облика Маяковского как ’’героического”, чтобы открылась
глубокая трагичность интерпретации в ’’Охранной грамоте” гибели поэта.
Ясно, что весь замысел ’’Охранной грамоты”, в котором ’’естественная”
смерть Рильке оборачивается параллелью с ’’самоубийством” Маяковского и
с ’’насильственной” смертью Пушкина, — продиктован как раз ’’желанием за*
щищаться”. Атрибут ’’нежелания защищаться” оказывается обратной сторо­
ной ’’героизма”, тогда как негероическая жизнь поэта как ’’добровольно кру­
того наклона”119, с ’’уступками жалости и принуждению” (213), неожиданно
приобретает функцию ’’сопротивления” (ср. замечание о природе, основав­
шей материю на сопротивлении — стр. 233) .
Сколь бы соблазнительным ни было усматривать, по инерции предшест­
вующих главок, в этих противопоставлениях коренное различие жизненных
программ ’’автора” ’’Охранной грамоты” - и его ’’героя”, Пастернака и Мая­
ковского, — текст здесь на самом деле основан на последовательном запуты­
вании противоречивых характеристик в общий клубок. Смерть поэта роко­
вым образом, всегда — ’’похожа” на самоубийство, говорит Пастернак. Но
это сходство (в соответствии с фундаментальными представлениями Пастер­
нака о том, что наибольшее сходство тождественно крайнему различию) тут
же опровергается: самоубийство Маяковского, как говорит 14-я главка, не
похоже на смерть, ’’совсем не смерть, отнюдь не смерть, и только бы, только
бы люди не пожелали подобного сходства” (286). Определяя конец поэта
как ’’какой-то возраст”, как ’’какую-то нечеловеческую молодость”, Пастер­
нак отсылает к лейтмотиву ’’молодости” и прощания с нею — но одновремен­
но отграничивает молодость Маяковского поэмой ’’Человек”120. Утвержде­
ние ’’совсем не смерть” появляются в результате серии риторических ’’вопро­
сов”, в которых ’’факт” и ’’мнимость” постоянно меняются местами, и пред­
ставляет собой скрытую отсылку к словам Маяковского из ’’Великолепных
нелепостей” (I, 92):
Бросьте!
Конечно это не смерть.

Такие же крайние перестановки значений претерпевают не только ’’синони119 Эта особенность поэта подразумевается в определении пушкинской эстетики
у Пастернака как ’’широкой и эластичной” (III, 159).
120 Сходная игра на ’’раскавычивании” названия - во фразе ’’издавали ’’Современ­

ник” (285), где пушкинский журнал 1836 года скрещивается с проблематикой современности/несовременности поэта.

304

мы” смерть и самоубийство, но и антонимы жизнь и смерть, живое и неживое.
Если в начале 14-й главки обобщенно-личные глагольные конструкции вытес­
няют личные формы121, то далее грамматический ’’средний род” (выражаю­
щий значение неодушевленности) выступает в функции обозначения не прос­
то живого существа (это ’’зовется человеком”, 287), но и "личной жизни”.
Понятие ’’личной жизни” дается в нарочито ’’телесных” характеристиках.
Вследствие преднамеренной установки текста на запутывание атрибутов, все
характеристики ’’последнего года поэта” с равным правом приложимы и к
’’герою” автобиографии Пастернака, и к ее ’’автору”. Все семантические опе­
рации сводятся к парадоксу абсолютной синонимии противоположных полю­
сов. Поэтому ’’Охранная грамота” снова возвращается к мотиву перехода
”от мухи к слону”122, но, в отличие от характеристики языка искусства во
второй части книги, происходящее и описываемое в ее последних главках
сопровождается обобщающей ремаркой: ’’это - не иносказание”. Дихотомия
факта и мнимости открыто смыкается теперь с темой ’’гражданства”. Отсюда
сопоставление ’’отделов записей актов гражданского состояния" с предсмерт­
ной запиской Маяковского (в 15-й главке). В противовес трактовке ее сов­
ременниками как шутовской гримасы, Пастернак утверждает ее ’’искрен­
ность” - тем самым отвечая на знаменитое заявление О.М.Брика на (един­
ственном) вечере Рефа осенью 1929 года, что от писателя нечего требовать
искренности 1 23 .
В соответствии с еще в 1925 году высказанной Пастернаком мыслью о
поэте как ’’крайности” эпохи, описание ’’второго рождения” в 14-й главке
трактуется как ’’радость, швыряющая из крайности в крайность” (287).
С этим следует сопоставить регулярное подчеркивание границы в контек­
сте, связанном с Маяковским. Сам он определяется как ’’что-то бортовое
и обрамляющее к любому пейзажу” (280)124; в сущности, то же ’’погра­
ничное” значение скрыто в аттестации его как ’’барельефа на времени” (284).
Последняя часть ’’Охранной грамоты”, посвященная Маяковскому, начина­
ется с главки, повествующей о возвращении Пастернака из-за границы в
Москву. Самое выставление "последнего года поэта” и его интерпретация

121 Это наблюдение принадлежит М.Окутюрье (”Об одном ключе к Охранной гра­
моте'', в кн.: Boris Pasternak. 1890-1960. Colloque de Cerisy-la-Salle. Paris, 1979, p. 339).
122
Историко-литературный подтекст, связывающий этот образ с полемическими
документами поэзии футуристической эпохи был частично указан в нашей работе
’’Фрагменты ’’футуристической” биографии Пастернака” (Slavica Hierosolymitana, vol. IV,
1979, стр. 111-112). В дополнение к этому можно привести серию текстов Маяковско­
го, развивающих метафору ’’слона” - вплоть до названия одного из последних прижиз­
ненных его сборников (Слоны в комсомоле), вышедшего в июле 1929 года.
123 См.: С.Третьяков, В .Перцов, Н.Чужак. ”Ни Леф, ни Реф”. Литературная Газета,
№ 33,1929, 2 декабря, стр. 2.
124 Ср. обозначение Венеции как ’’живописи в качающейся раме” (254).

305

выявляют связь с той же ’’пограничной” семантикой. Тот же мотив всплыва­
ет в предпоследней главке:
В окно лилось кажущееся безучастье безмерного мира. Вдоль по нему, точно
между землей и морем, стояли серые деревья125 и стерегли границу. Глядя на
сучья в горячащихся почках, я постарался представить себе далеко-далеко за ними
тот маловероятный Лондон, куда отошла телеграмма (291).

Мотив ’’пограничного состояния” (как идентичного ’’состоянию гражданско­
му” у поэта) содержит конкретные биографические намеки. В ’’маловероят­
ный Лондон” в феврале 1930 года отправилась Л.Ю.Брик (для встречи с ма­
терью) ; эта последняя разлука как бы предсказывалась в ’’Флейте - позво­
ночнике” Маяковского:
Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей
(I , 203).

Одним из внутренних толчков к самоубийству послужил отказ Маяковско­
му в заграничной поездке осенью 1929 года, совпавший с пильняковской
историей126. В рассказе Г.О.Винокура,записанном А.Гладковым, сообщает­
ся о роли чекиста Агранова в доме Бриков:
По его могучей протекции Маяковскому так легко разрешали частые загра­
ничные поездки, но, когда В.В. влюбился в Татьяну Яковлеву, сделал ей предложе­
ние и должен был снова ехать осенью 1929 года в Париж, ему не дали визу <...>
На Маяковского этот первый в его жизни отказ в визе произвел страшное впечатле­
ние. С его цельностью он не мог понять и примириться с тем, что ему, Маяковско­
му, не доверяют. Тут начало внутренней драмы, которая привела его к самоубий­
ству127.

Так проясняется и намек ’’Охранной грамоты” в описании ’’последнего года”:
’’Открывали выставку двадцатилетней работы, исхлопатывали заграничный
паспорт" (286), равно как и упоминание загса в 15-й главке. Устройство
’’выставки” при внешне случайном соседстве с ’’паспортом” обнаруживает
скрытые пружины поведения поэта: выставка должна была явиться ответом
на отказ в визе. Но, как и вступление Маяковского в РАПП в феврале 1930

12 5

Ср. местонахождение искусства ”за деревьями” в первой главке третьей час­

ти (266).
126

На этом фоне следует воспринимать ’’Стихи о советском паспорте”, опублико­
ванные в сборнике Маяковского Туда и обратно в декабре 1929 г. (а в конце апреля
1930 г. напечатанные в журнале Огонек).
127 Александр Гладков. Встречи с Пастернаком. Париж, 1973, стр. 57-58. Ср.
в статье Р.О.Якобсона ’’Комментарий к поздней лирике Маяковского”, Русский литера­
турный архив, Нью-Йорк, 1956, стр. 189.

306

года, она повлекла за собой последний разрыв поэта — с ближайшими из дру­
зей — и полную изоляцию его в недели, предшествовавшие самоубийству128.
С ’’пограничным” положением поэта связаны в некрологических главках
’’Охранной грамоты” описываемые климатические странности, сопровождаю­
щие его смерть, - двойной приход зимы, двойное появление весны. Эти
климатические аномалии параллельны двойному значению смерти поэта, раз­
рушающему устойчивые лексические границы ’’смерти” и ’’второго рожде­
ния”. Поливалентное значение имеют и голоса ’’петухов и детей” во дворе
Лубянского проезда. Во-первых, они противополагаются ’’участию асфальто­
вого двора”, плачу ’’людей из города”129. Во-вторых, ’’дети” отсылают к
центральному мотиву ’’детства” и ’’возрастов” - вплоть до последней фразы
’’Охранной грамоты” (293), а ’’петухи” - к ’’Золотому петушку” и евангель­
ским реминисценциям. ’’Ранней весной их голоса странно доходят, несмот­
ря на городскую деловую трескотню”, — добавляет Пастернак (290); эта
ремарка перекликается с характеристикой семилетнего сына Пастернака и
семидесятилетнего философа Когена: ”ум, которым доходят” (248). Упоми­
наемый по смежности с петухами и детьми ’’вешний слабоногий воздух”,
который ’’точно учился ходить” 14 апреля 1930 года (290), сопоставим с ав­
тором стихотворения ’’Марбург”, в момент второго рождения заново осваи­
вающего ’’ходьбу”130. Вместе с тем ’’воздух” включен в целый ряд тексто­
вых ассоциаций, обнажающих его функции в некрологической главке. В 6-й
гл. первой части ’’свисту тоски” в московском ландшафте противопоставлен
’’живой воздух”, уходящий далеко вперед (215). Описание Венеции во вто­
рой части содержит соотносимую деталь: ”В силках снастей скучал пленен­
ный воздух” (260). Знаменитое противопоставление современности ’’Верте­
ру” у Пастернака (”А в наши дни и воздух пахнет смертью”) - перекликает­
ся с Мандельштамом:
В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где властвует над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем,
И каждый час нам смертная година.

Ср. определение, данное Мандельштамом поэзии Пастернака: ’’Книга Пастер­
нака ’’Сестра моя жизнь” представляется мне сборником прекрасных упраж­
нений дыханья: каждый раз голос ставится по-новому, каждый раз иначе
12 8

Ср. запись О.М.Брика о мотивах Маяковского, стоявших за устройством выс­
тавки. Приведена в воспоминаниях Л.Ю.Брик ’’Последние месяцы”, Vladimir Majakovskij. Memoirs and Essays. Ed. by B.Jangfeldt and N.A.Nilsson, Stockholm, 1975, pp. 15-16.
Ср.: В.Перцов. Маяковский. Жизнь и творчество (1925-1930). М., 1972, стр. 326-328.
129 Далее это участие называется ’’стадным духом драмы” и ему противопоставля­
ется плач сестры на Гендриковом.
130 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, М.-Л., 1965, стр. 107.
131 О.Мандельштам. Стихотворения. Л., 1973, стр. 98.

307

регулируется мощный дыхательный аппарат”132. Ср. в 6-й главке ’’Спекторского” (1928) описание стихов Марии Ильиной:
И воздух падал сбивчиво и рыхло
В Мариин новый отрывной блокнот.133

В статье 1927 года ’’Только не воспоминания” Маяковский сказал: ’’Искус­
ство захватить нельзя (оно — воздух)...” (XII, 151), а в ’’Четвертой прозе”
Мандельштам все произведения мировой литературы разделил на ’’разрешен­
ные и написанные без разрешения”: ’’Первые — это мразь, вторые - ворован­
ный воздух”134. Ср. отрицание Блоком ’’насильственного” характера смерти
Пушкина: ”И Пушкина тоже убила вовсе не пуля Дантеса. Его убило отсут­
ствие воздуха. С ним умирала его культура”135.

132 О.Мандельштам. О поэзии. Л., 1928, стр. 50-51; Осип Мандельштам. Собрание
сочинений, том 2, стр. 264.
133 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, М.-Л., 1965, стр. 330.
134

Осип Мандельштам. Собрание сочинений, том 2, стр. 182; ср.: K.Taranovsky.
Essays on MandeVstam. Harvard University Press, 1976, pp. 10-14.
135 Александр Блок. Собрание сочинений. Том 6. Проза 1918-1921. М.-Л., 1962,
стр. 167.

308

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ПОСЛЕДНИЙ ГОД ПОЭТА

В перечислении событий ’’последнего года поэта” ’’Охранная грамота”
вовсе не называет вступления Маяковского в РАПП. Между тем, с ’’внеш­
ней” точки зрения, эта литературная сенсация заслоняла другие события по­
следних месяцев. Такой уход Маяковского ’’левее Лефа” оказался совершен­
но неожиданным даже для самой РАПП. Об этом свидетельствует Ю. Либединский (вместе с Авербахом и Родовым подписавший в 1923 году соглашение
о сотрудничестве МАПП с Лефом1) :
Вступление Маяковского в РАПП произошло не потому, что РАПП к этому
времени стала особенно хороша, - наоборот, РАПП именно в это время стала пере­
рождаться в организацию бюрократическую, группа ”На литературном посту” пы­
талась навязать всему пролетарскому писательскому движению свои, порою незре­
лые и во многом ошибочные взгляды.
Вступление Маяковского в РАПП произошло вопреки всему этому, оно было
обусловлено внутренней эволюцией большого поэта, тем, что он, едва ли не первый
в советской литературе, осознал процесс складывающегося единства всей совет­
ской, уже по-социалистически перестраивающейся литературы <...>
Приход Маяковского в ряды пролетарской писательской организации был вос­
принят тогдашним руководством МАПП и РАПП с некоторой растерянностью; мы
словно опасались, как бы не пострадала наша утлая посудинка оттого, что на нее
вступил такой слон. Ведь его даже не ввели в руководство РАПП, а выбрать Мая­
ковского в правление РАПП следовало бы на этой же конференции.2

Причины такого странного умолчания Пастернака (и не только в первой авто­
биографии, но и во второй, 1956 года) состоят, по-видимому, не только в
том, что фактическое существование РАПП, этого влиятельнейшего в тот мо­
мент фактора литературной жизни, казалось Пастернаку, вопреки очевидно­
сти, ирреальным, но и потому, что место РАПП в трагической коллизии, в ко­
торой находился Маяковский, заняло в идейной структуре ’’Охранной грамо­
ты” государство. Как уже отмечалось нами раньше, ’’государство” здесь вы­
ступает ’’динамизированным” синонимом лейтмотивной лексемы — ’’города”.
Символика Москвы, сопоставляемой с противоположными полюсами (про­
винциальный университетский Марбург и покорительница мира, наследница
1 Леф, № 4 (1924); Маяковский, XIII, стр. 207-208.
2 Ю.Либединский. ”О Маяковском**, в его кн.: Современники. Воспоминания. М.,
1961, стр. 178, 180.

309

Рима Венеция), переносима поэтому и на характеристики ’’государства”, а
упоминание этого последнего в заключительной главке книги следует рас­
сматривать как итоговое суммирование всех предшествующих ’’городских”
упоминаний в тексте.
В сопоставлении ’’Маяковского” и ’’государства”, формулируемом в по­
следней главке ’’Охранной грамоты”, можно различить скрытый отзвук
’’Стихов о советском паспорте” с их концовкой: ”Я - гражданин Советского
Союза”3. Эта неявная, подразумеваемая отсылка корреспондирует с явной
цитатой из Маяковского - из ’’телефонного разговора” в поэме ’’Облако в
штанах”: ”И чувствую ”я” для меня мало”, — дважды повторенной в пред­
последней главке устами Пастернака и ’’сестры”. Называя государство и Ма­
яковского близнецами, Пастернак, во-первых, апеллировал к символике
своей первой книги (в поэтике которой, по версии ’’Охранной грамоты”, на­
блюдались ’’гибельные” совпадения с Маяковским), а во-вторых, со ’’сдви­
гом” откликался на ’’сестринскую” тему в эпизоде ’’гений и красавица” (’’ка­
кое-то совершеннейшее ”я — это ты”) в 15-й главке. В свою очередь это воз­
вращает нас к полемическому диалогу ’’Сестры моей жизни” с ’’романтиче­
ским” мировосприятием. По-видимому, эта двойная ’’фамильная” направ­
ленность (’’сестра” и ’’государство”) обуславливает пастернаковскую харак­
теристику ’’личной жизни” поэта как ’’области предельного разноречия”.
Такая характеристика сводила на нет вывод следствия ГПУ о смерти Мая­
ковского, опубликованный в газетах:
Предварительные данные следствия указывают, что самоубийство вызвано
причинами чисто личного порядка, не имеющими ничего общегр с общественной и
литературной деятельностью поэта. Самоубийству предшествовала длительная бо­
лезнь, после которой поэт еще не совсем оправился4, -

и с готовностью подхваченный и закрепленный в статье известного советско­
го публициста М.Кольцова, противопоставившей смерть Маяковского само­
убийству Сергея Есенина5:
Ведь газетная хроника уточняет факт до конца < ...> Мы все, кто знал Маяков­
ского, не откажемся от того, каким мы его знали. Мы не ошиблись в нем! Газет­
ный факт не перечеркнул, не омрачил, не замутил двадцати лет творческой и рево­
люционной работы поэта. Происшествие на Лубянском проезде ничего не меняет!
Руки прочь от Маяковского, прочь руки всех, кто посмеет исказить его облик,
эксплуатируя акт самоубийства, проводя тонюсенькие параллели, делая ехидные
выводы <...> Физическое ослабление воли, последствия болезни, отсутствие при­
вычно близких людей, временное нагромождение обстоятельств - все, что обычно

3 Маяковский, X, стр. 70.
л
’’Беседа со следователем тов. Сырцовым”. Литературная Газета. Комсомоль­
ская Правда. Экстренный выпуск. 1930,17 апреля, стр. 4 (’’Строками хроники”).
5 Ср. в ’’Охранной грамоте”: ’’кругом пойдут обсуждать, сомневаться и сопостав­
лять” (288).

310

рождает происшествие - вот что убило Маяковского. Это, а не трагедия противо­
речий.6

Газетной интерпретации гибели Маяковского как случайного происшест­
вия ’’Охранная грамота” противопоставляет истолкование смерти поэта как
”из века в век повторяющейся странности” (285). Поэтому разговоры о
’’странности” поступка Маяковского - лишены смысла. Маяковский весь
’’странен странностями эпохи” (293). Как в 1914 году ’’признаки будущих
странностей” в Маяковском были ’’еще слабы” (279), так и здесь конец кни­
ги, устанавливая ’’близнечную” связь между погибшим поэтом и государст­
вом, предупреждает о ’’странностях эпохи”, что они остались ’’наполовину
еще неосуществленными” (293). ’’Наше” государство в последней главке
должно было, по авторскому замыслу, соотноситься с большим куском пер­
вой главки третьей части, состоявшим из размышлений о государственном
порядке периода последнего царствования. Кусок этот был изъят по цензур­
ным соображениям. Шел он после абзаца о переходной эпохе — ’’Мальчикам
близкого мне возраста было по тринадцати лет в девятьсот пятом году...”,
сразу вслед за фразой: ’’Наше время по всей толще прошито их нервами и
любезно предоставлено ими в пользование старикам и детям” (267). Приво­
дим этот фрагмент по авторской машинописи, представленной для подготав­
ливавшегося в 1933 году сборника пастернаковской прозы7:
Однако для полноты их характеристики надо вспомнить государственный по­
рядок, которым они дышали.
Никто не знал, что это правит Карл Стюарт или Людовик XVI. Почему монар­
хами по преимуществу кажутся последние монархи? Есть очевидно что-то трагиче­
ское в самом существе наследственной власти.
Политический самодержец занимается политикой лишь в тех редких случаях,
когда он Петр. Такие примеры исключительны и запоминаются на тысячелетья.
Чаще природа ограничивает властителя тем полнее, что она не парламент, и ее огра­
ниченья абсолютны. В виде правила, освященного веками, наследственным монар­
хом зовется лицо, обязанное церемониально изживать одну из глав династической
биографии и только. Здесь имеется пережиток жертвенности, подчеркнутый в этой
роли оголеннее, чем в пчелином улье.
Что же делается с людьми этого страшного призванья, если они не Цезари, если
опыт не перекипает у них политикой, если у них нет гениальности, - единственного,
что освобождает от судьбы пожизненной в пользу бессмертной?
Тогда не скользят, а поскальзываются, не ныряют, а тонут, не живут, а вжива­
ются в щекотливости, низводящие жизнь до орнаментального прозябанья. Сначала
в часовые, потом в минутные, сначала в истинные, потом в вымышленные, сначала
без посторонней помощи, потом с помощью столоверченья.
При виде котла пугаются его клокотанья. Министры уверяют, что это в поряд­
ке вещей, и чем совершеннее котлы, тем страшнее. Излагается техника государст6 Михаил Кольцов. ’’Что случилось”. Литературная Газета. Комсомольская Прав­
да. Экстренный выпуск, стр. 1.
7 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613 (издательство ’’Художе­
ственная литература”), оп. 1, ед. хр. 737, лл. 204-205.

311

венных преобразований, заключающаяся в переводе тепловой энергии в двигатель­
ную, и гласящая, что государства [только] тогда и процветают, когда грозят взры­
вом и не взрываются. Тогда зажмурясь от страха берутся за ручку свистка, и со
всей прирожденной мягкостью устраивают Ходынку, Кишиневский погром и девя­
тое января, и сконфуженно отходят в сторону, к семье и временно прерванному
дневнику.
Министры хватаются за голову. Окончательно выясняется, что территориаль­
ными далями правят недалекие люди. Объясненья пропадают даром, советы не до­
стигают цели. Широта отвлеченной истины ни разу не пережита ими. Это рабы бли­
жайших очевидностей, заключающие от подобного к подобному. Переучивать их
поздно, развязка приближается, подчиняясь увольнительному рескрипту, их остав­
ляют на ее произвол.
Они видят ее приближенье. От ее угроз и требований бросаются к тому, что
есть самого тревожного и требовательного в доме. Генриэтты, Марии Антуанетты и
Александры получают все больший голос в страшном хоре. Отдаляют от себя пере­
довую аристократию, точно площадь интересуется жизнью дворца и требует ухуд­
шенья его комфорта. Обращаются к Версальским садовникам, к ефрейторам Цар­
ского Села и самоучкам из народа, и тогда всплывают и быстро подымаются Распу­
тины, никогда неопознаваемые капитуляции монархии перед фольклорно понятым
народом, ее уступки веяньям времени, чудовищно противоположные всему тому,
что требуется от истинных уступок, потому что это уступки только во вред себе,
без малейшей пользы для другого, и обыкновенно как раз эта несуразность, оголяя
обреченную природу страшного призванья, решает его судьбу, и сама чертами своей
слабости подает раздражающий знак к восстанью.

Фрагмент этот базируется на разобранных или упоминавшихся нами лейтмо­
тивах пастернаковской автобиографии: обсуждение судьбы наследственной
власти соотносится с выдвинутым в первой части пониманием традиции как
наследственности лицевой; ’’пережиток жертвенности”, коим отмечен инсти­
тут наследственной монархии, представляет собою инверсию ’’жертв”, требу­
емых традицией от ’’детства” (206); ’’ручка свистка” откликается на ’’свист,
не с меня начавшийся” в 6-й главке первой части (215); ’’поскальзывание”
вместо ’’скольжения” объясняет мотив конькобежца в портрете Маяковско­
го; рассуждение об ’’уступках” противостоит ’’уступчивости” поэта; мотив
’’самоучек из народа” отвечает одновременно на тему ’’учителей и учеников”
в 6-й главке первой части и на появление Ломоносова в Марбурге8. Перевод
’’тепловой энергии в двигательную” разъясняет оппозицию ’’людей движе­
ния" и связываемых с Маяковским ’’огня” и ’’пожара сердца” (ср. определе­
ние эпигонов в терминах ’’влечения без огня и дара”, 268). Ср., в этой связи,
рассказ о кремации Маяковского в мемуарах К. Л.Зелинского: ”Из кремато­
рия разошлись поздно. Стало уже темно. Шли вразброд. Я встретил Пастерна­
ка, и он мне сказал, что вот было много огня, а пепла осталось немного”9.
8 О поддержке двором Николая II ’’народных гениев” из крестьян (в особенности
Клюева и Есенина) см.: Вадим Шершеневич. ’’Памяти Сергея Есенина”, Советское Ис­
кусство, 1926,№ 1,стр. 51.
9 К.Зелинский. ’’Легенды о Маяковском”, в его кн.: В изменившемся мире. Порт­
реты, очерки, эссе. М., 1969, стр. 46. Ср. о мотиве ’’пожара” у Маяковского в статье

312

Но есть в приведенном фрагменте особенно важная для понимания осо­
бенностей политического мировоззрения Пастернака идея, не получившая
прямого отражения в известных нам политических (или ’’аполитических”)
высказываниях его 20-х годов — идея об исторической роли ’’передовой ари­
стократии”, точнее о том, что пренебрежение ею неминуемо чревато ’’взры­
вом”. Историческая ’’активность” приписана ей, а не ’’площади” ине ”фольклорно понятому народу”10. Ясно, что под ’’передовой аристократией” Пас­
тернак понимает в первую очередь художественную интеллигенцию, в частно­
сти друзей отца В.А.Серова и Н.А.Касаткина, упоминаемых далее в этой же
главке (267).
На этом фоне следует воспринимать определение ’’нашего” государства
(в заключительной главке ’’Охранной грамоты”) как ’’небывалого”. Семан­
тика этого определения — нестабильна, в ней колеблются трагический сар­
казм и исторические надежды. Самый термин небывалый по отношению к
государству восходит к системе языковых штампов, созданных в советский
период, и, в силу этого, его диссонансная функция в стилистике пастерна­
ковской книги должна была быть остро ощутимой для современного ей чита­
теля11. Термин этот, с одной стороны, совпадает с сатирической интерпрета­
цией современности как ’’свифтовской”, а с другой — самая ’’небывалось”
государства заставляла допустить возможность уважения ’’передовой аристо­
кратии” в будущем.
’’Ломящееся в века” государство спроецировано на ’’последний год поэ­
та” - странность, повторяющуюся ”из века в век”. Называя ’’навсегда приня­
тое в века” государство неожиданно этому противоречащим эпитетом - не­
возможное, Пастернак совершает новый резкий семантический сдвиг. Во-пер­
вых, он отсылает это определение к свергнутой монархии и только что выра­
женным надеждам на возможность ’’спасительного” обращения к ’’передовой

ИДукора ’’Магистрали Маяковского'* (Октябрь, 1930, кн. 9, стр. 192):
’’Среди левых прослоек русского и западноевропейского футуризма было мно­
го ’’поджигателей”, но никто из них не сумел сделать из ’’пожарной методики” столь на­
стоящего, почти профессионального признака, как Маяковский. Пожар - его сти­
хия <...>
Вся ’’психомоторика” раннего Маяковского носит в себе конвульсивную, отча­
янную хватку задыхающегося в дыму человека. Обугленными пальцами сжимает он
пульсацию ритма; его мелодика созвучна грохоту пожарного обоза; его солнце напоми­
нает огромную пожарную каску. Двигательная активность всех компонентов его стиля,
их координация, темп восприятия - все это подчинено ’’пожарной целеустремленности”.
Во всей литературе XX в. нет более ’’обгоревшего” человека”. Ср. показание Д.Д.Шоста­
ковича о любви Маяковского к музыке пожарных (В.Маяковский в воспоминаниях
современников. М., 1963, стр. 316) .
10 Ср. письмо Пастернака к О.Э.Озаровской и его оценку творчества МД.Кривополеновой.
11 А.М.Селищев. Язык революционной эпохи. М., 1928, стр. 129.

313

аристократии”12. А во-вторых, он перекликается с ’’утопической” республи­
кой Платона. Спустя четверть века, в Автобиографии 1956 года, этой же пла­
тоновской утопии будут объявлены родственными лефовские крайности:
Вместе с Платоном, Третьяков полагал, что искусству нет места в молодом
социалистическом государстве или, во всяком случае, в момент его зарожде­
ния (43).

Эпитет молодое в последней цитате пересекается с первой главкой третьей
части ’’Охранной грамоты” (включая опубликованный нами фрагмент), по­
казывавшей несоответствие пастернаковского поколения агонизировавшей
империи. Анахронизм - или ’’аполитизм” - молодежи 1914 года оборачива­
ется не-анахронизмом лефовских теорий конца 20-х годов. Но и это соответ­
ствие - неполное. Часть ’’странностей” эпохи еще не определилась; с другой
стороны, не все ее странности в 1930 году совпали с поэтическим обликом
погибшего поэта.
Маяковский назван здесь ’’этому гражданству единственным граждани­
ном”13 . Только в его случае оба полюса - поэт и государство - соотносимы.
То, чего Маяковский хотел, - совпадения с государством, - чего безрезуль­
татно и упрямо добивался до последних дней жизни (и что осуждала в нем
’’Охранная грамота”) — на самом деле ’’исконно” и неразлучно Маяковско­
му и присуще — по крайней мере, ’’наполовину”14. Такова центральная идея
последней главки. Первый поэт - и есть единственный гражданин.
12 С этим связана ’’философия” Пастернака, что только почти невозможное - дей­
ствительно (234) , и надежды на ’’сотрудничество с действительной жизнью” (277).
13 В авторском тексте начало абзаца читалось так:
”И тогда я с той же необязательностью подумал, что этот человек был собственно
этому гражданству единственным гражданином. Остальные боролись, жертвовали жиз­
нью и созидали, или же терпели и недоумевали, но все равно были туземцами истекшей
эпохи, и, несмотря на разницу, родными по ней земляками. И только именно у этого
новизна времен была климатически в крови” и т. д.
(Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613, оп. 1, ед. хр. 737, л. 238).
В журнальном тексте (Красная Новь, 1931, № 5-6, стр. 46) эпитет ’’единственный” за­
менен бессмысленным ’’редчайшим”, в книжном - ’’едва ли не единственным”; в обоих
цензура удалила сравнение с ’’остальными”.
14 Ср. интерпретацию гибели Маяковского С.Шаршуном, резко расходящуюся с
рядовыми откликами на нее тогдашней русской эмиграции и советской литературной
критики:
’’Его жест - победа эмиграции, моральный стимул и свидетельство, более сен­
сационное, чем самоубийство Иоффе и - сродни толстовскому.
Заслуга Маяковского в том, что - даже его, первосвященника - стошнило от
братанья с: Пупсами, Оптимистенко, Мезальянсовыми, Моментальниковыми и пр.
Да, я зачисляю Маяковского в ’’невозвращенцы”!
Его отмиранье от живого тела большевизма началось много лет назад, вероятно
с первым же приездом в Берлин”.
- Сергей Шаршун. ’’Генезис последнего периода жизни и творчества Маяковского”.
Числа 6(1932), стр. 219. (Первый приезд Маяковского в Берлин совпал по времени
с ’’последним” туда приездом Пастернака - осенью 1922 года.)

314

О том, какое место занимала ’’государственная” проблематика на фоне
’’революционной” в ’’Охранной грамоте”, дает представление изъятый кусок
11-й главки второй части, где рассказывается о встрече с ’’марбуржцем”
Г-вым в наркомпросовской Москве вскоре после революции. Приводим этот
кусок с обрамляющими его фразами (они выделены курсивом) :
Прошло шесть лет. Когда все забылось, когда протянулась и кончилась война и
разразилась революция, когда пространство, прежде бывшее родиной материи, за­
болело гангреной тыловых фикций и пошло линючими дырами отвлеченного несу­
ществованья. Когда нас развезло жидкой тундрой и душу обложил затяжной, дре­
безжащий государственный дождик15. Когда вода стала есть кость и времени не
стало чем мерить. Когда после уже внушенной самостоятельности пришлось от нее
отказаться, и по властному внушенью вещей впасть в новое детство, задолго до
старости. Когда я впал в него, по просьбе своих поселясь первым вольным уплотни­
телем у них в доме, в низкие полутораэтажные сумерки приполз по снегу из тьмы и
раздался в квартире вневременной звонок по телефону (ср. стр. 251).

Третий абзац в этой же главке о Г-ве выглядел в авторском тексте иначе.
Цензура вычеркнула его окончание (после фразы: ”Но зная наперед, что по­
добная реприза немыслима, я бежал удостовериться, чем она немыслима в
моей жизни”, 252):
Я бежал взглянуть на цвет моей безвыходности, на несправедливо честный ее отте­
нок, потому что безвыходность общая, и по справедливости принятая наравне со
всеми, бесцветна и в выходы не годится.
Так вот, на живую безвыходность, сознанье которой было бы мне выходом,
и бежал взглянуть я. Но глядеть было не на что. Этот человек не мог помочь мне.
Он был поврежден сыростью еще больше, чем я.16

Этот эпизод 11-й главки второй части — первое после марбургских впечатле­
ний ’’предвестье” будущей Москвы - перекликается с некрологическими
главками третьей части. Так, мотив сырости в нем разъясняет негативный от­
тенок, который придает ’’Охранная грамота” ’’сырому туману оплакива­
ния”17, видя в нем ’’стадный дух драмы” (291, 292). Мотив ’’нового детст­
ва”, навязанного ’’отвлеченным несуществованьем”, пародирует центральную
тему границы возрастов и ’’второго рождения”. Слова об ’’общей безвыход­
ности” смыкаются с ’’каторжным” определением ’’взрослого мира” и с изъя­
тым цензурой куском 17-й главки второй части, где говорилось о львиных
мордах и ’’капле, которая переполняет чашу терпенья гения”. Тем самым
атрибут ’’бега сквозь неизбежность”, которым наделено поколение в начале
третьей части книги, оказывается приуроченным не только к царствованию,
15 Он соответствует ’’дождям событий” в описании послереволюционных лет в
’’Спекторском” и ’’дождику” в ночь перед отъездом из Венеции в ’’Охранной грамоте”.
16 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613, оп. 1, ед. хр. 737, л. 185.
17 Место назначения траурной телеграммы - ’’маловероятный Лондон” (291) также совпадает с местом, откуда только что вернулся Г-в (251).

315

отличавшемуся ’’равнодушием к родной истории” (267), но и к пореволюци­
онной Москве. ’’Исчезновение самостоятельности”, в изъятом куске объясня­
емое превращением революции в ’’государственный дождик”, неожиданно
отражается и на характеристике Маяковского в заключительной главке ’’Ох­
ранной грамоты”: из всех черт характера ’’единственного гражданина”, вспо­
минаемых автором, - здесь названа только одна - ’’его независимость, во
многом совершенно особенная” (293). По этой именно причине ’’Охранная
грамота” не могла бы назвать никакого другого ’’гражданина”, ’’небывало­
му” государству равного. Мы видим, как в этом посмертном определении
Маяковского работает тот же основной принцип пастернаковской поэтики:
сильнее всего сходятся крайние полюса. Полярно противоположные стороны
оценки Маяковского сливаются. ’’Единственный гражданин” оказывается и
безусловным обличением, и безусловным дифирамбом.
Накладываемое на традиционную антитезу русской классической поэ­
зии — антитезу поэта и гражданина, — определение Маяковского как единст­
венного гражданина таило в себе и конкретный литературно-полемический
адрес. Оно являло собой прямой вызов тем претензиям РАПП на монополь­
ное выражение гражданского миросозерцания, которые усердно оспарива­
лись Маяковским до вступления в РАПП, и вместе с тем отделяло Маяков­
ского от ’’поколения”, по пастернаковскому утверждению бывшего ’’аполи­
тичным”. Отсюда дополнительный аспект этой проблематики, вскрытый в
статье М.Цветаевой ’’Эпос и лирика современной России”:
А я скажу, что без Маяковского русская революция бы сильно потеряла,
так же, как сам Маяковский - без Революции.
А Пастернак бы себе рос и рос...18

Происхождение и смысл ремарки ’’Именно у этого новизна времен была
климатически в крови” - достаточно прозрачны. Во-первых, она отсылает к
климатическим аномалиям в Москве, сопровождавшим гибель Маяковского.
Во-вторых, она отражает амбивалентную семантику ’’времени” в системе пас­
тернаковских взглядов 20-х годов. И, наконец, она напоминает о ’’запахе
крови”, привнесенном современными событиями в романтическую концеп­
цию. Раскрывая эту кровную новизну особенными чертами характера Мая­
ковского: ’’Все они объяснялись навыком к состояниям, хотя и подразуме18 М.И.Цветаева. Несобранные произведения. München, 1971, стр. 658. Ср. слова
Пастернака (в письме к П.Н.Медведеву) о ’’нравственном росте” как единственной фа­
буле лирического поэта. Ср. изъятое из печатного текста замечание Пастернака в (неиз­
менно смущавшей цензоров) 5-й главке третьей части ’’Охранной грамоты” (следовав­
шее в рукописи после слов ’’так полно бы от него отказался”, стр. 274): ’’Его место в
революции, внешне столь логичное, внутренне столь принужденное и пустое, навсегда
останется для меня загадкой” - Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613
(”Художественная литература”), оп. 1, ед. хр. 737, л. 217; ср. там же, ф. 379 (Б.Пастернак), оп. 1, ед. хр. 26.

316

вающимся нашим временем, но еще не вошедшим в свою злободневную си*
лу”, - Пастернак снова подчеркивает неполную осуществленность ’’странно­
стей эпохи” и их ’’предвосхищение” погибшим поэтом. При этом текст от­
сылает нас к признаниям о ’’непривычности” Маяковского (273-274), а
’’состояния” — к их безличной регистрации в ’’загсах” (288).
Из неполного этого ’’анахронизма” Маяковского вытекает и последняя
фраза книги: ”Он с детства был избалован будущим, которое далось ему до­
вольно рано и, видимо, без большого труда”. Она оставляет нас в том же
’’недоумении”, что и все содержание ’’Охранной грамоты”. Слова ’’довольно
рано” — не только согласуются с неполной осуществленностью ’’странностей
эпохи”, но и с исходной проблематикой русского футуризма. ”Мы новые
люди новой земли”, — гласил манифест ’’Садка судей” (1913)19. Эта харак­
теристика Маяковского уравнивает его с ’’антиромантической” апологией
Греции (конец 4-й гл. первой части ’’Охранной грамоты”), всю дозу ’’необыч­
ного” прописывавшей детству и ему отдававшей ’’какую-то долю риска и
трагизма” (211—212). Кровный героизм Маяковского из романтической
’’позы” совмещается с греческим — а не романтическим - ’’понятием о полу­
боге и герое”. Дистанция между героем и автором ’’Охранной грамоты” снимается. Книга, замышлявшаяся как полемический диалог с Маяковским
и его окружением, превращается в ’’охранную грамоту” для всего поколе­
ния, затронутого ’’общей безвыходностью”.
Параллель между смертью Маяковского и смертью Пушкина, содержав­
шаяся в последних главках ’’Охранной грамоты”, подчеркнута и выбором
заглавия ’’Смерть поэта” для написанного в 1930 году стихотворения. Вторая
историко-литературная ассоциация — Лермонтов, — диктуемая этим заглави­
ем, перекликается со сборником ’’Сестра моя жизнь”, посвященным Лермон­
тову ’’как живому”20 и в ’’Охранной грамоте” противопоставленным всему
пореволюционному пути Маяковского21. Стихотворение ’’Смерть поэта”
Пастернак включил осенью 1930 г. во второе издание ’’новой” книги ’’По­
верх барьеров” — и, судя по архивным документам, оно было тогда цензурой
запрещено. В оригинале для набора, хранящемся в московском Центральном
гос. архиве литературы и искусства, имеется резолюция ’’политредактора”
(А—81031), дозволяющая издание при условии изъятия стихотворения ”Не

19 Die Manifeste und Programmschriften der russischen Futuristen. München, 1967, S. 52.
Ср.: ’’Маяковский первый новый человек нового мира, первый грядущий” - М.И.Цветаева. Несобранные произведения, стр. 660.
20 Ежи Фарино. ”К проблеме кода лирики Пастернака”. Russian Literature, VI-1,
January 1978, p. 100.
21
Реминисценция ("невольник чести”) из лермонтовского стихотворения "Смерть
поэта" вошла в стихотворное обращение Маяковского к Пушкину - "Юбилейное” (на­
печатано в Лефе, 1924, № 1). В поэме "Про это" свою будущую смерть Маяковский со­
поставляет со смертями Пушкина и Лермонтова.

317

верили, считали — бредни”22. Известное ныне стихотворение несет на себе
печать цензурного вторжения. Первоначальный текст был более полным. Со­
противление ’’политредакторов” вынудило автора отказаться от концовки
стихотворения, и в усеченном виде, с двумя строками отточий в конце, с под­
заголовком ’’Отрывок” оно было опубликовано впервые в январском номе­
ре Нового Мира за 1931 год и только после этого вошло в сборник ’’Поверх
барьеров” 1931 года.
Подлинный текст стихотворения был восстановлен М.Джурчиновым23.
Приводим ниже концовку стихотворения — по сохранившемуся авторскому
машинописному экземпляру:
Друзья же изощрялись в спорах,
Забыв, что рядом жизнь и я.
Ну что ж еще? Что ты припер их
К стене, и стер с земли, и страх
Твой порох выдает за прах?
Но мрази только он и дорог.
На то и рассуждений ворох,
Чтоб не бежала за края
Большого случая струя
Чрезмерно скорая для хворых.
Так пошлость свертывает в творог
Седые сливки бытия24

Открытая полемическая направленность ’’Смерти поэта” бросается в гла­
за и в широко известном его тексте, и в этой концовке. Застывшие в непо­
движности ’’дома чиновниц и купчих” символизируют и Москву 1914 года,
казавшуюся, по словам ’’Охранной грамоты”, ’’вылитым голосом Маяков­
ского”, - и одновременно Москву 1930 г. Их неподвижности противопостав­
лена трактовка ”сна” как ’’прыжка”25, продолжающая тему исторического
’’бега” поколения в третьей части пастернаковской автобиографии. Сводя го­
родской пейзаж к ’’домам чиновниц и купчих”, Пастернак иронически обыг22 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 613 (’’Художественная лите­
ратура”) , оп. 1, ед. хр. 7380. Борис Пастернак. Поверх барьеров. Стихи разных лет. Ори­
гинал для набора.
23 Милан Турчинов. ’’Пастернак и Ма]аковски”. Годишен зборник на Филозофскиот факултет на Универзитетот во Скоп]'е. Кн. 22 (1970), стр. 432-435.
24 Институт мировой литературы им. А.М.Горького (Москва). Рукописный отдел,
ф. 120, оп. 1,№ 11.
25 г?

Ее смысл выясняется из сопоставления с одним из синхронных откликов на со­
бытие: ’’Нелепый выстрел остановил его бег в современность” (И.Дукор. ’’Магистрали
Маяковского”, Октябрь, 1930, кн. 9, стр. 199). Ср. свидетельство Ю.К.Оленпг: ’’Через
некоторое время я увидел его мертвым в его квартире, в Гендриковом переулке, на
кровати - он лежал в позе идущего, как впоследствии передал свое впечатление Борис
Пастернак”. - В кн.: Ю.Олеша. Повести и рассказы. М., 1965, стр. 435.

318

рывает официальную посмертную трактовку поэта как ’’борца” против косно­
го мира мещанства26 — ср. тезис ’’Охранной грамоты” о том, что с утратой
’’мещанства” романтическое мироощущение лишается половины своего со­
держания (282), и утверждение ее, что ’’странности эпохи” наполовину еще
не осуществлены (293). Употребляя оба социальных обозначения - ’’чинов­
ницы”, ’’купчихи” - в женском роде, Пастернак подчеркивает мотив ’’муже­
ства” и ’’героизма” в том амбивалентном его значении, в каком он фигуриру­
ет в ’’Охранной грамоте”. Вместе с тем они перекликаются с ’’предгорьем
трусов и трусих” в последней строке печатного текста стихотворения. Эта
’’концовка” отвечала одновременно на просьбу Маяковского в предсмерт­
ном письме: ’’Товарищи Вапповцы, не считайте меня малодушным” (XIII,
138), и на ответное признание поступка Маяковского ’’малодушным” в за­
явлении секретариата РАПП27. Слова о попытке выдать ’’порох” за прах (до­
рогой ’’мрази”) возвращает нас к противопоставлению ’’огнестрельной све­
жести факта” и ’’стадного духа драмы”28 в 16-й главке третьей части ’’Охран­
ной грамоты”29. Слова ’’остановившийся срок” - возможная реминисценция
из написанной за семь лет до этого поэмы Маяковского ’’Про это”:
Семь лет я стою.
Я смотрю в эти воды,
к перилам прикручен канатами строк.
Семь лет с меня глаз эти воды не сводят.
Когда ж,
когда ж избавленья срок?
(IV, 151)

Отсюда же обыгрывание мотивов ’’моря” и ’’сети” в пастернаковском стихо­
творном некрологе (’’влажный сдвиг на складках порванного бредня”) 30.
Начало изъятой строфы:
Друзья же изощрялись в спорах,
Забыв, что рядом жизнь и я -

26 Такая трактовка была выдвинута в заявлении секретариата РАПП. См.: Ок­
тябрь, 1930, кн. 4, стр. 3.
27 Там же, стр. 4.
28 ’’Стадный дух драмы” результирует тематическую линию растительного мира
(первая часть книги) - стада и львиных рыл (Марбург, Венеция) второй части - ’’Чело­
века” Маяковского (третья часть).
29
Причем резко-оценочные термины мразь, трусы в этом стихотворении представ­
ляют собой (как это было установлено в докладе участницы Пастернаковского семина­
рия в Калифорнийском университете в Беркли в 1979 г. Dena Schoen) завуалированные
отсылки к стихотворным фельетонам самого Маяковского конца 20-х гг.
30 Этот мотив был детально разобран в докладе А.Якобсона в Иерусалимском уни­
верситете 15 мая 1978 г. Ср.: К.Ф.Тарановский. ’’Поэма Маяковского ’’Про это”. Лите­
ратурные реминисценции и ритмическая структура”. SlavicaHierosolymitana, vol.IV(1979),
стр. 114-125.

319

следует истолковывать не просто как указание на полное одиночество Мая­
ковского в последние недели его жизни, но как одновременную отсылку к
книгам Маяковского и Пастернака — ”Я” и ’’Сестра моя жизнь” — с учетом
’’диалогических” отношений между ними, раскрываемых в ’’Охранной гра­
моте”31 . Упоминание ’’пошлости” как составной части ’’бытия” в ее отноше­
ниях к Маяковскому отсылает к серии соответствующих высказываний ’’Ох­
ранной грамоты”, перекликающихся со свидетельствами современников
поэта32. Дихотомия ’’горы” и ’’предгорья”, восходя к устойчивым элемен­
там поэтической мифологии Маяковского33, связывает противоположности
в трагическое единство. ’’Прыжок” - по смежности с ’’Этной” - заставляет
отождествить его со смертью Эмпедокла (к сходному выводу пришел в сво­
ей незаконченной работе А.Якобсон), тогда как истолкование самоубийства
как ’’второго рождения” в ’’Охранной грамоте” можно поставить в связь с
интерпретацией смерти Эмпедокла у Гельдерлина34. ’’Поэтическое” подтвер­
ждение этому можно усматривать в межъязыковых смысловых валентнос­
тях слова ’’прыжок” — в корневой связи Sprung и Ursprung. ’’Прыжок”, вре­
зающийся в ’’предания” - в ’’Смерти поэта”, — откликается на ’’отскок” по­
коления от накатывающейся неотвратимости в первой главке третьей части
’’Охранной грамоты”, рассказывающей о происхождении нового искусства.

31 Кроме того, это парафраза предсмертных строк Маяковского (”Я с жизнью
в расчете...”).
32 ’’Пошлости больше всего боялся Маяковский”, - утверждает Л.Ю.Брик (В.Мая­
ковский в воспоминаниях современников. М., 1963, стр. 329). Ср. рассказ Шершеневича:
’’Смерть большого человека никогда не обходится без окружающей пошлости.
Маяковский лежал в гробу, а около него суетился при литературе состоящий
чиновник и, обмахивая платочком ботинки, требовал, чтобы сторож закрыл окна, ска­
зав при этом гениальную по пошлости фразу:
- Разве не видишь, что ”он” может запылиться?!”
- В.Шершеневич. Великолепный очевидец (Поэтические воспоминания 1910-1925 гг.).
Рукопись. Ср. относящийся к первым дням после похорон Маяковского эпизод, зафик­
сированный в мемуарах Н.Н.Асеева (В.Маяковский в воспоминаниях современников.
М., 1963, стр. 394-395) с резюме: ”Пошлость, не оспаривая его у жизни, оспаривала у
смерти”.
33 Ср. мотив ’’горы” в стихотворном цикле Цветаевой ’’Маяковскому” (1930) М.И.Цветаева. Несобранные произведения, стр. 565-566. Ср. ’’идущего через горы вре­
мени” в ’’Облаке в штанах” (Маяковский, 1,185).
34
Прямыми документальными подтверждениями чтения Гельдерлина* Пастерна­
ком в 20-е годы мы не располагаем, но сомнению оно не подлежит. Диотима в стихотво­
рении 1930 г. ’’Лето” (’’Ирпень - это память о людях и лете...”) вбирает в себя, по-види­
мому, атрибуты не только платоновской, но и гельдерлиновской героини. Гельдерлин
был любимым поэтом Цветаевой в 20-е годы; цитата из ’Типериона” взята эпиграфом
к ее ”Поэме Горы”. Ср. о Гельдерлине в ее письме к М.Горькому (начало октября 1927
года) - Новый Мир, 1969, № 4, стр. 201.

320

Это указывает на крайние противоречия проблематики35, лежащей в ос­
нове автобиографической книги Пастернака. Как мы видели, Н.Асеев ’’охран­
ную” функцию искусства обнаруживал в правильности выбора художником
’’жанра”; биография художника зависит от принятия им правильных реше­
ний. В ’’автобиографии” Пастернака, характеризующейся осознанным смеще­
нием жанровых границ и релятивизацией всех ’’правильных” постулатов, выдвинута противоположная асеевской концепция: судьба художника — в со­
противлении ’’неизбежности”. Именно в связи с работой над ’’Охранной гра­
мотой” впервые формулируется идея, определившая собой общественное
поведение поэта в ЗО-е годы, - о риске и опасности, с которыми сопряжена
вся жизнь художника, основанная на ’’сопротивлении”. Тезис о ’’сопротивле­
нии” был выдвинут Пастернаком еще в 1925 году, когда поэт ожидал появ­
ления ’’пластического господства, которое говорило бы со мною без моего
ведома и воли и даже ей наперекор” (III, 158), но только в связи с судьбой
’’Лефа” и Маяковского размеры и качество этого сопротивления уяснились
полностью.
В период завершения ’’Охранной грамоты”, в марте 1931 года Пастернак
выступил во Всероссийском союзе писателей на обсуждении доклада С.Ф.Буданцева ’’Бегство от долга”. Его высказывания о Маяковском здесь полно­
стью совпадают с концепцией книги. Приводим соответствующий фрагмент
(неправленной) стенограммы, сохранившейся в архиве С.Ф.Буданцева:
<...> Я хотел еще сказать о Маяковском. <...> Я сам чувствую, даже в момент
расцвета, бесполезность лирики, но все-таки для искусства это нужно, я не говорю
о гражданском подходе. Но дело в том, что государство нуждается в определенной
сопротивляемости и по технологии материалов требуется, чтобы швеллера давили
на столбы. Вот я скажу, например, как наблюдаешь самого себя. Иногда живешь
как следует, думаешь, перестраиваешься36, пишешь такие вещи, как 1905 год, и
вдруг начинаешь жить страшно индивидуально, даже для окружающих и как раз
в это время иногда приходит тема о будущем человеке, например, - которой я
больше всего доволен, <болыие>, чем темами, которые приходят во время Фребелевской работы.
Перехожу к Маяковскому. Совершенно правильно возражали против того, что
Маяковский просто пользовался темаги<кой> того дня. Вспомним тот период. Ко­
нечно, это было перерождение человека, который разрешал так или иначе задачи,
но было понятно не то, что он отошел от лирики, но то, что он отошел от образного
опыта, который, может быть, был спорен, создавал неудобства, но ведь мы теперь
говорим, на тринадцатом году революции, ’’теперь мы имеем Красную Армию” и
т. д., но как это все создавалось, каковы <были> искания наши. Наши убеждения
неслучайного возникновения. Я вспоминаю, например, наше посещение Наркомпроса. Мы сами просили запретить всякое индивидуальное творчество и т. д.
35 Ср. о ’’неправдоподобной радости”, вызываемой ’’вторым рождением”: ”Но она
невероятна и бесподобна, и однако так, как швыряет эта радость из крайности в край­
ность, ничто ни во что никогда еще в жизни не швыряло” (’’Охранная грамота”, стр. 287).
36 Намек на лозунги ’’перестройки”, ’’реконструкции”, выдвинутые в годы первой
пятилетки.

321

Но не на этом я хотел остановиться, а на том, что Маяковский увековечен всем
своим поведением, этим героизмом, до которого никто не дорос, - но он мне не
понятен. Я могу исторически представить этот опыт. Вспомните зарядку первых
вещей Маяковского. Если бы такие Маяковские жили сотнями и мы бы так мысли­
ли, то разве это не было бы уместнее, чем то, что мы производим сейчас в литерату­
ре. У нас не только старые формы, но даже не изменился синтаксис. Все сметено, но
ничего положительного. Иностранцы приезжают и их поражают новые вещи, строи­
тельство и т. д. Но если бы нас рентгенизировали, то ничего нового в нас не уви­
дишь, никакого нового пейзажа, а в Маяковском были целые страны. Его индиви­
дуальная трагедия очень сильна. Именно можно себе представить, чтобы это творче­
ство росло и развивалось.37

Понятие ’’сопротивление” здесь связано с разграничением ’’гражданского”
подхода и лирики. В понятие ’’сопротивления” Пастернак вкладывает не ’’по­
литический” или, по крайней мере, не чисто политический смысл. Это ясно
по тому, что в начале третьей части ’’Охранной грамоты”, где речь идет о
’’прыжке” от неотвратимости, приметой его в равной степени оказывается и
’’грошовая революционность” подростка, и ’’аполитичность” всего поколе­
ния. Понятие ’’аполитизма” входит в пастернаковскую систему ’’сопротивле­
ния”, а эта последняя объявляется необходимым, внутренним и главным
свойством искусства. Искусство нуждается в сопротивлении государства этот важнейший тезис появляется у Пастернака в переломный для русского
искусства момент. Но и, с другой стороны, государство нуждается в сопроти­
влении себе со стороны искусства, - и это Пастернак заявляет, когда претен­
дующий на крайнюю левизну в искусстве ”Леф” прокламирует позицию, на­
правленную как раз против такого сопротивления.
Радикальные коррективы, вносимые Пастернаком ’’Охранной грамотой”
в платформу ’’Лефа”, поражают органической связью с именно футуристиче­
ской, исконно футуристической проблематикой. Сопротивление государст­
ву — спасает искусство от гибели, говорит Пастернак, — этим он отвечает од­
новременно на лефовский ’’героический сервилизм”, и на футуристические
декларации предреволюционных лет о ’’смерти искусства”. Выдвигая тезис
о риске как основной черте искусства и жизни художника, он откликается
на один из центральных пунктов раннефутуристической программы:
1. Мы хотим воспевать любовь к опасности, привычку к энергии и к отваге.
2. Главными элементами нашей поэзии будут: храбрость, дерзость и бунт.
3. До сих пор литература воспевала задумчивую неподвижность, экстаз и сон;
мы же хотим восхвалить наступательное движение, лихорадочную бессонницу, гим­
настический шаг, опасный прыжок, оплеуху и удар кулака.
37 Центральный гос. архив литературы и искусства, ф. 2268 (С.Ф.Буданцев), оп. 1,
ед. хр. 16а, лл. 5-7.
38 Первое футуристическое выступление Ф.Т.Маринетти ’’Fondazione е manifesto del
Futurismo”, цит. по кн.: Манифесты итальянского футуризма. Перевод Вадима Шершеневича. М., 1914, стр. 7. Ср.: О.М.Брик. ”Мы - футуристы”, Новый Леф, 1927, № 9-10.
См. также: Christa Baumgarth. Geschichte des Futurismus. Reinbeck bei Hamburg, 1966,
S. 129.

322

Эту позицию Пастернака не следует истолковывать поверхностно, как
неприятие того государственного режима, в условиях которого создавалась
’’Охранная грамота”, или как прямое следствие тех процессов, которые отли­
чали ’’небывалое” и ’’невозможное” государство в 1929—1931 годах. Совре­
менники Пастернака часто истолковывали его высказывания в свете тезиса
о несовместимости искусства и социализма. Тем самым действительная ост­
рота пастернаковских противоречий сглаживалась. В 1916 году, в полемике
с футуристической ’’агрессивностью”, Пастернак назвал в ’’Черном бокале”
опаснейшим из бунтовщиков — не ’’время”, не ’’будущее”, — а ’’вечность”.
Параллель, проведенная в ’’Охранной грамоте” между Маяковским и Тинто­
ретто, наличным и отсутствующим временем, - призвана эту идею подтвер­
дить. В 1916 году для Пастернака ясно, что Лирика и История - полюса, точ­
но так же, как в 1918 (’’Несколько положений”) он подчеркивает ’’поляр­
ность” поэзии и прозы. В конце 20-х годов его привлекает аспект ’’неотдели­
мости” полюсов друг от друга - так ’’историзуется” лирика и возникает
двойничество ’’Повести” и ’’Спекторского”. Концепция революции формули­
руется на этих скрещениях полюсов. Как и глубоко выношенный отказ от
эмиграции, она выражает ’’вечную” неразрешимость коллизии ’’художника”
и ’’времени”. Для Пастернака — в отличие от, например, М.А.Булгакова в
1929—1931 годах, — вопрос об эмиграции исключен. И исключен он не пото­
му, что он ’’счастливее” Булгакова, или потому, что более его ’’защищен”, —
а потому, что ’’трагедийная” (см. его письмо к Мейерхольду) трактовка вре­
мени и защищает его и оставляет беззащитным в большей степени, чем про­
заика, воспринимавшего современность несомненно сатирически.
Интересный рассказ, восходящий к ставшему в 30-е годы ведущим офи­
циальным беллетристом Алексею Толстому, приводит в своих воспоминани­
ях В.Крымов. Рассказ этот относится, надо думать, к 1932 году:
А.Н.Толстой рассказывал, что он был на каком-то юбилейном чествовании
ГПУ:
- Было много народу и десяток поэтов со сцены читали дифирамбы сему
учреждению. Уже после них стал читать свои стихи Пастернак, это было совсем дру­
гое кушанье: говорил стихами, как каторжна работа этих людей и самое учрежде­
ние. В зале прошел озноб, улыбки смылись, Пастернака ночью арестуют, уедет в
тартарары, исчезнет, как тогда исчезали многие. После его стихов никто из поэтов
уже не выступал, записавшиеся стали отсутствующими, спрятались за тех, кто по­
выше ростом.
Когда торжество кончилось и выходили из зала, поэты окружили Орджони­
кидзе, он представлял верхушку правительства на собрании, с любопытством и
волнением ждали, что он скажет; Орджоникидзе к общему изумлению гитарой
по голове хватил:
- Вы совсем не поняли, что такое работа ГПУ, работа трагичная, люди изма­
тывают себя до конца, а вы <ытали какие-то шансонетки, тру-ла-ла, точно это что-то
веселенькое и забавное... Я вижу, тут есть только один настоящий поэт, Пастернак.
Разошлись в смущении и флюгерном настроении. Никаких немедленных кар
для Пастернака не последовало, но он был все время под ударом, в любую ночь его

323

могли арестовать, он хорошо это понимал и говорил мне об этом, он не принял ре­
волюции, такой, какая произошла, и кругом это чувствовали, чувствовали и на вер­
хах, не зря он написал свою ’’Охранную грамоту”, чтобы подчеркнуть свою дружбу
с Маяковским...39

Несмотря на явный налет беллетристической бойкости, рассказ этот несом­
ненно психологически и фактически в своей основе точен. Правда, нам не из­
вестны стихи Пастернака о ГПУ и сомнительно, чтобы поэт таковые сочинял.
Но острота описанной ситуации не ослабляется, а наоборот, усиливается при
предположении, что на торжественном вечере ГПУ Пастернак прочел стихо­
творение ’’Столетье с лишним — не вчера”, вошедшее в сборник ’’Второе рож­
дение”40 . Стихотворение это принадлежит к наиболее откровенным лириче­
ским исповедям поэта. За одически-панегирической и исторически-”оптимистической” поверхностью в нем мерцает жуткая изнанка реальности. Как
известно, оно перефразирует стихотворение Пушкина ’’Стансы” (”В надеж­
де славы и добра...”), написанное вскоре после расправы над декабристами.
Историческая параллель между пушкинским Петром и пастернаковской со­
временностью, судьбой Пушкина и судьбой поэта в пастернаковском понима­
нии (ср. предпоследнюю строку стихотворения: Пока ты жив и не моща...) усугубляет неуверенный, двойственный, амбивалентный смысл этого стихо­
творения. По-видимому, его (а не ”0 знал бы я, что так бывает”, как предпо­
ложили комментаторы) имеет в виду Пастернак в письме к ЗН.Нейгауз от
30 апреля 1931 года:

39 Вл. Крымов. ’’А.Н.Толстой без ретуши”. Мосты, кн. 7 (1961), стр. 370. Ср. отчет
об обсуждении доклада Н.Н.Асеева о поэзии, напечатанный в Литературной Газете (до­
клад Асеева помещен в январском номере Красной Нови 1932 г.) :
’’Особняком стоит выступление Б.Пастернака, который говорил о том, что ’’коечто не уничтожено революцией”. Искусство оставлено живым как самое загадочное и
вечно существующее. Но у нас ’’потому такая бестолочь, что на поэтов все время кри­
чат: ’Это надо”, ”то надо”! Но прежде всего нужно говорить о том, что нужно самому
поэту: время существует для человека, а не человек для времени”. <Перифраза изрече­
ния Иисуса Христа о субботе. - Л. Ф.>
Если бы кто-нибудь другой выступил с такими реакционными мыслями, которые
сквозь ’’ореол непонятности” (выражение Б.Пастернака) можно отчетливо различить в
выступлении Пастернака, - его бы освистали. Пастернаку в этих случаях многие аплоди­
руют, тем самым дезориентируя самого поэта!
Недаром Б.Пастернак заявил в начале своего выступления:
- Я не понимаю того, что происходит: над многими из ораторов тут смеялись, а я
с ними вполне согласен. А когда я говорю то же самое - мне аплодируют...
Хорошо было бы Б.Пастернаку задуматься о том, кто и почему ему аплодирует”.
- Д.Кальм. ”На творческой дискуссии ВССП о поэзии”. Литературная Газета, 1931,
№ 68 (167), 18 декабря, стр. 4. С этим выступлением Пастернака солидаризировалась
Цветаева в статье ’’Поэт и время”, Несобранные произведения, стр. 636.
40 Впервые стихотворение напечатано в Новом Мире в мае 1932 года.

324

Вчера много пили. Вороне кий целовал и сказал, что скоро стану Черным спа­
сом времени, - пишут рябым, страшным, - сектантский запрещенный образ
Читал чего не знаешь, непоэтическое, но очень контровое стихотворение, написал
вчера утром.42

Оппозиционную, ’’контровую” подоплеку этого стихотворения раскрывает
полемическое ’’Отступление в повесть” ленинградского поэта младшего по­
коления Вольфа Эрлиха (1902-1944), помещенное в январском номере
Красной Нови за 1933 год43. Стихотворение Эрлиха представляет собой
’’ответ” на всю совокупность поэтических высказываний Пастернака конца
20-х - начала 30-х годов о современности и революции44, но наиболее откры­
то оно нападает на перекличку Пастернака с пушкинскими ’’Стансами”:
Есть два пути: с прошедшим знаться,
Его терзать в душе своей
И клясть, но им же пробавляться,
И плакать - вплоть до фонарей
Над будущим, и все ж в боязни
Долбить с утра и до утра,
Что-де ведь вот - мрачили казни
Начало славных дел Петра.

”Я верю*’ - говорить, не веря,
Петь правильно и все же лгать.
И уподобить век свой зверю4
И умереть и не понять
Но есть другой, и он - отвесней47.
(За третий я не дам гроша.)

41 Ср. в ’’Охранной грамоте” о теме Маяковского: в ее ’’безмерной росписи поэзия
заговорила языком почти сектантских отождествлений” (278).
42 Вестник Русского Студенческого Христианского Движения, № 106 (1972), стр.
202. Нашему предположению не противоречит включение стихотворения автором в
’’Гражданскую триаду” вместе со стихотворениями ’’Весенний день тридцатого апреля”
и ’’Весеннею порою льда...”. См.: Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы. М.-Л.,
1965, стр. 680.
43 В этом же номере была помещена статья А.Селивановского ’’Борис Пастернак”.
44 Наше внимание на него обратил коллекционер пастерникианы Л.А.Ладыжен­
ский (Рига).
45 Здесь выпад против ’’Века” О .Мандельштама (1922).
46 Ср. у Пастернака (’’Опять Шопен не ищет выгод”, 1931):
Опять трубить, и гнать, и звякать,
И мякоть в кровь поря, - опять
Рождать рыданье, но не плакать,
Не умирать, не умирать?
47
Ироническая отсылка к отказу от ’’биографической вертикали” в первой части
’’Охранной грамоты”.

325

Я трижды в день ломаю песню,
Когда она не хороша.

Со мной друзья крепчайшей крови,
Умнейшей доблести друзья.
Мой путь во мне, и в них, и в слове,
И мне сойти с него нельзя
Я подымаю жизнь, как грузчик,
Как знаменщик - на острие.
Я весь в дыму боев идущих,
И в них дыхание мое .

Такая героическая ясность оставалась невозможной для Пастернака. Путь
Маяковского показал бесплодность ’’умнейшей доблести” перед лицом ’’ум­
ной силы” искусства, его ’’прыжок” оставил непоколебленным ’’предгорье
трусов и трусих”. Понятие ’’друга”50 в период ’’Спекторского” и ’’Охранной
грамоты” слилось с понятием рока. Одновременно со ’’Смертью поэта” напи­
сано стихотворение ’’Другу”. Название это появилось взамен первоначально­
го названия - посвящения ’’Борису Пильняку”, вычеркнутого цензором из
автографа51, но Г.Гиффорд проницательно почувствовал связь этого стихо­
творения с Маяковским52. Точнее, впрочем, говорить о двойной адресован­
ное™ его - к другу живому и другу умершему, к Пильняку и к Маяковско­
му, к двум литераторам, в конце 1929 г. оказавшимся в диаметрально про­
тивоположных амплуа - один в роли жертвы дикой травли, другой - в роли
ревностного исполнителя ее целей53. До этой кампании Пильняк в такой же
степени претендовал на положение ведущего советского прозаика, в какой
Маяковский был озабочен сохранением статуса первого поэта. После нее Бо­
рис Пильняк встал на путь деятельной ’’перестройки”, и полемический зачин
стихотворения ’’Другу” является открытым продолжением спора друзей —
его и Пастернака. Серия начальных вопросов:

48

Ср. у Пастернака: ’’весь я рад сойти на нет В революцьонной воле*’ - Борис
Пастернак. Стихотворения и поэмы, стр. 379.
49 Красная Новь, 1933, кн. 1, стр. 142. В архиве В.И.Эрлиха сохранилось письмо

Пастернака к нему, написанное в 1930 г. (Вестник Рукописного отдела Пушкинского
дома. 1971. Л.» 1973, стр. 124) .
50 Ср. свидетельство А.Н.Толстого, что ’’Охранная грамота” была написана с

целью подчеркнуть дружбу с Маяковским (Вл. Крымов, цит. соч., стр. 370). Ср. фразу
’’Друзья же изощрялись в спорах” в концовке ’’Смерти поэта”.
51 Институт мировой литературы им. А.М.Горького, Рукописный отдел, ф. 120,
оп. 1,№ 12.
52 H.Gifford. Pasternak. A Critical Study, Cambridge, 1977, p. 130.
S3

Ср. надпись Пильняку на втором томе собрания сочинений Маяковского
”13 лет работы”: ’Пильняку, присматривающийся Маяковский. 7/X 22 г.” (Литератур­
ное Наследство. Том 65. Новое о Маяковском. М., 1958, стр. 91).

326

Иль я не знаю, что, в потемки тычась,
Вовек не вышла б к свету темнота,
И я - урод, и счастье сотен тысяч
Не ближе мне пустого счастья ста?
И разве я не мерюсь пятилеткой,
Не падаю, не подымаюсь с ней?

представляет собой, по-видимому, изложение позиции Пильняка в этом ’’спо­
ре”. Первое четверостишие оперирует штампованными аргументами партий­
ной публицистики (причем первые два стиха подразумевают ’’культурную
революцию”, еще в 1925 году определенную Пастернаком как ’’культурная
реакция”) , начало второго вносит более ’’индивидуальный” аспект. Внутрен­
нюю фальшь первых ’’вопросов” по отношению к пастернаковской поэтиче­
ской системе ощутила М.Цветаева:
Пастернаку, как всякому поэту, как всякому большому о счастье не думаю­
щему, приходится снижаться до цифрового сопоставления счастья ста и сотен ты­
сяч, до самого понятия счастья, как ценности, орудовать двумя неизвестными, если
не заведомо подозрительными ему величинами: счастья и цифрового количества.54

Этим ’’внешним” вопросам противостоит собственно пастернаковский:
Но как мне быть с моей грудною клеткой
И с тем, что всякой косности косней? -

перекликающийся с образом ’’клетки” у Маяковского5 5. Конец стихотворе­
ния прямо отзывается на события ’’последнего года поэта”:
Напрасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,

54

М.Цветаева. ’’Эпос и лирика современной России. Владимир Маяковский и
Борис Пастернак”. Несобранные произведения, стр. 662. Цифровое сопоставление ’’счас­
тья” восходит к знаменитому изречению Ж.Ж.Руссо, что свобода целой нации не стоит
жизни невинного человека.
55 Строки эти особенно любил В.П.Полонский. См.: Ник. Смирнов. ’’Первые го­
ды Нового Мира”. Новый Мир, 1964, № 7, стр. 188. В том же номере журнала, где была
напечатана ’’Смерть поэта” Пастернака, Полонский поместил статью ”Концы и начала.
Заметки о реконструктивном периоде советской литературы”, где, упоминая о перехо­
де Пастернака к революционному эпосу в конце 20-х годов и приводя Маяковского как
пример трудностей ’’реконструкции” литературы, оспаривает тезис о конце лирики
(к этому тезису Пастернак вернулся в Автобиографии 1956 года, говоря о смерти Мая­
ковского) :
’’Было бы ошибкой думать, будто революция обрекает лирику на смерть. Такое
утверждение неверно в корне уже по тому одному, что само искусство революции если это будет настоящее искусство - лирично, как лирично искусство вообще”.
(Новый Мир, 1931, №1, стр. 131).

327

Оставлена вакансия поэта:
~
56
Она опасна, если не пуста.

Он связан с наметившейся впервые летом 1930 года практикой приглашения
литераторов ораторствовать на высшем партийном форуме: то, в чем могла
выразиться ’’высшая страсть” Маяковского, воплотилось немедленно после
его гибели. Здесь Пастернак возвращается к обсуждению (в переписке с Цве­
таевой и в ’’Охранной грамоте”) проблематики ’’первого поэта”. В статье
’’Эпос и лирика современной России” Цветаева предсказала: ’’Эта вакансия:
первого в мире поэта масс — так скоро-то не заполнится”57. Хотя положе­
ния, содержащиеся в серии начальных вопросов, и не отрицаются автором
стихотворения, цель его — в ироническом обнажении несоизмеримости ’’вне­
шних” истин с истинами ’’лирическими”. Отказ от ’’места” в высшем совете
здесь развивает тему ’’пустоты” венецианских дворцов - целиком занятых
искусством - во второй части ’’Охранной грамоты”. С нею же связан мотив
’’опасности” - именно во второй части книги впервые формулируется идея
о риске, с которым сопряжено искусство. По убеждению Пастернака, искус­
ство нуждается в несвободе; великое венецианское искусство немыслимо
без темниц, хотя мыслимо вне совета дожей. Но и, с другой стороны, не толь­
ко искусство нуждается в подавлении, — в сопротивлении нуждается и госу­
дарство, причем в сопротивлении именно художника (а не ’’знаменщика”).
В этом выразились отличия позиции Пастернака в 30-е годы от мандельшта­
мовской58. После вечера Мандельштама в редакции ’’Литературной Газеты”
10 ноября 1932 г.59 Пастернак (по свидетельству Н.И.Харджиева) заявил
ему: ”1 envy you your freedom. For me you are a new Khlebnikov. And just as
alien to me as he is. I need non-freedom*^. Этой пастернаковской позицией,
с другой стороны, объясняется его оценка стихотворения Мандельштама
”Мы живем, под собою не чуя страны...”, приведенная Е.Б.Пастернаком в
1975 г.: ’’Это явление не из области литературы, - говорил Борис Леонидо­
вич, — а из области самоубийства... Прошу принять к сведению, что в само­
убийстве Мандельштама я принимать участия не буду. Пусть Мандельштам
знает, что он Пастернаку не читал этих стихов”61. Апология ’’несвободы” у
56 Борис Пастернак. Стихотворения и поэмы, М.-Л., 1965, стр. 199.
57 М.И.Цветаева. Несобранные произведения, стр. 639.
58 Ср.: Henry Gifford. “Mandelstam and Pasternak: The Antipodes”. Russian and Slavic
Literature. Ed. by R.Freebom, R.R.MiUer-GuHand, Ch.A.Ward. Cambridge, 1976, pp. 376-386.
59 По времени это почти совпадает с описанным А.Н.Толстым юбилейным торжест­
вом ГПУ.
60 Clarence Brown. Mandelstam. Cambridge, 1973, p. 129. Пастернак здесь перефрази­
рует знаменитые слова статьи П.А.Вяземского о пушкинском ’Кавказском пленнике”:
’Неволя была, кажется, Музою-вдохновительницею нашего времени” (П.А.Вяземский.
Полное собрание сочинений, т. 1, СПб., 1878, стр. 73).
61 ”Еще одна версия звонка Сталина Пастернаку”. Сообщение Н.Селюцкого. Па­
мять. Исторический сборник. Вып. 2. Париж, 1979, стр. 439.

328

Пастернака подразумевает, что у ’’пластического” художника неразрывно
связаны ’’сотрудничество с действительной жизнью” - и ’’бунт”. Таков, гово­
рит Пастернак, ’’громоподобный и младенческий язык этого типа” (’’Охран­
ная грамота”, 264). Ахматова (в обращенном к Пастернаку стихотворении
1936 года ’’Поэт”) заметила ’’младенческую” сторону пастернаковского язы­
ка, но не увидела ’’громоподобную”.
Так выявляется ’’множественность” адресатов ’’Охранной грамоты” Пас­
тернака. Это охранная грамота, выданная искусству в момент, когда для
него ”не остается места” в ’’переместившейся действительности ”62. Это
охранная грамота Маяковскому в момент агонии и смерти ’’Лефа”. Это ох­
ранная грамота футуристическим идеям, которые выработало поколение, ли­
шившееся своего ’’гениального оправдания”. Искусство - противоположно
’’самоубийству”, которое происходит в результате ’’нежелания защищаться”.
Пастернак ’’защищает” Пильняка, когда тот перестает защищаться, и урок
Маяковского выступает здесь как раз в своей ’’защитной” функции. Он вы­
ходит ”на защиту” Мандельштама, когда тот оказывается беззащитным. По
сравнению с футуристическими ’’грамотами”, ’’Охранная грамота” ’’несет
лишнее” потому, что предохраняет не только от ’’небытия”, но и от ’’пошло­
сти” повторения; не только от власти прошлого, но и от бессилия настояще­
го. Поэтому для самого автора она являлась ’’открытым” текстом, и в 1932
году не считалась им завершенной. Летом 1932 года он об этом пишет П.Яшвили63, а в ноябре того же года о ’’незаконченности” книги (которую с бес­
прецедентной на фоне былого равнодушия к своим литературным делам на­
стойчивостью просит перевести на английский) сообщает и английскому кор­
респонденту — Дж. Риви: ’’The finished book turned out to be only one third of
what had been planned”64. Замечательно, что это соотношение завершенного
и незавершенного в ’’Охранной грамоте” в точности повторяет заявление
1929 года, когда писалась только ’’первая часть”. Здесь нельзя не увидеть от­
ражение того ’’терцинного” принципа построения текста, который характери­
зует и общий план книги, и ее отдельные сегменты.
Но ’’сопротивление”, с которым была встречена пастернаковская книга,
поставило непреодолимые преграды запланированному продолжению. В 19311932 гг. в литературной печати одно за другим появилось несколько крити­
ческих выступлений против ’’Охранной грамоты”65. Вслед за ними Пастер-

62 Ср. намерение С.М.Эйзенштейна в те же годы ’’уничтожить искусство”. См.:
В.В.Иванов. Очерки по истории семиотики в СССР. М., 1976, стр. 71.
63 Вопросы литературы, 1966, № 1,стр. 173.
64 Письмо от 20 ноября 1932 г. См.: Elena Levin. “Nine Letters of Boris Pasternak”.
Harvard Library Bulletin. Vol. XV, No. 4 (Oct. 1967), p. 321.
65 H.Оружейников. ’’Ближе к линии огня! 10 лет журналу Красная Новь”. - Лите­
ратурная Газета, 1931, № 67 (166), 14 декабря, стр. 3; Ан. Тарасенков. ’’Охранная гра­
мота идеализма”. Там же, 1931, № 68(167), 18 декабря, стр. 2; РЛСиллер-Будницкая.

329

нак предпринял попытку включить ’’Охранную грамоту” в московский том
своей прозы66, но она была цензурой запрещена. 18 марта 1933 г. Горький
писал П.П.Крючкову: ’’Получаю книги, читаю — взбешен; какую ерунду
издают! Буду писать по этому поводу. Пастернак жалуется, что Главлит за­
браковал его ’’Охранную грамоту” — вещь бесспорно литературную, а глу­
пейшее вранье Петрова-Водкина — издано, да еще — как!”67
В 1925 году Пастернак был уверен в том, что искусство слишком умная
’’сила”, чтобы опасаться цензуры:
Я думаю, что труд умнее и благороднее человека и что художнику неоткуда
ждать добра, кроме как от своего воображенья. Если бы я думал иначе, я бы ска­
зал, что надо упразднить цензуру (III, 159).

Поэтическая игра на множественности ’’полемических” адресов, отли­
чавшая творчество Пастернака во второй половине 20-х годов, создала во­
круг него ’’ореол непонятности” и казалась надежной защитой от вмешатель­
ства ”не-поэтов”. Но с ’’Охранной грамотой” произошло то же, что с обоими
акростихами, обращенными к Цветаевой: ’’вранье” ’’умной силы” стало не­
возможным вторично**. Главная книга поэта - оказалась под запретом
(ставшим ’’пожизненным”). Единство ’’сотрудничества с действительной
жизнью” и ’’бунта” - распалось. Желание ’’защищаться” привело Пастернака
к ’’бунту” тогда именно, когда ’’правопорядок” уготовлял ему статус ’’пер­
вого поэта”. Действительная жизнь заменила множественность адресов одним-единственным, уничтожила ’’лирическую заумь”69, и ’’простоту” стало
невозможным ’’утаить”.

”0 ’’философии искусства” БЛастернака и Р.М.Рильке”, Звезда, 1932, № 5, стр. 160—
168; ср. включение вопроса об ’’Охранной грамоте” в анкету Литературной Газеты
’’Искусство и социализм”, проведенную в начале 1932 г., - большинство участников
уклонилось от прямых оценок названных в анкете произведений, и только Л.В.Никулин
выступил с откровенно доносительским ответом.
66 Борис Пастернак, воздушные пути. Повести и рассказы. М., ГИХЛ, 1933.
67 Архив AM.Горького. Том XIV. М.Горький. Неизданная переписка. М., 1976,
стр. 504 (имеется в виду ’’Пространство Эвклида” К.С .Петрова-Водкина). Ср. письмо
Пастернака к Дж. Риви от 6 марта 1933 г. - Elena Levin, op. cit., p. 324; George Reavey.
“Boris Pasternak: The Man, the Poet and the Theorist of Beauty”, in: The Poetry of Boris
Pasternak. 1917-1959. Selected, edited and translated by G.Reavey. New York, 1959, p. 50.
68 Ср. упоминание ’’Охранной грамоты” в пастернаковском выступлении в февра­
ле 1936 года: ”У меня есть книга, которая называется ’’Охранная грамота”. Она вышла
только в одном издании и поэтому она мало известна читателям”. - Christopher Barnes.
“The Original Text of О skromnosti i smelosti”, Slavica Hierosolymitana, vol. IV (1979), p. 300.
69 Определение, данное О.М.Бриком поэтическому методу раннего Пастернака.
См.: В.В.Тренин, Н.И.Харджиев. ”0 Борисе Пастернаке” (1932), Boris Pasternak. Essays.
Ed. by N.À.Nilsson. Stockholm, 1976, p. 19.

330

УКАЗАТЕЛЬ
Абеляр П. 240
Авербах Л.Л. 130-131,218,309
Агранов Я.С. 306
Агурский М. 51
Адамович Г.В. 118-119,163,282
Азадовский КМ. 53
Аксенов ИА. 23, 285
Алексеев Г.В. 19, 292
Алексеева-Месхиева В.В. 13
Андерсен Г.-Х. 245
Андреев В.Л. 20-21
Анисимов Ю.П. 271,275,280
Анненский И.Ф. 243
Антокольский П.Г. 302
Арбатов 3 J0. 18
Арватов Б.И. 71
Аренский К. 124
Асеев НЯ. 22-24, 29, 37, 39, 41-43, 46,
62, 64-65, 68-69, 71, 79, 81-84, 88,
90-91, 95, 97,102,119-121,172,177—
183, 187-188, 204, 224, 251, 255, 264,
278, 280, 284-286, 289-290, 295, 296,
301,320-321,324
Асеева КМ. 188
Асмус В.Ф. 185
Ахматова А.А. 7-8,46,69, 87, 89,99,103,
113, 115-120, 151, 158, 160, 168, 179,
200,201, 217, 221,285,293,329
Ашукин Н.С. 16

Бабель И.Э. 48
Бабенчиков М.В. 272
Багрицкий Э.Г. 133
Байрон Дж. Г. 256,258
Балашов Н.И. 193
Балтрушайтис ЮК. 39, 286
Бальзак О. 61,160,162,174
Бальмонт КД. 37,39,90,110
Бальц В.А. 162
Баратынский Е.А. 179, 285,288
Барсов В. 36
Бахрах А.В. 20
Бахтин ММ. 74,134,135
Бедный Д. 35

Безыменский А.И. 139, 211
Белая ГА. 43
Беллини Дж. 262
Белый А. 18, 20, 37, 39, 51,111,189,197,
209, 212, 215, 220, 227-228, 237, 258,
303
Бем А.Л. 300
Бенуа А.Н. 272
Берберова НЯ. 20,69,280,283,302
Бергельсон Д.Р. 19
БерезаркИ.Б. 298
Берковский Н.Я. 201
Бернулли И. 233
Бертенсон С.Л. 124
Беспалов ИМ. 129,133
Бетховен Л. 211, 243
Блок А.А. 32, 37, 39, 90, 160, 181, 212,
220, 240,275,301-302,308
Бобров Семен Сергеевич 51
Бобров Сергей Петрович 22-23, 45, 5960, 92, 95-96, 187, 267, 270, 278, 285,
288,301,302
Богатырев К.П. 193
Богословская-Боброва М.П. 174
Божидар (Гордеев Б.П.) 201
БольдтФ. (Boldt F.) 17,28,54
Большаков КА. 275,291-293,298
Боцяновский В.Ф. 151
Бочаров С.Г. 170
Брик ЛЛО. 13, 19, 22, 37, 79, 143, 250,
285,291,293,306-307,320
БрикОМ. 39,41-42,47,71-78,81-83,
120, 126, 131, 133, 136, 188, 273, 296,
305,307,322,330
Брики 239,290,293,306
Брюсов В.Я. 12,14-18, 25, 31,34-39,58,
60, 75, 77, 86, 90, 107, 110, 120, 137,
179,181,205,289,294,296
Бубнов А.С. 57
Буданцев С.Ф. 24-25,292,321-322
Булгаков МА. 51,115,123,126-127,129,
161,218,227,299,323
Булгаков СЯ. 229
Булгарин Ф.В. 258

331

Бунин ИЛ. 89
Бурлюк ДД. 89-90,173, 239, 260
БурлюкНД. 90
Бухарин Н.И. 52,65,68,124
БэлзаИ.С. 126
Бялик Х.-Н. 208,261
В. К. 89
В-ая см. Высоцкая И.Д.
Ватинов КЛ. 90
Вагнер Р. 211,236-237
Ван-Гог В. 221
Ван-Дейк А. 249
Васнецов А АС. 272
Васнецов ВАС. 272
Вассерман Б.С. 11
Введенский А.И. 45
Ведекинд Ф. 239
Вейдле В.В. 197
Венгерова ЭЛ. 20
Вернадский В.И. 221
Веронезе П. 277
Веселовский АЛ. 227
Веселый А. 133
Вильям-Вильмонт Н Л. 15, 20, 22,181
Винокур Г.О. 13,107,285,306
Волин БАС. 35,125-126
Волошин М.А. 48
Вольф X. 111,235-236
Воронов С. 124
Воронский АЛ. 24, 39, 42,54,57,65-67,
69,71,125-126,218,325
ВсгавскийГЛ. 58,83
Высоцкая И.Д. (В-ая) 55, 98-99, 108,
112, 186, 191,233-234,238-242,246248,251,255,280,302
Высоцкий В. 239
Высоцкий ДЗ. 239
Вышеславцев Б.П. 238
Вяземский ПА. 328

Г-в см. Горбунков М.П.
Гавронские 238
Гавронский Д.О. 238
Газер И. 85
Гаспаров БАС. 161,278
ГеНЛ. 199
Гегель Г.-В.-Ф. 220,233
Гейне Г. 179,226
Гельдерлин Ф. 320
Гете И.В. 108,109,307

332

ГизетгиАА. 130
Гинзбург САС. 111
Гладков А.К. 230,246,285,306
Гладков Ф.В. 57,65-66
Глинка ГА. 123
ГлиэрРАС. 210
Голодный М. 133
Гольдшмидт В.Р. 298, 301
Гомер 147
Гончарова Н.С. 102
Горбачев Г.Е. 71
Горбов ДА. 54
Горбунков М.П. 209, 232, 236, 238, 250,
315
Гордон Г. 237-238
Горлов Н.П. 300
Горнфельд А.Г. 107
Городецкий САС. 13,146-147
Горький М. 20, 28-30, 39, 52, 57,59-60,
65-67, 69, 83, 87-89, 126, 128-130,
176,293,320,330
Гржебин З.И. 19-20
Грибоедов А.С. 179
Гримм, братья 236
Гринберг З.Г. 22,23
Гроссман Л.П. 39, 275
Груздев ИА. 14,88
Грушка А А. 300
Гумилев Н.С. 178-179, 181-182, 202,
257,289,296
Гумилевский Л.И. 292
ГурляндА. 238
Гуро Е.Г. 90
ГуршновМ. 18,27,45,164,318
Гуссерль Э. 238
Гюго В. 15,286
Данте Алигьери 26, 253
Дантес Ж.-Ш. 308
Дарвин Ч. 274
Дементьев А.Г. 129
Державин Г.Р. 179
Динершгейн Е.А. 13, 23-24, 37, 39
ДобинЕ.С. 134
Достоевский Ф.М. 107, 207
Дроздов ААС. 19
ДубнерП. 131
ДукорИ. 313,318
ДурылинСЛ. 228-229
Евреинов НЛ. 208-209
Егоров И. 136

Елизавета Венгерская 186» 237
Ермилов В.В. 66,69
Ерофеев В. 293
Есенин СА. 67, 80, 90, 99, 176, 289, 296,
298,300-301,310,312
Ефимова А. 116-117

Жирмунский В.М. 118
Жуковский В.А. 179

3 ай дм ан А.Д. 103
Зайцев Б.К. 20-21,62
Зайцев П.Н. 62,113-115,119-120
Залшупина Н.А. 19
Замятин Е.И. 16, 30, 35, 77, 123-125,
127-130, 133-134, 137, 139, 168-169,
184,218,228,230
Зданевич И.М. 187
Зелинский К.Л. 312
Зильберштейн И.С. 272
Золотницкий Д.И. 113
Зощенко М.М. 48,103,107
Иванов Веев. Вяч. 16, 24,48
Иванов Вяч. Веев. 11, 110, 134, 271, 329
Иванов Вяч. Ив. 39, 110, 189, 264, 286,
287
Иванов И.И. 227
Иванов-Разумник 130, 257
Игнатьев И.В. 271
Ильина (Буданцева) В.В. 169
Ильф И. 265
Иоффе А.А. 314

Каверин В.А. 48,127
Каган М. 238
Казни В.В. 24
КальмД. 50,324
Калькрейт В. (Kalckreuth, Wolf von) 193
Каменский В.В. 29, 90, 296
Каннак Е. 19
КантИ. 111,220
Каплун С.Г. 28
Каратыгин В.Г. 206, 208-209
Карл Эдуард Стюарт 311
Карпаччио В. 262
Карсавин Л.П. 176
Касаткин Н.А. 272,313
Кассиль Л.А. 155
Катанян В А. 23,40,64,67,69,78,81-82,
84-85, 87-88, 113, 124, 155-156, 290,
295

Керенский А.Ф. 20
Керженцев П.М. 66,131
Киплинг Р. 179
Кирсанов С.И. 120,172
КиршонВ.М. 133
Клейст Г. 60
Клюев НА. 312
Ковалевский В.В. 28
Ковалевский М. 231
Коваленко С.А. 71,132,188
Ковал1в П. 187
Ковский В.Е. 71
Коген Г. 7, 111-112, 184, 191, 207-208,
220, 232, 236, 238-239, 244, 248-250,
307
КойгенД.М. 238
Кольцов М.Е. 310-311
Комиссаржевская В.Ф. 39, 212, 239
Кон И. 231
Кондиви А. 264
Конрад Дж. 168
Корабельников Г. 133
Коральник А. 238
КорбьерТ. 90
Коряков М.М. 50, 229
Красильников В. 225-226
Кривополенова МД. 113-115,313
Крупская Н.К. 125
Крусман В. 256
Крученых А. 29, 44-47, 50, 53, 81, 90,
173, 203, 207, 242, 262, 267, 283, 298
Крымов В.П. 323-324,326
Крючков П.П. 330
Кубицкий А.В. 231
Кузмин МА. 170,181
Кузнецов Е.М. 115
Кукрыниксы 258
Купер Э.А. 210
Курс А А. 129
Кутепов А.П. 273
Кутепов Н.И. 272-273
Кушнер БА. 59,172,195
Л-ц см. Ланц Г.Э.
Лавров А.В. 193,201,220
Ладыженский ЛА. 325
Лансере Е.Е. 272
ЛанцГЭ. 238
Лафорг Ж. 90
Лебедев-Полянский П.И. 126
Левидов MJ0. 68

333

Левин Ю.И. 55,78
Лежнев А.З. 62-64, 79-81,105,108,122,
171,173,199,235
Лежнев И.Г. 51-52
Лейбниц Г.В. 233,235
Лейтнеккер Е. 229
Лекомцева М.И. 198
ЛелевичГ. 71,117,126
ЛемохК.В. 159
Ленау Н. 285
Ленин В.И. 28-29, 33, 40, 77, 126, 168—
169, 180, 230, 277,279
Леонтьев Б. 115
Лермонтов М.Ю. 100, 317
Лернер Н.О. 151,257
Либединский Ю.Н. 309
Либкнехт К. 28
Лившиц Б.К. 90
Линней К. 182, 202
Липскеров К.А. 298
Лобачевский Н.И. 77
Локк Дж. 233
Локс К.Г. 7, 27, 93,98,164,174-175, 232,
262-263,280,300
Ломоносов М.В. 179,189,235,266,312
Ломоносова 116
Лотман КШ. 11,51,85,151
Луговской В.А. 133
Лукреций 66,263,300
Луначарский А.В. 35, 37, 64-65, 71, 125,
199,258,283
Лундберг Е.Г. 61
Лурье А.С. 18
Львов А.С. 187
Людовик XVI 311
М.С. 290
М-ва [ Мамонова (Синякова)] З.М. 289
Максимова В.А. 28
Максимовский В.Н. 125
Малахове. 124
Мандельштам О.Э. 16-17, 19, 26, 30, 37,
40-41, 46, 48, 50, 69, 92-93, 105, 107,
109, 115, 138-139, 150-151, 160, 181,
201-202, 205-206, 209, 215, 232, 267268, 283-284, 290, 299-300, 307-308,
325, 328-329
Мандельштам Ю.В. 118
Мандрыкина ЛА. 117
Маринетти Ф.Т. 225,322
Марков В.Ф. 44, 270, 275, 292

334

Маркс К. 122
Масленникова З.А. 23, 52, 56, 192, 196,
285,302
МахЭ. 108,235
Машковцев Н.Г. 275
Маяковский В.В.
Баня -66,126, 131
Великолепные нелепости - 304
Владимир Ильич Ленин - 40
Владимир Маяковский (Трагедия) - 70,
179,217,279,282
Во весь голос - 215, 217, 271
Война и мир - 103, 221,257,286,294
Гимн ученому - 274
Голосуем за непрерывку - 131-132
Даешь материальную базу! - 289-290
Домой! - 161
Застрельщики - 132
Иван Иванович Гонорарчиков - 69
Как поживаете? - 207
Клоп - 211
Ко всему - 270
Мрак - 211
Наш марш - 270
Несколько слов о моей жене - 70
Несколько слов о моей маме - 70
Несколько слов обо мне самом - 70,
207,264
Облако в штанах - 66, 232, 241-242,
259-260, 272,286, 310
Письмо писателя Владимира Владими­
ровича Маяковского к писателю
Алексею Максимовичу Горькому 88
Послушайте! - 268
Про это - 107, 232, 281, 317, 319
Сказка о дезертире... - 65
Стихи о советском паспорте - 306, 310
150 000 000 - 13,67,139,217, 283
Тамара и Демон - 40
Флейта-позвоночник - 20, 253, 270,306
Хвои - 290
Хорошо! Октябрьская поэма - 77, 81,
86,121
Человек - 18, 103, 107, 167,176,182,
189, 261, 267, 283, 302-304, 319
Юбилейное - 101, 317
Я-70
Я и Наполеон - 70
Я сам - 22-23,138,173, 281-282, 293
Медведев П.Н. 74,106,134-142,147,150,

152, 154-155, 158,171-172,177, 216217,229,299,316
Мейерхольд В.Э. 49, 85-87, 89,113,119120, 239,282,299,323
Мейерхольды 115-116
Менделеев Д.И. 113
Меньшутин АН. 48
Мечев о. А. 229
Мешков Ю.А. 65
Микельанджело Буонаротти 183, 251,261,
264-265
Микушевич В. 109
Миллер-Будницкая P.O. 329
Мильман М.В. 149
Милявский Б.Л. 126
Минский НА!. 20
МинцЗТ. 264
Минченков ЯД. 272
Мирандола, Пико делла 265
Москвина. 115
Моцарт ВА. 197
Муратов П.П. 20
Муратова Е.В. 283
Мясоедов С. 90
Набоков В.В. 118
Наполеон 70,146-148
НаторпП. 185,220
Нейгауз Г.Г. 149
Нейгауз ЗЯ. 324
Некрасов НА. 90,179
Неменова-Лунц М.С. 210
Немирович-Данченко В .И. 124
НизенЕ.Г. 90
Никитин НЯ. 126-127
Николай II 33,273,279,312
Никулин Д.И. 121
Никулин Л.В. 298, 330
Ницше Ф. 86,146,158-159,215

ОбрадовичСА. 74-78,149
Озаровская О.Э. 113-115,313
Озеров ЛА. 19
Олейников Н.М. 45
ОлешаЮК. 318
Ольденбург С.Ф. 124
Ольминский М.С. 131
Ольховый Б. 128
Орджоникидзе ГК. 323
Орлов В.Н. 275
Оружейников Н. 329

Островский А.Г. 262
ОцупНА. 19-20,80,181

Павел, ап. 269
Павел I 258
ПавлиноваМ. 264
Павлович НА. 25
ПарнокС-Я. 16,62,197
Паскаль Б. 111
Пастернак Александр Леонидович 165,
210
Пастернак Борис Леонидович
Август - 105, 202
Автобиографический очерк (Люди и
положения, 1956) - 17, 27,60, 80, 84,
92, 99, 100, 104-105, 120, 122, 128,
140,197-200, 206, 209, 211-214, 216,
229,234,236,245,248,309,314
Автобиография (1922) - 18,27
Анне Ахматовой - 91, 113, 115, 116119,151,160,181,221
Апеллесова черта - 225, 227
Асееву (Надпись на книге Сестра моя
жизнь) - 119
Баллада (’’Бывает, курьером на бор­
зом...”) - 80,102-107,166
Бальзак - 151,160
Безлюбье - 27
Белые стихи - 160
Близнец в тучах (сборник) -13,18,60,
80,92-97,99,197, 205, 225, 301
Близнец на корме - 99
Близнецы - 99
Брюсову - 34-39, 96,120,181
’’Будущее! Облака встрепанный
бок...” - 287
”Быть знаменитым некрасиво...” - 9
Вассерманова реакция - 45,50,72,189,
222,244,255,280, 292,299
Венеция - 93, 96, 197, 225, 251, 254255,257,266,268
’Ъесеннею порою льда...” - 325-326
’’Весенний день тридцатого апреля...” 325
Взамен предисловия [ о Крученых) 44-47,50,81
Воздушные пути - 22, 28-30, 39, 79,
203-204,226
Возможность - 101-102, ПО, 151,250
Вокзал - 108, 225
Волны- 213, 260, 287,330

335

’’Встав из грохочущего ромба...” - 203
Второе рождение (сборник) - 108,110,
219,260,291,299-300, 324
Высокая болезнь - 29-34, 38-39,4850, 77, 97-98,101,145,151-152,157,
159,169,171,230, 266-267, 277
Гамлет - 88
Город (Эпические мотивы) - 225
Две книги (сборник, 1927,1930) - 81,
92,142,171
Двор - 101-102, 202, 226, 250, 267
905 год (книга) - 74,92,141,171,176,
321
905 год (поэма) - 78-79, 83,106,160,
217,223
Десятилетье Пресни - 151
Детство Люверс - 12, 16, 18, 25, 5961,79,174-175,197,242
Доктор Живаго - 25-26, 41, 88, 128,
154, 162, 171, 185-186, 229, 238, 299
Драматические отрывки - 27, 222
Другу - 156,326-328
Дурной сон - 101, 250
Душа - 167
Заметки к переводам шекспировских
трагедий - 105,198, 216
Зима - 99
л
Зимнее небо - 268
Зимняя ночь (”Не поправить дня усиль­
ями светилен...”) - 97-100, 241
Импровизация - 181
История одной контроктавы - 104,174
К Октябрьской годовщине - 73-78, 81
’Как бронзовой золой жаровень...” - 97
’Когда за лиры лабиринт...” - 96-97,
252
’Когда смертельный треск сосны скри­
пучей...” - 55,241,301
Крученых - 44-46,50, 81
Ландыши - 73, 74, 76
Ледоход - 267
Лейтенант Шмидт - 55-56, 78-79, 83,
94,149,176,269
Лето (’’Ирпень - это память о людях и
лете...”) - 320
Лирический простор - 96, 225,244
Любка - 73, 74, 76
Марбург - 56, 93, 106-112, 191, 214,
235-236, 239-240, 248, 251, 274,
302, 307
Марине Цветаевой (”Ты вправе, вывер­

336

нув карман...”) - 57, 113, 116, 117,
119,143,151,217,275,303
Маяковскому (Надпись на книге Сест­
ра моя жизнь) -36,40,114,115,119122,260, 284
’Мгновенный снег, когда булыжник
узрен...” [акростих Марине Цветае­
вой, 1929] - 57, 113, 116, 119,232,
303,330
Мейерхольдам - 91, 113,115-117,119
Мельницы - 269
Метель - 226
”Мне по душе строптивый норов...” 119
Начальная пора (цикл) - 91,93,95,98
Несколько положений - 12, 17,45,59,
60,122,175,196,263,323
”0, знал бы я, что так бывает...” - 299,
324
[ О классиках) - 49-50,53,86, 304
[ О постановлении ЦК РКП о литерату­
ре) - 7, 47-53, 72, 81-82, 121, 263,
305,321,330
О скромности и смелости - 26,52,184,
330
Определение поэзии - 17, 267
Определение творчества - 267
’’Опять Шопен не ищет выгод...” - 325
[Ответ на анкету Наши Современни­
ки] - 81-84
Отплытье - 18, 38
Охранная грамота - 8-11, 18, 23, 3033, 37, 39, 41, 44-49, 53, 55, 56, 60,
66-67, 70, 72-73, 77, 79-82, 84, 8687, 91-93, 96-100, 102, 104-109,
111-112, 119, 122-123, 135, 137,
139-140, 143, 145, 150, 153-156,
159, 162-163, 167, 169, 170, 171330
Памяти Рейснер - 102, 205
1 мая - 29
Пиры - 97, 102
Письма из Тулы - 12,16,153
Поверх барьеров (сборник, 1916) - 13,
18, 78, 91-92, 94, 100, 106, 181, 196,
285,301
Поверх барьеров (сборник, 1929) - 39,
74, 78, 91-113, 115, 120, 142, 144,
146,160,167,181,233,235,241
Поверх барьеров (сборник, 1931) -39,
78,116,317-318

Поверх барьеров (цикл, 1929-1931) 91,100,102,108,110,250
Повесть - 27, 77, 98, 116, 136, 143,
145-146, 148, 153, 155-157, 159160, 163,169, 171,177,207,232,234,
299,323
Посвященье (акростих Марине Цветае­
вой, 1926| - 55-57,72,116,269,330
Послесловье - 13
’’Поэзия, я буду клясться...” - 226
Приближенье грозы - 73, 74,76
Про эти стихи - 8
Пространство - 73, 74, 76, 201
Раскованный голос - 167
Рассказы (сборник, 1925) - 62, 168,
174-175
Реквием. (Переводы из Рильке) - 73,
192-194
Ремесло - 299
Рецензия на сб. Простое как мычание
Маяковского - 280
Рецензия на сб. Оксана Асеева - 285
Спекторский - 8-10, 29,39,40,51,75,
86, 98, 100, 109, 117, 128, 134-171,
177, 206, 208-209, 215-216, 221,
224-226, 237, 239, 247, 254-255,
266, 269, 279, 283, 299, 308, 315,
323,326
’’Рослый стрелок, осторожный охот­
ник...” - 55-56, 241
’Тояль дрожащий пену с губ обли­
жет...” - 307
”Сегодня с первым светом встанут...”95,99,101,145,225
Сердца и спутники - 99
Сестра моя жизнь (сборник) - 9, 1213, 15-16, 18, 20, 24, 30, 36-38,40,
78-79, 92,94,100,119,136,168,196,
228, 285-286, 294-296, 299, 307,
310,317,320
’’Сестра моя - жизнь и сегодня в раз­
ливе...” - 201
Сирень - 73-74, 76
Смерть поэта - 82,193, 271-272, 317320,326-327
’’Столетье с лишним - не вчера...” 263,291,324-325
’’Так начинают. Года в два...” - 200,210
Тема и варьяции (цикл) - 24-25, 38,
101
Темы и варьяции (сборник) - 12-13,

18-20, 24,38,40,58,286
Три главы из повести - 27, 148, 157,
167
Черный бокал - 45, 48, 63, 105, 198199, 211, 225, 235, 240, 248, 263, 271,
274,287,293,296,298,323
Шекспир - 297
”Я вишу на пере у творца...” - 286
”Я понял: все живо...” - 119
”Я рос. Меня, как Ганимеда...” - 96
Gleisdreieck - 19
Пастернак Евгений Борисович 11, 53,104,
174,328
Пастернак Елена Владимировна 11, 15,
17-18, 34-36, 53, 75, 93,146,160,174,
192, 205, 226-227, 238, 289, 301
Пастернак Жозефина Леонидовна 11, 17,
239
Пастернак Леонид Осипович 17, 83, 199,
208, 213, 227, 239, 243, 249, 252, 261,
264,272,273,296
Пастернак-Слэйтер Лидия Леонидовна 11,
17,239
Перцов В.О. 41,133, 172,186,305
Петников Г.Н. 90
Петр! 170,258,263,311,324-325
Петров Е. 265
Петров-Водкин К.С. 330
Петровский Д.В. 41,62
Петрункевич АЛ!. 124
Печковский А.П. 228-229
Пильняк БА. 13, 16, 24, 35, 47-48, 54,
57, 68,90,123-134,137,156,167-169,
218, 228, 230, 292, 306, 326-327, 329
Пинес Б. 238
Пинкус Б. 196
Платон 122,187,199,220,314,320
Платонов А.П. 123
Платонов С.Ф. 124
Плотин 238
По Э.А. 286
Подобедова О.И. 272
Познер В.С. 128, 283
Полетаев Н.Г. 133
Полонский В.П. 21-23,25,27,42-43,51,
56-74, 79, 81-84, 116, 123, 194, 205,
226, 258-259, 261, 275, 286, 298, 300,
327
Полякова 3. 132
Полякова С.В. 62
ПонселеЖ.В. 238

337

Поплавский Ю.И. 243
Поступальский И.С. 93,143-144,153
Пришвин М.М. 83
Пруст М. 168
Пугачев Е.И. 294
Пуни И.А. 20, 260
Пушкин А.С. 12, 18, 38, 49-50, 86, 101,
109-110, 136, 143, 146-149, 151, 155,
166-167, 169-170, 179, 189, 209, 215,
235, 250, 258, 260, 263, 269, 275, 277,
279-280, 282-283, 285, 291, 294, 303304,308,317,324-325,328

Равдин БА. 11
Радецки Й. 254
Райт-Ковалева Р.Я. 264
Распутин Г. 312
РатгаузГ.И. 193
Ребиков В.И. 211
Резников Д.Г. 147,168
Рембо А. 90
Рембрандт 121
Репин И.Е. 199,272
РёскинДж. 256
Реформатская Н.В. 65,162
Рильке Р.М. 7, 53, 73, 81, 94, 104, 149,
176-177,183-184,186,189-190,192194, 197-198, 200-201, 206, 208-209,
214, 216, 228, 247, 270, 275, 304, 330
Римский-Корсаков НА. 279
Родионов Н.С. 200,213
Родов СА. 126, 309
Розанов В.В. 246
Розанова М.В. 11
Ройзман МД. 298
РоллинаМ. 90
Ронен 0.11
РостовА. 124
Рубенс П. 249
Рукавишников К.В. 273
Руссо Ж.Ж. 327
С. Г. 171
С-вы [ Синяковы], сестры 284
Сабанеев Л.Л. 222-223
Сабатье П. 228
Сабашникова М.В. 18,59
Савельев М.А. 129
Савин А.Н. 66, 143, 223-224, 227, 235236
СавиньиФ. 236

338

Савич О.Г. 38
Савонарола Дж. 211, 264-266
Садовской БА. 280
Сазонова (Слонимская) Ю.Л. 125
Сакс Г. 236
Самарин Дмитрий Федорович (18321901) 229
Самарин Дмитрий Федорович (1891-?)
169,185, 229, 230, 232-233, 238, 280
Самарин Ю.Ф. 229
Самков В А. 272
Самсонов Н.В. 231
Сафо 99
Саянов В.М. 173,184,193,220,297
Свентицкий В А. 229
Светлов МА. 133
Свифт Дж. 215-216,291,313
Святополк-Мирский Д.П. 79,168,176,303
Северянин И. 107,162,260,289-291
Сегал Д.М. 17,28,54,101
Сеземан В.Э. 238
Селивановский А.П. 156, 325
Селищев А.М. 107,313
Сельвинский И.Л. 64, 80,90,180, 277, 289
Селюцкий Н. 69, 328
Семенов Я. 197
Сен-Жюст Л. 222
Серебрякова Г.И. 74,148
Серов ВА. 272,313
Силлов В.А. 195
СимпличчьоД. 174,227
Синявский АД. 11,19,48,153
Ситник КА. 272
Скворцов-Степанов И.И. 64-65, 71
Скрябин АЛ. 7, 39, 106, 184, 187, 192,
194, 197, 201, 205-216, 221-223, 228,
234,236-237,254,272
Смирнов И.П. 95,169,226
Смирнов Н.П. 54,65,327
Соллогуб Н.Б. 21
Соловьев С.М. 229
Сосинский В.Б. 287
Спасский СД. 176,184,219,226,298,302
Сталин И.В. 52,69,129,168,328
Станевич В.О. 51
Степанов Н.Л. 81
СтепунФА. 111
Стерн Л. 203
Стороженко Н.И. 227
Стратонов В.В. 231
Страхов НЛ. 104

Струве Г.П. 8, 16, 25, 53, 176, 191, 204,
238
Струве НА. 53,229
Сувчинский П.П. 176
Суинберн А.Ч. 302
Сумароков А.П. 179,189
Суперфин Г.Г. 11, 14, 134-135, 154,229,
299
Суриков В.И. 272
СурмаЮА. 281
Сутырин В А. 139
Сырцов 310

ФильдДж. 197
Флейшман Л.С. 9, 12,17, 27,45,105,120,
122, 128, 176, 198, 208, 211, 215, 278
Фондаминские 238
Форш ОД. 48
Фохт Б .А. 237-238
Франциск Ассизский 228-229
ФребельФ. 321
Фрейденберг О.М. 189
Фроловская Т. 102,110
Фроман МА. 8
ФудельС-И. 229

Тарановский К.Ф. 308,319
Тарасенков АJC 185,329
Тарловский МА. 38
Терентьев И.Г. 29,44,173
ТесковаА. 164,177
Тименчик РД. 11,13-14,201,292
Тинторетто Я. 260-262,265,268,277,323
Тихонов Н.С. 81,289
Тициан 277
Тоддес Е.А. 11,30,136
Толстой А.Н. 19, 48-49, 323-324, 326,
328
Толстой ИЛ. 243
Толстой Л.Н. 104-106,148,151,169,199200, 213, 227, 230, 243, 258, 262, 314
Томашевский Н.Б. 93
Тредьяковский В.К. 189
Тренин В.В. 44-45, 87, 93, 211, 221, 224,
330
Третьяков С.М. 29, 79, 121-122,133,172,
180-181, 187, 195, 199-200, 217, 258,
261-262,305,314
ТрифоновНА. 35
Троцкий ЛД. 14-15,31,70,137,300
Туфанов А.В. 45
Тынянов Ю.Н. 30,127,136,139,156,204,
281
Тютчев Ф.И. 80-81,111,162,179,267

Харджиев Н.И. 87, 93, 221, 224, 328, 330
Хармс Д.И. 45
Херасков М.М. 179
Хлебников В.В. 19,81,90,197,215,284285,288-292,328
Ходасевич В.Ф. 20, 25, 28, 39, 128, 232,
253,280-284,302
Холшевников В.Е. 40

Успенский Б.А. 51
Устрялов Н.В. 51
Фальконе Э.М. 258
Фарино Е. 117,317
Февральский А.В. 37
Федин К А. 127
Федотов Г.П. 152
Федотова Е.Н. 152
Филиппов БА. 8,16,191,238

Цветаева А.И. 170
Цветаева М.И. 10, 12, 13, 17, 20, 25, 3637, 40, 53-57, 61-62, 72, 79-81, 8384, 94-95, 102-103, 108, НО, 113,
116-119, 144, 148-149, 151-152, 161,
164-170, 176-177, 189-190, 193-194,
201, 217, 232, 263, 266, 269, 275-276,
281, 283, 288-289, 302-303, 316-317,
324,327-328,330
Цезарь 286,311
Цетлин М.О. (Амари) 18,189, 302, 303
Цетлины (М.О.иМ.С.) 61,167,238
Цетлин О.С. 239

Чаадаев П.Я. 26
Черный А.М. 90
Черняк Я.З. 42-43,72-74,93
Чехов А.П. 90
Чудаков А.П. 11,30,136
Чудакова М.О. 11, 18, 22, 29-30, 107,
115,136
Чужак Н.Ф. 40-43, 47, 68, 82-83, 121,
133,184,243-244,305
Чуковская ЛК. 8, 103, 118, 158, 168,
200,285
Чуковский К.И. 87,136,215,293
ШагинянМ.С. 95-96,197
ШаршунС.И. 314
Швейцер В А. 54,283

339

Шевцова Л JC. 82
Шекспир В. 105,198,216,246,260,297
ШемшуринАА. 260
Шершеневич В.Г. 72, 95, 197, 225, 275,
281,312,320,322
Шестаков В.П. 120
Шестов Л.И. 293
Шешуков С.И. 129
Шкловский В.Б. 19-20,23-24,41,68,88,
123-124,135-136,154,258
Шлейермахер Ф. 227
ШлецерБ.Ф. 210
Шмидт П.П. 78
Шнейдер А.К. 113
Шолохов М.А. 127
Шопен Ф. 104-105,192,197-198,325
Шор Е.Д. 238
Шостакович ДД. 313
ШпетГ.Г. 229,231,235,239
Штейнберг А.З. 111
ШтихАЛ. 93,98,236,239,249

Эвклид 77,238,240
Эйзенштейн С.М. 85,121,271,329
Эйхенбаум Б .М. 136
Эмпедокл 320
Энгель ЮД. 209-210
Эренбург И.Г. 13, 20, 126, 235, 298, 302
Эрлих В.И. 325,326
Эттингер ПД. 249,273
Эфрон А.С. 165,168,283
Эфрос А.М. 69

Юлий II 183,264
ЮркунЮ.И. 169-170,263,292,294
Яворский Б.Л. 209
Ягода Г.Г. 129
Языков Н.М. 288
Якобсон АА. 55,319-320
Якобсон P.O. 101,106,174, 207, 233, 242,
261,275,290, 306
Яковлева ТА. 306
Яшвили П. 192,329
Ященко А.С. 22-23

Щеголев П.Е. 33
*

Alker E. 202
Aucouturier M. 8-9, 163, 190-191, 195,
225,255-256,265,305
Barnes C. 26, 46, 184, 192, 208, 285-286,
330
Barooshian V.D. 121
BaumgarthC. 215,270-271,322
Brown C. 328
Brown E. 123
Bristol E. 300
Bush D. 256
Chôma V. 121
Davie D. 136
Dem an A. 77
Döring J.R. 67, 169, 213, 244, 296
DrozdaM. 121
Eimermacher K. 48
Eng J. van der 110
Faesi R. 73
Fitzpatricks. 125
Forssman E. 256
Freeborn R. 328
Gifford H. 156,228,301,326,328
Grabar A. 259
GrygarM. 110,221

340

*

*

Hay word M. 123
HralaM. 121
Hughes O. 11, 12, 16, 29, 32-33, 93, 108,
144,164
Hughes R. 11,12,16,280,283
Ingold F. 243
Jangfeldt B. 59,296,307
Karlinsky S. 54,164
Labedz L. 123
LamplH. 130
Levin E. 329-330
McCarthyM. 255
Mc Lean H. 66
Maguire RA. 39,66
MallacG.de 237,239
MalmstadJÆ. 170,280
MartelliM. 265
Miller-Gulland R.R. 328
MuchnikH. 173
Muraro M. 259
Nilsson NÄ. 78,93,
226-227,243,296,307,330
Ni vat G. 21,209
Nowikowa I. 54
Pascal P. 229

Pomorska K. 81
Porpbina G. 66
Proffer E. 126,129
ProyartJ.de 120,239
Rammelmeyer A. 238
ReaveyG. 329-330
Schnitzer J. 256
Schoen D. 319

Simonsfeld H. 253
Seuffert T. von 256
Stahl A. 270
Stahlberger L. 261,271
Terras V. 300
Ward Ch. A. 328
Wytrzens G. 17,54
Ziegler R. 262

341

Russian Literature in the 20th Century
Andrej Belyj
Cetyre simfonii
(Die vier Symphonien)
Nachdruck der Ausgaben Moskva 1917,
1905 und 1908 mit einer Einleitung von
Dmitrij Tschizewskij
(Slavische Propyläen 39)
Zus. 720 S. Ln. DM 78,Erzählungen
Gesammelt und mit einer Einleitung
versehen
von Ronald E. Peterson (Slavische
Propyläen 141)
90 S. kart. DM 19,80

Kre$6enyj kitaec
(Der getaufte Chinese)
Nachdruck der Ausgabe Moskva 1927
mit einer Einleitung von Anton Honig
und Dmitrij Tschizewskij
(Slavische Propyläen 23)
Zus. 243 S. kart. DM 36,Maski
(Masken)
Nachdruck der Ausgabe Moskva 1932
(Slavische Propyläen 46)
Zus. 452 S. mit zahlreichen Illustrationen,
Ln. DM 68,Moskva I + II
„Moskovskij cudak“ und „Moskva pod
udarom“ (Moskau I + II)
Nachdruck der Ausgabe Moskva 1926
(Slavische Propyläen 45)
Zus. 500 S. Ln. DM 68,Serebrjanyj golub’
(Die silberne Taube)
Nachdruck der Ausgabe Berlin 1922 mit
einer Einleitung von Anton Honig
(SlavischePropyläen 38)
Zus. 543 S. Ln. DM 60,N. L. Brodskij u. a., Hrsg.
Literaturnye manifest^.
Ot simvolizma k Oktjabrju
(Literarische Manifeste. Vom Symbo­
lismus zur Oktoberrevolution)
Nachdruck der 2. Auflage Moskva 1929
mit einem Vorwort von Karl
Eimermacher
(Slavische Propyläen 64)
308 S. Ln. DM 58,-

V. Ja. Brjusov
Ognennyj angel
(Der feurige Engel)
Nachdruck der revidierten Fassung von
1909 mit einer Einleitung von Brigitte
Flickinger)
(Slavische Propyläen 88)
Zus. 392 S. mit zahlreichen Abb.
Ln. DM 58,-

Moj PuJkin
(Mein Puskin)
Nachdruck der Ausgabe Moskva/
Leningrad 1929
(Slavische Propyläen 89)
Zus. 324 S. Ln. DM 68,Rasskazy i povesti
(Erzählungen)
Nachdruck der Ausgaben „Zemnaja os“,
Noci i dni“ und „Neizdannyj Brjusov“
sowie der
Novellen „Sem’ zemnych soblaznov“,
„Reja Sil’vija“ und „Ohrucenie Da5i“ nach
Zeitschriften mit einer Einleitung von
D. Tschizewskij (Slavische Propyläen 49)
Zus. 721 S. Ln. DM 98,-

Altar’ pobedy
(Der Siegesaltar)
Nachdruck der Bände XII und XIII der
Gesamtausgabe der Werke Brjusovs
Peterburg 1913
(Slavische Propyläen 41)
648 S. Ln. DM 80,Il’ja G. Erenburg
Burnaja zizn’ Lazika RojtJvaneca
(Das stürmische Leben des Lazik
RojtJanec)
Nachdruck der Ausgabe Berlin 1929
(Centrifuga 29)
271 S. kart. DM 36,-

Portrety russkich poetov
(Porträts russischer Dichter)
Nachdruck der Ausgabe Berlin
1922 mit einer Einleitung von Friedrich
Scholz
(Centrifuga 20)
Zus. 176 S. kart. DM 19,80

V. A. Komarovskij
Stichotvorenija i proza
(Poetry and Prose) Compiled for the first
time and with an introduction and notes
by George Ivask and W. H. Tjalsma.
(Centrifuga 46)
Zus. 139 5. kart. DM 19,80
Leonid M. Leonov
Rannie povesti
(Frühe Novellen)
Nachdruck der Ausgaben von 1923 und
1926 mit einer Einleitung und Kommen­
taren von Friedrich Scholz
(Slavische Propyläen 138)
Zus. 329 S. kart. DM 38,Vor
(Der Dieb)
Nachdruck der ersten, von der heutigen
stark abweichenden Fassung nach der
Ausgabe Moskau/Leningrad 1928 mit
einer Einleitung von Friedrich Scholz
(Slavische Propyläen 129)
Zus. 572 S. Ln. DM 78,-

Boris Pil’njak
Masiny i volki
(Maschinen und Wölfe)
Nachdruck der Ausgabe Moskva 1925
(Slavische Propyläen 77)
Zus. 190 S. kart. DM 28,Boris Pil’njak
Tysjada let/Mat’ - madecha
(Tausend Jahre/Mutter - Stiefmutter)
Nachdruck der Bände 3 und 4 der
Gesamtausgabe Moskva 1929
(Slavische Propyläen 78)
Zus. 466 S. Ln. DM 68,A. M. Remizov
Rasskazy I
Neuemnyj buben i dr. (Erzählungen I)
Nachdruck von Bd. 1 der Gesammelten
Werke Peterburg 1910-12
(Slavische Propyläen 82)
Zus. 227 S. kart. DM 38,-

Rasskazy III
Krepost i dr. (Erzählungen III)
Nachdruck von Bd. 3 der Gesammelten
Werke Peterburg 1910-12
(Slavische Propyläen 84)
Zus. 216 S. kart. DM 38,Rasskazy IV
Krestovye sestry i dr. (Erzählungen IV)
Nachdruck von Bd. 5 der Gesammelten
Werke Peterburg 1910-12
(Slavische Propyläen 80)
Zus. 239 S. kart. DM 40,-

Rusal’nye dejstva
(Dramen)
Nachdruck von Bd. 8 der Gesammelten
Werke Peterburg 1910-12
(Slavische Propyläen 86)
Zus. 308 S. kart. DM 58,-

M. Rossijanskij
Utro vnutri
Stichotvorenija i poèmy (Die Dichtungen)
Mit einer Einleitung und bibliographi­
schen Hinweisen hrgs. von Vladimir
Markov
(Slavische Propyläen 101)
188 S. und Frontispiz kart. DM 48,Fedor Sologub
Tvorimaja legenda
(Eine Legende im Werden)
Nachdruck der Bände XVIII-XX der
Gesamtausgabe der Werke Sologubs
Peterburg 1914 mit einer Einleitung von
Johannes Holthusen
(Slavische Propyläen 125)
Zus. 959 S. Ln. DM 98,H. W. Tjalsma, Hrsg.
Vne Rossii
(Outside Russia)
An Anthology of Poetry Written
of Russian Poets in Emigration
(Centrifuga 37)
188 S. kart. DM 28,-

Rasskazy II
Casy i dr. (Erzählungen II)
Nachdruck von Bd. 2 der Gesammelten
Werke Peterburg 1910-12
(Slavische Propyläen 83)
Zus. 216 S. kart. DM 38.-

El

Wilhelm Fink Verlag, München, Nikolaistraße 2

FLEISHMAN