/
Author: Брешко-Брешковский Н.Н.
Tags: роман художественная литература классическая литература
Year: 1924
Text
Н.Н.ѴГЕШ» О БРІ ШКОІСМН .
Мігежен
>>*•*•»*
«ЕЯЙШ? ѴИМСКЯГб О ТМЯ;
ГОМАН1
ГОСУДл:-Г’ЗСШ'ЛЯ
... П’ ' ~СХА
и /{'№&>
I. ПИЛСУДСКІЙ ИЛИ ПОНЯТОВСКІЙ?
Эта звѣздная, тихая майская ночь надъ Варшавой была
-ночью необыкновенныхъ происшествій. Не было-бъ этой но-
чи, не было-бы и нашего романа. И Витольдъ Борщевскій
не получилъ бы на Саксонской площади такого сильнаго уда-
ра по головѣ, что свалился, бѣдняга, не пискнувъ.
Конечно, ударъ по головѣ — пустякъ, но этотъ пустякъ
являетъ собою одно изъ звеньевъ общей цѣпи событій, на-
чавшихъ сплетаться въ запутанный клубокъ именно этой май-
ской ночью.
Витольдъ Борщевскій и Ясь Путекъ возвращались съ
Длугой улицы изъ ресторана, гдѣ они поужинали, какъ слѣ-
дуетъ быть, основательно, съ водкой и пивомъ. Сколько бы-
ло выпито, сами не знали Борщевскій съ ГІутекомъ, не зналъ
даже кельнеръ, подсунувшій имъ грабительскій счетъ. Во
всякомъ случаѣ, когда, оставивъ позади себя Вержбовую ули-
цу, друзья очутились на Саксонской площади, имъ казалось,
что все кругомъ шатается, все — и громада собора съ пятью
куполами, и „Европейская" гостиница, и комендатура, и зда-
ніе генеральнаго штаба, и бронзовый Понятовскій.
Темный куполъ небесъ всегда такой величаво спокой-
ный, глубокій, тоже ходуномъ ходилъ, какъ сводъ гигантскаго
шатра, колеблемаго вихремъ. И звѣзды, вотъ-вотъ готовыя
посыпаться холоднымъ серебрянымъ дождемъ, весело под-
мигивали шедшимъ въ обнимку ночнымъ гулякамъ, которые
вмѣстѣ съ „Европейской* гостиницей, соборомъ и бронзо-
вымъ Понятовскимъ тоже шатались.
— Вертится! — философски изрекалъ Борщевскій.
— Вертится! — повторялъ Путекъ.
— Мы съ тобою два Коперника! — заявилъ весьма рѣ-
шительно Борщевскій.
Путекъ не согласился, но и не опровергъ. Коперникъ?
Онъ, Путекъ, зналъ, что былъ какой-то ученый, что-то выду-
мавшій. За это самое „что-то" ему поставили памятникъ, про-
тивъ котораго Ліевскій открылъ ресторанъ. А можетъ быть
сначала Ліевскій открылъ ресторанъ, а потомъ уже на этой
площади выросъ въ задумчивой позѣ длинноволосый моло-
дой человѣкъ, держащій въ рукѣ какой то скучный и непо-
нятный предметъ.
Путека выгнали изъ второго класса Тарнопольской гим-
4
назіи и, право же, нельзя требовать отъ него какой то ходя-
чей энциклопедіи. Да и зачѣмъ, спрашивается, ему Копер-
никъ, зачѣмъ, когда онъ служитъ въ дефензывѣ — тайной,
полиціи, имѣющей дѣло не съ мертвыми, а съ живыми?
Агентъ дефензывы — звучитъ гордо, а главное, — ко-
ротко и ясно.
Гораздо труднѣе опредѣлить соціальное положеніе Бор-
щевскаго. Онъ складывалъ и разбиралъ печи, малевалъ вы-
вѣски, занимался столярнымъ дѣломъ, поправлялъ электриче-
ство, показывалъ фокусы, ходилъ на рукахъ и обладалъ ис-
кусствомъ, ревниво оберегая секретъ свой, — вставлять въ
узкогорлыя бутылки крохотные домики, деревья, костелы.
Вообще, этотъ богато одаренный молодой человѣкъ былъ не-
равнодушенъ къ бутылкѣ.
И вотъ, шатаясь, дѣлая зигзаги, не желая знать, что
прямая линія есть кратчайшее разстояніе между двумя точ-
ками, братски поддерживая другъ друга, очутились они въ
сотнѣ-другой шаговъ отъ бронзоваго всадника. Царственно
гордый и царственно одинокій, античнымъ, монументальнымъ
силуэтомъ, онъ рисовался на фонѣ звѣздныхъ небесъ. И дру-
гимъ зрителямъ, болѣе тонкимъ, чуткимъ и болѣе трезвымъ
почудился бы чеканный и мѣрный, тяжелый какъ исторія'
шагъ мощнаго коня изъ темной бронзы.
Но Борщевскому, напримѣръ, почудилось другое:
— А знаешь, Ясекъ, это ГІилсудскій сидитъ на конѣ.,.
Ей Богу ПилсудскійІ Что-бъ мнѣ провалиться. . .
— Ну? — какъ то несмѣло и робко усумнился Гіутекъ.
— Я тебѣ говорю! .. .
— А я все таки думаю, Понятовскій. Смотри и ноги босыя
и лицо босое, безъ шапки, а у „дзядека" сапоги со шпорами
и опять же усы, и опять же на головѣ маціювка.
— Врешь, братъ, врешь! Какъ разъ и шпоры, и усы,
й маціювка. .. Нашелъ слѣпого.., Я на пять метровъ подъ
землей вижу.. . Вотъ я какой. ..
— Ты врешь, бродяга! — обидѣлся Патекъ,—нашелъ съ
кѣмъ спорить, кусокъ дряни несчастной! Со мной, кот.орыЖ
самъ въ легіонахъ служилъ и видѣлъ, да, да . .. Вотъ
сейчасъ тебя вижу... Пилсудскаго. /
— Холера! Онъ служилъ въ легіонахъ! Онъ. Бре-
шешь какъ собака! Брешешь, старая обезьяна!
— Я Кѣльцы бралъ...
— Что? Кѣльцы? Взятки бралъ ты отъ безпаспортныхъ
жидовъ, а не Кѣльцы! Ты, галлилеушъ несчастный!
— А ты лобузъ варшавскій! ..
— Кто? Я лобузъ? Я? Да меня вся Варшава знаетъ! Ме-
ня?. .. Мои бутылки въ первыхъ магнатскихъ домахъ. . . Я
лобузъ, слышите?... А въ морду не хочешь?
— Ты самъ сейчасъ достанешь отъ меня по мордѣ.. »
И руки, обнимавшія другъ друга, поднялись угрожающе.
* і
5
Но Борщевскій былъ миролюбивъ. Онъ выпятилъ свои мок-
рыя губы.
— Давай поцѣлуемся!
— Давай!
Споръ, кто сидитъ на конѣ Пильсудскій, или Понятовскій,
остался неразрѣшеннымъ, и Борщевскій въ сѣромъ измя-
томъ костюмчикѣ и Путекъ въ непромокаемомъ пальто, вновь
обнявшись, продолжали свой невѣрный, зыбкій, весь изъ кру-
тыхъ зигзаговъ путь. Имъ казалось, что выходившій на пло-
щадь фасадъ „Европейской" гостиницы совсѣмъ некстати вы-
росъ на ихъ дорогѣ. Путекъ съ чисто профессіональной на-
блюдательностью замѣтилъ сквозь пьяный туманъ въ головѣ
и глазахъ, что дверь въ магазинѣ портного Ковальскаго от-
крыта, открыта несмотря на такой поздній часъ.
— Н не забрались-ли воры? — обезпокоился Путекъ.
— Куда?
— Куда? Не видишь развѣ? Къ Ковальскому...
— А тебѣ какое дѣло?
— Вотъ дуракъ!.. Это мнѣ говоритъ? Мнѣ, который слу-
житъ въ дефензывѣ...
— Потому и говорю, что въ дефензывѣ. Ты же, старая
обезьяна, по политической части и воры тебя не касаются.
— Оселъ!
— Оселъ пана Бога носилъ, а ты свинья и то моя! .. По-
годи, постой... —вдругъ перемѣнилъ тонъ Борщевскій. —Ви-
дишь? Видишь? Чертъ!...
— Э-э, кусокъ дурня, тебѣ уже черти стали казаться^
Плохо твое дѣло... Допился до чертиковъ...
— Да ты смотри! Ей-Богу, настоящій-же чертъ! Косма-
тый, съ хвостикомъ и рогами. И прыткій же онъ, вотъ прыт-
кій! По гладкой стѣнѣ, какъ по... — Борщевскій не кончилъ.
Что-то громадное выросло вдругъ передъ нимъ, заслонило и
черта и магазинъ Ковальскаго и соборъ, всю площадь и что-
то тяжелое кузнечнымъ молотомъ опустилось съ размаху на
голову Борщевскому и онъ упалъ.
Путекъ, подобравъ для удобства полы непромокаемаго
пла^іа своего, мигомъ протрезвившись, бросился вовсю прыть
къ Чистой улицѣ. Агенту дефензывы мерещилось, что гонит-
ся за ѵимъ попятамъ вздыбывшаяся лошадь изъ цирка Мроч-
ковскагс.
2. КАРЬЕРА КАПИТАНА ДЕ ТРАВЕРСЭ.
, Въ эту же самую ночь генералъ Кавецкій, живущій въ
„Европейской" гостиницѣ, проигралъ въ Земянскомъ клубѣ
пять милліоновъ марокъ. Для другого генерала это былъ бы
чувствительный проигрышъ, но Кавецкому стоитъ написать
въ три-четыре сеанса портретъ и, глядишь, вотъ онъ уже и
отыгрался.
Генералъ, да еще дѣйствительной службы, занимающій-
ся живописью какъ профессіоналъ, это немного странно зву-
читъ, но это именно такъ.
И, главное, вся военная карьера Кавецкаго, маленькаго,
изящнаго съ типичной фигурой кавалериста, шла рука объ
руку съ карьерой артистической. Онъ считался однимъ изъ
лучшихъ наѣздниковъ во всей конницѣ австро-венгерской. И
это ничуть не мѣшало ему серіозно отдаваться живописи и»
достигнуть въ ней завидныхъ успѣховъ. Дамскіе портреты
выходили изъ подъ его кисти женственно-мягкіе, воздушные,
поэтическіе. Мужчинъ же онъ писалъ сильной, энергичной
манерою и каждый широкій, сочный, брошенный смѣло на
холстъ мазокъ напоминалъ ударъ кавалерійской сабли.
Итакъ, генералу Кавецкому не повезло. Онъ медленно
шелъ по корридору, задумчиво похлопывая тонкимъ камыше-
вымъ стэкомъ по голенищамъ сапогъ. Коверъ во всю длину
корридора ночного, пустыннаго, слабо освѣщеннаго, заглу-
шалъ шаги, и чуть-чуть позванивали въ тишинѣ генеральскія
шпоры.
Кавецкій вынулъ изъ кармана ключъ съ цифрою своего
номера на мѣдномъ овальномъ ярлычкѣ. Вотъ онъ у себя.
Щелкнулъ выключатель. Вспыхнули, ожили вдругъ портреты,
глядѣвшіе со стѣнъ и мольбертовъ. Банальная комната го-
стиницы, превращенная въ ателье моднаго портретиста. Тамъ
и сямъ со вкусомъ брошены куски яркихъ, цвѣтныхъ мате-
рій. „Казенные" углы задрапированы, скрадываясь пышными,
глубокими складками. На ихъ фонѣ старинныя сабли, тяже-
лые турецкіе пистолеты, кинжалы, шлемы почернѣвшіе, за-*
копченные пороховымъ дымомъ. Средь этихъ желѣзныхъ ша-
покъ обращали вниманіе знатоковъ двѣ — древній персид-
скій шлемъ и низенькій съ подвижнымъ нацзатыльникомъ
шлемъ пѣхотинцевъ Валленштейна. у
У Кавецкаго создалось ощущеніе, какъ будто онъ у се-
бя въ комнатѣ не одинъ. Да и въ самомъ дѣлѣ — цѣлая У
плеяда генераловъ отовсюду смотрѣла на него. Онъ недавнее
закончилъ эту галлерею, заказанную ему военнымъ минист^
ствомъ. Вотъ благодушно улыбается внушительный круі
Савицкій, блестящій кавалеристъ, подъ Фастовымъ разбИ
Буденнаго. Вотъ Желеговскій съ обвѣтреннымъ лицоі*1»
важнаго солдата. Хмуритъ брови маршалъ Пилсудскій дово-
ленъ собою моложавый Сикорскій. Напоминаетъ ватиканскаго
1 кардинала въ генеральскомъ мундирѣ Шептицкій, вмѣстѣ съ
Кавецкимъ дѣлавшій военную карьеру въ арміи ₽го Япосто-
> лическаго Величества. И у всѣхъ трепетаніе кау^и-то мисти-
ческой жизни. Всѣхъ одухотворилъ талантливый мастеръ. ..
Не по себѣ Кавецкому этой безмолвно затаившейся но-
чью. И потому, что „они смотрятъ" и еще „почему-то". Фи-
ДЫИ
шій
от-
7
зическая усталость зоветъ въ постель слабое прихварываю-
щее тѣло. Духъ же — нѣтъ. Духъ, возбужденный проигры-
шемъ. хочетъ бодрствовать.
Прямоугольникомъ, ровнымъ, зовущимъ бѣлѣетъ чистый
холстъ на мольбертѣ. Завтра начнетъ позировать дама, зака-
завшая свой портретъ... И вдругъ что то непонятное, смут-
ное и въ то же время властное, пронизавъ легкой дрожью
ЛСавецкаго, потянуло его къ мольберту. Онъ взялъ уголь,
остановился въ минутной нерѣшимости и затѣмъ твердыми
штрихами, такими твердыми, что ломался уголь и приходи-
лось брать новый, началъ набрасывать мужскую голову. Боль-
шіе съ непріятнымъ, холоднымъ блескомъ глаза, рѣзкія над-
бровныя дуги и невысокій, чуть скошенный лобъ, Жесткая
линія губъ и массивный, тяжелый, но вовсе не крупный под-
бородокъ. Въ общемъ красивое мужское лицо съ прямымъ,
почти греческимъ носомъ. Красивое, и въ то же время такое
непріятное, отталкивающее. Набросавъ контуръ, Кавецкій
вспомнилъ, — да вѣдь это же его сосѣдъ, живущій рядомъ,
хотя — не совсѣмъ — рядомъ. Какой то французскій офи-
церъ занимаетъ комнату между ними. Кавецкій видѣлъ сосѣ-
да мелькомъ раза два и странно — отчего это вдругъ потя-
нуло зарисовать именно его?.. Странно...
Художникъ вымылъ перепачканные углемъ руки, раз-
дѣлся и лёгъ. Сначала не могъ уснуть, — жаль было проиг-
ранныхъ денегъ, но потомъ забылся и проспалъ до десяти
часовъ. И навѣрное спалъ бы еще и еще, но необычная воз-
ня въ корридорѣ, стукъ, громкіе возбужденные голоса, то- '
потъ ногъ разбудили его.
Съ одной стороны ближайшимъ сосѣдомъ Кавецкаго
былъ пріѣхавшій изъ Парижа капитанъ французской арміи
маркизъ Эмиль де Траверсэ. И самъ по себѣ маркизъ былъ
человѣкъ выдающійся и вся карьера его представляла инте-
ресъ несомнѣнный. Это не была карьера, это было нѣчто въ
высшей степени своеобразное.
Отпрыскъ древней знатной семьи, Эмиль де Траверсэ
избралъ себѣ дорогу, менѣе всего подходящую къ его титу-
лу, воспитанію и богатству. Еще со скамьи аристократиче-
скаго колледжа началъ онъ увлекаться химіей. Въ то время,
когда молодые люди его круга увлекались женщинами, скач-
ками, успѣхомъ на модныхъ курортахъ, словомъ жадно пи-
ли изъ наполненной до краевъ чаши жизни, Эмиль де Тра-
версэ цѣлые дни проводилъ въ лабораторіи въ фамильном-
замкѣ своемъ въ трехъ часахъ ѣзды отъ Парижа.
Взглядъ голубыхъ, печальныхъ глазъ Эмиля де Травер-
сэ всегда былъ ищущій, безпокойный. Въ самомъ дѣлѣ, раз-
вѣ онъ не искалъ чего то упорно и долго, постоянно въ сво-
ей уединенной лабораторіи? Его пальцы были изъѣдены ре-
активами. Однажды онъ отравился какими то ядовитыми га-
зами, чуть не умеръ и потомъ всю жизнь страдалъ жест©-
8
кими головными болями. Эти боли, мучившія его приступами
разъ въ мѣсяцъ, къ тридцати двумъ годамъ состарили мар-
киза лѣтъ на десять. Онъ облысѣлъ, а виски посеребрились.
За нѣсколько лѣтъ до войны маркизъ де Траверсэ ис-
чезъ и долго не было о немъ ни слуху, ни духу. Лишь ран-
ней весною въ 1914 году появился онъ опять и у себя въ
замкѣ и въ Парижѣ.
Гдѣ же пропадалъ этотъ увлекавшійся химіей потомокъ
крестоносцевъ? \ I
Это было извѣстно лишь тремъ генераламъ Франціи, —
Фошу, Кастельно и Жоффру. Подъ чужимъ именемъ и съ *
паспортомъ чужой страны Эмиль де Траверса работалъ на
заводахъ Круппа. Вся техническая, вся продуктивная сторона
нѣмецкой военной промышленности была изучена въ совер-
шенствѣ человѣкомъ въ синей блузѣ. Самые геніальные гер-
манскіе Шерлрки-Хольмсы никогда не заподозрили бы въ
немъ француза, проникшаго въ тщательно оберегаемую <
крупповскую цитадель въ качествѣ развѣдчика и шпіона.
Маркизъ де Траверса оказалъ неоцѣнимыя услуги не толь-
ко французской военной промышленности, но и французско-
му штабу. У него были неопровержимыя данныя, что нѣмцы
въ лихорадочно стремительномъ темпѣ готовятся къ войнѣ,
войнѣ если и не ближайшихъ дней, то во всякомъ случаѣ,
ближайшихъ мѣсяцевъ.
И дѣйствительно она вспыхнула уже къ концу лѣта, —
война. Слабый здоровьемъ, страдающій головными болями,
маркизъ вступилъ въ ряды войскъ летчикомъ-наблюдателемъ.
Черезъ пять-шесть мѣсяцевъ о немъ заговорилъ весь фронтъ.
Самъ Жоффръ собственною рукою пришпилилъ къ его гру-
ди военный крестъ и вскорѣ зеленая длинная ленточка покры-
лась цѣлымъ рядомъ бронзовыхъ пальмъ — отличіемъ добле-
стнѣйшихъ.
Лейтенантъ де Траверсэ изобрѣлъ новый способъ фото-
графированія вражескихъ позицій. Для этого приходилось
иногда снижаться на двѣсти-триста метровъ, подвергаясь оже- /
сточенному пулеметному и ружейному обстрѣлу, вѣчно рискуя/*^ <
и жизнью пилота и своей жизнью. Но цѣною этого риска по*
лучались результаты изумительные. Фотографическій аппас^тѢ
маркиза, имъ самимъ сконструированный, запечатлѣвалъ* всѣ
мельчайшія подробности окоповъ, ходовъ сообщенія, зайаски- *-
рованныхъ батарей, пулеметныхъ гнѣздъ, аэропланныхъ ан-
гаровъ, аммуниціонныхъ и продовольственныхъ складовъ, на-
копленныхъ въ тылу резервовъ, словомъ всего, что должно
было оставаться тайною и послѣ каждаго полета маркиза пе-
реставало быть таковою.
Эмиль де Траверсэ не мало способствовалъ фотографи-
ческими развѣдками своими побѣдамъ французскаго оружія.
Его голова оцѣнена была высшимъ германскимъ командова-
ніемъ въ очень крупную сумму. Нѣсколько разъ онъ былъ
9
1
контуженъ, раненъ осколками шрапнели, картечью, пулями,
но судьба хранила его. Едва отлежавшись въ госпиталѣ, онъ
вновь спѣшилъ на позиціи и врачамъ приходилось чуть-ли не
силою удерживать его, пока не вернутся силы и затянутся
раны/’
Послѣ перемирія, капитанъ де Траверса отшельникомъ
уад'инился въ своей лабораторіи. Когда его спрашивали, ка-
кимъ новымъ изобрѣтеніямъ посвящаетъ онъ все свое время,
онъ отвѣчалъ, отвѣчалъ не всѣмъ, а только лишь своимъ
у близкимъ:
/ — Безъ флота и арміи нѣмцы надолго выведены изъ
строя, какъ мощный опасный противникъ. Но величайшей
ошибкою было бы думать, что они могутъ примириться со
своимъ униженіемъ и не мечтать о реваншѣ. Я увѣренъ, что
тамъ за мутно-желтымъ Рейномъ, въ тиши лабораторій де-
сятки химиковъ ушли въ изобрѣтеніе какихъ-нибудь новыхъ
веществъ чудовищно-разрушительной силы. Очень можетъ
быть, что раздавленные на водѣ и на сушѣ, они всю борьбу
перенесутъ исключительно въ воздухъ. Въ чемъ, въ чемъ, а
въ дьявольской энергіи и работоспособности нѣмцамъ отка-
зать нельзяі Вотъ почему съ нашей стороны преступленіемъ
было бы почить на лаврахъ. О, наоборотъ! Никакіе адскіе
сюрпризы оттуда не должны, не смѣютъ застать насъ врас--
плохъ! Мы должны быть готовы, должны быть во всеоружіи
и, если врагъ намъ броситъ перчатку, мы ее поднимемъ и съ
честью выйдемъ изо всѣхъ новыхъ испытаній, каковы-бы ни
были они по своей могущей удивить міръ катастрофичности.
Мы жаждемъ мира, который далъ бы намъ возможность за-
лѣчивать наши раны, возсоздавать опустошенные департа-
менты, накапливать растраченныя цѣнности, культурныя и эко-
номическія. Но если-бы нѣмцы вздумали запугивать, шантажи-
ровать насъ какимъ нибудь химическимъ терроромъ, мы, фран-
цузы, должны отвѣтить и отвѣтимъ сугубымъ терроромъ! ..
И капитанъ умолкъ и вдумчивые голубые глаза его за-
-горались вѣрою въ себя, въ свои силы, свои знанія, вѣрою въ
^Смю Францію, за которую онъ готовъ былъ отдать жизнь и
котсрой уже отдалъ свою кровь и свое здоровье.
Подоспѣла оккупація Рурскаго бассейна. Маршалъ Фошъ
вызвалъ къ себѣ капитана де Траверсэ. Капитанъ явился къ
маршалу въ мундирѣ и при всѣхъ орденахъ французскихъ,
русскихъ, англійскихъ, бельгійскихъ и сербскихъ, густо по-
крывшихъ его грудь. Аудіенція съ глазу на глазъ длилась
около двухъ часовъ.
На другой же день капитанъ де-Траверсэ выѣхалъ въ зо-
ну оккупаціи въ личное распоряженіе генерала Дегутта.
Визитъ капитана де-Траверсэ по ту сторону желто-мут-
наго Рейна повлекъ за собою громадныя послѣдствія. Объ
нихъ мы скажемъ въ свое время особо, а пока ограничимся
тѣмъ, что черезъ мѣсяцъ капитанъ де Траверсэ прибылъ въ
10
7
Варшаву къ 3-му мая, прибылъ съ генераломъ Фошемъ и въ
его свитѣ.
Фошъ черезъ нѣсколько дней уѣхалъ, а де-Траверсэ ос-
тался...
--****"-
3. ЗАГАДОЧНОЕ УБІЙСТВО.
Наканунѣ условились, что полковникъ генеральнаго шГѵ
ба графъ Двигубскій утромъ къ десяти будетъ у капитана
де Траверсэ.
Графъ Двигубскій весело провелъ ночь въ „Швейцар-
ской долинѣ44, кутилъ и вернулся домой полный пріятныхъ
ощущеній и возбужденный шампанскимъ. Завалиться бы
спать этакъ до самрго вечера! Но графъ помнилъ, что бесѣ-
да съ французскимъ капитаномъ и всѣ вытекающія изъ нея
возможности будутъ отнесены къ военнымъ, первостепенной
важности тайнамъ. Вотъ почему уже тщательно вымытый^
чисто выбритый, розовый, съ улыбкою въ темныхъ, птичь-
ихъ глазахъ и со щеголеватой внѣшностью упитаннаго рус-
скаго гвардейца, каковымъ онъ и былъ до перехода въ поль-
скую армію, съ орденомъ „Почетнаго Легіона44 и другими ор-
денами, сіяющій о$Ч эгоистическаго сознанія еще не изжи-
тыхъ силъ, отъ сознанія, что онъ богатъ, независимъ и что
прекрасно это блещущее майское утро, — вотъ почему ров-
но въ десять представительный, склонный къ ожирѣнію, за-
тянутый въ новенькій мундиръ, полковникъ стучалъ согну-
тымъ пальцемъ въ бѣлую дверь съ черной металлической
цифрой.
Никакого отвѣта.
Двигубскій постучалъ еще и еще, и уже значительно
громче. Неужели ушелъ — быть не монетъ! Во-первыхъ, это-
очень воспитанный человѣкъ, во-вторыхъ же — не такое у
нихъ свиданіе, чтобы онъ могъ уйти раньше имъ же самимъ
назначеннаго времени. /
Проходилъ маленькій, съ громадной лысиной и громад^^
ными воинственными усами лакей.
— Вы не знаете, капитанъ уже ушелъ? — спросилѵДьи-
губскій, все еще улыбавшійся воспоминаніямъ „Швей^Рр^кой
долины44.
— Капитанъ долженъ быть у себя. Обыкновенно въ де-
вять я приношу ему кофе и онъ уже сидитъ, занимается.
Приношу сегодня, стучу — дверь закрыта! Да вотъ, пусть
самъ панъ полковникъ заглянетъ — ключъ то, вѣдь, съ той
стороны...
Двигубскій наклонился къ замочной скважинѣ и улыбка
сбѣжала съ его лица.. . Что нкбудь серьезное. Или де Тра-
версэ захворалъ и лежитъ безъ голоса, быть можетъ безъ
памяти, или... И, точно желая разогнать мрачныя подозрѣ-
11
нія, думая, что де Траверсэ навѣрное откликнется, Двигуб-
скій такъ забарабанилъ кулакомъ въ дверь, что по сосѣдству
проснулся генералъ Кавецкій. Да и не только одинъ Кавецкій.
Двери дальнихъ номеровъ и тѣ пріоткрывались, и выгляды-
вали мужскія и женскія физіономіи.
Вокругъ Двигубскаго и маленькаго съ воинственными
усами лакея уже собирались. Задержался проходившій мимо
австрійскій бѣлобрысый офицеръ, уже тутъ какъ тутъ ода-
ренный особеннымъ какимъ то нюхомъ вылощенный дирек-
торъ гостиницы, вышелъ наскоро одѣвшійся генералъ Кавец-
кій. Сбѣжалась прислуга, и своя, мѣстная, и съ другихъ кор-
ридоровъ и этажей. Общимъ совѣтомъ рѣшили взломать
дверь. Иначе проникнуть въ комнату нельзя было. Не огра-
ничившись ключомъ, капитанъ заперся еще и на задвижку.
И у всѣхъ стали чужія, блѣдныя лица. И румяный графъ
. Двигубскій поблѣднѣлъ, и его круглые птичьи глаза потемнѣ-
ли. И жуткое, загадочное, притаившееся за дверью сдѣлало
одинаковымъ выраженіе и у лощеннаго директора, и у краси-
вой полной горничной-великанши съ высокой пышной грудью^
которой тѣсно было въ черномъ лифѣ подъ бѣлымъ перед-
никомъ.
Сильный трескъ, что-то задрожало, зах дило, что-то осы-
палось, и одна половина двери съ шумомъ распахнулась.
Первыми вошли Двигубскій и директоръ. Мучимая , осо-
беннымъ любопытствомъ прислуга тѣснилась у входа, вытя-
гивая шеи.
Капитанъ Эмиль маркизъ де Траверсэ лежалъ въ посте-
ли мертвымъ. Лежалъ навзничь, съ воткнутымъ въ горло
кинжаломъ, ушедшимъ по самую рукоятку. Въ глазахъ, все
еще голубыхъ, но потускнѣвшихъ, застеклился нечеловѣче-
скій ужасъ. Какъ будто въ моментъ разставанья съ жизнью
пригрезилось капитану горячечнымъ видѣніемъ что-то кош-
марное, леденящее и мозгъ и душу, и тѣло и кровь. И про-
тянуты впередъ руки съ закостенѣвшими пальцами, словно
они все еще отгоняли кошмарный призракъ. Почти не было
к^пви, если не считать нѣсколькихъ большихъ капель у са-
маго горла, запекшихся на воротникѣ тонкой полосатой пи-
жамы.
— Самоубійство? — дрожа и зубъ на зубъ не попадая
спросилъ директоръ.
— Не думаю, — почти спокойно сдвинулъ плечами
Представительный полковникъ. — Гораздо проще было бы за-
стрѣлиться, а между тѣмъ, какъ видите». . Револьверъ у из-
головья. . .
Но въ такомъ случаѣ.. . Боковыя стѣны глухія... Я
Л^ничего не понимаю, — безпомощно разводилъ руками ло-
щенный директоръ.
— Дайте знать полицейскимъ властямъ, — посовѣтовалъ
ему Двигубскій, - а я сейчасъ, отсюда же, изъ номера, по*
звоню во французскую военную миссію и въ посольство. —
И говоря уже про себя — какая жалость, какая потеря! —
Двигубскій двинулся къ стальной черной шкатулкѣ телефона,
висѣвшаго на стѣнѣ. Уже поднеся къ губамъ трубку, Дви-
губскій, обернувшись, громко, по начальнически приказалъ,
къ великому удивленію барышни, услышавшей вмѣсто прось-
бы, дать такой то номеръ: никому изъ постороннихъ не вхо-
дить и никого не подпускать къ трупу!
Сообщивъ кому слѣдуетъ печально-сенсаціонную но-
вость, Двигубскій остался ждать прибытія властей француз-
скихъ и польскихъ. Онъ думалъ о томъ, какіе неожиданные
трагическіе сюрпризы подноситъ безжалостная судьба. Онъ
шелъ сюда, чтобы говорить съ этимъ замѣчательнымъ капи-
таномъ, говорить съ глазу на глазъ и тихо, чтобы даже стѣ-
ны не могли подслушать. И вмѣсто разговора — бездыханное
тѣло съ торчащимъ въ горлѣ стилетомъ.
Жуткое зрѣлище трупа еще болѣе укрѣпило и безъ то-
го прочную, хорошо усвоенную Двигубскимъ философію —
живи сегодняшнимъ днемъ, такъ какъ не знаешь, что будетъ
съ тобою завтра.. . И онъ съ удовольствіемъ и благодар-
ностью вспомнилъ кутежъ въ „Швейцарской долинѣ*. Въ
самомъ дѣлѣ, развѣ не одинъ и тотъ же конецъ и для тѣхъ,
кто пьетъ шампанское въ обществѣ хорошенькихъ артистокъ
и, вообще, впиваетъ въ себя радости жизни, и для тѣхъ, ко-
торые ушли отъ жизни, сдѣлавшись какими то лабораторны-
ми схимниками? Вотъ онъ одинъ изъ схимникоотг? СЬдвте
ввалившіеся виски, обширный умный лобъ, переходящій въ .
лысину и кажущійся теперь еще обширнѣе. Если бъ собрать
весь тотъ свинецъ, который выпущенъ былъ по аэроплану
съ летавшимъ на немъ де Траверсэ, можно было смѣло
воздвигнуть изъ этого свинца новую Хеопсову пирамиду. И
что же? Война пощадила капитана де Траверсэ. А мирная
обстановка варшавской гостинницы не пощадила. Вотъ и раз- /"
берись. Да и разбираться не стоитъ! Никакой пользы, ника-/^
кого отвѣта и лишь только умъ за разумъ зайдетъ. ..
4. НИКАКИХЪ СЛЪДОВЪ, НИКАКИХЪ УЛІ
Минутъ черезъ двадцать съѣхались какъ-то в
стѣ. Это были: сухощавый майоръ въ голубой фрр
никъ французской контръ-развѣдки; старшій совѣтникъ по-
сольства; судебный слѣдователь по особо важнымъ дѣламъ
Турскій; докторъ медицины Абрамовичъ; инспекторъ полити-
ческаго розыска Винарскій; офицеръ перваго отдѣла гене-^
ральнаго штаба Сватковскій и щеголевато одѣтый молодой
человѣкъ лѣтъ тридцати пяти съ полнымъ бритымъ лицомъ,
съ болтавшимся на жилетѣ моноклемъ. Сюда, въ траурный
уголокъ этотъ печали и смерти, онъ внесъ съ собою и нѣко-
другъ вмѣ-
»мѣ, началь-
13
торую веселость, и плавную развязность манеръ, и громкій
голосъ, и запахъ тонкихъ духовъ.
Родившійся въ Москвѣ, сынъ француза и польки, онъ
имѣлъ международную внѣшность, международную фамилію—
и международную профессію — агентъ французской контръ-
развѣдки на всю Польшу, на Данцигъ, Верхнюю Силезію и
на пограничную полосу вдоль всей Совдепіи. Таковъ былъ
Леонардъ. .
Первымъ, какъ и подобаетъ, приступилъ къ исполненію
своего долга маленькій, чуть-чуть побитый оспою, Абрамовичъ
съ бритымъ, подвижнымъ мягкимъ лицомъ опереточнаго ко-
мика. Одинаково свободный, увѣренный въ обращеніи и съ
живыми и съ мертвыми, Абрамовичъ вынулъ изъ горла уби-
таго узкій и острый, съ металлической рукояткою стилетъ,
понюхалъ его, тронулъ пальцемъ густо покрытое запекшейся
кровью лезвіе.
Всѣ ждали, что скажетъ Абрамовичъ, - Не выпуская сти-
лета, словно играя имъ, онъ сдѣлалъ лицо, бывающее у ко-
мика передъ рюмкой водки. *
— Судя по минимальному количеству крови, смерть мог-
ла наступить отъ эмболіи, то-есть закупорки пузырьками воз-
духа кровеносныхъ сосудовъ. Здѣсь, пожалуй, имѣетъ мѣсто
пораненіе подключичной вены. Пожалуй... Но лишь по вскры-
тіи можно будетъ сказать съ точностью...
— Докторъ, какъ вы думаете, — спросилъ высокій съ
открытымъ благороднымъ лицомъ Турскій, — ударъ былъ
смертельный?
Абрамовичъ задвигалъ мягкими, такими же какъ и все
его лицо, подвижными губами.
— На основаніи оставшагося въ тѣлѣ оружія, полагаю,
что жертва сначала лишилась сознанія, иначе она пыталась
бы выдернуть стилетъ.
— Всегда ли безусловно смертеленъ такой сквозной
ударъ въ шею, какъ этотъ? — спросилъ Винарскій.
— Въ большинствѣ случаевъ—да, ибо шея заключаетъ въ
себѣ очень много жизненныхъ органовъ. Вотъ и все, что я
пока могу сказать. Внѣшній осмотръ даетъ немного, или
очень мало, что въ сущности одно и то-же. Вотъ когда этотъ
бѣдняга будетъ доставленъ въ прозекторскую и мы искром-
саемъ его, тогда все увидимъ. Хотя и сейчасъ видно, что по-
койный страдалъ жестокими головными болями. Онъ полу-
чилъ ихъ, я такъ думаю, въ химической лабораторіи. Взгля-
ните на руки. Пальцы тонкіе, аристократическіе, пальцы че-
ловѣка, тщательно ихъ мывшаго, а между тѣмъ, реактивы
такъ въѣлись, впитались въ кожу, что ихъ не могли отмыть
никакія щетки, никакія мыла... Вотъ и все... И сейчасъ я
уже зритель и уступаю мѣсто прокуратурѣ, дипломатіи и ад-
министраціи, — и, передавъ стилетъ Винарскому, Абрамовичъ
закурилъ папиросу. Подвижной ротъ пускалъ въ воздухъ за-
14
мысловатыя колечки дыма, въ мякоти вѣкъ поблескивали жи-
вые глаза.
А кругомъ уже началось то, что всегда начинается
-немного сумбурно и хаотично. Въ данномъ случаѣ, къ тому
же еще люди и въ буквальномъ и въ переносномъ смыслѣ
слова, говорили на разныхъ языкахъ. Желавшіе прежде все-
го, выяснить обстановку убійства — были поляки. Желавшіе
сначала осмотрѣть корреспонденцію покойнаго и бумаги —
были французы.
Графъ Двигубскій съ удовольствіемъ взялъ на себя по-
средническую роль и все пошло стройно и гладко, посколь-
ку вообще, могла бытъ стройность и гладкость въ этомъ за-
гадочномъ преступленіи.
До того казалось оно невѣроятнымъ при наличности
дверей, запертыхъ самимъ маркизомъ, при наличности закры-
таго окна, при наличности вдобавокъ третьяго этажа, что, не
взирая на всю нелѣпость предположенія самоубійства, нѣко-
торые склонны были видѣть здѣсь таковое.
Совѣтникъ посольства черезъ Двигубскаго спросилъ Аб-
рамовича. допустимо ли самоубійство.
— Скажите ему.—задвигалъ мягкими губами своими док-
торъ.—что бывали случаи, когда человѣкъ перерѣзывалъ себѣ
горло, но никто никогда не прибѣгалъ къ колющимъ ране-
ніямъ. Это неудобно технически и не вяжется съ психоло-
гіей. Чтобы такъ заколоться, надо имѣть передъ собою зер-
кало. И, наконецъ, этотъ неиспользованный револьверъ.
— Вотъ, вотъ револьверъ!—подхватилъ Двигубскій. —- Я
самъ это въ первый же моментъ учелъ!
Пока взволнованный французскій полковникъ вмѣстѣ съ
совѣтникомъ рылись въ незапертомъ письменномъ столѣ —
ключъ торчалъ въ среднемъ ящикѣ — Винарскій, Турскій и
Леонардъ пытались возсоздать картину убійства,
Винарскій съ пытливыми, узенькими, выцвѣтшими отъ
бурной жизни глазами, пепельно-сѣдой въ свои тридцать
шесть лѣтъ, съ бритымъ лицомъ, лицомъ инквизитора, пы-
тающаго колдунью, хотя и говорилъ тихо, почти шопотомъ,'**
но каждое слово чеканилъ съ актерской дикціей:
— Начнемъ съ мотивовъ убійства... Моя обязанность
не всегда пріятная, это другой вопросъ, — улыбнулся Ви-
нарскій, — знать біографію каждаго значительнаго лица,
прибывающаго въ Варшаву. Кѣмъ и чѣмъ былъ для фран-
цузской арміи, скажу больше — для всей Франціи—капитанъ
де-Траверсэ. это вы, господинъ Леонардъ, знаете лучше
меня, а вы, господинъ слѣдователь, несомнѣнно, тоже слы-
шали. Итакъ, всѣ данныя, что убійство — на политической
почвѣ. Въ интересахъ нѣмцевъ и большевиковъ ликвидиро-
вать опаснаго для тѣхъ и для другихъ, ибо нѣмцы и боль-
шевики одно и то же, ликвидировать химика - изобрѣтателя
готовившаго, а можетъ быть и приготовившаго сюрпризы,
15
дѣлающіе войну съ Франціей невозможной, । Кромѣ того у
нѣмцевъ съ де-Траверсэ старые счеты и ... почему же ихъ
не свести? Я уже думалъ, — романическая подкладка отпа-
даетъ. Покойному было не до романовъ.
— У него былъ романъ съ одной только женщиной,
зовутъ ее Химіей,—улыбался Леонардъ красивымъ лицомъ сво-
имъ, которому не слѣдовало полнѣть, чтобы остаться красивымъ.
— Хорошо сказано, — поощрилъ Винарскій. — Про-
должаю, господа. Убійство съ цѣлью грабежа — отпадаетъ.
Зйачатъ остается политика, вѣрнѣе, политическая месть. Кста-
ти, французы намъ скажутъ потомъ результатъ своего осмо-
тра бумагъ... И вотъ мы стоимъ лицомъ къ лицу съ нераз-
рѣшимой на первый взглядъ загадкой. Если-бъ капитанъ за-
перся только на ключъ, убійца могъ бы проникнуть восполь-
зовавшись инструментикомъ, весьма популярнымъ у такъ на-
зываемыхъ „отельныхъ крысъ". Тончайшіе стальные щупаль-
цы. захвативъ бородку ключа извнѣ, изъ корридора, откры-
ваютъ замокъ. Точно также преступникъ, для того, чтобы спу-
тать слѣды, могъ бы и закрыть дверь уже по совершеніи
убійства. Но задвижка, задвижка? Передъ нею спасуетъ, гос-
пода, самая геніальная изъ всѣхъ отельныхъ крысъ . .. Боко-
выя стѣны, какъ вы изволите видѣть — сплошныя. Ни яв-
ныхъ ни потайныхъ дверей нѣтъ... Что же остается? ОкноІ
Окно съ полуоткрытой форточкой. Допустимъ, что убійца
проникъ черезъ окно и, покончивъ со своею жертвой, вы-
скочилъ обратно. Допустимъ, но какъ же ему удалось за-
крыть окно и закрыть на обѣ задвижки. Верхняя еще туда
сюда. Форточка примыкаетъ къ ней, но нижняя, нижняя?
Разстояніе отъ задвижки до форточки больше, значительно
больше метра. Хотѣлъ бы я увидѣть руку такой длины.
— Такой руки не существуетъ, — согласился Леонардъ.
— Что же получается? Капитанъ де-Траверсэ, страдав-
шій головными болями, спалъ съ открытой форточкой. Че-
резъ нее и только черезъ нее могло проникнуть существо,
желавшее его убить. Я говорю существо, избѣгая сказать че-
ловѣкъ, ибо не могу даже вообразить себѣ ни одного гим-
наста или акробата, который могъ бы совершить подобный
трюкъ ,.. Ваше мнѣніе, господа?
— Мы тоже не допускаемъ, — въ одинъ голосъ отвѣ-
тили Турскій и Леонардъ.
— Вещественныхъ доказательствъ — никакихъ! Испол-
неніе чистое и аккуратное. Ни безпорядка, ни сдвинутыхъ
или опрокинутыхъ предметовъ, вещей, никакихъ уликъ. Все
на своемъ мѣстѣ и все окутано непроницаемой тайной... Мы
узнаемъ, кто ближайшіе сосѣди убитаго, узнаемъ, не слыша-
ли ли они какого нибудь подозрительнаго шума ночью. Вы-
зовемъ ночного дежурнаго по корридору. Но сначала не вый-
демъ ли мы съ вами, господинъ Леонардъ, на площадь, что-
бы взглянуть снизу на расположеніе окна?...
16
' Ш * - 1
5. „КРАСННЯ шнпбчкя" СО СВОИМЪ СЪРЫМЪ
волкомъ.
Сухой, — весь нервы и мускулы, въ расшитомъ сереб-
ромъ полицейскомъ мундирѣ, Винарскій и полный, щеголе-
ватый съ трепетавшимъ на груди, надъ пиджачнымъ карма-
номъ, кончикомъ платка, Леонардъ—прошли въ корридоръ,
мимо двухъ жандармовъ «ми польскаго и французскаго. Жан-
дармы никого не подпускѣйй? но и вправо и влѣво, на извѣ-
стной дистанціи, скучились-возбужденные, перемѣшанные $ъ
прислугой жильцы — дамы, помѣщики, иностранцы, воен
ные, спекулянты еврейскаго типа. Шмыгали, что-то записы-
вая, о чемъ то разспрашивая, съ особенной профессіональ-
ной ухваткою, репортеры газетъ.
Вѣсть о преступленіи въ „Европейской" гостинницѣ уже
разлетѣлась по городу. Спускаясь по лѣстницѣ, Винарскій и
Леонардъ видѣли и слышали гудящій пчелинымъ роемъ ве-
стибюль, набившійся элегантной толпою. Передъ самымъ оте-
лемъ другая толпа, уже менѣе элегантная, зато гораздо мно-
гочисленнѣе- И въ вестибюлѣ, и подъ открытымъ небомъ
знакомые пытались перехватить Винарскаго и Леонарда, уз-
нать хоть въ двухъ словахъ, налету хоть, какія нибудь под-
робности. Но и тотъ, и другой отмахивались: не до васъ,
молъі...
Окно, съ полуоткрытой форточкой. Высоко, порядочно
таки высоко! Въ первомъ этажѣ магазинъ Ковальскаго съ
двумя зеркальными витринами. Этажемъ выше аппартаменты
гостинницы съ балкономъ, а еще выше и отъ балкона
— номеръ капитана де-Траверсэ, такой для него фатальный.
Винарскій и Леонардъ посмотрѣли сначала туда вверхъ,
затѣмъ другъ на друга.
— Безъ веревочной лѣстницы, или безъ каната — за(?я
.раться немыслимо! И то, и другое производитъ шумъ, треру-І
етъ времени, требуетъ „базы", въ видѣ хотя бы этою балко-
на. Нѣтъ, я ничего не понимаю! — развелъ руками Винарскій.,
— Тѣмъ болѣе, аппартаменты съ балкономъ занимаетъ бога-
тѣйшій французскій промышленникъ съ семьею. Ну, <гвьі»,|
Леонардъ, понимаете что нибудь. ' ч ,
— И я ничего не понимаю! Но это меня ничуть не обез-
кураживаетъ! Во первыхъ, я по натурѣ оптимистъ, во вто-
рыхъ, въ своей практикѣ я имѣлъ нѣсколько такихъ дѣлъ. ..
Сначала, какъ въ стѣну козелъ, ударяешься лбомъ,, а потомъ, і
потомъ... день добрый, пане Ковальскій! — поздоровался
Леонардъ съ вышедшимъ изъ магазина человѣкомъ, небо^ь-'^
шимъ, крѣпко сбитымъ, съ военной выправкой, съ подстриг ,
женными усиками и бойкими, темами глазами на краснова-
томъ лицѣ. Это лицо было старше молодыхъ глазъ.
Вацлавъ Ковальскій, первоклассный портной, военный й
штатскій, былъ больше извѣстенъ, какъ патріотъ, цѣлые эс-,;
кадроны одѣвавшій на свои средства, когда создавался въ
Россіи первый польскій корпусъ генерала Довборъ-Мусницкаго.
Леонардъ шилъ у Ковальскаго — отсюда знакомство.
Винарскій одѣвался у Сквары, но Ковальскаго зналъ, какъ
общественнаго дѣятеля, убѣжденнаго праваго и не менѣе
убѣжденнаго католика.
— Напали на слѣдъ? — озабоченно спросилъ Ковальскій.
Узкіе выцвѣтшіе глаза, глаза допрашивающаго колдунью
; инквизитора, съузились еще больше въ улыбкѣ:
«|Г — Какой вы поспѣшный, пане Ковальскійі Старый кава-
леристъ виденъі Это вамъ не мчаться въ атаку подъ Крае-
ховцами на швабовъ. ПотерпитеІ Всему свое время...
— А я, знаете, вчера всю ночь продежурилъ у себя въ
Г магазинѣ. Сегодня полковникъ Жолкевскій ѣдетъ въ Парижъ,
' ну такъ надо было ему экстренно сшить костюмъ. А теперь,
знаете сами, время такое — безъ хозяйскаго глаза — ни-ни!
Вотъ и пришлось не поспать ночку. Этакъ уже во второмъ
часу вышелъ я на порогъ чистымъ воздухомъ подышать, на
звѣзды полюбоваться. И донеслось мнѣ, а можетъ быть и
почудилось, какой то шорохъ тамъ, высоко, надъ головой.
Знеете, такъ если-бъ громадная, тяжелая крыса, по стеклу,
царапаючись, лѣзла.. . Не охота была выйти посмотрѣть,
уставши былъ... А сейчасъ узнаю, человѣка зарѣзали. . .
ѵ — Не крыса это, пане Ковальскій, а чертъ, ей-Богу
чертъ! — вмѣшался вынырнувшій вдругъ Борщевскій въ сѣ-
ромъ измятомъ костюмчикѣ и съ блиномъ-кепкою на головѣ.
Встрѣтившись глазами съ Винарскимъ, почтительно сорвалъ
> — Шанованіе пану инспектору!
Винарскій вспомнилъ, какъ этотъ неказистый человѣкъ
с ь желтымъ, безусымъ, безбородымъ лицомъ и почти съ
беззубымъ ртомъ, назадъ съ мѣсяцъ въ комиссаріатѣ у него
проламывалъ стѣйу. Работалъ ночами, работалъ какъ гномъ
и камни такъ и летѣли брызгали во всѣ стороны подъ тяже-
лымъ сокрушающимъ ломомъ.
— Чертъ, вы говорите? — спросилъ Винарскій, пред-
вкушая что то забавное.
— Ей-Богу, чертъ, пане инспекторе! Что-бъ мнѣ прова-
литься на этомъ самомъ мѣстѣ! Мохнатый, съ хвостомъ и
Тогами, во всей своей дьявольской фбр^іѣ!
— Когда же это было?
г- Да вотъ вѣрно, когда панъ Ковальскій вышелъ полю- .
рваться на звѣзды. Но только ему ничего, а я досталъ въ
Згу минуту по головѣ, такъ досталъ, у самаго звѣзды изъ
/лазь посыпались!
— Вы шугйте, — усмѣхнулся Леонардъ. — Или уже ус-
пѣли какъ слѣдуетъ опохмѣлиться?
— Кому шутки, а кому и нѣтъ! — обидѣлся Борщевскій.
Я съ добрый часъ пролежалъ безъ сознанія. А если пенъ не
вѣратч, у меня есть свидѣтель Путекъ, изъ дефензывы. .
18
Трусъ! Убѣжалъ, бросивъ меня какъ собаку! Тоже, пріятель
называется!..
—* Постойте! — перебилъ Винарскій, — говорите тол-
комъ! Не фантазировать и не растягивать. .. Ну, итакъ?
— Ужинали мы себѣ съ Путекомъ на Длугой въ „Поль-
скомъ" отелѣ. Жытиювки себѣ поставили бутылочку. . .
— Короче, къ дѣлу! Вышли вы оба видимо пьяные... и?
— Идемъ, пане инспекторе, черезъ Саксонскую пло-
щадь. Наткнулись себѣ на памятникъ. . . и показалось мнѣ,
что это.. .
— Богъ съ нимъ, съ памятникомъ и съ тѣмъ, что вамъ
показалось! Дальше?
— Л дальше, я уже сказалъ, — сухо отвѣтилъ болтли-
вый Борщевскій недовольный, что Винарск й сжимаетъ его
краснорѣчіе. — Что-жъ дальше? Глянулъ я себѣ туда наверхъ,
зижу чертъ по стѣнѣ карабкается. . . Хотѣлъ я его выслѣ-
дить, какъ бы не такъ! Огрѣли меня по головѣ — шишка съ
дѣтскій кулакъ выскочила. Вотъ она проклятая! — и Борщев-
скій потеръ пальцами низко остриженную голову съ изряд- '
ной шишкой надъ самымъ лбомъ.
— И вы не видѣли, кто васъ ударилъ?
— Э, если-бъ видѣлъ! — такимъ тономъ воскликнетъ _
Борщевскій, тогда, дескать, и разговоръ былъ совс ’ѵЯвйц/
другой.
— Я можетъ быть былъ это человѣкъ? — спросилъ
нарскій.
— Натурально же человѣкъ! Надо быть ословъ, .
Путекъ, чтобы сказать — онъ мнѣ сегодня утромъ сказагИ
что это была ставшая на дыбы лошадь изъ цирка МрочковсЯ
— Да нѣтъ, я не объ этомъ! Я спрашиваю, мо»
быть это былъ человѣкъ, послѣ доброй жытнювки принв
зами за черта?
— Чертъ' Убейте меня на мѣстѣ! Чертъ! Подъ приг^
пойду! Хоть сейчасъ въ святомъ костелѣ при всѣхъ-! —
палился Борщевскій, и даже слюна запузырилзсь въ уг,в
рта съ желтыми рѣденькими корешками зубовъ.
— Ну, коли чертъ, такъ чертъ! Ничего съ вами не
дѣлаешь. Утромъ къ десяти часамъ явитесь ко мнѣ ву Я
миссаріатъ для допроса. Ваши показанія о чертѣ будутъ
«осѣчены. уг
Боршевскій, гордый своей свидѣтельской ролью, отЛ
нязшись, удалился. Ковальскій, увидѣвъ заказчика/воше^
го въ магазинъ, тоже ушелъ къ себѣ, и Винарскій’ съ ЛеоЯ
домъ остались вдвоемъ. / ;
— А это созсѣмъ уже не такъ плохо, мрЙ дорогой М
Михалъ! — значительно посмотрѣлъ и значительнымъ
сомъ произнесъ Леонардъ.
— Еще бы! То, что видѣлъ этотъ пьяный пустЬІ^
Бррщевскій, это са?4ое подтверждаетъ солидный и треИИ
19
Ковальскій. Зрительное впечатлѣніе Борщевскаго подтверж-
дается слуховымъ ощущеніемъ Ковальскаго, которому почу-
дилась гигантская скребущаяся крыса. Затѣмъ, одинъ изъ
соучастниковъ преступленія, несшій наружное наблюденіе,
хватилъ по башкѣ не въ мѣру любопытнаго мастера на всѣ
руки Борщевскаго, Вотъ уже мы съ вами кое-что имѣемъ.
Немного, правда, но. . .
Возвращаясь, опять отбивались руками и чуть ли не
ногами. Знакомыхъ и полузнакомыхъ сжигало нетерпѣніе уз-
нать хоть что нибудь отъ этихъ счастливыхъ авгуровъ. Еще
бы не счастливцы! Черезъ минуту они уже опять въ этой
притягивающей загадочной комнатѣ, комнатѣ съ убитымъ
чьей то преступной, таинственной рукою, французскимъ ка-
питаномъ.
„Счастливцевъ" поджидалъ сюрпризъ. Они хотѣли уже
пройти въ номеръ Эмиля де Траверсэ, какъ вниманіе ихъ от-
влекла высокая стройная дѣвочка лѣтъ двѣнадцати съ боль-
шой сѣрой, волчьей породы, собакой. Дѣвочка въ красномъ
беретѣ,—по плечамъ и по спинѣ ея падали густые волосы,—еле
удерживала на цѣпочкѣ сильнаго, рвущагося впередъ пса.
Передъ этимъ мощнымъ псомъ мигомъ разступилась за-
чірудизшая корридоръ толпа любителей сильныхъ ощущеній,
создавая свой собственный человѣческій корридоръ, по кото-
рому дѣвочка свободно бѣжала за тащившей ее собакой.
— Рексъ, Рексъ! — звала красная шапочка, но Рексъ ни
сігушать, ни знать ничего не хотѣлъ.
И въ тотъ моментъ, когда одинъ изъ жандармовъ рас-
пахнулъ дверь, чтобы пропустить Леонарда съ инспекторомъ,
собака ворвалась въ номеръ, увлекая за собою дѣвочку,
вспыхнувшую смущеніемъ и еще чѣмъ то^юнымъ, свѣжимъ,
весеннимъ.
Французы по природы своей влюбленные во все деко-
ративное, яркое, „эпатирующее", были увѣрены, что это
именно такъ и надо, и эффектное появленіе маленькой сыщи-
цы съ большой полицейской собакой входитъ въ программу.
, Турскій, Двигубскій, Леонардъ и Винарскій были пріятно изум-
лены. Точно шаловливый, сверкающій лучъ солнца ворвался
вдругъ въ эту комнату печали и смерти.
Винарскій замѣтилъ:
— Этотъ прелестный ребенокъ всѣхъ насъ посадилъ въ
калошу!
— И еще какъ! — подхватилъ Леонардъ. — На всякаго
мудреца довольно простоты. Такъ и мы! Развѣ мы догада-
лись немедленно вытребовать полицейскую собаку?
Только когда Рексъ бросился къ постели, замѣтила дѣ-
вочка трупъ и сразу перемѣнилась въ лицѣ. Погасло ожив-
леніе, погасли краски, потухли глаза.
— Дхъ! — вырвалось у нея, и она выпустила цѣпочку.
Освобожденный песъ, нервно виляя хвостомъ, обнюхи-
20
вапъ кровать, обнюхивалъ полъ, кинулся къ дверямъ и скре
бясь лапами, началъ обнюхивать замокъ и вырванную за-
движку. Потомъ вдругъ однимъ броскомъ своего сильнаго, ‘
упругаго тѣла, перемахнулъ черезъ письменный столъ, на ши-
рокій подоконникъ и, распружинившись кверху, съ громкимъ
лаемъ кидался передними лапами къ форточкѣ, звеня бив-
шейся о стекла цѣпочкой.
— Рексъ, РексъІ
Но Рексъ пришелъ съ такой ражъ — будь мѣсто • для
разбѣга, непремѣнно выскочилъ бы въ форточку.
Н дѣвочка искала глазами, къ кому бы обратиться изъ
этихъ мужчинъ, дѣлающихъ что-то важное въ комнатѣ съ
лежащимъ на постели мертвецомъ. И остановилась на Лео-
нардѣ, смотрѣвшемъ на нее съ веселымъ сочувствіемъ.
— Вы извините, пожалуйста!... Я... я совсѣмъ, сов-
сѣмъ не виновата! Я шла отъ знакомыхъ, которые живутъ
здѣсь. И этотъ сумасшедшій Рексъ... Дхъ, это, знаете, не-:
возможная собака! Я рѣдко видѣла его такимъ... Да, да, —
закивала она головкой серьезно и убѣдительно. — Но зто,
вы знаете, Рексъ почувствовалъ звѣря...
— Звѣря?
Мгновенно окружили ее и Двигубскій и Турскій и Ви
нарскій. Такое вниманіе смутило дѣвочку и она покраснѣла.
— Звѣря, или тамъ животное, я не знаю кого... Но ви-
дите, когда Рексъ гоняется за другой собакой, или за кури-
цей, или за коровой — у нась тамъ много коровъ на „Черни -
ховской, за нашимъ домомъ сейчасъ начинается лугъ, —
Рексъ всегда такой.. .
Впечатлѣніе отъ словъ дѣвочки превзошло всѣ ея
скромныя ожиданія? Винарскій, схвативъ подъ руку слѣдова-
теля, быстро, быстро заговорилъ, съ актерской манерой сво-
ей чеканя слова.
— Можно съ ума сойти! — и онъ вкратцѣ сообщилъ
ему показаніе Ковальскаго о громадной скребущей крысѣ и
брехню о чертѣ, видѣнномъ якобы пьянымъ, или полупья-
нымъ Борщевскимъ.
— И къ довершенію всего, этотъ песъ почувствовалъ
здѣсь не человѣка, а... звѣря... Есть отчего съ ума сойти,
правда? Какйя-то кошмарная фантастика получается! Конечно,
это не,была крыса Ковальскаго, это не былъ чертъ Борщев-
скаго, но поймите же, поймите, „что-то" было! И это самое
^Что-то“, пожалуй, не было человѣкомъ. Было не „кѣмъ-то*1,
а ,,чѣмъ-то“.
— Въ такомъ случаѣ, чѣмъ же оно было? — спросилъ
слѣдователь.
— Увы, я знаю столько же въ данный моментъ, сколь-
ко и ваша милость! — пожалъ плечами Винарскій. — Но смо-
2і ;
грите, смотрите! Ну и темпераментъ у этого пса! Не завидую
тому, кто попадается въ его лапы и на его зубы...
Сильными ударами лапъ Рексъ потрясалъ оконную раму,
— того и гляди высадитъ все окно. Путемъ героическихъ
мѣръ Двигубскій* и Леонардъ стащили и возвратили собаку ея
маленькой повелительницѣ. Схвативъ за ошейникъ Рекса, дѣ-
вочка нѣжно-успокаивающе гладила его загорѣвшей ручкой
своею.
— Ну, будетъ же, будетъ... Еще мнѣ за тебя попадетъ,
безстыдникъ.
Рексъ, виляя хвостомъ, и обнаживъ волчью пасть свою,
лизалъ шершавымъ, влажнымъ языкомъ ласкавшую его, смуг-
лую отъ майб&го солнца ручку. Да и сама „красная шапоч-
ка" была здѣсь майскимъ лучемъ, такимъ шаловливымъ, за-
дорнымъ, зовущимъ къ жизни своими двѣнадцатью годами,
бунтующими противъ смерти, безмолвно и жутко притаившей-
ся въ нѣсколькихъ шагахъ. И сейчасъ же послѣ отчитки Ре-
кса, она вдругъ спросила съ наивной дѣтской, чуждой всякой
логики, — а можетъ быть это именно и есть дѣтская логика,
— непослѣдовательностью:
— А у васъ здѣсь кто-то умеръ? — и личико оживлен
ное, блещущее погасло съ такой же стремительной чарующей
непослѣдовательностью.
— Не совсѣмъ такъ, дитя мое, — отвѣтилъ Леонардъ,
любуясь ,«красной шапочкой*1 и думая, что изъ нея выйдетъ
преинтересная женщина.
— Не совсѣмъ такъ! Какіе-то нехорошіе, злые люди ли-
шили жизни французскаго офицера, бывшаго замѣчатель-
нымъ героемъ. И вотъ мы будемъ искать этихъ злыхъ лю-
дей, чтобы они понесли заслуженное ими наказаніе. Это долгъ
правосудія — наказать ихъ.
— Можно подумать, что Леонардъ говоря съ нею, вспо-
мнилъ языкъ прописей- Чудакъ! Эю совсѣмъ, совсѣмъ не
идетъ къ нему— весельчаку и бонъ-вивану,—шепталъ слѣдо-
вателю Винарскій, въ лукавой улыбкѣ щуря инквизиторскіе
выцвѣтшіе глаза свои.
— Н мнѣ можно съ вами? — спросила дѣвочка.
— Что такое? — не понялъ Леонардъ.
— Можно мнѣ съ вами искать этихъ злыхъ людей? Я
ужасно люблю выслѣживать, какъ будто бы я сыщица. — И
почуя въ этомъ красивомъ, полномъ, жизнерадостномъ муж-
чинѣ снисходительнаго друга, дѣвочка разлепеталась. — Ужас-
но люблю, ужасно! Такъ интересно! — и она зажмурилась,
показывая, до чего это все интересно. — Я учусь въ гимна-
зіи. Тамъ учится маленькій князь де Маку. И вотъ мы съ нимъ
вмѣстѣ... Возьмемъ, знаете, Рекса и на Маршалковскую...
Выберемъ какую нибудь даму и за ней. Она это видитъ и..« въ
магазинъ... Л мы съ де-Маку и Рексомъ ждемъ... Когда вый-
.22
2 детъ, опять за ней. И гакъ весело!... Я дама, представьте, уже
начинаетъ безпокоиться и смотритъ, какъ бы совсѣмъ отъ
I насъ удрать...
— Да, это должно быть очень весело, очень, — согла-
I сился покладистый Леонардъ. — И если вы съ вашимъ Рек-
I сомъ и, какъ его, этимъ де-Маку, намъ поможете, мы будемъ
весьма признательны! Какъ васъ зовутъ дитя мое? Кто ваши
родители и гдѣ вы живете? — и вынувъ записную книжечку.
Леонардъ приготовился записать.
— Меня? — переспросила польщенная вниманіемъ дѣ-
вочка и длинныя рѣсницы, какъ два мотылька замигали на
свѣжемъ, загорѣвшемъ, въ теплыхъ отсвѣтахъ, падавшихъ
отъ краснаго головного убора личикѣ. — Меня зовутъ Инной
Вогакъ. Мы изъ Кіева. У папы было имѣніе втэ Минской гу-
берніи и еше на Волыни. Я живемъ на Черниховской, двад-
цать шесть. Знаете, трамвай-двойка! Приходите къ намъ въ
воскресенье обѣдать. Я скажу папѣ и онъ будетъ очень радъ.
Папа меня любитъ и все, все по моему дѣлаетъ!
— Непремѣнно, непремѣнно, — раскланивался Леонардъ
I съ шутливой Галантностью.
— Счастливецъ! Побѣждаетъ на всѣхъ фронтахъ, даже
на „малолѣтнемъ" — язвилъ втихомолку Винарскій.
Инночка Вогакъ извинилась еще разъ и за себя и за
Рекса и, сдѣлавъ общій реверансъ, исчезла, какъ исчезаетъ
ркій солнечный лучъ.
Винарскій и Леонардъ вышли вслѣдъ за нею. Въ утих-
шемъ было Рексѣ вновь проснулся темпераментъ. Рексъ ки-
нулся къ сосѣднему номеру, обнюхивая низъ дверей. Инночка
едва-едва оттащила его.
Винарскій спросилъ маленькаго лакея съ большой лыси-
ной и съ большими воинственными усами:
— Я этотъ номеръ кѣмъ занятъ?
— Келлерманъ... Швейцарецъ... По торговымъ дѣламъ
пріѣхалъ.
— Давно пріѣхалъ?
— Перваго мая.
— Онъ у себя сейчасъ? — понизилъ голосъ Винарскій^
— Ушелъ... Напился кофе и ушелъ.
— Такъ... Я слѣва кто живетъ?
— Генералъ Кавецкій.
— Художникъ? Бывшій генералъ-инспекторъ кавалеріи?
— Такъ есть!
— Дома?
— Генералъ у себя.
— Благодарю васъ!
------------------------------
б. ОТЪ КАВЕЦКАГО КЪ КУХАРСКОМУ И КЪ ОБЕЗЬЯНЪ.
— Прошу! — отозвался Кавецкій на стукъ въ дверь.
— Генералъ, разрѣшите представиться: Винарскій—ин-
спекторъ... Леонардъ — мой французскій коллега. Очень
просимъ извинить за наше вторженіе, но генералъ, конечно.»
знаетъ самъ, что случилось рядомъ.
' — Да, да, какой ужасъі Ктс-бъ могъ ожидать? Есть
какіе нибудь слѣды? А мотивы убійства? Политика?.. Ахъ
эти нѣмцы!..
— Пока никакихъ слѣдовъ, къ сожалѣнію... Намъ ин-
тересно узнать, не слышалъ-ли генералъ чего нибудь подо-
зрительнаго минувшей ночью? Какіе нибудь голоса, шаги,
стукъ открываемыхъ и запираемыхъ дверей?
— Можетъ быть до моего прихода?.. Я самъ вернулся
изъ клуба довольно поздно, во второмъ часу... Но, признать-
ся, мнѣ было какъ-то не по себѣ и вотъ... это уже совсѣмъ
странно... Взгляните, пожалуйста, — и Кавецкій подвелъ ви-
зитеровъ своихъ къ мольберту, гдѣ на холстѣ исполненъ былъ
углемъ набросокъ мужской головы.
— Талантливо! Очень талантливо! Живешь, дышетъ!—во-
скликнулъ понимавшій въ искусствѣ Леонардъ. Отецъ его
имѣлъ въ Москвѣ большой магазинъ картинъ.
Винарскій дипломатически освѣдомился:
— Изображенное лицо не является генералу близкимъ
человѣкомъ или хорошо знакомымъ?
— О, ни тѣмъ, ни другимъ!
— Въ такомъ случаѣ, я позволю себѣ замѣтить: до чего
холодное, жестокое, прямо отталкивающее выраженіе! Гене-
ралъ изволилъ рисовать съ натуры?
— Въ томъ то и дѣло, что нѣтъ! Совсѣмъ нѣтъ! Говорю
вачъ, все это необъяснимо и странно. Какая-то непостижи-
мая сила вдругъ среди ночи потянула меня къ холсту, и я
сдѣлалъ этотъ набросокъ, самъ не зная, какъ, почему и за-
чѣмъ? И, только нарисовавъ, вспомнилъ, что видѣлъ этого
самого господина мелькомъ, раза два.
— Сосѣдь убитаго, сосѣдъ съ правой стороны? — съ
съ живостью вырвалось у Винарскаго.
— А вы почемъ знаете? — удивился Кавецкій.
— Такъ... Маленькое сопоставленіе. Но мы больше
не будемъ безпокоить генерала. Напослѣдокъ, генералъ поз-
волитъ полюбоваться этими прекрасными портретами? Шеп-
тицкій — сходство разительное. А какъ схвачены глаза и бро-
ви Пилсудскаго!.. Желиговскій, вотъ-вотъ заговоритъ . .. Ге-
нералъ владѣетъ рѣдкимъ талантомъ портретиста! — и наго-
воривъ Кавецкому комплиментовъ, мягко беря за локоть раз-
сматривавшаго портреты Леонарда, Винарскій вышелъ вмѣ-
стѣ съ нимъ.
Поиски французовъ ни къ чему не привели. Бумаги,
письма» полученныя покойнымъ маркизомъ де-Траверсэ отъ
24
брата, книги, — все это лежало въ образцовомъ порядкѣ и,
если даже и просматривалось убійцей, то онъ съ педантиче-
ской аккуратностью клалъ на свое прежнее мѣсто каждый
листокъ. Если же убійца и взялъ что-нибудь и унесъ, это
ему никакихъ новыхъ Америкъ не откроетъ. Важнѣйшія бу-
маги и документы маркиза,—онъ былъ слишкомъ остороженъ,
чтобы держать ихъ у себя, — хранились въ посольствѣ.
Опечатавъ письменный столъ и чемоданы, французы
ушли. Вмѣстѣ съ ними ушелъ и Двигубскій.
— Подведемъ итоги,—предложилъ Винарскій.—Сначала
намъ были подсунуты крыса, чертъ и какой-то неопредѣлен-
ный звѣрь. Однимъ словомъ, до сихъ поръ, господа, мы имѣ-
ли. дѣло только съ четвероногими, ибо чертъ, въ концѣ кон-
цовъ, тоже скорѣе четвероногое,—усмѣхнулся Винарскій.—И
вотъ, только сейчасъ въ полѣ нашего зрѣнія очутилось дву-
ногое — человѣкъ. Я придаю большое значеніе интуиціи. Вь
самомъ дѣлѣ, отчего это вдругъ потянуло Кавецкаго рисо-
вать господина, котораго онъ видѣлъ мелькомъ? Но потому
что Кавецкій нервный, впечатлительный, онъ какимъ-то но-
вымъ шестымъ чувствомъ воспринялъ то? что совершалось у
него за стѣнбю рядомъ... Результатомъ этого воспріятія и
получился набросокъ — портретъ швейцарскаго гражданина
Келлермана... Вообще, путешественники съ швейцарскими
паспортами, долженъ признаться, никогда не внушали мнѣ
особеннаго довѣрія. Опытъ великой войны показалъ, что въ
большинствѣ случаевъ это нѣмецкіе шпіоны. Да и не похожъ
что-то въ изображеніи Кавецкаго этотъ Келлерманъ самый на
коммерсанта. Черты, каменное выраженіе, посадка головы —
все это говоритъ больше въ пользу какого-нибудь прусскаго
лейтенанта, нежели милостиваго государя, занимающагося та-
кимъ глубоко штатскимъ дѣломъ, какъ торговля и спекуля-
ція ... Такъ или иначе, мы этого Келлермана возьмемъ въ
оборотъ, возьмемъ подъ самое тщательное наблюденіе. Уликъ
нѣтъ? Какъ сказать—и есть и нѣтъ... Рисунокъ—разъ, появ-
леніе въ Варшавѣ, совпадающее съ пріѣздомъ Фоша и капи-
тана де-Траверсэ—дваі..
Турскій, одобрительно кивая, внимательно слушалъ. Слу-
шалъ и Леонардъ, но глядя не на Винарскаго, а на трупъ
капитана со скрюченными пальцами вытянутыхъ рукъ, отго-
няющихъ страшный призракъ, и съ ужасомъ въ остекливших-
ся глазахъ. Бритое красивое лицо Леонарда покрылось оза-
боченной тѣнью... Онъ что то соображалъ.
— О чемъ задумались? — спросилъ слѣдователь, гляд5
на часы и вспомнивъ, что жена ждетъ его къ обѣду.
— Вотъ о чемъ: вы оба согласитесь со мною, не правда
ли?—началъ Леонардъ, уже опять веселый, безпечный, игра-
ющій моноклемъ. — Много я видѣлъ убійствъ, много видѣлъ
труповъ и на войнѣ и въ жизни, но никогда еще, никогда ни
25
одной жертвы не видѣлъ я въ глазахъ такого нечеловѣче-
скаго леденящаго ужаса! Несчастный несомнѣнно былъ невы-
разимо» чудовищно потрясенъ обликомъ убійцы передъ тѣмъ,
какъ тотъ вонзилъ ему въ горло стилетъ...
— Л можетъ быть и въ самый моментъ удара, — замѣ-
тилъ Винарскій.
— Весьма возможно и такъ... Говсрятъ, господа, и это
провѣрено уже наукой, что зрачекъ отражаетъ и запечатлѣ-
ваетъ, какъ на фотографической пластинкѣ, образъ убійцы.
— Л, вотъ вы куда гнете!—воскликнулъ Винарскій.
— Вы изволили угадать, милѣйшій инспекторъі И вотъ
мы сейчасъ вызовемъ...
— Фотографа? — подхватилъ Турскій, опыть взглядывая
на часы.
— Не совсѣмъ... Отъ фотографіи мы не получимъ та-
кого громадного увеличенія, которое дало бы возможность
мало-мальски ясно увидѣть именно то, что мы хотимъ. На-
добно снять кинематографическимъ способомъ. На экранѣ
это можетъ дать намъ такое увеличеніе — ка>цдый глазъ бу-
детъ размѣромъ съ доброе колесо. И тогда...
— Чтс-жъ валяйте! Это очень интересно! — поощрилъ
Винарскій.
— И я того же мнѣнія, — согласился Турскій. — Дѣйст-
вуйте! Н я отправлюсь домой обѣдать. Будетъ готово—позо-
вите меня „на сеансъ". Впрочемъ, мы еще сегодня увидимся ...
Турскій ушелъ, а Леонардъ, взявъ телефонную трубку и
бросивъ Винарскому — это въ двухъ шагахъ, на Вер^бовой,
— назвалъ барышнѣ номеръ телефона.
— ЯлЛоІ Попросите пана Густава Крымскаго.
— Я у телефона.. .
— Л, это вы? Дорогой мой, возьмите вашъ аппаратъ и
скорѣе сюда, къ намъ въ „Европейскую*! Прямо въ 246 но-
меръ. Я велю жандармамъ пропустить васъ.
— Снять убитаго француза?
— Вотъ, вотъ! Вы догадливы, какъ настоящій профес-
сіоналъ! . . Живѣй, голубчикъ, живѣй! Ждемъ васъ! ..
Черезъ пять минутъ Крымскій, высокій, худой съ про-
долговатымъ костистымъ лицомъ, уже здоровался съ инспек-
торомъ и Леонардомъ. Черезъ плечо висѣлъ аппаратъ, подъ
мышкой былъ треножникъ. Крынскій такъ много и часто сни-
малъ покойниковъ, умершихъ и естественной и насильствен-
ной смертью, что на его лицѣ не отразилось особаго волне-
нія, Онъ видывалъ и почище виды... Когда Харьковъ занять
былъ войсками Деникина, Крынскій снималъ найденные въ
чрезвычайкѣ трупы. Изуродованные/ вздувшіеся, почернѣвшіе»
зловонные... Такъ густо кишѣли червями, что казались жи-
выми, шевелящимися...
Онъ укрѣпилъ треножникъ, привинтилъ аппаратъ и съ
26
тарахтящимъ, сухимъ стукомъ завертѣлъ ручкой, напоминая
въ этотъ моментъ мрачнаго, угрюмаго шарманщика.
Сдѣлавъ съемку, Густавъ Крымскій также методически
спокойно отвинтилъ аппаратъ, сложилъ треножникъ и сказалъ
ровнымъ, глухимъ голосомъ:
— Вечеромъ будетъ готово! Часамъ къ семи прошу къ
себѣ, на Вержбовую. Тамъ и посмотримъ на домашнемъ эк-
ранѣ.
— Такъ скоро?!—изумился Леонардъ. — Такъ скоро? Да
вы магъ и чародѣй, Крымскій!
— Можно было бы еще скорѣе... Итакъ, до свидан;я!
Спѣшу. Надо будетъ сейчасъ же проявить пленку. — И хотя
сказалъ, что спѣшитъ, однако же, особой торопливости не
проявилъ вовсе. Но „спѣшить44 на языкѣ Крынскаго — не
’ значило метаться сломя голову, какъ дѣлаютъ безъ толку мно-
гіе, а не упускать ни одной секунды зря.
— Люблю такихъ солидныхъ, законченныхъ и толковыхь
людей!
— Мы всегда цѣнимъ въ другихъ то, чего у насъ са-
михъ нѣтъ.
— Вотъ ядовитый инспекторъ! Я васъ сейчасъ за это
попотчую боксомъ! — Но Винарскій, не давъ Леонарду опо-
мниться, подскочилъ къ нему и они вплотную схватились, какъ4
для борьбы.
— Однако! Мускулы же у васъ! Совсѣмъ не по фигурѣ!
Инспекторъ много занимался гимнастикой?
— Когда-то... Въ ранней молодости... Забросилъ... Нѣтъ
времени...
—* Великолѣпные бицепсы и еще лучше — предплечье!
— Чертъ съ нимъ, съ бицепсами! Говорите лучше, ког-
да мы пойдемъ пить водку? Часъ давнымъ давно адмираль-
скій, какъ принято было выражаться въ Петербургѣ.
— Лхъ Петербургъ. . Не напоминайте! — вздохнулъ Лео-
нардъ, трагически закатывая глаза. — Что-жъ, отъ добра доб-
ра не ищутъ, спустимся внизъ,- выпьемъ водки и займемся
чревоугодіемъ послѣ трудовъ праведныхъ!.. — перешелъ Лео-
нардъ на русскій языкъ пѣвучій московскій, странный въ ус-
тахъ этого щеголя международной складки.
— Только. не внизу, — поморщился Винарскій,—тамъ сей-
часъ же насъ Вѣкуютъ, какъ заѣзжихъ фокусниковъ. Вцѣ-
пятся мертвой хваткой и . . . ни тебѣ поѣсть, ни тебѣ водки
выпить по человѣчески. /А лучше, знаете что, проберемся-ка
мы чернымъ ходомъ черезъ помѣщеніе Земянскаго клуба,
скорѣе на извозчика и гайда... ну, хотя бы къ Ліевскому.
Тамъ насъ панъ Кухарскій на славу покормитъ, да и водка у
него потрясающе холодная.
Винарскій вызвалъ трехъ агентовъ своихъ. Двумъ при-
казалъ дежурить въ номерѣ безотлучно вмѣстѣ съ жан-
дармаки и близко не подпускать никого къ дверямъ. Треть*
ему агенту, маленькому Дзенаевичу изъ литовскихъ татаръ
было приказано имѣть наблюденіе за Келлерманомъ.
Небольшой кусочекъ отъ „Европейской* до площади
Коперника, но вся улица йа пути жила и кипѣла таинствен-
нымъ убійствомъ. Мальчишки изступленно выкрикивали газе-
ты. Публика брала ихъ съ<бою и тутъ же, вырывая другъ у
друга/ жадно спѣшила прочесть сенсаціонные подзаголовки.
И въ ресторанѣ то же самое. Весь продолговатый залъ
гудѣлъ сотнями возбужденныхъ голосовъ. О свободномъ сто-
ликѣ и мечтать нельзя было, но сѣдой и бритый, съ моло-
дыми глазами, панъ Кухарскій, оставивъ свою позицію за
обильнымъ и пышнымъ буфетомъ, во мгновеніе ока обору-
довалъ столикъ Винарскому и Леонарду, своимъ частымъ и
хорошимъ гостямъ.
Водка, дѣйствительно, оказалась „потрясающе" холодной,
подъ стать ей были закуски — салатъ-оливье въ густомъ, ма-
слянистомъ провансалѣ и какая-то изумительная селедка, на-
стойчиво рекомендованная Кухарскимъ и въ самомъ дѣлѣ
оказавшаяся изумительной — мягкая, сочная, жирная, какъ
балыкъ таяла во рту безъ слѣда.
Кухарскій, уже двадцать лѣтъ спустя послѣ службы въ
Гродненскихъ гусарахъ сохранившій еще прямую кавалерій-
скую фигуру, такъ мило и внимательно ухаживалъ за гостя-
^*-ми, что въ награду получилъ изъ первыхъ рукъ подробныя
свѣдѣнія про убійство французскаго капитана. Леонардъ такъ
картинно и громко, самъ слегка рисуясь, — живописалъ все,
не забывая смачно опрокидывать въ себя рюмку за рюмкой,
что прислушивались къ нему и сосѣди, ловя каждое слово.
— Іезусъ МаріяІ — покачивалъ въ тактъ головою Ку-
харскій. — Вотъ бы поймать этихъ бандитовъ! Ну, да разъ
панъ Винаоскій и панъ Леонардъ за нихъ взялись — я спо-
коенъ! .. Л у меня тутъ на-дняхь былъ гость — потѣха одна!
— Интересный гость?
— Ужъ чего интереснѣй! Обезьяна! Даю слово! Самая
настоящая обезьяна! Привела ее какая-то незнакомая компа-
нія. Умора! Не такъ, чтобы маленькая, не такъ чтобы боль-
шая, — съ десятилѣтняго ребенка. Одѣта — ну совсѣмъ че-
ловѣкъ! Штаны, пиджакъ, гамаши, даже перчатки въ рукѣ.
Какой то общій токъ пронизалъ вдругъ и Винарскаго и
Леонарда, и они обмѣнялись присельнымъ, значительнымъ
взглядомъ.
— Въ самомъ дѣлѣ, это н^. не совсѣмъ обыкновенный
гость, — согласился Леонардъ.—И какъ же онъ себя держалъ?
— Какъ держалъ? Вы хотите знать? Дай Богъ, чтобы
наша демократія умѣла такъ себя держать за столомъ въ
приличномъ обществѣ и такъ ѣсть! Что это было, что это
было! Сама рѣжетъ мясо, сама дѣйствуетъ вилкой, пьетъ ви-
но, а потомъ послѣ кофе, — надо было видѣть!к Закурила
сигару! И такъ важно пускаетъ дымъ. Глаза — ну, прямо че-
ловѣческіе! .. Жутко было смотрѣть.. .
— И вы сами все это видѣли, пане Кухарскій?
— Самъ! Собственными глазами! Слово гродненскаго гу-
сара! Даже не вѣрилось, что обезьяна можетъ продѣлывать
такія замѣчательныя вещи. .. Іезусъ-Марья! Что творилось
кругомъ! Такого безплатнаго представленія еще никто не ви-
дѣлъ. Хотя, нѣтъ, — что-то вспомнилъ Кухарскій, — хотя,
нѣтъ. .. Развѣ можно вотъ съ чѣмъ сравнить, — не безъ
яду усмѣхнулся онъ. — это когда въ Варшаву пожаловали
къ намъ въ первый разъ большевицкіе дипломаты. Кучка
ихъ обѣдала у меня. Такъ всѣ гости смотрѣли на нихъ, какъ
на эту самую обезьяну. . . Многіе, помню, пришли въ нема-
лый восторгъ и въ немалое изумленіе, что большевики не хва-
таютъ мяса пальцами, а обходятся съ помощью ножей и вилокъ.
— Когда это было?
— Совѣтскіе дипломаты? О, я уже не помню.. . Очень
давно. Вскорѣ послѣ Рижскаго мира.
— Нѣтъ, я про обезьяну.
— А, это? Дней такъ пять-шесть назадъ.
— И больше этотъ интересный гость не появлялся?
— Нѣтъ.
— А вы не помните, что за компанія?
— Двоихъ, если хотите, помню. Одинъ былъ съ фигурой
атлета. Майора Бейзыма знаете?
— Кто же не знаетъ майора Бейзыма! м
— Ну, такъ вотъ, Бейзымъ будетъ пожалуй немного
покрупнѣе. А другой... другой обыкновенный человѣкъ блѣд-
ный, бритый, хорошо сложенный и... сразу видать, военная
выправка. Я бы добавилъ еще — нѣмецкая. Хоть и въ штат-
скомъ, а офицеръ изъ него такъ и лѣзетъ! Спросили-бы ме-
ня, гдѣ онъ могъ бы служить, я бы сказалъ: въ какихъ ни-
будь кайзерлихе гардъ-кирасиренъ... А что шановныхъ пановъ
эти люди интересуютъ?
Леонардъ сдѣлавъ неопредѣленную гримасу, на полномъ,
красивомъ лицѣ, а Винарскій, пожавъ плечами, отвѣтилъ:
ч — Такъ, обыкновенное любопытство...
Но когда прямой молодцеватый Кухарскій, покинувъ ихъ,
направился къ столику графа Потоцкаго, инспекторъ и Лео-
нардъ опять вп ілись другъ въ друга глазами.
— Уфъ! — перевелъ духъ Винарскій — У меня даже ап-
петитъ пропалъ.
— Не могу этого сказать про себя... Я уже нацѣлился
на котлету де-воляй со сморчками. Сморчки здѣсь какъ слив-
ки.. Но, признаться, и я пораженъ! Черезъ крысу, черта и
звѣря... къ обезьянѣ! Мы должны ее отыскать во чтобы то ни
•стало!
— И мы ее отыщемъ, — скрѣпилъ Винарскій. —И я ду-
29»
маю, что однимъ изъ ея собутыльниковъ былъ никто иной,:
пожалуй, какъ господинъ Келлерманъ. Кавецкій такъ изобра- .
зилъ его, что я сразу сказалъ — прусскій офицеръ! А Кухар-
скій идетъ дальше, опредѣляя его въ кайзерлихе гардъ-ки- ’
расиренъ.
— А потому... за нашъ успѣхъ! — И крупной, выхолен-
ной рукою, Леонардъ налилъ водки себѣ и Винарскому.
7. НАТУРЩИКЪ ХАННЫ ВЕЧЕРА.
Давно хотѣлось изобразить революцію, какъ она понима-
ла ее, какъ понимали ее очень многіе, особенно послѣ ше-
стилѣтнихъ ужасовъ зачумленной, вымирающей, опустошен-
ной Совдепіи.
Побѣда грубой взбунтовавшейся черни надъ носителями
культурныхъ цѣнностей. Побѣда желудка надъ завоеваніями
духа. Побѣда разрушительныхъ инстинктовъ надъ всѣмъ тѣмъ,
прекраснымъ, нетлѣннымъ, что накапливалось тысячелѣтіями,
и давало міру счастье, прогрессъ, утонченныя радости. Сло-
вомъ хотѣлось показать въ картинѣ, къ чему приводитъ по-
пытка создать на землѣ соціалистическій рай.
Не хватало главной, центральной фигуры. Весь фонъ
былъ уже разработанъ и въ этюдахъ и въ двухъ-трехъ эски-
захъ. Но все это былъ натюръ-мортъ. Не хватало человѣка,
если только можетъ быть названъ человѣкомъ двуногій скотъ,
весело гогучущій среди имъ же самимъ нагроможденнаго
хаоса.
Изобразить длинноволосаго какъ индѣецъ санкюлота,
грязнаго, испитого, смѣющагося беззубымъ ртомъ? Будетъ
частность, не будетъ обобщенія, символики. Вмѣсто санкюло-
та — обезьяна, вырвавшаяся изъ клѣтки? Въ самомъ дѣлѣ,
развѣ толпа .великой" французской революціи и таковая же
„великой* россійской, развѣ это не вырвавшаяся изъ клѣтки
обезьяна? Предоставленная себѣ, своимъ звѣрскимъ инстинк-
тамъ со злобнымъ упоеніемъ натворила она пакостей, похо-
зяйничала и это ея хозяйничанье и творчество изображено
было въ эскизахъ. И когда Эрикъ, этотъ ужасный человѣкъ,
принесъ Чезе въ свѣтложелтой и круглой коробкѣ для дам-
скихъ шляпъ, Чезе свернувшагося въ комочекъ, она сначала
испугалась:
— Опять? Новые сюрпризы? Я не хочу, но ты подве-
дешь и себя и меня.. .
Но когда онъ разстегнулъ ремень и снялъ крышку, сра-
зу получилось нѣчто, напомнившее дѣтство. Были такіе иг-
рушки: надавить, тронуть гдѣ-то пальцемъ и вдругъ выскаки-
ваетъ или какое нибудь страшилище, или обезьяна, или весь
въ перьяхъ черный дикарь, начинающій оглушительно бэра-
кЗО
г банить. На этотъ разъ выскочила настоящая,, живая обезья-
кна-шимпанзе. Послѣ испуга первымъ впечатлѣніемъ было —
р какъ она могла помѣститься въ этой небольшой коробкѣ?
Художница понравилась обезьянѣ, начавшей приплясы-
| вать. На широкомъ лицѣ въ темной сморщенной, безволосой
Г мякоти съузились небольшіе, широкоразставленные глаза. Че
зе въ улыбкѣ раскрылъ громадный желтозубый ротъ, выпя-
• тивъ нижнюю губу, покрытой рѣденькой щетиной. Каждый во-
I лосскъ этой щетины зашевелился отдѣльно.
— Я вижу, вы будете друзьями, Чезе и Ханна, — ска-
I залъ уже другимъ тономъ Эрикъ. — Смотри за Чезе,
? что-бъ ни одна живая душа не видала егоі И пока онъ бу*
детъ у тебя, не впускай къ себѣ ту женщину, что приходитъ
убирать. Это время обойдешься безъ нея какъ нибудь.
— Сколько же? День, два, три?
— Не знаю. . . УвидимъІ . . Я спѣшу! Забѣгу вечеромъ!
Да, кормить ее можно булкой, размоченной въ молокѣ... По-
ищи въ городѣ банановъ. Мясомъ Чезе тоже весьма не прочь
полакомиться. Итакъ, моя Ханна. . . мой вѣрный, старый другъ,
і— въ послѣднихъ словахъ прозвучала легкая иронія, — итакъ,
дорогая, пока..* <
Ханна ничего не сказала, ничего не спросила. Зачѣмъ?
Все разно этотъ человѣкъ, внушающій ей ненависть и такую
же сильную страсть, — ничего не отвѣтитъ.
Поцѣловавъ ея руку, бѣлую, красивую, съ твердыми, ост-
рыми какъ миндалины, розовыми ногтями, онъ ушелъ и оста-
вилъ Ханну вдвоемъ съ Чезе.
Чезе, опустившись на четвереньки, любопытнымъ, з^по-
миг.іющимъ взглядомъ осматривалъ мастерскую съ громад-
нымъ окномъ, вбиравшимъ въ себя цѣлые потоки яркаго по-
луденнаго свѣта, съ коврами, привезенными съ Востока, съ
этюдами на стѣнахъ и мольбертахъ, съ зеркалами до самаго
пола и съ коллекціей оружія, сдѣлавшаго бы честь любому
знаментому баталисту.
И вото они словно экзаменовали другъ друга — звѣрь и
женщина. И такъ пытливъ былъ взглядъ маленькихъ глазъ
на Темномъ, сморщенномъ, почти безносомъ лицѣ, обрамлен-
номъ волосатыми баками, что Ханна сейчасъ же подумала:
зь присутствіи этого самца-шимпанзе, она едва ли рискнула
бы раздѣться, показать свою наготу. Стыдно? Пожалуй, да! И
еще другое какое то неуловимое чувство. .. Словомъ, пока
будетъ гостить у нея этотъ скалящій желтые клыки кварти-
рантъ, одиночество ея будетъ нарушено.
Особымъ, — только художники такъ умѣютъ смотрѣть, —
взглядомъ большихъ, темныхъ глазъ смотрѣла она на Чезе.
Наконецъ-то, наконецъ нашла именно то, что искала! И те-
перь» сейчасъ, готова была простить Эрику если и не все, —
никогда, никогда не простить всего! — но, такъ или иначе
многое. . . И даже его появленіе въ Варшазѣ, появленіе, ко-
31
торое отняло у нея свободу, закрѣпостило вновь, сдѣлавъ
рабынею Эрика Даже, нѣтъ, ни Эрика, а своихъ собствен-
ныхъ неугомонныхъ, вѣчно бунтующихъ желаній — рабынею.
Словно подгоняемая кѣмъ-то, или чѣмъ-то, словно бо-
ясь, что ей могутъ помѣшать и помѣшать навсегда, Ханна,
ч схвативъ за руку Чезе, какъ дитя, или подругу, вмѣстѣ съ
нимъ бросилась къ большому щиту, увѣшанному оружіемъ.
Сняла короткую саблю въ кожаныхъ ножнахъ, съ кожаной,
широкой портупеей, саблю сначала революціонныхъ войскъ а
потомъ императорскихъ, и надѣла ее обезьянѣ черезъ плечо-
Велѣлъ за саблею украсилась и голова треуголкою съ боль-
шой красно-бѣло-синей кокардою. Санкюлотъ! Въ буквальномъ
- смыслѣ слова санкюлотъ, ибо Чезе былъ безъ штановъ и
сабля, да треуголка составляли весь его нарядъ Не успѣлъ
| онъ полюбоваться въ зеркало на себя, какъ Ханна, мѣняя по-
очередно языки: польскій, нѣмецкій, французскій и русскій,
на всѣхъ этихъ четырехъ языкахъ просила Чезе стоять смир-
- но и не двигаться. Шимпанзе хотѣлъ отъ всей своей обезья-
ньей души угодить этой плавной въ движеніяхъ съ красивымъ,
< пахнущимъ духами, тѣломъ женщинѣ, но никакъ не давалась
* трудная поза. Въ самомъ дѣлѣ трудная, даже для понимаю-
, щзго, что отъ него желаютъ, натурщика. Л желала Ханна, что-
**^-бьГвсей своей фигурою, всѣмъ человѣкоподобнымъ сущест-
вомъ своимъ выражала обезьяна тріумфъ, тріумфъ побѣдителя.
И спѣша, боясь, что шимпанзе можетъ раскапризничать-
ея и тогда уже его ничѣмъ не заманишь, Ханна, укрѣпивъ на
Г мольбертѣ эскизъ съ неяснымъ центральнымъ пятномъ, нача-
ла его, это самое пятно, оживлять своей кистью.
, .. Фантастическій художественной роскоши и богатства чер-
тогъ, напоминающій и картинную галлерею славныхъ предковъ,
к. и уголокъ музея, и тронный залъ, и царственный кабинетъ съ
библіотекой.
И все это великолѣпіе подверглось стихійному разгрому*
На ступеняхъ трона алѣетъ кровь и въ этой крови-сплюсну-
> тая, растоптанная корона. Горностаевая мантія брошена жал-
Ач кимъ комочкомъ и тоже въ крови. Одни портреты безпомо-
щно и косо повисли, продырявленные, зіяющіе штыковыми,
* сабельными уколами, другіе расщепленные, лохмотьями и ку-
сками золоченныхъ рамъ валяются на паркетѣ. Перевернута въ
безпорядкѣ тяжелая дворцовая мебель, вѣками чинно и стро-
го стоявшая вдоль стѣнъ. Развороченъ высокій, рѣзной книж-
ный шкапъ съ двумя дверцами, упавшими и чуть-чуть держа-
щимися на петляхъ, готовый рухнуть.Старинныя книги въ кожан-
ныхъ переплетахъ, пергаментные свитки, грамоты съ восковы-
ми печатями,—-все это бѣлѣетъ растерзанное въ клочки. Опро-
кинуты бронзовые бюсты, обезглавлены искалеченныя мра-
морныя статуи. И средь этой гекатомбы уцѣлѣлъ хихикающій
бюстъ Вольтера. Въ выбитыя окна съ улицы врывается вѣ-
32
теръ и треплетъ клочки изодранныхъ гобеленовъ, гоняетъ по
полу вырванные изъ книгъ листы и гравюры.
И все это было фономъ для центральной фигуры, дол-
го остававшейся вакантной. И вотъ художница нашла ее. Пля-
шетъ на тронѣ какой-то каннибальскій танецъ торжествующій
Чезе въ треуголкѣ съ красно-сине-*бѣлой кокардою и саблей
на широкой портупеѣ. Вотъ онъ апоѳеозъ революціи—обезь-
яна — отвратительная гримаса, отвратительный шаржъ на
человѣка, а не цѣломудренная женщина въ античныхъ одеж-
дахъ, съ античнымъ профилемъ и съ фригійской шапочкой
на головѣ. Вмѣсто красивой лжи — безобразная дѣйствитель-
ность.
И торжествующій, опьяненный побѣдою выпущенной
изъ клѣтки рабъ, превратившійся въ обезьяну, отъ которой
онъ совсѣмъ, совсѣмъ недалеко ушелъ, омерзителенъ, гну-
сенъ средь повергнутаго имъ въ прахъ великолѣпія, еще бо-
лѣе прекраснаго, чѣмъ когда оно было нетронутымъ, незыб-
лемо гордымъ.
По часамъ художница убѣдилась бы, что писала фигуру
не болѣе двадцати минутъ. Мгновеніе! Но что-бы схватить его
это случайное, случайное какъ почти все въ искусствѣ, она
ждала болѣе года. Теперь, когда эскизъ готовъ, она перене-
сетъ его цѣликомъ на картину. Отложивъ палитрувбоэт
жирныхъ сгусткахъ красокъ, просунувъ въ ея отверстіе пу-
чекъ кистей, бросивъ благодарный, еще отуманенный творче-
ствомъ взглядъ на Чезе, Ханна пошла мыть руки.
Единственнымъ украшеніемъ дивныхъ пальцевъ Ханны—
къ слову сказать, не нуждавшихся ни въ какихъ украшеньяхъ
— былъ скарабей, пережившій тысячелѣтія бирюзовый жукъ,
тонко оправленный въ золото. Скарабей — это уже не дра-
гоцѣнность, это уже большее, чѣмъ драгоцѣнность, которую
можно купить. Это мистическая реликвія, десятками вѣковъ
длинныхъ, безконечныхъ, какъ исторія, покоившаяся въ фара
©новомъ саркофагѣ вмѣстѣ* съ царственной муміей.
Какъ все рѣдчайшее, отмѣченное едва-ли не печатью
божественнаго происхожденія, скарабей аристократиченъ въ
своей скромности, скроменъ въ своей аристократичности. Про-
фаны несмѣтной фалангою пройдутъ мимо скарабея, не об-
ративъ на него никакого вниманія, пройдутъ, чтобы жадно
засмотрѣться вульгарнымъ, въ вульгарной оправѣ, банальнымъ
брилліантомъ за стекломъ ювелира, тѣмъ самымъ брилліан-
томъ, что сегодня, а быть можетъ и завтра, — не все-ли рав-
но когда? — засверкаетъ на кривомъ, короткомъ, съ гряз-
нымъ, плоскимъ ногтемъ, пальцѣ спекулянта, или на тако-
вомъ-же, не менѣе кривомъ и короткомъ, — его почтенной
супруги.
Но человѣкъ болѣе изысканной расы, человѣкъ, для ко-
тораго весь міръ не только сплошной ресторанъ, гдѣ можно
уплетать всякую всячину за обѣ щеки и не только сплошная
33
вереница вагоновъ для вывоза сахара, муки, спирта, яицъ, —
такой человѣкъ съ благоговѣйнымъ трепетомъ уйдетъ въ со-
зерцаніе скарабея, что носили фараоны восемнадцати дина-
стій. Отъ дыханія тысячелѣтій утрачиваетъ онъ свою небес-
но-бирюзовую голубоватость. Можно подумать, что священ-
ный египетскій жукъ, — не бирюзовый, а сѣро-оливковый,
деревянный — такой онъ пріобрѣтаетъ цвѣтъ, цвѣтъ близкій
нъ обтянутому пергаментной кожею костистому профилю фа-
раоновыхъ мумій.
Окончивъ петербургскую академію художествъ, Ханна
Вечера уѣхала на годъ заграницу. И вотъ она въ Парижѣ,
независимая, свободная, свободная въ средствахъ и въ своихъ
поступкахъ, желаніяхъ, въ самой себѣ. Ей двадцать одинъ \
годъ. Она дѣвушка, дѣвушка уже „съ прошлымъ", но какое
кому дѣло до ея прошлаго и развѣ для того, чтобы любить,
наслаждаться любовью, необходимо непремѣнно выйти замужъ?
Пусть другія стыдятся „прошлаго", пусть, она же не изъ
числа этихъ дѣвушекъ. Наоборотъ, и полна, и горда уже ис-
пытаннымъ, сжигавшимъ ее всю въ великолѣпномъ камен-
номъ городѣ, выросшемъ на болотѣ, какъ строгій, печальный
фантомъ, обвѣянный призракомъ бѣлыхъ ночей. Если-бъ не
мгновенія, которыхъ никогда не забыть, — право отсюда, изъ
_. Парижа, такого солнечнаго, пѣвучаго, оставшійся позади Пе-
тербургъ и въ самомъ дѣлѣ могъ почудиться гранитной сѣ-
верной сказкой.
У одной русской дамы, знавшей ея покойную мать, дамы
богато и шумно жившей на авеню Фридландъ, познакомилась
Ханна съ элегантнымъ молодымъ человѣкомъ Огюстомъ Боло.
Для своей французской фамиліи молодой человѣкъ носилъ
странный, отзывавшій Востокомъ полу чинъ, полу-титулъ „па-
ши". Его такъ и звали всѣ, такъ и писали о немъ въ газе-
тахъ: Боло-паша.
Для европейца . Боло съ его красивымъ, хищнымъ ли-
цомъ былъ черезчуръ смугло-матовый. Объяснялось это его
левантинскимъ происхожденіемъ. Отецъ его женатъ былъ на
левантинкѣ изъ Смирны. Карьеру свою молодой Огюстъ на-
чалъ въ Египтѣ личнымъ секретаремъ хедива. Видимо, Боло
какія-то важныя услуги оказалъ своему высокому покровите-
лю, ибо, когда сложивъ секретарскія обязанности свои, Бо-
ло покидалъ Каиръ, хедивъ сдѣлалъ его пашсю.
Въ своемъ ателье на площади Пигалль писала Ханна
портретъ Боло-паши. Первый сеансъ прошелъ кое-какъ въ
обоюдныхъ томленіяхъ, а уже на второй они упали другъ
другу въ объятія, Портретъ такъ и остался неоконченнымъ,
зато Ханна и Боло-паша много выѣзжали вмѣстѣ, обѣдая у
Паяра, катаясь верхомъ въ Булонскомъ лѣсу, совершая автомо-
бильныя эскапады въ Фонтенбло, Сенъ-Жерменъ и Сенъ-Клю. ,
Но когда Боло-паша вздумалъ поднести ей брилліанто-
выя серьги, она расплакалась отъ обиды, отъ оскорлбенія.
Опытный молодой человѣкъ тотчасъ же нашелся:
— Я васъ понимаю, дорогая. Ваша чуткость— чуткость
кимозыі Но даже мимоза будетъ не въ силахъ оттолкнутъ
отъ себя такой сувениръ,—и мягко, вкрадчиво взявъ ея руку,
Боло-паша надѣлъ на палецъ скарабей, поясняя: —этотъ пер-
стень носилъ Рамзесъ XIII, ему около пяти съ половиной
тысячъ лѣтъ, а можетъ быть и больше, такъ какъ уже Рамзесу
достался онъ отъ предковъ его династіи. Его величество хе-
дивъ пожаловалъ меня пашою, пожаловалъ и этимъ скарабе-
емъ. Скарабей не имѣетъ цѣны, его нельзя купить, какъ
нельзя и продать. Тому, кто имъ владѣетъ, скарабей прино-
ситъ счастье, и вотъ я хочу, дорогая Ханна, чтобы онъ и
вамъ далъ счастье. Ходитъ легенда, что когда лицо, обла-
дающее скарабеемъ, приближается къ смерти, или вѣрнѣе,
•на къ нему приближается, оливковый потускнѣвшій жукъ
этотъ начинаетъ оживать, понемногу становясь такимъ же го-
лубымъ, бирюзовымъ, какимъ былъ и нѣсколько тысячелѣ-
тій назадъ...
Ханна вспомнила это войдя въ спальню и снявъ скара-
бей, чтобы вымыть руки. И вспомнила прерванный сеансъ въ
ателье на площади Пигалль. Душно было, шшно, какъ передъ
гроз<ж>. Вспомнила поѣздки верхомъ, поді>пронизанной солн-
цемъ листвою Булонскаго лѣса, вспомнила, вобще, свой ро-
манъ съ Боло-пашою, оборвавшійся вдругъ съ такою же
внезапностью, какъ и начался. И вспомнила она еще, — это
было уже въ Россіи, уже началась война, — какъ прочитала
въ газетахъ, что обвиненный въ шпіонажѣ въ пользу нѣм-
цевъ Бол»-паша былъ казненъ въ Венсенскомъ лѣсу, возлѣ
тѣхъ самыхъ укрѣпленій, мимо которыхъ сна проѣзжала
вмѣстѣ съ нимъ столько разъ.
Ушелъ отъ него священный египетскій жукъ и вмѣстѣ
со скарабеемъ ушло счастье Боло-паши. Счастье? ПопноІ
Такъ ли это? А если-бъ оставался скарабей на пальцѣ Огю-
ста Боло и онъ, Огюстъ Боло, продолжалъ бы свое ремесло
шпіона, развѣ, въ концѣ концовъ, не разстрѣляли бы его въ
Венсенскомъ лѣсу, поставивъ съ завязанными глазами, спиною
къ кирпичной Стѣнѣ отжившихъ и сданныхъ въ архивъ воен-
ной исторіи укрѣпленій?
И развѣ она, владѣющая скарабеемъ, она развѣ счаст-
лива?.. Хорошее счастье, если она увлекалась до сихъ поръ
только негодяями и ничего отъ этихъ увлеченій, кромѣ сты-
да, горя, отравленнаго самолюбія, ничего не оставалось и не
остается. Минуты острыхъ наслажденій, острыхъ, какъ бла-
женство. какъ смерть? Но за эти самыя минугы она еще
больше презмрага себя. Вся же трагедія этого презрѣнія бы-
ла въ томъ, что еспи Хвана і&трѣтитъ мужчину и потянетъ
къ мему ее, потянетъ Физически, она сама будетъ себя обма-
35
бывать, что потянуло духовно, сердцемъ — опять новое горе,
новое униженіе, новыя покаянныя самобичеванія.
Иди правы были они. и Эрикъ тогда въ Петербургѣ и
потомъ въ Парижѣ—Боло. Точно сговорились:
— Мужчина добродѣтельный, честный скученъ и прѣ-
сенъ для женщины. Особенно, если она сама добродѣтельна
и честна.
— Неужели онк правы и неужели поэтому, спустя двѣ-
надцать лѣтъ, она очутилась вновь во власти Эрика?—думала
Ханна, подставивъ красивыя узкія руки свои съ миндалинами
нѣжно-розовыхъ ногтей подъ сильный напоръ теплой струи,
хлынувшей изъ сверкающаго крана.
И печально улыбалась въ отвѣтъ сама себѣ и углуби-
лись на щекахъ, возлѣ угловъ рта, ямочки. Эти дѣтскія ямочки
такъ странны были на южномъ лицѣ, красивомъ какой-то
сумрачной неправильной,—и такая бываетъ,—красотою...
Да. оно было красиво, а между тѣмъ, — ни одной пра-
вильной черты. Нельзя было назвать тонко прорисованнымъ
и строгимъ носъ. Ротъ былъ крупенъ, этотъ предательскій
чувственный ротъ съ яркими губами, такими яркими,—почти
не нуждались въ карминѣ. Надъ верхней губою—нѣжные уси-
ки, а еще выше — родимое пятнышко. Ханна подрисовывала
его достигая впечатлѣнія мушки. Это заканчивало ея типъ,
какъ послѣдній ударъ кисти заканчиваетъ картину. И если
съ утра не налѣпитъ себѣ мушку — весь день чего-то не
достаетъ.
При своемъ богатомъ цвѣтѣ лица, несмотря на тридцать
два года, свѣжемъ, какъ у юной дѣвушки, при темныхъ боль-
шихъ глазахъ, она была скорѣе декоративна, чѣмъ красива.
Затв смѣло гордиться могла, да и гордилась, и еще какъ,
воввела въ культъ, холила, нѣжила и гимнастикой страховала
еть увяданія прекрасное тѣло свое съ въ мѣру маленькой,
глядящейся врозь упругими, землянично-розоватыми сосками
грудью, грудью богини Діаны и такими же, какъ у этой дѣв-
ственной охотницы точеными, длинными ногами.
Когда Ханнѣ было шестнадцать лѣтъ, она подолгу про-
стаивала въ Эрмитажѣ передъ мраморной Діаной Гудона, из-
ваднной знаменитымъ скульпторомъ съ еще болѣе знаменитой,
чѣмъ онъ королевской фаворитки мадамъ дю-Барри. Эго былъ
живой мраморъ, живой въ своемъ упоительномъ безстыдст-
вѣ. И собирались вокругъ Діаны гимназисты, пажи и, вообще,
юнцы съ обведенными нездоровой синевою глазами, собира-
лись мышиные жеребчики съ блудливой похотью выцвѣтшихъ
главъ и съ пошаливающими колѣнками. И, вспыхивая смуще-
ніемъ и радостью, думала Ханна:
— Вѣдь они мною любуются, мною, потому что я такая
же, какъ и онаі
Скодс во съ гуденовской мадамъ дю-5арри тщательно
36
провѣрялось дома, въ комнатѣ Ханны съ повѣшеннымъ на
замочную скважину полотенцемъ. Ханна позировала вся нагая,
держа большую фотографію эрмитажной Діаны и ревниво,
педантически сравнивая каждую линію, каждый рельефъ
грудей, ногъ, колѣнъ, бедеръ, спины, рукъ, шеи. Все, все
было какъ у Діаны, все, за исключеніемъ головы. И это бы-
ло терзающимъ неутѣшнымъ горемъ Ханны Вечера.
8. ВЪ КОНСПИРАТИВНОЙ КВАРТИРЪ.
Совѣтской миссіи было извѣстно, что за .Римскимъ" оте*
лемъ, гдѣ помѣщалась она, слѣдитъ польская развѣдка. Слѣ-
дить, кто бываетъ у красныхъ дипломатовъ, приходитъ, ухо-
дитъ. Нельзя сказать, чтобы слѣжка велась образцово. Ино-
гда агенты, вродѣ Путека, не знавшаго, кто такой былъ Ко-
перникъ, хватали у самаго подъѣзда гостинницы евреевъ, по-
ляковъ, русскихъ, украинцевъ. Большевики изъ своихъ оконъ
видѣли это и, въ концѣ концовъ, рѣшили обзавестись кон-
спиративной квартирой, гдѣ могли бы свободно принимать
шпіоновъ и сотрудниковъ по собиранію необходимыхъ свѣ-
дѣній и по коммунистической пропагандѣ въ Польшѣ.
Эта квартира помѣщалась въ большомъ новомъ домѣ на
улицѣ Сенкевича и въ нее то и направилъ свой путь Эрикъ,
выйдя отъ Ханны, жившей на углу Уяздовской аллеи и ули-
цы Шопена.
Эрикъ сѣлъ въ извозчичью коляску. Его ждутъ къ ча-
су. Какая-то пародія на дипломатическій завтракъ.
Пусть себѣ тѣшатся.
Разъ онъ уже былъ тамъ. Познакомился съ хозяйкой,
удивившей его. Аристократка. Аристократка вдвойнѣ, и по
дѣвичеству своему и по мужу, съ которымъ не живетъ, ко-
нечно. И вотъ связалась съ большевиками. Нѣмецкая дама
общества врядъ-ли на это способна. Почему же русскія? Что
это — жажда обогащенія, безпринципность, распущенность,
безпокойный бѣсъ анархизма и смуты, живущій въ каждой
русской душѣ? Или же все это вмѣстѣ взятое?
Эрику было не до философіи на тему „Душа русской
женщины". Его вниманіе отвлекала предстоящая встрѣча съ
Крестовоздвиженскимъ, особою чрезвычайно вліятельной на
высотахъ Кремлевскаго Олимпа. И хотя Крестовоздвижен-
скій ѣздилъ въ Геную „присматривать* за Чичеринымъ, этимъ
болтливымъ неврастеникомъ, ѣздилъ въ Лондонъ подтягивать
жуликоватаго Красина, инспектировалъ совѣтскія миссіи въ
Берлинѣ, Болгаріи, Чехіи и сейчасъ инспектировалъ миссію
Варшавскую, но не говорилъ ни на одномъ языкѣ, кромѣ оте-
чественнаго. А вотъ Эрикъ зналъ нѣсколько западныхъ язы-
ковъ и еще говорилъ по-русски, по-турецки и по-румынски.
37
Только ученые, да авантюристы владѣютъ такимъ коли-
чествомъ европейскихъ и восточныхъ языковъ.
Эрика предупредили о скромныхъ лингвистическихъ по-
знаніяхъ Крестовоздвиженскаго и очень обрадовались, что ба-
ронъ Кнобельсдорфъ можетъ безъ помощи переводчика бе-
сѢдАпать по-русски съ важнымъ совѣтскимъ сановникомъ.
Кнобельсдорфъ позвонилъ. Бритый, съ блѣдно - синимъ
лицомъ утопленника, во фракѣ и въ бѣлыхъ нитяныхъ пер-
чаткахъ лакей распахнулъ дверь. И тутъ же въ обширной, въ
зеркалахъ и драпировкахъ передней, Кнобельсдорфъ встрѣ-
ченъ былъ совѣтскимъ чиновникомъ, бывшимъ лицеистомъ и
бывшимъ камеръ-юнкеромъ. Онъ жаждалъ очаровать гостя
свѣтскостью, неотразимо, — онъ такъ думалъ, — улыбаясь
незначительнымъ, быстро забывающимся молочно • розовымъ
поросячьимъ лицомъ. Этотъ бывшій камеръ-юнкеръ и смѣял-
ся, повизгивая, какъ поросенокъ.
Онъ провелъ Кнобельсдорфа въ гостинную, гдѣ уже всѣ
были въ сборѣ и гдѣ привстала ему навстрѣчу хозяйка, мо-
лодая, красивая, но вычурная, неспокойная и въ своихъ кра-
шенныхъ волосахъ, и въ своемъ густомъ гримѣ и въ сво-
ихъ брилліантовыхъ кольцахъ, въ такомъ изобиліи не надѣ-
вающихся днемъ, или же носимыхъ одесскими еврейками на
курортахъ, гдѣ онѣ томныя, разваренныя весь день слоняют-
ся въ бѣлыхъ капотахъ и въ брилліантахъ. -
Хозяйка не была одесской еврейкой. Она была дочерью
генерала Павлищева и женою грузинскаго князя Кочакидзе.
Но въ Варшавѣ обосновалась не подъ старой дворянской фа-
миліей родителей, не подъ титуломъ мужа, а подъ скром-
нымъ, спеціально для нея сфабрикованномъ въ Совдепіи пас-
портомъ вдовы капитана Шигаева.
— Еі Ьіеп, сНег ЬагопІ Соттепі аііеі-ѵоиз? — защебета-
ла она, притворяясь салонной дамой, принимающей съ визи-
томъ заѣзжаго знатнаго иностранца. — Пожалуйста, знакомь*
тесь, господа.. .
Однихъ Кнобельсдорфъ уже встрѣчалъ, другихъ видѣлъ
впервые. Все — главные чиновники миссіи. Мелкота не до-
пускалась на полуинтимные, а иногда и совсѣмъ интимные
обѣды и завтраки съ нужными людьми, которые, боясь ском-
прометировать себя, не пойдутъ въ „Римскій" отель.
Кромѣ вдовы капитана Шигаева, лицеиста съ поросячь-
имъ лицомъ и Крестовоздвиженскаго, было еще нѣсколько
евреевъ и нѣсколько русскихъ. Еврей хотѣли изо всѣхъ силъ
казаться хорошо вымытыми и мало всклокоченными. Увы,
это имъ не удавалось и они производили впечатлѣніе немы-
тыхъ и весьма всклокоченныхъ.
Чиновники обоихъ вѣроисповѣданій, какъ іудейскаго,
такъ и православнаго, оцѣнили вошедшаго гостя и его умѣ-
ніе держаться. Черная визитка, какъ облитая, охватывала его
31
прямую, слишкомъ прямую, чтобы она могла сойти за штат-
скую, фигуру. Онъ былъ весь выдержанъ съ головы до ногъ,
начиная отъ англійскаго, черезъ всю голову, пробора, отъ въ
мѣру темнаго и въ мѣру свѣтлаго съ тускло мерцавшей жем-
чужиной галстуха и, кончая лакированными ботинками на не-
большихъ, съ крутымъ подъемомъ ногахъ. Онъ и самъ былъ
не высокъ/ но отлично сложенный, съ сильнымъ и гибкимъ
тѣломъ казался почти высокимъ. Свѣтловолосую, съ правиль-
нымъ бритымъ лицомъ, голову держалъ увѣренно, смѣл».
почти надменно. Низкій скошенный лобъ, переходившій въ
твердый рельефъ надбровныхъ дугъ и смотрѣвшіе изъ подъ
этихъ дугъ свѣтлые глаза съ металлическимъ блескомъ, а
также что То нестерпимо жесткое въ линіи губъ мѣшано ему
быть красавцемъ. Однихъ онъ могъ привлекать, именно тѣхъ,
кто искалъ въ немъ и находилъ мужчину-хищника, мужчину-
звѣря подъ безстрастной, лощеной внѣшностью. Другихъ же,
этихъ качествъ не цѣнившихъ и не искавшихъ, могъ въ оди-
наковой степени отталкивать.
Въ глазу блестѣлъ плотно зажатый рѣзкой, словно ка-
менной орбитой монокль. Общительный веселый Леонардъ
тоже носилъ монокль, но какъ то игриво на московско-париж-
скій ладъ. Поминутно вставлялъ и вынималъ круглое стеклы-
шко, игралъ, выпускалъ и оно качалось на жилетѣ. У баро-
на же Кнобельсдорфа монокль былъ частицей его самого, его
стилемъ, былъ послѣднимъ штрихомъ, заканчивавшимъ его
внѣшность, его туалетъ, подобно тому, какъ такимъ же „по-
слѣднимъ штрихомъ** у Ханны Вечера была ея мушка.
Бывшій камеръ-юнкеръ, до революціи шатавшійся по
Европѣ вторымъ секретаремъ Россійской Императорской мис-
сіи при второстепенныхъ королевствахъ и перевидавшій не
мало адски шикарныхъ мужчинъ, всѣмъ своимъ опытомъ
хлыща и фата одобрилъ фонъ-Кнобельсдорфа.
Наименьшій успѣхъ имѣлъ баронъ у чуть-чуть припод-
нявшагося къ нему Крестовоздвиженскаго. Этотъ поживой,
длинноволосый и въ очкахъ, съ внѣшностью застарѣлаго се-
минариста, человѣкъ, самъ всегда ходившій въ черномъ__>у-=~
конномъ пиджакѣ поверхъ черной же рубахи, туго застегну-
той вокругъ жилистой въ коричневыхъ бугоркахъ шеи, тер-
пѣть не могъ хорошихъ манеръ, тонкаго бѣлья, моднаго
платья, учтиваго отношенія къ женщинамъ, всего, что, по его
мнѣнію, отзывало „барствомъ**. И чуть глянувъ изъ подъ
очковъ на Кнобельсдорфа, онъ ткнулъ ему свою широкую,
костистую, красную плебейскую руку и морча плюхнулся въ
кресло.
— Такъ вотъ онъ—кремлевскій церберъ, спускаемый съ
цѣпи для мертвой хватки,— подумалъ Эрикъ про этого мрач-
наго семинариста.
Мрачность Крестовоздвиженскаго усугублялась еще от-
сутствіемъ бѣлья, ибо нельзя же назвать бѣльемъ черную,
39
застегнутую у горла жилетными пуговками рубаху. Не укрыг
лось отъ Кнобельсдорфа и то, съ какимъ подобострастіемъ
относились къ Крестовоздвиженскому всѣ находившіеся здѣсь,
всѣ, до подмазанной и подкрашенной хозяйки включительно.
Выросшій въ дверяхъ гостинной лакей съ лицомъ утоп-
ленника обратился съ поклономъ къ Надинъ Кочакидзе:
— Ваше сіятельство, кушать поданоі
— Вотъ тебѣ на!—мелькнуло у Кнобельсдорфа, удивлен-
наго этимъ „вашимъ сіятельствомъ ' въ конспиративной квар-
тирѣ товарищей, представителей „рабоче-крестьянской рес-
публики'.
Кнобельсдорфъ предложилъ руку Надинъ. Крестовоздви-
женскій, понурый, сутулый, нескладный, шелъ за ними, а за
Крестовоздвиженскимъ — всѣ остальные.
Завтракъ сервированъ былъ тоже скорѣй въ сіятель-
номъ, нежели въ пролетарскомъ жанрѣ. Въ хрустальныхъ уз-
когорлыхъ вазахъ — цвѣты. Серебро, салфетки, посуда, все
это выкрадено изъ какого-нибудь особняка въ Петербургѣ
или въ Москвѣ. Происхожденіе красныхъ и бѣлыхъ винъ въ
запыленныхъ бутылкахъ тоже, — это не подлежало никакому
сомнѣнію, — изъ великокняжескихъ, а можетъ быть изъ кар-
скихъ даже погребовъ. Послѣ закусокъ, семги и серебрянаго
жбана со свѣжей икрою, на первое подана была горячая осет-
рина подъ американскимъ соусомъ, на второе — сѣдло ди-
кой козы а ля Троцкій — любимое кушанье всероссійскаго
диктатора.
Кнобельсдорфъ успѣлъ замѣтить, да и не замѣтить
трудно было, что за столомъ, кромѣ него, Кнобельсдорфа, ко-
нечно, еще только двое умѣютъ ѣсть: Надинъ Кочакидзе и
бывшій камеръ-юнкеръ. Остальные же— лучше не смотрѣть,
чтобы не портить себѣ аппетита. Набивая пищею полный
ротъ, жуя и чавкая, пытались разговаривать. И какое великв-
лѣпное собачье урчанье выходило вмѣсто разговораі Бѣло-
снѣжными, твердыми салфетками вытирали вспотѣвшія лида
и лбы. На курчавыхъ еврейскихъ бородахъ оставались кром-
ки хлѣба и соуса. Крестовоздвиженскій, мрачно сопя, кром-
салъ зажатымъ въ кулакъ ножемъ рыбу и, причмокивая, об-
сасывалъ жирную подливку съ неопрятныхъ, забиравшихся
въ ротъ усовъ. Одинъ изъ еврейчиковъ, бывшій фармацевтъ,
ковырялъ вилкой въ зубахъ и во время этой операціи ослѣ-
пительно горѣлъ зажигаемый солнцемъ чудесный крупный
брилліантъ, на его корявомъ, съ траурнымъ ногтемъ мизинцѣ.
Надинъ занимала гостя.
Никогда не отличавшаяся стойкой моралью, она во дни
большевизма запятнала себя предательствомъ, предательст-
вомъ за деньги, торгуя офицерскими и вообще буржуазными
головами. Надинъ, будучи своимъ человѣкомъ въ* чрезвычай-
кахъ, въ общеніи съ комиссарскимъ хамьемъ успѣла расте-
рять свою и безъ того сомнительную свѣтскость. Но общест-
40
во Кнобельсдорфа пришпорило Надинъ, было для нея уда-
ромъ хлыста, порціей доппинга, и сна подтянулась. Такъ под-
тягивается старая кавалерійская лошадь, опоенная, съ разби-
тыми ногами, вышедшая въ бракъ, случайно вдругъ почуяв-
шая на себѣ опытнаго всадника,
— Милый баронъ, вы слышали, конечно. . . это убійство?
Съ утра говоритъ вся Варшава. . . Таинственно, какъ въ ро-
манѣ Шерлока Хольмса.
— Конанъ Дойля, — поправилъ съ учтивой улыбкой на
поросячьемъ лицѣ камеръ-юнкеръ.
— Ахъ, да, я смѣшала! Конанъ-Дойль . . . Шерлокъ
Хольмсъ, но не все ли равно! Ваше мнѣніе, мосье Кнобель-
сдорфъ? Кто бы это могъ сдѣлать? Политика, или же сііег-
сИеі Іа Гегпте? Во всякомъ случаѣ, очень, очень романтично!
Кнобельсдорфъ смотрѣлъ на хозяйку съ непроницае-
мымъ выраженіемъ блѣднокаменныхъ чертъ своихъ.
— Я не задумывался надъ этимъ вопросомъ, княгиня. . .
Да и какое дѣло вашему покорному слугѣ, нѣмцу, кто могъ
убить французскаго офицера?
Крестовоздвиженскій засопѣлъ уткнувшись въ тарелку.
— Да, да, я понимаю, —- спохватилась Надинъ, — это
французы такъ много причинили родинѣ вашей горя, что
этотъ антагонизмъ... Я его понимаю... А эта безобразная
оккупація Рура. . . Скажите, мосье Кнобепьсдорфъ, это прав-
да, что французскіе^негры насилуютъ нѣмецкихъ женщинъ?
Правда? Негры? Отъ нихъ такъ пахнетъ .. Сеіа зепііг таиѵаіь,
раззех гпоі Іа тоѣ Ахъ, какой ужасъ!, — и Надинъ закатила
подведенные глаза.
Лакей съ лицомъ посинѣвшаго утопленника и другой,
съ обыкновеннымъ лакейскимъ лицомъ, подавали и убирали
закуски, рыбу и мясо. Но какъ ни прожорлива была дипло-
матическая челядь совѣтовъ, однако, не съѣла и третьей ча-
сти привезенныхъ съ Волги рыбныхъ деликатессовъ и спе-
ціально убитой для этого завтрака въ Слагутскомъ, бывшемъ
князя Сангушко, лѣсу, дикой козы.
Даже Кнобельсдорфа, вообще, безконечно чуждаго ка-
кихъ бы то ни было филантропическихъ побужденій души
своей, такой же твердокаменный, какъ и его черты, даже его
коробила эга обильная гастрономическая роскошь случайныхъ
международныхъ* проходимцевъ, говорившихъ отъ имени
тѣхъ, кто тамъ въ глубинѣ совдепіи голодалъ, голодалъ до
пожиранія собственныхъ дѣтей до людоѣдства, острая звѣ-
риная степень котораго извѣстна, пожалуй, самымъ свирѣ-
пымъ каннибаламь-островитянамъ.
Когда онъ носилъ офицерскій мундиръ „гусара смерти"
и когда его отечество было имперіей, ему не разъ случа-
лось бывать на придворныхъ обѣдахъ и ужинахъ, но и ''тамъ
онъ не видѣлъ такихъ исполинскихъ, тяжелыхъ, словно изь
сѣро-зеленаго мрамора грушъ и такихъ яблокъ, пирамйпами
41
возвышавшихся надъ массивными, художественной чеканки,
серебрянными вазами. Не видѣлъ такихъ пышныхъ гроздей
прозрачнаго на солнцѣ, отливающаго янтаремъ винограда. И
ему вспомнились библейскія грозди, вынесенныя соглядатаями
изъ земли Ханаанской, вдвойнѣ вспомнились, ибо уничтожали
^отъ виноградъ выплевывая шелуху на тарелки, дипломаты
подчеркнуто семитскаго типа.
Вслѣдъ зз свѣжей клубникою съ густѣйшими сливками,
поданъ былъ кофе. Надинъ предлагала Кнобельсдорфу
ликеры:
— Милый баронъ, я вамъ особенно рекомендую старый
бенедиктинъ. Онъ такъ ароматенъ, что имъ можно душиться
и такъ густъ, какъ прованское масло...
Утопленникъ во фракѣ замеръ передъ барономъ въ по-
чтительной позѣ, держа подносъ съ нѣсколькими ящиками
сигаръ. Кнобельсдорфъ не спѣша выбралъ крѣпкую, черную,
длинную „Фернандецъ Гарсія" и когда закурилъ ее, вся сто-
ловая наполнилась благоуханіемъ нѣжно синеватаго дыма.
— А теперь, господа, я попрошу всѣхъ въ гостинную.
Всѣхъ, за исключеніемъ Ивана Ельпидифоровича и мосье
Кнобельсдорфа, — пригласила Надинъ поднимаясь,—Тамъ мы
будемъ допивать наше кофе и ликеры.. .
Задвигались стулья. Камеръ-юнкеръ съ поросячьимъ ли-
цомъ увелъ подъ руку Надинъ Кочакилзе, урожденную Пав-
лищеву, за ними хлынули чиновники. Крестовоздвиженскій и
баронъ остались вдвоемъ другъ противъ друга. Кто то плот-
но закрылъ одну дверь, кто то продѣлалъ тоже самое со
слѣдующей дверью, и въ столовой воцарилась тишина. ..
9. ДЬЯВОЛЬСКІЙ ЗАГОВОРЪ.
Крестовоздвиженскій молча смотрѣлъ на Кнобельсдор-
фа, смакующаго бенедиктинъ, смотрѣлъ сквозь очки и такъ
потиралъ широкія, костистыя руки, словно вотъ-вотъ, по-
пле’вавъ въ ладони, возьмется за топоръ, чтобы рубить дрова.
Кнобельсдорфъ, выпустивъ клубъ сигарнаго дыма, гля-
дя въ упоръ немигающими съ металлическимъ блескомъ гла-
зами на человѣка въ черномъ суконномъ пиджакѣ и черной
рубахѣ, заговорилъ первый, обдумывая каждую фразу, каж-
дое слово и потому, что каждую фразу, каждое слово надо
было взвѣсить и потому, что приходилось говорить на чу-
жомъ языкѣ.
— Едза-ли я сдѣлаю ошибку, господинъ Крестовоздви-
женскій, давъ такое сравненіе: мы — Германія и вы — со-
вѣтская Россія, очутились въ положеніи двухъ разныхъ по-
родъ и» разныхъ инстинктовъ звѣрей, вмѣстѣ загнанныхъ и
затравленныхъ охотниками. И несмотря на несходство инстин-
ктовъ, породъ, вкусовъ и обра^ж^^и;~эти два звѣря дол-
госуддрстіі:;?-:
42
жны вмѣстѣ, дружно, одинаково вгрызаться, чтобы не быть
самимъ загрызенными. Такъ-ли я высказалъ свою мысль, и
если да, то согласны ли вы со мною?
Крестовоздвиженскій молча кивнулъ.
— Германія и Россія, именно ваша Россія, необходимы
другъ другу. Вамъ необходима наша организація, наша техни-
ческая мощь, намъ необходимо ваше сырье, вашъ хлѣбъ, ва-
ша территорія, гдѣ безсиленъ жандармскій контроль фран-
цузовъ и гдѣ благодаря этой свободѣ, мы можемъ создавать
у васъ и для васъ то, чего у васъ нѣтъ въ области военнаго дѣ-
ла и военной промышленности. Но это уже давно рѣшено меж-
ду Берлиномъ и Москвою и не на этомъ я намѣренъ оста-
навливаться. Это лишь введеніе, прологъ къ тому, что я сей-
часъ скажу. Рурская область — наша главная нервная систе-
ма, наша главная артерія, откуда мы черпали все, что пере-
сылалось вамъ во имя общихъ союзническихъ цѣлей, занята
проклятыми французами...—и твердо-каменныя черты Кнобель-
сдорфа стали еще тверже и гнѣвный жестокій огонекъ вспы-
хнулъ подъ крутыми рельефами надбровныхъ дугъ. — Они
пришли туда вооруженные до зубовъ тяжелой артиллеріей,
танками, аэропланами, броневыми поѣздами, всѣмъ тѣмъ, чго
•ни у насъ отняли по этой гнусной грабительской комедіи,
называемой Версальскимъ миромъ. Они потому наступили на
горло истощенной, обезоруженной Германіи, что смертельно
боятся насъ, потому что проникли въ наши планы создать изъ
Россіи плацдармъ для будущаго реванша. Да, реванша, потому
что мы не признаемъ себя побѣжденными, и несмотря на все
наше униженіе, вѣрнѣе, именно вслѣдствіе этого униженія,
вѣчно будемъ думать о мести, священной тевтонской мести!
И мы отомстимъ! Отомстимъ, хотя, чѣмъ дальше они про-
двигаются за Рейнъ, тѣмъ больше обезкровливаютъ насъ. На
сушѣ и на морѣ мы такъ обезкровлены, что вооруженное
выступленіе сейчасъ было бы чистѣйшимъ безуміемъ. Скажу
больше — самоубійствомъ семидесятимилліонной націиі Но,
господинъ Крестовоздвиженскій, кромѣ суши и воды, есть еще
•дна стихія. Эта стихія — воздухъ...
— Вы забываете, что у нихъ того... тысячи... нѣтъ,
куда тамъ... десятки тысячъ аэроплайовъ. Эта самая воен-
ная, военная авіація доведена "чертъ знаетъ до чего у этихъ
самыхъ французовъ, куда же намъ съ ними тягаться, — воз-
разилъ. обсасывая мокрые отъ кофе усы, Крестовоздвижен-
скій. — Противъ рожна, знаете сами, не попрешь! Правда,
мы тамъ у себя, въ Москвѣ, шумимъ, бубнимъ, въ набатъ
бьемъ: воздушный флотъ, воздушный флотъ — спасеніе рес-
публики и все такое... Да и ваши же спеціалисты сихъ дѣлъ
оборудовали намъ аэропланчый заводь. В что это? Капля въ
морѣ! Нешто намъ переплюнуть французовъ да бельгійцевъ.
Да ихніе эти. .. какъ тамъ ихъ эс... вотъ слово эска... эска-
дрили эти самыя, какъ пойдутъ саранчей, такъ отъ нашихъ
одиночекъ только мокро останется! Хорошо еще, что англи-
чане эти самые не противъ насъ... Видите, англичане, какъ
бы вамъ сказать...
Кнобельсдорфъ слушалъ, слушалъ морщась, накъ отъ
зубной боли, и наконецъ не выдержалъ... Воспользовавшись,
что Крестовоздвиженскій по манерѣ своей семинарской гово-
рилъ медленно, выжимая слова изъ мрачнаго нутра своего,
такъ выжимая, точно каждое слово было камнемъ, увязшимъ
въ глинѣ, Кнобельсдорфъ, не рискуя показаться неучтивымъ,
перебилъ длительную паузу въ томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ Кре-
стовоздвиженскій подыскивалъ, какъ бы ему поудобнѣе оха-
рактеризовать отношеніе англичанъ къ совѣтской Россіи.
— Простите, господинъ Крестовоздвиженскій, вы бьете
кулаками въ открытую дверь. Вы пытаетесь доказать мнѣ,
мнѣ, полковнику императорской арміи, пробывшему всю ве-
ликую войну на фронтѣ, что воздушный флотъ противника
неизмѣримо сильнѣе и богаче русско-германскаго. Я вамъ
больше скажу — уже къ шестнадцатому году у французовъ
былъ весьма значительный перевѣсъ надъ нами въ авіаціи.
Слѣдовательно, говоря о перенесеніи борьбы въ воздухъ, я
могъ имѣть въ виду все, что угодно, только, — согласитесь
сами, — не количество аэроплановъ и не ихъ качества.. .
— А что же? — спросилъ Крестовоздвиженскій, немне-
го обезкураженный.
— Вотъ если бы вы меня изволили дослушать не пере-
бивая, вы не задали бы мнѣ этого вопроса, — снисходитель-
но улыбнувшись, отвѣтилъ Кнобельсдорфъ, вполнѣ коррект-
но по формѣ и довольно таки нравоучительно по интонаціи.
Крестовоздвиженскій какъ то неопредѣленно крякнулъ,
расписавшись въ полученномъ щелчкѣ, но въ душѣ негодо-
валъ. .. Еще бы, какой то бѣлоручка, сорвавшійся съ модна-
го журнала баронъ, кичащійся своей императорской арміей и
вдобавокъ ко всему еще мальчишка — осмѣливается его,
стараго партійнаго работника, учить? Его, передъ коимъ тре-
пещутъ так:е совѣтскіе тузы, какъ Радекъ, Литвиновъ, Кра-
синъ и трепеталъ убитый въ Лозаннѣ Воровскій.
Крестовоздвиженскій ошибся въ мальчишествѣ Кно-
бельсдорфа, бывшаго ему ровесникомъ. Обоимъ подъ со-
рокъ. Но волосатый, неуклюжій „кабинетный* Крестовоздви-
женскій глядѣлъ совсѣмъ пожилымъ человѣкомъ, а весь изъ
мускуловъ, вытренированный въ нѣсколькихъ спортахъ Кно-
бельсдорфъ великолѣпно сохранилъ себя и былъ нъ тому же
еще моложавъ лицомъ.
Но, такъ или Ийаче укрощенный, сопя и глядя изпод-
лобья, Крестовоздвиженскій приготовился покорно выслушать
„сорвавшагося съ модной картинки бѣлоручку-барона".
А Кнобельсдорфъ довольный, что проучилъ этого рус-
скаго хама и указалъ ему надлежащее мѣсто, поднесъ къ
44
губамъ узенькую тоненькую рюмку, глотнулъ крѣпкаго, густо-
го, маслянистаго бенедиктина и, затянувшись сигарою, началъ:
— Идея воздушнаго реванша давно овладѣла выдающи-
мися нашими свѣтилами въ области химіи. ДавноІ Съ тѣхъ
поръ, какъ мы лишились арміи для побѣды на землѣ и воен-
ныхъ кораблей для побѣды на морѣ. И вотъ профессоръ
Штейнбахъ въ тайной лабораторіи своей въ Эссенѣ, тайной,
потому, что всѣ явныя взяты французами на учетъ, изоб-
рѣлъ газы чудовищной, неслыханной Смертоносной, разруши-
тельной силы. Эти газы, будучи заключены въ особыя стек-
лянныя бомбы, въ состояніи произвести опустошенія, о кото-
рыхъ не слыхалъ еще міръ. Достаточно сбросить пять»шесть
такихъ бомбъ съ аэроплана, сбросить надъ большимъ горо-
домъ, что-бъ этотъ городъ вмѣстѣ съ населеніемъ былъ
уничтоженъ. Газы, подобно густой пеленѣ тумана въ нѣско-
лько метровъ высотою надъ землею, обволакиваютъ весь го-
родъ въ теченіе десяти дней. Гибнетъ все живое — люди,
скотъ, лошади. Гибнутъ деревья, посѣвы, уничтожаются, ста-
новясь негодными, всѣ пищевые продукты, запасы продоволь-
ствія. Оружіе покрывается густымъ слоемъ ржавчины, послѣ
чего всѣ пулеметы, пушки, винтовки становятся не болѣе,
какъ желѣзнымъ хламомъ, который даже н.ікто на сломъ не
купилъ-бы, потому что самые крѣпкіе металлы разъѣдаются
насквозь газами профессора Штейнбаха. Натурально, такому
же процессу разрушенія подвергаются всѣ машины всѣхъ
мастерскихъ, заводовъ и фабрикъ, такъ что промышленность
погибаетъ вмѣстѣ съ людьми, животными, со всѣмъ тѣмъ,
что растетъ на землѣ, хранится въ складахъ и магазинахъ.
— Гм. .. Однако, того.. . Вчуже страшно становится, —
подалъ голосъ Крестовоздвиженскій. — Ну, а вотъ что ска-
жите, господинъ Кнобельсдорфъ, все это есть, такъ сказать,
область предположеній, или, или.. . — искалъ онъ слова и
не находилъ.
— Господинъ Крестовоздвиженскій, химія принадлежитъ
къ числу точныхъ наукъ и не предполагаетъ, а утверждаетъ!
Почтеннѣйшій профессоръ Штейнбахъ производилъ опыты въ
микроскопическомъ масштабѣ, разумѣется, надъ животными,
растеніями, пищевыми продуктами, м*еталлами. Результатъ
этихъ опытовъ болѣе чѣмъ блестящій! Животныя — обезьяна,
кроликъ и собака—погибли въ страшныхъ мученіяхъ... Отва-
ливалась кожа, вытекали глаза. Словомъ разлагались заживо.
Чего же вамъ больше? Увеличите масштабы въ милліоны
разъ и судьба обезьяны, кролика и собаки постигнетъ города
съ многочисленнымъ населеніемъ. Я предвидѣлъ вашъ скеп-
тическій вопросъ и предвижу еще не мало такихъ же вопро-
совъ. Что-жъ, со своей точки зрѣнія вы, пожалуй, и правы.
Такія выступленія, которыя могутъ бросить передъ нами на
колѣни не только Европу, но и всѣ остальныя части свѣта,
должны бить навѣрняка! Я и самъ имѣлъ ввиду, что для ге-
45
неральной репетиціи передъ параднымъ спектаклемъ,—обезья-
ны, кролика и собаки — мало!.. Нѣтъ, господинъ Крестовоз-
движенскій, генеральная репетиція должна быть дѣйствитель-
но генеральной. Вы согласны?
— Такъ, это оно такъ, господинъ баронъ, — Крестовоз-
движенскій уже началъ называть барономъ поднявшагося въ
его глазахъ Кнобельсдорфа.—Такъ-то оно такъ, а только гдѣ
же мы съ вами эту самую генеральную репетицію тогох... ра-
зыграемъ и кто будетъ у насъ за этихъ...
— За актеровъ и статистовъ, угодно вамъ,—подхватилъ
на лету Кнобельсдорфъ. — И театръ, и сцена, и труппа, все
это имѣется у васъ въ Россіи. Чѣмъ плохо: выбрать въ Фин-
скомъ заливѣ какой нибудь пустынный, лежащій въ сторонѣ
отъ морскихъ рейсовъ, островокъ и доставить на него нѣ-
сколько тысячъ народу, снабдить ихъ запасомъ продуктовъ.
Не для того, натурально, чтобы устроить имъ полный пансі-
онъ на морскомъ курортѣ, а для провѣрки дѣйствія газовъ
профессора Штейнбаха. Можно доставить нѣсколько изношен-
ныхъ негодныхъ орудій... Вотъ вамъ и готова инсценировка.
Если генеральная репетиція будетъ удачна, за нею вскорѣ
послѣдуетъ премьера. Какъ вы находите мой планъ?
— Гмъ... планъ что и говорить! Н только гдѣ же мы
достанемъ людей, господинъ баронъ, на этакое дѣло?
— Вы меня извините, почтеннѣйшій господинъ Кресто-
воздвиженскій, — улыбнулся Кнобельсдорфъ, какъ улыбаются
взрослые дѣтскому лепету.—Но въ вашихъ устахъ, устахъ че-
ловѣка, находящагося на вершинахъ совѣтской власти, этотъ
вопросъ нѣсколько... вы не обижайтесь, пожалуйста, — наи-
венъ ... Въ самомъ дѣлѣ, въ Петроградѣ, въ каждый любой
моментъ сидитъ въ тюрьмахъ отъ десяти до пятнадцати ты-
сячъ этихъ, какъ вы ихъ называете, контръ-революціонеровъ,
бѣлогвардейцевъ, вообще', враговъ вашей власти. Изъ десяти
—пятнадцати тысячъ каждую ночь разстрѣливаются сотни. Вы
же не станете отрицать? Неправда-ли? Мы, вѣдь, свои люди?
Крестовоздвиженскій пробурчалъ что-то неопредѣленное
изъ подъ своихъ, закрывающихъ ротъ усовъ и Кнобельсдорфъ
наклонивъ голову, принялъ это бурчаніе, какъ знакъ согласія.
— Ну, вотъ видите? Слѣдовательно, не все ли равно,
какъ разстаться съ жизнью этимъ -обреченнымъ: подъ револь-
веромъ чекиста въ кожанной курткѣ, забрызганной кровью,
или принести себя въ жертву научному опыту? Такая смерть
мнѣ, кажется, гораздо красивѣе, поэтичнѣе... Принести себя
въ жертву величайшему открытію... Вслѣдъ за вашимъ прин-
ципіальнымъ согласіемъ, надѣюсь, послѣдуетъ такое же и
вашихъ достопочтенныхъ коллегъ Троцкаго и Ленина, людей
рѣшительныхъ и чуждыхъ сантиментальностей. Теперь даль-
ше, вѣрнѣе маленькое отступленіе назадъ. Профессоръ Штейн-
бахъ вмѣстѣ съ владѣльцемъ заводовъ въ Эссенѣ знамени-
тымъ Круппомъ, арестованъ французами и тайно, подъ силъ-
46
нымъ конвоемъ увезенъ вглубь Франціи и брошенъ въ ка-
торжную тюрьму. Вмѣстѣ со Штейнбахомъ увеземъ и секреть
изготовленія газовъ ...
— Тогда, позвольте, какъ же...
— Сначала вы позвольте досказать! — перебилъ уже не
мягко, а строго Кнобельсдорфъ.— Около шестидесяти бомбъ,
изготовленныхъ Штейнбахомъ, удалось припрятать въ надеж-
номъ мѣстѣ. Этого количества вполнѣ довольно, чтобы, пов-
торяю, весь міръ упавъ на колѣни, запросилъ пощады. Для
генеральной репетиціи довольно двухъ бомбъ. Театромъ же
перваго спектакля будетъ Варшава. Пять -* шесть бомбъ за
глаза довольно, чтобы превратить этотъ городъ въ городъ
мертвыхъ. За Варшавой тотчасъ же слѣдуетъ Лодзь. Вы пред-
ставляете себѣ панику? Мы уничтожаемъ армію, живую силу,
и совѣтскіе полки церемоніальнымъ маршемъ занимаютъ всю
территорію уже не существующей Польши... Параллельно
же ультиматумъ Франціи: немедленно выполнить то-то и то-то,
очистить Рурскій бассейнъ, убраться прочь изъ . Эльзасъ Ло-
тарингіи, эвакуировать наши колоніи, вернуть весь нашъ тор-
говый и военный флотъ, отдать намъ весь золотой запасъ,
разоружиться подъ нашимъ контролемъ и такъ дальше... Въ
случаѣ же неповиновенія, мы разрушаемъ Парижъ, Марсель,
Піонъ, всѣ важнѣйшіе города Франціи... Но увѣряю васъ, до
этого никогда не дойдетъі Уже послѣ Варшавы и Лодзи всѣ
наши требованія будутъ выполнены. Мы нагонимъ такой ужасъ
на этихъ, возомнившихъ о себѣ чертъ знаетъ что, французи-
шекъ, что они пойдутъ къ намъ въ полное безпрекословное
рабство. Часъ возмездія настанетъ! — И, весь охваченный
жаждою мести, утративъ ледяную корректность свою, Кно-
бельсдорфъ какъ-то вдругъ выросъ до исполинскихъ размѣ-
ровъ въ глазахъ притихшаго Крестовоздвиженскаго, и голосъ
барона звучалъ желѣзомъ и кровью, а глаза метали снопы
стальныхъ молній.
—Ху-ухъ!—вздохомъ облегченія вырвалось у Крестовоз-
движенскаго послѣ долгой паузы, и даже лобъ его покрылся
испариной.
Кнобельсдорфъ продолжалъ уже болѣе спокойно и дѣ-
ловито:
— Конечно, базою, откуда мы нанесемъ первые удары,
будетъ Россія! Необходимо въ наикратчайшій срокъ доставить
туда бомбы. Налетъ на Варшаву явится прекраснымъ отвѣ-
томъ на визитъ Фоша и, надѣюсь, произведетъ куда болѣе
потрясающее впечатлѣніе.
— Что и говорить!.. Но, а какъ же господинъ баронъ
«оставитъ эти самыя то бомбы?
— Очень просто! Изъ Берлина въ Варшаву, въ „Рим-
отель, къ вамъ они прибудутъ въ дипломатическихъ
чемоданахъ. А изъ Варшавы такимъ же образомъ — дальше,
въ Россію. Ничего нѣтъ проще!
47
— Бомбы въ чемоданахъ? Ну, знаете, это какъ бы ска-
зать, того...
— Увѣряю васъ, это нисколько не „того*, — улыбнулся
Кнобельсдорфъ. — Во-первыхъ, онѣ очень маленькія, каждая
величиною развѣ больше этихъ яблокъ. Во-вторыхъ, онѣ очень
легкія. Стеклянный шарикъ, заключающій въ себѣ газъ, не
толще, чѣмъ въ полъ-пальца. Переложенныя ватою, бомбы
умѣстятся свободно въ двухъ — трехъ чемоданахъ. Багажъ,
нѣтъ словъ, исключительный и не совсѣмъ... дипломатиче-
скій. Хотя, отчего же? Нѣтъ лучшей дипломатіи въ мірѣ, чѣмъ
реальная, устрашающая сила. Необходимо, конечно, чтобы со-
провождался багажъ, багажъ ручной,—сдѣлалъ удареніе Кно-
іельсдорфь на словѣ „ручной", — людьми надежными, опыт-
ными.
— Я самъ поѣду въ Берлинъ и привезу! — рѣшительно
скаталъ Крестовоздвиженскій, вытирая салфеткою вспотѣвшій
отъ напряженія лобъ.—Но, вотъ еще вопросъ. Ну, хорошо, а
вѣдь французы то? Вѣдь, тоже не пальцемъ дѣланы! И у
нихъ головы и химики: а если они возьмутъ, да навстрѣчу
намъ такія же самыя бомбы пустятъ, что тогда? Я? Палка то
о двухъ концахъ.
— Видите, господинъ Крестовоздвиженскій, на вашъ
вполнѣ резонный вопросъ отвѣчу слѣдующее: успѣхъ всегда
за тѣмъ, кто первый нанесетъ ошеломляющій ударъ, тогда
уже поздно вырвать изъ его рукъ иниціативу. А во-вторыхъ,
во Франціи былъ единственный человѣкъ, я говорю былъ,
потому что его уже нѣтъ, который оказался на пути къ осу-
ществленію бомбъ, еще гораздо сильнѣйшей, болѣе разру-
шительной мощи, чѣмъ бомбы профессора Штейнбаха.
Крестовоздвиженскій подумалъ, взглянулъ на Кнобельс-
дээфа поверхъ очковъ и спросилъ несмѣло, нащупывающе:
— Не тотъ ли самый офицеръ, какъ его, котораго се-
годня нашли мертвымъ въ „Европейской" гостиницѣ?
— Да! — ясно, твердо и коротко согласился Кнобельс-
дврфъ.
10. АЛИБИ.
Маленькій, непосѣдливый какъ ртуть, живчикъ Дзенай
Оглы добросовѣстнѣйшимъ образомъ исполнялъ приказъ Ви-
нарскаго слѣдить за швейцарскимъ гражданиномъ Келлерма-
номъ. Увы, на этотъ разъ не повезло удачливому Дзенаю.
. Какъ ушелъ утромъ Келлерманъ, такъ и не возвращался до
глубокой ночи. Да, лишь глубокой ночью измотанный за весь
день и весь вечеръ ожиданія, валящійся съ ногъ отъ непрео-
долимаго желанія спать, увидѣлъ Дзенай, какъ мимо него
прошелъ съ сигарою въ зубахъ стройный блондинъ, открылъ
знакомую агенту дверь и скрылся за нею.
48
— Вотъ и все! — такъ и донесъ Дзенай патрону своему,
запершись тутъ же въ корридорѣ въ телефонной будкѣ и
поднявъ Винарскаго съ постели.
— Дзенай, будь на своемъ мѣстѣ завтра съ половины
восьмого утра. Я же зайду къ нему въ девять... Трупъ увез-
ли для вскрытія?
— Увезли. Номеръ опечатанъ.
Винарскій легъ, но не скоро заснулъ. Мерещились въ
темнотѣ громадные, занявшіе всю комнату глаза, широко рас-
крытые, застекленные тѣмъ самымъ ужасомъ, который онъ под-
мѣтилъ у капитана де-Траверсэ. Да, это и были его глаза, увели-
ченные до исполинскихъ размѣровъ, тѣхъ самыхъ, какихъ толь-
ко могъ достигнуть Крынскій на своемъ домашнемъ экранѣ.
Около восьми, согласно обѣщанію, Крынскій показалъ
небольшой группѣ зрителей сдѣланный утромъ снимокъ. И
было такъ жутко видѣть эти мертвые глаза, дѣйствительно,
величиною съ „колеса", что и слѣдователь, и Винарскій, и
Леонардъ, всѣ трое, наглядѣвшіеся не мало на своемъ вѣку .
и въ разныхъ передѣлкахъ бывавшіе, невольно тянулись другт
къ другу, желая быть вмѣстѣ и ближе. И они еще тѣснѣ<
прижались и руки ихъ искали рукъ сосѣда въ темной ком?
натѣ съ наглухо завѣшанными окнами и освѣщеннымъ экра-
номъ, когда вспыхнуло на этомъ экранѣ въ мертвыхъ глазахч^
въ каждомъ зрачкѣ по фантастической фигуркѣ, слабо, очен^
слабо, чуть-чуть напоминающей человѣческую...
Утромъ въ девять Винарскій, въ формѣ и съ кожа-
нымъ портфелемъ, стучалъ въ номеръ швейцарскаго гражда-
нина Келлермана. Одѣтый въ полосатую пижаму, причесан-
ный, выбритый Келлерманъ открылъ дверь и, ничуть не удив
ленный раннимъ визитомъ полицейскаго чиновника, сказалъ
— Віііе, теіп НеггІ . I
— Я очень прошу извинить меня за мое раннее втор-
женіе къ вамъ, господинъ Келлерманъ, — заговорилъ Винар*
скій тоже по-нѣмецки,—но вы знаете о преступленіи, совер
шенномъ черезъ стѣну отъ васъ? Служебный долгъ гёлИям
мнѣ использовать всѣ, могущія пролить хоть какой нибуй-
свѣтъ на это загадочное убійство, свидѣтельскія показанія.
-- Я весь къ услугамъ вашимъ, господинъ инспекторъ! Будь-
те добры присѣсть въ это кресло... Здѣсь вамъ будетъ удобнѣе.
— Благодарю васъ, вы очень любезны... Еще разъ про-
шу меня извинить!
— Полно, господинъ инспекторъ! Это вашъ долгъ, ваша
священная обязанность... Вы курите? Не угодно ли папиро-
су? Или сигару?
Винарскій дольше, чѣмъ слѣдовало зажигалъ папиросу,
чтобы узенькими, выцвѣтшими инквизиторскими глазами сдѣ-
лать хотя бы поверхностный „снимокъ" съ господина Келлер-
мана. — Интересное лицо! Какъ онъ похожъ у Кавецкаго и
правъ Кухарскій, говоря, что такой могъ служить въ кайзер-
лихе гардъ-кирасиренъ. Могъ! Именно такой! Менѣе всего
коммерсантъ и болѣе всего офицеръ, германскій кавалерій-
скій офицеръ, надменный, воспитанный и такъ держащійся въ
утренней пижамѣ, какъ если-бъ это были кирасирскія латы.
Ну-ка, давай, мы тебя возьмемъ въ оборотъ...
И вкрадчиво, съузивъ свои и безъ того узкіе глаза, Ви-
нарскій спросилъ мягкимъ, почти сладенькимъ голосомъ:
— Господинъ Келлерманъ, не будете ли вы такъ добры
мнѣ отвѣтить, не обезпокоилъ ли васъ позапрошлой ночью
какой нибудь подозрительный шумъ за стѣной у вашего со-
сѣда капитана до. Траверсэ? Можетъ быть къ вамъ донесся
шумъ борьбы, звукъ открываемой и закрываемой двери? На-
конецъ, быть можетъ, вы, что нибудь видѣли черезъ окно?
Вы не помните ли, ту ночь вы изволили спать при открытомъ
или закрытомъ окнѣ?
— Господинъ инспекторъ, долженъ вамъ сказать, что
именно эту роковую для моего сосѣда ночь я провелъ внѣ
дома... Такъ что рѣшительно никакими свѣдѣніями полезенъ
быть вамъ не могу, — отвѣтилъ Келлерманъ спокойно, даже
какъ бы съ оттѣнкомъ сожалѣнія въ голосѣ и въ блѣдныхъ
правильныхъ чертахъ. •
— Вы не ночевали у себя? — недовѣрчиво переспросилъ
винарскій.
— Такъ точно, господинъ инспекторъ!..
— Но позвольте, вашъ корридорный слуга, этотъ лысый
съ громадными усами, заявилъ мнѣ вчера, что въ девять ча-
совъ утра онъ подалъ вамъ утренній кофе.
— Онъ сказалъ совершеннѣйшую правду! Дѣйствитель-
но, въ девять я пилъ мой утренній кофе, но вернулся я до-
мой этакъ примѣрно безъ четверти девять...
Винарскій не могъ сдержать легкой улыбки, тотчасъ же пере-
хваченной Келлерманомъ и соотвѣтственно имъ истолкованной.
— Вы правы, господинъ инспекторъ... Вы меня видите
впервые. Совсѣмъ не зная меня, вы можете сомнѣваться, и
было бы странно, если бы вы, опытный полицейскій чинов-
никъ, вѣрили мнѣ на слово. Не такъ ли?
— Пожалуй... пожалуй, господинъ Келлерманъ.
— Вотъ теперь и позвольте мнѣ въ хронологическомъ
порядкѣ и строго документально изложить, какъ и гдѣ я про-
велъ весь вечеръ и всю ночь?..
— Что вы, что вы, господинъ Келлерманъ! Я имѣю удоволь-
ствіе видѣть въ вашемъ лицѣ свидѣтеля и только свидѣтеля...
— Я самъ ни на одно мгновеніе въ этомъ не сомнѣва-
юсь, но все же, господинъ инспекторъ, убѣдительно прошу
удѣлить мнѣ минуту вниманія. Когда вы изволили упомянуть
показанія слуги, у васъ мелькнуло сомнѣніе. Я хочу это со-
мнѣніе разсѣять... Итакъ, въ восемь часовъ вечера я былъ
уже въ ресторанѣ Брюлевской гостиницы, гдѣ ужиналъ съ
50
одной особой, живущей тамъ же. Такъ какъ это „особа", а
не дама, то я могу назвать ея имя. Это госпожа Лисаневичъ...
— Знаю эту особу...
— Ужинали мы до часу, что могутъ подтвердить и сама
госпожа Лисаневичъ и лакеи, служившіе намъ. Когда мы кон-
чили ужинать, госпожа Лисаневичъ выразила желаніе прока-
титься за городъ. Я нанялъ стоявшій у подъѣзда гостиницы
автомобиль за номеромъ 13—13, слишкомъ запоминаемомъ,
чтобы не остаться въ памяти, и мы уѣхали въ Константинъ
за двадцать съ чѣмъ то километровъ, гдѣ въ ресторанѣ „Ривье-
ра" въ двухъ шагахъ отъ желѣзнодорожной площадки, пили
кофе съ ликерами и выпили двѣ бутылки шампанскаго. На-
личныхъ денегъ съ собою у меня уже не было и счетъ я за-
платилъ чекомъ на Восточный банкъ. Счетъ валяется у меня
на столѣ... Вотъ онъ, къ вашимъ услугамъ ... Какъ видите,
общій итогъ 672.000 марокъ... Когда мы покинули ресторанъ,
солнце было уже довольно высоко. Я завезъ госпожу Лиса-
невичъ въ Брюлевскую гостиницу, а самъ вернулся къ себѣ
въ Европейскую. Шофферу слѣдовало заплатить полмилліона.
Платить ему чекомъ не было необходимости. Я попросилъ
это сдѣлать старшаго портье. Шофферъ изъ рукъ въ руки
получилъ у него деньги. Я случайно бросилъ взглядъ на
круглые часы въ вестибюлѣ, — девять безъ двадцати. Я под-4
нялся къ себѣ, наскоро умылся, такъ какъ спѣшилъ по дѣлу
и—это вы уже изволите знать,— ровно въ девять мнѣ подали
кофе. Вотъ какъ и гдѣ я провелъ время въ теченіе полусу-
токъ, начиная съ восьми часовъ вечера. Вышелъ я изъ гос-
тинницы совсѣмъ засвѣтло. Еще портье догналъ меня у вер-
тящихся стеклянныхъ дверей и вручилъ дѣловое письмо изъ
заграницы. Что я могу прибавить ко всему этому, господинъ
инспекторъ? И развѣ не говорятъ сами за себя факты? — и
Келлерманъ слегка улыбнулся не глазами, нѣтъ, глаза были
насторожѣ, а углами губъ. И въ этой улыбкѣ прочелъ Ви-
нарскій: „Ну, что, расписался въ полученіи? Теперь у тебя
больше не будетъ сомнѣній?.. “
Винарскій понялъ, — такъ лгать нельзя. Этотъ „швейца-
рецъ" съ выправкою германскаго ротмистра, а можетъ быть
и полковника, дѣйствительно забросалъ его фактами, но... но
все же весьма и весьма подозрителенъ былъ этотъ Келлерманъ.
Потомъ, передавая Леонарду свое собесѣдованіе съ Кел-
лерманомъ. инспекторъ не могъ удержаться отъ восхищенія:
— Какое самообладаніе! Что за выдержка! Или онъ въ
самомъ дѣлѣ не при чемъ, или это положительно геніальная
бестія! Съ такимъ человѣческимъ экземпляромъ лестно потя-
гаться нашему брату!
— Что-жъ, потягаемся, — съ вызовомъ бросилъ Лео-
нардъ. — Смѣется тотъ, кто смѣется послѣдній!
Это было потомъ, а сейчасъ, прежде чѣмъ уйти, Ви-
нарскій съ наиучтивѣйшимъ выраженіемъ инквизиторскаго
51
лица своего и сладкимъ голосомъ обратился къ своему собе-
сѣднику въ полосатой пижамѣ:
— Господинъ Келлерманъ, это уже совсѣмъ не относит-
ся къ дѣлу.. . Такъ, маленькое любопытство. . . Вы знаете,
Варшава провинціальный городъ и каждый новый человѣкъ,
каждый пустякъ, — все это возбуждаетъ интересъ, обраща-
етъ вниманіе. . . Скажите, пожалуйста, правда-ли это? Случи-
лось ли вамъ нѣсколько дней тому назадъ быть въ рестора-
нѣ Ліевскаго въ обществѣ вашихъ знакомыхъ и. . . обезьяны?
Говорятъ, она произвела фуроръ! Обезьяна, по всѣмъ прави-
ламъ хорошаго тона, обѣдающая въ ресторанахъ — это, со-
гласитесь, такъ ново, такъ сенсаціонно для нашей скромной
столицы, — и узенькіе глаза пытались проникнуть сквозь
твердо-каменную маску лица — въ душу. Но и душа Келлер-
мана была за семью замками. Онъ фальшиво, разсудочно раз-
смѣялся. Такъ смѣются, рѣшивъ сначала головою, умомъ, что
надо именно это сдѣлать.
— Ха... ха. .. ха. .. господинъ инспекторъ, это дѣйстви-
тельно была сенсація, какъ вы изволили выразиться! Нашъ
столъ былъ центромъ вниманія. .. Я, который терпѣть не мо-
гу демонстрироваться, бранилъ моего знакомаго, зачѣмъ онъ
взялъ съ собою обезьяну. . . Самые экспансивные изъ публи-
ки начали апплодировать. а дамы... Ахъ, эти дамы! До чего
онѣ падки до всего моднаго, хотя бы эта мода продолжалась
одинъ часъ и, хотя-бы, вмѣсто мужчины, была обезьяна муж-
ского пола.
— Но вѣдь такая обезьяна — сущій кладъ для владѣль-
ца! Онъ можетъ зарабатывать бѣшенныя деньги, разрѣшая
питомцу своему играть въ кинематографическихъ пьесахъ.
— Господинъ инспекторъ, вы схватываете на лету чу-
жія мысли! Вы предупредили меня. Я только хотѣлъ сказать,
что владѣлецъ этого замѣчательнаго шимпанзе датчанинъ
Петерзенъ уѣхалъ спѣшно три дня тому назадъ въ Копенга-
генъ, вызванный телеграммою кинематографической фабрики
.Нордискъ". Онъ получилъ выгодный ангажементъ и для се-
бя лично, и для своей обезьяны. Самъ онъ, атлетъ громадной
физической силы, уже выступалъ въ нѣсколькихъ „трюко-
выхъ" роляхъ.
— Такъ ея уже нѣтъ здѣсь, въ Варшавѣ, обезьяны? —
разочарованно вырвалось у Винарскаго, — а я такъ хотѣлъ ее
посмотрѣть! .. .♦
— Досадно! Если бъ я имѣлъ честь познакомиться с ъ
господиномъ инспекторомъ нѣсколькими днями раньше, лю-
бознательность его была бы удовлетворена. А теперь, теперь,
къ сожалѣнію, поздно. ..
— Да, теперь поздно, — сухо согласился Винарскій. —
Что же этотъ Петерзенъ, — атлетъ-профессіоналъ?
— Какъ вамъ сказать — и да, и нѣтъ... Человѣкъ изъ
общества, джентельмэнъ, хотя это не мѣшало ему иногда вы-
52
ступать публично... Вотъ и теперь, онъ думалъ бороться въ
циркѣ, но не подошли условія. А въ Копенгагенѣ ждутъ его
золотыя горы, и онъ уѣхалъ.
Винарскій, раздосадованный и злой, а внѣшне медовый,
ласковый, извинившись за безпокойство, наговоривъ любезно-
стей, откланялся. Келлерманъ проводилъ его до дверей...
11. КАКЪ ПРОИЗОШЛО УБІЙСТВО.
На Братской, въ служебномъ кабинетѣ поджидалъ Ви-
нарскаго, и поджидалъ съ нетерпѣніемъ, Леонардъ.
— Ну, что, какъ? — встрепенулся онъ. Изъ глаза выі^-
рыгнулъ и закачался на жилетѣ монокль.
Винарскій въ сердцахъ швырнулъ на столъ свой порт-
фель.
— Гм... Отвѣтъ не изъ особенно многообѣщающихъ и
слишкомъ ужъ лаконическій. Нельзя ли подробнѣй?
— Извольте!
Леонардъ внимательно слушалъ и на его полномъ кра-.
сивомъ бритомъ лицѣ то появлялась, то исчезала вопрошаю-
щая улыбка. Когда Винарскій кончилъ, Леонардъ хлопнулъ
себя по ногѣ крупной выхоленной рукою.
— Ну, конечно, конечноі Ѳтого и слѣдовало ожидать! И
вы, мой другъ, какъ и я, ни на минуту не сомнѣваетесь, что
господинъ съ документами на имя швейцарскаго гражданина
Келлермана,—къ слову сказать, всѣ документы въ порядкѣ и
отсюда не подкопаешься,—что господинъ этотъ умно и ловко
подстроилъ свое алиби? .. Весь вечеръ и всю ночь онъ про-
водитъ въ обществѣ извѣстной кокотки. Сначала у „Брюля“
въ ресторанѣ, потомъ въ загородномъ кабакѣ. Онъ запоми-
наетъ номеръ автомобиля. Онъ мозолитъ глаза старшему
портье Европейской гостиницы, и конечно, портье, заплатив-
шій въ его присутствіи пятьсотъ тысячъ шофферу, готовъ
показать подъ присягой, что господинъ Келлерманъ вернулся
домой около девяти утра... Вы согласны, что если бы на во-
рѣ не горѣла шапка, онъ не сталъ бы такъ подробно живо-
писать вамъ ночное времяпрепровожденіе свое? Онъ держалъ
себя какъ человѣкъ, ожидающій нападенія и уже готовый къ
защитѣ. Онъ держалъ себя не какъ безупречный, выше вся-
кихъ подозрѣній, свидѣтель, а какъ обвиняемый.
— Я вынесъ такое же впечатлѣніе, и, хотя мы не имѣ-
емъ никакихъ осязательныхъ уликъ противъ него, но душою
преступленія долженъ быть именно Келлерманъ,—съ головы
до ногъ нѣмецъ и съ головы до ногъ офицеръ. Субъектъ
сильной воли, самоувѣренный, отлично владѣющій собою...
Я убѣжденъ, что такихъ какъ онъ мстителей, реваншистовъ-
не мало въ Германіи, а съ ихъ точки зрѣнія капитану де-Тра-
аерсэ надо было отомстить за прошлое и надо было его обез-
вредить на будущее...
53
— Обезвредить на будущее! — подхватилъ, протягивая
впередъ руку, Леонардъ.—Вчера вечеромъ въ посольствѣ го-
ворили мнѣ, что несчастный де Траверсэ былъ наканунѣ ве-
личайшаго открытія въ области взрывчатыхъ веществъ невѣ-
роятной разрушительной силы. Двухъ — трехъ сброшенныхъ
съ аэроплана бомбъ вполнѣ было бы достаточно, чтобы, ска-
жемъ, отъ Берлина не осталось бы камня на камнѣ. И ря-
домъ съ этимъ я слышалъ тамъ же, въ посольствѣ, что въ
Эссенѣ французская развѣдка напала на слѣдъ изобрѣтенныхъ
какимъ то профессоромъ химіи чудовищныхъ по смертонос-
ности газовъ. Отсюда и такая строгая оккупація Рурскаго бас-
сейна. Разъ нѣмцы въ химическихъ подпольяхъ готовятся къ
реваншу, надо мертвой хваткой взять ихъ за горло!.. Но вер-
немся къ нашему дѣлу. Келлерманъ — вдохновитель, органи-
заторъ. Онъ — крупная птица для черной работы и подъ его
наблюденіемъ „работаютъ" вѣрные агенты — исполнители. И
главной исполнительницей была неожиданно исчезнувшая вмѣ-
стѣ съ атлетомъ Петерзеномъ обезьяна. Къ слову сказать,
этотъ Петерзенъ такой же, навѣрное, датчанинъ, какъ Кел-
лерманъ— швейцарецъ... Сейчасъ мы кое-что разузнаемъ,—и
Лёонардъ снялъ трубку настольнаго телефона, бросивъ Винар-
скому:—Скорѣй, скорѣй посмотрите въ книжкѣ номеръ теле-
фона квартиры директора цирка Мрочковскаго... Сію минуту,
сію минуту, барышня]’— успокаивалъ Леонардъ нетерпѣливую
телефонистку и назвалъ подсказанный Винарскимъ номеръ.—
Лллоі Господинъ Мрочковскій? Будьте добры, чемпіонатъ
борьбы въ вашемъ циркѣ еще не кончился? Яхъ, уже кон-
чился! Говоритъ Леонардъ... Мое почтеніе... Еще одинъ
вопросъ: были у васъ переговоры съ борцомъ датчаниномъ
Петерзономъ? Что? Переговоры велъ господинъ Пытлясин-
скій?—повторялъ для Винарскаго Леонардъ отвѣты директора
цирка.—Благодарю васъ! Я звоню сейчасъ Пытлясинскому...
Чфезъ минуту Леонардъ соединился съ Пытлясинскимъ,
въ свое время знаменитымъ борцомъ, теперь занимающимъ
мѣсто главнаго инструктора варшавской полиціи по гимнасти-
кѣ, боксу, атлетикѣ, пріемамъ нападенія и самозащиты. И какъ
въ разговорѣ съ Мрочковскимъ, повторялъ Леонардъ для Ви-
нарскаго отвѣты Пытлясинскаго.
— Вы говорите, что Петерзенъ давно умеръ и другого
атлета—однофамильца не существуетъ? И къ вамъ съ пред-
ложеніемъ услугъ никто не обращался? Благодарю васъ! Про-
стите за безпокойство!,.
Леонардъ откинулся на спинку стула.
— Ну, вотъ вамъ, вотъ! Мы уличили этого прохвоста
Келлермана во лжи! Ясно, что онъ все навралъ и, почемъ
знать, быть можетъ атлетъ съ обезьяной вовсе не думали
уѣзжать, а скрываются гдѣ-нибудь въ Варшавѣ.
— Но гдѣ? Не такъ легко спрятаться и ему, съ его
.внѣшностью, а обезьянѣ—тѣмъ болѣе]
54
— Гдѣ? А вы думаете „Римскій" отель не пріютитъ ихъ?
Большевики всегда, вездѣ и во всемъ заодно съ нѣмцами.
Одна шайка! Только они помѣнялись ролями. Прежде нѣмцы
были господами большевиковъ и большевики, это продажное
быдло, были холопами ихъ. Сейчасъ же Радекъ-Собельсонъ
заставляетъ плясать подъ свою еврейскую дудку все соціали-
стическое правительство Германіи, а покойный Ратенау счи-
талъ за великую для себя честь породниться -съ Собельсо-
номъ, а слѣдовательно и съ его почтенной мамашею, ещё не
такъ давно содержавшей въ Краковѣ маленькій, но веселень-
кій публичный домикъ... Но не одни только лѣвые нѣмцы
видятъ спасеніе своего фатерланда въ союзѣ съ большевика-
ми. Отличные организаторы, нѣмцы — дрянные дипломаты и,
увѣряю васъ, шлепнутся они въ лужу, если будутъ дальше
такъ же флиртовать съ кремлевскими жидами... Пусть, на
здоровье флиртуютъ, тѣмъ лучше для насъ!.. Но мы укло-
нились въ сторону... Вотъ что, дорогой инспекторъ, какъ
вы себѣ рисуете всю картину преступленія? Моя инсцениров-
ка готова и я хочу лишь провѣрить себя.
— Какъ? — задумался Винарскій сощуривъ узенькіе, вы-
цвѣтшіе глаза.—Я думаю, кромѣ обезьяны у Келлермана было
еще два активныхъ сообщника: такъ называемый Петерзенъ
и еще какой нибудь псевдонимъ. Этотъ псевдонимъ забрался
въ номеръ Келлермана, сдѣлавъ это весьма заблаговременно...
Яочему же вы думаете, что забрался именно псевдо-
нимъ, а' не Петерзенъ? •
— Потому что Петерзенъ, по моему, несъ сторожевую
службу, укрывшись гдѣ Йибудь въ тѣни собора. Вспомните
дённыя Путекомъ и Борщевскимъ показанія! Путеку помере-
щилась вставшая на дыбы лошадь. Допустимъ, что этотъ
доблестный агентъ дефензывы былъ пьянъ, допустимъ, что
онъ былъ трусишка! Но дыму то безъ огня ужъ никакъ не
бываетъ. Разъ уже Путекъ готовъ заподозрить коварный умы-
селъ Мрочковскаго, который выпустилъ на него, Путека, од-
ного изъ монументальнѣйшихъ коней своей цирковой конюш-
ни, — значитъ, дѣйствительно, человѣкъ, обратившій Путека
въ постыдное бѣгство и стукнувшій Борщевскаго по башкѣ
такъ, что у него звѣзды посыпались изъ глазъ, — былъ, дѣй-
ствительно, человѣкомъ крупнымъ, высокимъ, широко и мо-
гуче сложеннымъ. Да и Борщевскій, на видъ невзрачный, а
на самомъ дѣлѣ здоровый физически и въ прошломъ ярмо-
рочный акробатъ, не свалился бы подъ кулакомъ обыкновен-
наго смертнаго.
— Инспекторъ Винарскій, ставлю вамъ пять съ плюсомъ!
— Профессоръ Леонардъ, благодарю васъ, — въ тонъ
отвѣтилъ Винарскій, продолжая: — Теперь, дальше... Итакъ,
псевдонимъ въ комнатѣ у раскрытаго окна ждетъ глубокой
ночи, когда затихаетъ и замретъ Саксонская площадь, ждетъ
Петерзена. •. Часа въ два, раньше, позже, Петерзенъ занима-
етъ свой наблюдательный пунктъ во внутреннемъ углу, обра-
зуемомъ двумя стѣнами собора. Съ нимъ обезьяна, прине-
сенная въ корзинѣ, мѣшкѣ, чемоданѣ, въ какомъ нибудь за-
крытомъ помѣщеніи, словомъ. По сигналу, данному псевдо-,
нимомъ, Петерзенъ, убѣдившись, что кругомъ ни души, мгно-
венно выпускаетъ обезьяну и та, вскарабкавшись по стѣнѣ,
достигаетъ Келлермановскаго окна. Псевдонимъ даетъ ей сти-
летъ и направляетъ ее къ де Траверсэ, въ сосѣднее окно че-
резъ форточку. Обезьяна ударомъ стилета въ горло убиваетъ
француза, открываетъ дверь поворотомъ ключа и, отщелк-
нувъ задвижку, впускаетъ человѣка. Убѣдившись, что де Тра-
версэ мертвъ, псевдонимъ осматриваетъ его письменный
столъ, бумаги и ничего не найдя, а можетъ быть и найдя
что нибудь, исчезаетъ, мимикой, или я ужъ тамъ не знаю
какъ, заставляя своего косматаго соучастника закрыть дверь
и на ключъ и на задвижку. Обезьяна тѣмъ же путемъ воз-
вращается къ Петерзену. Псевдонимъ, закрывъ номеръ Кел-
лермана, уходитъ. Уходитъ, по всей вѣроятности, не парад-
ной лѣстницей, а той самой черной, пользуясь корридоромъ
Земянскаго клуба, какъ это продѣлали мы съ вами, ѣдучи
къ Ліевскому обѣдать. Уже утромъ псевдонимъ могъ встрѣ-
титься гдѣ нибудь съ Келлерманомъ, чтобы сдѣлать ему док-
ладъ обо всемъ и заодно вернуть ключъ. Такъ я рисую себѣ
всю картину убійства. . . Совпадаетъ ли она съ вашей?
— Вполнѣ! Одно только у меня сомнѣніе: можетъ ли
обезьяна продѣлать всю эту сложную, требующую ума и па-
мяти махинацію?
— Отчего же? Во-первыхъ мы имѣемъ дѣло съ исклю-
чительной обезьяной, во-вторыхъ же, несомнѣнно, преступ-
ники долго и тщательно тренировали ее и быть можетъ,
убійству предшествовали десятки репетицій и съ форточкой,
и съ ключами, задвижками, и самое главное, съ лежащимъ
въ постели человѣческимъ манекеномъ. Вооруживъ обезьяну
стилетомъ, учили ее наносить ударъ въ шею. Что же касает-
ся вообще понятливости обезьянъ, ихъ умѣнія разбираться не
только въ людяхъ, ‘но и въ вещахъ — вотъ вамъ при-
мѣръ: это, когда я еще былъ мальчикомъ-гимназистомъ... Въ
Бобруйскомъ уѣздѣ былъ помѣщикъ Незабитовскій, Карлъ
Незабитковскій. . . Богатый, много путешествовавшій, охотив-
шійся въ Яфрикѣ на слоновъ, гиппопотамовъ, на львовъ. При-
везъ онъ какъ то изъ своихъ дальнихъ странствованій обезь-
яну-шимпанзе, — наша, вѣдь, то же изъ этой породы. Про-
водила она большую часть своего времени на кухнѣ въ об-
ществѣ горничной и кухарки. Горничную не взлюбила, къ ку-
харкѣ же питала благоволеніе. Обѣ прислуги спали въ одной
комнатѣ, а на стѣнѣ въ перемѣшку висѣло ихъ платье —
юбки, кофты, передники. Такъ что-жъ вы думаете? Какъ то
разъ, оставшись одна, обезьяна поснимала со стѣны всѣ
тряпки горничной, не взявъ ничего изъ принадлежавшаго ку-
56
«аркѣ и, разорвавъ въ клочки, выбросила за окно. Я уже не
говорю о психологіи, но развѣ это не примѣръ громадной
зрительной памяти? Послѣ такого экзамена я увѣренъ, боб-
руйская обезьяна не хуже Келлермановской продѣлала бы
все то, въ чемъ мы съ вами почти не сомнѣваемся... Итакъ,
физическій убійца, нанесшій ударъ, нами установленъ и не
подлежитъ никакому сомнѣнію. Но этого очень мало, ибо
къ отвѣтственности обезьяну не привлечешь и на скамью
подсудимыхъ не посадишь... А вотъ вдохновители, вдохнови-
тели. .. Эти намъ пока не даются въ руки. Арестовать Кел-
лермана по внутреннему убѣжденію? Недостаточно внутрен-
няго убѣжденія, необходимы уликиі Да и, пожалуй, будучи
на свободѣ, онъ можетъ дать намъ въ руки, самъ того не
желая, конечно, какія нибудь компрометирующія нити.
— Если не скроется,
— А скроется — сядемъ въ лужуі Наше дѣло — азартная
игра. На математическомъ разсчетѣ здѣсь ничего нельзя соз-
давать. Здѣсь вдохновеніе, 'проницательность и капризъ
счастья. Слѣпое везеніе, или такое же слѣпое невезеніе. А
вотъ что пришло: давайте вызовемъ да разспросимъ госпожу
Лисаневичъ. Можетъ быть изъ нея что нибудь вытянемъ?
— Идея, инспекторъ, идеяі Баба пройдошистая и если
только пожелаетъ говорить...
Леонардъ соединился съ Брюлевской гостиницей, а тамъ
уже соединили его съ номеромъ госпожи Лисаневичъ. Ему
отвѣтилъ тягучій сонный голосъ. Леонардъ знакомъ былъ съ
Лисаневичъ. Знакомство это заключалось въ томъ, что мѣся-
цевъ восемь назадъ онъ попалъ въ одну кутящую компанію,
въ которой была и она. Послѣ этого онъ кланялся ей. Не
какъ дамѣ общества, но и не такъ какъ особѣ типа госпожи
Лисаневичъ. Поклонъ его былъ нѣчто среднее между тѣмъ
и другимъ.
— Ахъ, это вы, мосье Леонардъ? — отозвалась она жи-
вымъ и менѣе заспаннымъ голосомъ.
— ЯІ Вы можете быстро одѣться и пріѣхать?
— Куда? Завтракать? Но вѣдь времени еще много...
— Вы не совсѣмъ угадали. Васъ просятъ немедленно
пожаловать на Братскую въ служебный кабинетъ инспектора
Винарскаго.
— Это уже гораздо скучнѣе! Зачѣмъ?
— Затѣмъ, что вы колдунья! Вы околдовываете богатыхъ
иностранцевъ. И Винарскій, какъ вамъ извѣстно, похожій на
инквизитора, постановилъ сжечь васъ на кострѣ.. • Нѣтъ, безъ
шутокъ, пріѣзжайте возможно скорѣе, — и хорошо зная гос-
пожу Лисаневичъ по отзывамъ, Леонардъ прибавилъ: — из-
возчикъ будетъ оплаченъ.
— А, это уже совсѣмъ по джентельменски, это я люблюі
Туалетъ попроще?
51
— Да, что нибудь вродѣ кающейся Магдалины.
— Ну, знаете, мосье Леонардъ, я не изъ тѣхъ Магда-
линъ, которыя каются... Нѣтъ глупыхъ!.. Итакъ, вѣшаю труб-
ку и скачу прямо въ ванну...
— Очень культурно и гигіенично,— похвалилъ Леонардъ.
— Ждемъ васъ! ...
--г=-СГя-Ч-
12. ГОСПОЖА ЛИСАНЕВИЧЪ И ЕЯ ПОКАЗАНІЯ.
Богатымъ евреямъ-спекулянтамъ изъ Америки, Голлан-
діи, Бельгіи, составлявшимъ главную кліентуру госпожи Ли-
саневичъ, для поднятія „цѣны" пускалась пыль въ глаза. Съ
мужемъ, русскимъ полковникомъ, разлучила ее эмигрантская
нищета. Воспоминанія о связяхъ царскаго Петербурга, при-
дворныя знакомства. Въ Парижѣ съ ума сходилъ по ней весь
дипломатическій корпусъ. Упоминался мимоходомъ графскій
замокъ на Подоліи, гдѣ впервые увидѣла свѣтъ госпожа Ли-
саневичъ.
А на самомъ дѣлѣ увидѣла она свѣтъ не въ графскомъ
замкѣ, а въ прачешной на Маршалковской. Потомъ... Потомъ
гибкій рыжеволосый подростокъ, и — гродненскіе гусары
смѣняли уланъ, гусаръ смѣняли помѣщики и такъ до тѣхъ
пцръ, пока на Марихнѣ Ясенчикъ не женился капитанъ Лиса-
невичъ. Ставши полковою дамою, госпожа Лисаневичъ сразу
опустилась, внѣшне, физически, — морально ей 'больше
некуда было уже опускаться. Криво застегивались кофты и
юбки, сползала на бокъ небрежная прическа, обвисала фигу-
ра и... въ такомъ же духѣ все остальное. Апатія, лѣнь.
Война. Мужъ получаетъ командировку во Францію. Же-
на ѣдетъ вмѣстѣ съ нимъ. Парижъ производитъ на нее чу-
дотворное дѣйствіе. Высокая, стройная отъ природы, госпо-
жа Лисаневичъ начинаетъ холить свое запущенное тѣло. Мас-
оажистка, парикмахеръ, маникюрша, ежедневныя омовенія.
Говорили даже о какой то мучительной операціи надъ гру-
дью, чтобы вернуть ей дѣвичью форму, дѣвичью упругость.
Хотѣлось блистать, хотѣлось поклоненія, успѣха. За годъ
она уже бойко научилась болтать по-французски и со вку-
сомъ одѣваться. Все это весьма пригодилось. И когда послѣ
большевицкаго перевора, мужъ очутился „бывшимъ полков-
никомъ", безъ всякихъ средствъ, она сказала ему:
— Вотъ что, мой милый, теперь наши пути расходятся!
Содержать ты меня больше не можешь, а слѣдовательно, я
вставляю за собою полную свободу дѣйствій. Разстанемся
'друзьями, будемъ время отъ времени встрѣчаться... Вотъ
все, что я тебѣ могу предложить!
Въ Парижѣ мадамъ Лисаневичъ, рѣшившая на тридцать
восьмомъ году сдѣлаться кокоткой, на особенное что нибудь
не могла разсчитывать и, уложивъ свои чемоданы, укатила
въ Варшаву. На свою новую карьеру она смотрѣла съ чисто
58
дѣловой точки зрѣнія — деньги, деньги и деньги. Но будучи
особой практичной и разсчетливой до цинизма, она съ каж-
дымъ мужчиною, игра съ которымъ стоила свѣчъ, — играла
въ любовь. Это имѣло успѣхъ. Да и не могло не имѣть. Муж-
чинѣ свойственно требовать чувства даже отъ тѣхъ женщинъ,
которыхъ онъ покупаетъ. И многіе искренно вѣрятъ, что от-
даются имъ не ради ихъ бумажника, а ради ихъ самихъ.
Въ веселящихся кругахъ Варшавы знали хорошо госпо-
жу Лисаневичъ и знали подъ кличкою „полковницы". Иност-
ранцами же она величалась: тасіате Іа соіопеі.
И вотъ мадамъ ля колонель вся въ черномъ въ кабине-
тѣ Винарскаго. Черное платье тайеръ, черная шляпа. И пи-
кантно и стильно. Ей предложили кресло. Она такъ сѣла, что
юбка поднялась до колѣнъ и можно было видѣть обтянутыя
шелковыми чулками красивыя ноги, — самое красивое, что
имѣла мадамъ Лисаневичъ, блѣдная и отъ Господа Бога и
отъ слоя пудры, съ крупнымъ, почти мужскимъ лицомъ и
маленькими, очень маленькими глазами.
— Ну-съ, что вамъ отъ меня угодно? — спросила она
съ дѣланной , — у нея почти все было дѣланное, — развяз-
ностью и обводя съ кислой миной кабинетъ, прибавила: —
въ отдѣльномъ кабинетѣ гораздо уютнѣеі
— Одно другого не исключаетъ, — игриво замѣтилъ
Винарскій. — Если вы будете паинькой и на мои вопросы
дадите точные отвѣты, мы пригласимъ васъ откушать вмѣ-
стѣ съ нами.
— А, это уже лучше! Я ничего не дѣлаю даромъ, ниче-
го! Терпѣть не могу благотворительности!
— Скажите, — началъ Винарск:й, — извѣстенъ^ вамъ
нѣкій Гансъ Келлерманъ?
— Знаю такого, — послѣдовалъ отвѣтъ, сопровождае-
мый кивкомъ голбвы. И въ тактъ госпожа Лисаневичъ кач-
нула ногой, все время играя моднымъ острымъ носочкомъ
лакированной туфельки.
— Когда вы видѣли его въ послѣдній разъ?
— Очень недавно! Я вамъ сейчасъ точно скажу, — при-
щурила госпожа Лисаневичъ крохотные глаза свои, — сего-
дня мы что имѣемъ? Двадцать первое? Такъ? Слѣдовательно,
я провела въ обществѣ этого джентельмена весь вечеръ и
всю ночь съ девятнадцатаго на двадцатое.. . А развѣ онъ въ
чемъ нибудь заподозрѣнъ, попался?
— Сохрани Богъ! Просто въ нашу скучную обязанность
входитъ собирать всѣ свѣдѣнія относительно знатныхъ и не-
знатныхъ иностранцевъ, пользующихся нашимъ гостепріим-
ствомъ.
— Ну, то-то же! Недоставало, чтобы и меня припутали.
Что то не хочется. Мало ли съ кѣмъ бываешь знакома? На
лбу у человѣка не написано, кто онъ.
— Вы до Варшавы Келлермана не знали?
59
— До Варшавы? НѣтъІ Мы познакомились нѣсколько
дней назадъ за обѣдомъ въ „Бристолѣ*. Я уронила сумочку,
онъ поднялъ. Разговорились.
— На какомъ языкѣ?
— По французски. Онъ говоритъ почти безъ акцента.
— Дальше?
— Дальше , онъ получилъ мою визитную карточку, а
черезъ два-три дня по телефону предложилъ ужинать вмѣстѣ
съ нимъ у „Брюля*. Вечеръ у меня былъ свободный, я со-
гласилась.
— Могу задать одинъ вопросъ, господинъ инспекторъ?
— вмѣшался Леонардъ.
— ПрошуІ
— Скажите, мадамъ Лисаневичъ, какое изъ этого вече-
ра вынесли вы впечатлѣніе? По вашему, Келлерманъ интере-
совался вами какъ женщиной, съ которой, ну, скажемъ, хо-
тѣлъ пофлиртовать что ли, повеселиться, позабавиться въ
чаяніи пикантной авантюры, или же это просто былъ скучаю-
щій въ незнакомомъ городѣ человѣкъ, которому некуда себя
дѣвать и который хотѣлъ убить время? Вопросъ щекотливый,
но не прогнѣвайтесь. . . Мы съ вами не въ гостиной, а въ
кабинетѣ инспектора полиціи.
— Пожалуйста, я не изъ конфузливыхъ, а институтъ
окончила давно. Скажу вамъ прямо. Я была въ недоумѣніи,
зачѣмъ онъ затѣялъ всю эту канитель. Я была для него ка-
кимъ то телеграфнымъ столбомъ, а не женщиной. Онъ былъ
разсѣянъ, невнимателенъ, отвѣчалъ невпопадъ и мыслями ви-
талъ чертъ знаетъ гдѣі
— Такъ, благодарю васъі Господинъ инспекторъ, я боль-
ше не имѣю, вопросовъ. — И откинувшись на спинку стула,
съ папиросой въ зубахъ, Леонардъ заигралъ моноклемъ.
— Ужинъ закончился „Брюлемъ"? — продолжалъ Ви-
нарскій.
— Увы и ахъ, нѣтъ, къ сожалѣнію! Уже во второмъ
часу ночи, когда мнѣ звѣрски хотѣлось спать, онъ потащилъ»
меня за городъ, въ Константинъ, гдѣ въ „Ривьерѣ" мы пили,
шампанское и гдѣ, опять таки, я была для него телеграф-
нымъ столбомъ.
— Келлерманъ такъ же держалъ себя,какъ и у „Брюля*^
Отвѣчалъ невпопадъ? Былъ разсѣянъ?
— Такъ же, если еще не больше! Взглядывалъ на часы;
украдкой зѣвалъ и, я бы сказала, нервничалъ, хотя это ме-!
нѣе всего подходитъ къ его выдержанному, корректному ти-
пу, до того корректному, до того изводящему, что мнѣ такѣ
и хотѣлось хватить бутылкою по черепу!
— О, злая же вы! — усмѣхнулся Винарскій. I
— Будешь злая, когда человѣхъ неизвѣстно для чего гі
зачѣмъ всю ночь изъ тебя всѣ жилы выматываетъ! I
60
— Я вполнѣ вамъ сочувствую. Но если все это было
дѣйствительно такъ изводя ще, вы могли потребовать, чтобы
онъ доставилъ васъ назадъ въ городъ.
— Я и приставала къ нему: „Отвезите меня, будетъ,
молъ, дурака валятъ", но онъ вынулъ чековую книжку, выпи-
салъ мнѣ чекъ на милліонъ марокъ и протягивая, сказалъ:
„Сидите и молчите!".
— Такъ и сказалъ? — весело подхватилъ Леонардъ. —
Это же очаровательно по своему лаконизму, хотя не совсѣмъ
любезно по отношенію къ дамѣ, въ обществѣ которой про-
водишь безъ малаго полъ-сутокъ.
— Ровно полъ-сутокъ! Въ восемь вечера мы сѣли за
столъ у „Брюля", а въ восемь утра покинули, наконецъ,
Константинъ.
— Случайно вамъ не бросился въ глаза номеръ машины?
— Еще бы не бросился, когда Келлерманъ обратилъ мое
вниманіе: „Смотрите, говоритъ, какая фатальная игра—13-13“.
— О чемъ вы говорили въ теченіе полусутокъ?
— Говорили не мы, а говорила я! Онъ молчалъ, выку-
рилъ нѣсколько сигаръ. Я же его занимала до того, что у
меня языкъ коломъ сталъ, а челюсти нервной судорогой сво-
дило. Совсѣмъ разбитая вернулась и весь день отсыпалась.
— Это въ самомъ дѣлѣ ужасно.. . Какъ вы опредѣляе-
те соціальное положеніе Келлермана? Кто онъ такой, по ва-
шему?
— Говоритъ, что онъ директоръ шоколадной фабрики и
пріѣхалъ изъ Швейцаріи сюда по торговымъ дѣламъ.
— Это онъ говоритъ, а мнѣ интереснѣе знать, что вы
говорите? Ваше личное мнѣніе?
— Мое мнѣніе — бывшій офицеръ, служившій въ ка-
комъ нибудь гвардейскомъ полку.
— Но вѣдь Швейцарія — страна демократическая, тамъ
нѣтъ гвардіи.
— Есть ли, нѣтъ ли, не знаю. Вы интересовались моимъ
мнѣніемъ — я его сказала.
— Больше я ничего не имѣю, — произнесъ Винарскій
вставая. — Простите, что мы васъ разбудили въ тотъ самый
моментъ когда, быть можетъ, вы видѣли сладкій, сладкій
сонъ.
— Я рѣдко вижу сны, — отвѣтила Лисаневичъ, тоже
вставая. Винарскій и Леонардъ поклонились ей.
— А завтракъ? вспомнила она — Хотите отдѣлаться въ
сухую? Нѣтъ, господа, не на такую напали! ЭтоТъ номеръ не
пройдетъ! — и она помахала указательнымъ пальцемъ у соб-
ственнаго носа.
— Ахъ, да, завтракъ! Совершенно вѣрно, — спохватил-
ся Винарскій. — Сейчасъ четверть двѣнадцатаго.. . Къ поло-
зинѣ второго мы будемъ васъ ждать. .. ну, гдѣ бы вы хо-
61
тѣли? «Подъ Бахусомъ", а? И отъ моего бюро недалеко, и
покормятъ не плохо. Годится?
— Годитсяі Въ половинѣ второго буду „Подъ Бахусомъ".
Уходя, Лисаневичъ столкнулась въ дверяхъ кабинета съ
курьеромъ, державшимъ двѣ визитныхъ карточки.
Посмотрѣвъ мелькомъ, Винарскій передалъ ихъ Лео-
нарду.
— Какъ вы полагаете? — спросилъ онъ шопотомъ.
— Я полагаю, что въ газеты не должно проникнуть ни
одного намека, хотя бы самаго туманнаго, даже на робкіе
слѣды, по которымъ мы сами идемъ ощупью. Одно неосто-
рожное какое нибудь слово можетъ испортить многое. Вѣдь
этимъ господамъ наплевать на дѣло. Имъ важно преподнести
своей публикѣ сенсацію. Ради сенсаціи они готовы на всеі
— Я съ вами согласенъ. Съ другой же стороны, мы
должны дать взятку общественному мнѣнію, жадному до зрѣ-
лищъ и таинственныхъ преступленій, Можно сказать кое-что
и въ сущности ничего не сказать. Но сказать необходимо, —
и уже громко обратился инспекторъ къ курьеру:—„Просите".
Вошли два сотрудника двухъ газетъ — лѣвой и правой.
Одинъ маленькій и худенькій еврейчикъ, другой — высокій
полякъ.
— Чѣмъ могу служить, господа? — усадилъ ихъ Ви-
нарскій.
— Господинъ инспекторъ еще спрашиваетъ — чѣмъ,
— жестикулировалъ сотрудникъ лѣвой газеты, той самой,
которая вѣшала на Винарскаго всѣхъ собакъ за его, якобы,
реакціонность. — Господинъ инспекторъ самъ знаетъ. Наши
читатели прямо таки умираютъ.
— Нвось какъ нибудь не умрутъ! Успокойте ихъ. Напи-
шите, что слѣдствіе ведется энергичнымъ, повышеннымъ тем-
помъ. Что преступники хотя и не обнаружены еще, но мы
уже на горячихъ слѣдахъ и что, вообще, предстоитъ еще
много неожиданнаго, потрясающаго. Вотъ все, что я могу
сказать. Ваше дѣло расцвѣтить, пріукрасить и, такимъ обра-
зомъ, успокоить вашихъ нетерпѣливыхъ читателей. /
Сотрудники ушли разочарованные, полякъ — покорив-
шись судьбѣ, еврей — почесывая затылокъ.
Въ дверяхъ они чуть не были сбиты ворвавшейся въ
кабинетъ собакою волчьей породы. Она увлекала за собою
державшую ее на цѣпочкѣ Инну Вогакъ. За Инной вошелъ
рослый полицейскій. Вытянувшись въ струнку по всѣмъ пра-
виламъ дисциплины, бравый полицейскій началъ докладывать
инспектору, какъ и при какихъ обстоятельствахъ задержалъ
онъ~ и доставилъ на Братскую эту дѣвочку вмѣстѣ съ ея
злой, натворившей бѣды собакою. Инна взволнованная, по-
краснѣвшая, съ блестящими глазами, перебивала обстоятель-
ный докладъ полицейскаго, боящагося что нибудь упустить.
Заинтересованный, — съ каждымъ словомъ возрасталъ-.
62
интересъ, — Винарскій съ инквизиторской улыбкой слушалъ
и полицейскаго и дѣвочку. Леонардъ, вооруживъ глазъ монок-
лемъ, съ восхищеніемъ разсматривалъ Инночку. И вдругъ
она съ очаровательной дѣтской непослѣдовательностью пе-
ребила и самое себя и полицейскаго.
— Я говорила папѣ! . . Онъ ждетъ васъ къ обѣду въ
воскресеніе въ три часа дня. . .
--а ш ч--
13. УМНЫЙ РЕКСЪ.
Разсказывать біографію Николая Александровича Во гака
за послѣдніе годы значило бы разсказывать жизнь, — если
только можно это назвать жизнью, — большинства русскихъ
эмигрантовъ, начиная съ первыхъ же дней революціи.
Постепенный переходъ отъ богатства, комфорта къ ни-
щетѣ, голоду. Брилліанты жены, мѣняемые на хлѣбъ и кар-
тофель. Брилліанты жены, отнимаемые чекистами. Аресты,
обыски, тюрьма, освобожденіе за крупную взятку. Крупный
помѣщикъ на Волыни и въ Минской губерніи бѣжалъ, нако-
нецъ, въ Польшу съ женой и дочерью. Надорванная катор-
жнымъ существованіемъ въ Совдепіи — жена умерла. Во-
гакъ въ нѣсколько дней посѣдѣлъ отъ горя и весь неисчер-
паемый запасъ чувства, любви, нѣжности, все, что у него бы-
ло въ душѣ и сердцѣ, сосредоточилъ на единственномъ, са-
момъ дорогомъ на свѣтѣ, — на Инночкѣ.
Сперва было очень тяжело. Потомъ счастье, все время
стоявшее спиной къ Вогаку, перевернулось къ нему лицомъ.
Онъ вошелъ въ одно мануфактурное предпріятіе, удачно тор-
гуя сукномъ и вообще матеріалами. Тяжелыми штуками сук-
на всѣхъ цвѣтовъ завалена была у него въ квартирѣ обшир-
ная комната. .
Торговля— торговлей, но въ свою очередь и безцѣнное
сокровище, кумиръ Николая Алекандровича, его Инночка, до
нѣкоторой степени помогала отцу, чтобы сукно не залежива-
лось. Инночка цѣлые часы проводила со своимъ Рексомъ на
улицѣ. Рексъ бросался на жидинятъ и въ клочья рвалъ ихъ
штаны. Родители къ Вогаку — такъ молъ и такъ, паньскій
песъ портитъ одежду на нашихъ сыновьяхъ.
Николай Александровичъ молча отрѣзывалъ очереднымъ
жертвамъ Рексова темперамента сукна и только ни на однѣ
штаны, а на весь костюмъ. Голь перекатная получала еще и
денежную субсидію. Въ концѣ концовъ это уже обратилось
въ профессію. Жидинята сосѣднихъ кварталовъ, да не только
жидинята, а и польскіе мальчишки провоцировали Рекса, драз-
ня и дѣлая видъ, что убѣгаютъ отъ него. Еще бы, вмѣсто
заношенныхъ въ лохмотья штановъ получить матерію на но-
выя — кому не лестно?
Инночка по ошибкѣ родилась дѣвочкой. Вмѣсто куколъ
63
Играла въ солдатики. Безумно любила верховыхъ лошадей и
романтически бредила Кавказомъ, горцами, подвигами. Учить-
ся терпѣть не могла; готовить уроки—было для нея пыткою.
— Папа, купи мнѣ лошадь» — приставала она къ отцу.
— КупиІ Я хочу ѣздить въ черкескѣ и въ папахѣі
— Деревянную? Съ удовольствіемъ! — отвѣчалъ Нико-
лай Александровичъ, берегшій свою дочь, какъ зѣницу ока, и
боявшійся, что съ живой лошади Инночка можетъ упасть и
разбиться.
— Ну. тогда хоть сѣдло, папочка! — умоляла Инна. —
Я буду класть его подъ голову, вмѣсто подушки.. .
Сѣдло Николай Александровичъ купилъ. И, дѣйствитель-
но, два-три раза дѣвочка клала его у изголовья вмѣсто по-
душки. Два-три раза, а потомъ надоѣло, и кромѣ того, оно
было жесткое, холодное и пахло кожею.
•р—г Увлекалась Пинкертоновщиной, воображала себя знаме-
нитымъ сыщикомъ, а Рекса полицейской собакой. Русская
гимназія, куда отецъ опредѣлилъ Инночку, была нудной ску-
чищею для нея. Зломъ, котораго нельзя никакъ избѣжать.
То ли дѣло обширный лугъ, начинающійся у самаго до-
ма и такъ вольно сбѣгающій къ рѣкѣ. Паслись коровы и
стреноженные кони. Рексъ гонялъ по лугу и тѣхъ и другихъ,
г ИнЯОЧГГТ же, смастерившая себѣ изъ снятыхъ съ чердака ве-
ревокъ для просушки бѣлья какое-то подобіе аркана, учи-
I пась захлестывать петлею лошадей и коровъ, воображая се-
Гбя ковбоемъ американскихъ степей.
А то, взявши Рекса, — безъ него Инночка никуда ни
шагу, — пойдетъ купаться на Вислу и тамъ на песчанномъ
берегу, съ мокрыми распущенными волосами, стройная, крѣп-
ко сложенная, съ весьма развитымъ для своихъ 12-ти лѣтъ уп-
Іругимъ тѣломъ, Инночка напоминала рѣзвящуюся русалочку.
I Домой возвращалась усталая, счастливая, искусанная комара-
I ми, обвѣянная ароматомъ сонныхъ вечернихъ луговъ.
Съ гимназистками Инночка не сходилась. Онѣ были чуж-
I ды ей, да и она чужда была имъ, вся съ * головы до ногъ.
I мальчишка-сорванецъ и еще какой сорванецъ!.. .
Зато наладилась Дружба съ гимназистомъ Кирилломъ
I бакинскимъ. Его отецъ былъ изъ владѣтельныхъ князей на
I Сѣверномъ Кавказѣ, въ Дагестанѣ. Сближали Инночку съ
I черноглазымъ, смуглымъ Кирилломъ общіе вкусы. Лошади,
I приключенія, безстрашные кавказскіе наѣздники, все, что
Iволнуетъ, манитъ, захватываетъ и заставляетъ шибко биться
I дѣтское сердце...
к Это былъ тотъ самый „князь де-Маку-, о которомъ упо-
Іиянула Инночка Леонарду въ номерѣ „Европейской- гостини-
Іцы, въ двухъ шагахъ отъ неподвижнаго закаменѣвшаго мар-
Ікиза де Траверсэ. И, дѣйствительно, вмѣстѣ съ Кирилломъ
I Инночка не разъ' и на Маршалковской и на другихъ улицахъ
Iзабавлялась пинкфтоновщиной, выбирая себѣ жертву, слѣдуя
64
за ней по пятамъ и доводя ее либо до слезъ, либо до бѣ-
шенства, смотря по тому, какого темперамента была дама,
имѣвшая несчастье обратить на себя вниманіе дѣвочки и
мальчика съ большой желто-сѣрой собакой.
Кириллъ Макинскій съ наступленіемъ каникулъ уѣхалъ
куда-то въ деревню гостить и Инночка уже въ единственномъ
числѣ продолжала свои эскапады. Ей нравилось, доведя до
бѣлаго каленья очередную жертву свою, подойти къ ней и,
сдѣлавъ реверансъ, съ плутовски невиннымъ личикомъ спро-
сить: *
— Пшепрашамъ пани, ктура годзина?
И странное дѣло, женщины взрослыя, иногда и пожи- I
лыя терялись передъ этой дѣвочкой и покорно отвѣчали дро-
жащимъ, лепечущимъ голосомъ. Нѣкоторыя же сами задава-
ли вопросъ:
— А. .. ваша собака не.. . не кусается?
— Она кусаетъ лишь тѣхъ, кто чувствуетъ за собой'ка-
кое нибудь преступленіе, — и, сдѣлавъ реверансъ, Инночка
„на время", словно играя, отпускала свою ошеломленную жер-
тву.
Этимъ майскимъ утромъ, закончившимся въ кабинетѣ
инспектора полиціи, жертвою Инночкиной былъ мужчина и
какой здоровенный мужчина! . Сама Инночка, пожалуй, не
рискнула бы взять его подъ свое наблюденіе, но въ данномт»
случаѣ, иниціатива проявлена была Рексомъ.
Инночка уже не въ красномъ беретѣ, а въ спортивной
каскеткѣ, сообщавшей головкѣ ея что то задорное, мальчй- * I
шеское, базою для военныхъ дѣйствій своихъ избрала подъ-
ѣздъ главнаго почтамта на площади Наполеона. Здѣсь всегда
большое движеніе. Мимо проходилъ къ Мазовецкбй высокій,
широкоплечій, въ синемъ костюмѣ и въ бѣломъ канотье
блондинъ атлетическаго сложенія. На локтевомъ сгибѣ несъ
круглую, блѣдно-желтую деревянную коробку. Онъ твердо Д
шелъ, насвистывая мотивъ изъ „Баядерки*. Уже онъ былъ
шагахъ въ двадцати, какъ Рексъ, понюхавъ влажными, бле-
стящими на солнцѣ ноздрями воздухъ, рванулся за нимъ.
Инночка, придерживая цѣпочку, слѣдовала за Рексомъ. Будь
это дама, или мужчина менѣе внушительный, Инночка, по-
ровнявшись со своей жертвой, опередила бы ее и началась
бы обычная комедія. Но и ростъ и плечи мужчины, который
былъ выше всѣхъ на цѣлую голову, все это охлаждало пин-
кертоновскій пылъ и наскокъ Инночки. Сдерживая^ Рекса, она
шла въ десяткѣ шаговъ за человѣкомъ съ круглой коробкой.
Такъ миновали всю Мазовецкую, Саксонскую площадь и по
Вержбовой свернули на Трембацкую. Вотъ и разбойничій
притонъ-цитадель совѣтской миссіи — Римскій отель. Обык-
новенно всегда красныя, сплошныя, безъ стеколъ двери „по-
сольства* наглухо заперты, сейчасъ же одна половина откры-
та и на порогѣ стоитъ долговязый дядя съ вытянутымъ ло-
зэычайкиі О;
іаклеенна
У^ить ь.
чЪга. ни
анотъе, м1
вогь-во;
шади-пымъ лицомъ — типичнѣйшій палачъ чр<
уже отошелъ немного внутрь вестибюля, сплоі
пролетарскими плакатами и афишами, чтобы проі
лета съ коробкой. Но тутъ вдругъ случилось такс
какъ не ожидалъ ни чекистъ, ни геркулесъ въ і
нате сама Инночка. Увидѣвъ, что его добыча
ускользнетъ, Рексъ, вырвавшись, могучимъ броскомъ фѣ
каго, сбитаго тѣла своего, обрушился на блондина и вц
пился ему зубами въ руку повыше локтя, такъ вцѣпился, ч
мигомъ отхватилъ рукавъ новаго пиджака. Отъ неожиданн
сти и боли атлетъ уронилъ коробку на панель, самъ же во-
пилъ въ единоборство съ собакой, пытаясь схватить ее
горло лѣвой рукой, —• правая рыла въ крови, залившей.
лую разорванную рубаху. Корббйвг стукнуддсъ-о п8ме-н:
плиты панели, подскочила, лопнулъ ремень, отселилась нрь
на и выпрыгнувшая изъ коробки обезьяна, быстро мелькну
бросилась въ вестибюль .Римскаго" отеля.
Инночка замерла на мѣстѣ, ошеломленная зтимь сю
ризомъ. Все, что угодно *"~'гпа пня рпріг- - 1
все, что угодно, но .іивиіо. ни Ш ІЕии^І Ятлетъ храбро заі
щался огь разсвирѣпѣвшаго Рекса, увертываясь отъ его
бонъ и-. еъ* концѣ концовъ, схватилъ за горло. Помогъ г
откуда то появившійся полицейскій, сгребшій Рекса въ об
нимку. Атлетъ, бросивъ полицейскому нѣсколько словъ на ужас
номъ польскомъ языкѣ, погрозивъ Инночкѣ громаднымъ ку
лакомъ и показавъ на свой изорванный въ клочья рукавъ
скрылся въ подъѣздѣ, энергично захлопнувъ дверь. Остались
Киночка и крѣпко сжимазшій Рекса въ объятіяхъ своихъ ры
я-еусый полицейскій.
Минутъ черезъ пятнадцать всѣ трое очутились каби-
»етѣ Винарскаго. По настоящему слѣдовала, очутиться имт
іъ двѣнадцатомъ комиссаріатѣ на Д^ыилбвичояскои, согласнс
«ѣсту происшествія. нр.-капрй'тн^ТТвластная Инночка за
лилась:
— Я, вообще, никуда не желаю идти, пото^уг^то я сов-
сѣмъ, совсѣмъ не виновата! И не виноватъ Рексъ, а винова- |
•ы люди, которые носятъ къ большевикамъ обезья^зъ въ ко-
зобкахъ для дамскихъ шляпъ. Вотъ вы такого не задержите! ;
\ задерживаете меня, потому что я маленькая! Не псйду__я
•ъ вашъ комиссаріатъ, а если угодно, ведите меня къ инс-1
Лектору господину Винарскому, котораго я знаю и который
чзаетъ меня! . . з :
Это имя произвело магическое дйечатлѣніе иа
іолицейскаго. Мелькнуло даже отпустить Инночку, нелькн^аю*.
зцнако, не рѣшился. . . Къ Винарскому, такъ къ^ Винарскбі
4 мъ все выяснится! Главное — исполнить свой долгъ. Кіо
1 летъ, можетъ быть песъ этотъ самый искусалъ важнаго
Ввѣтскаго дипломата. Чего добраго, еще протелефонируетъ
къ ннс-.
браваго
мй>,
му!
66
въ министерство вчугреннихъ дѣлъ и ?му, полицейскому, за не-
исполненіе обязанностей, можетъ влетѣть.
Языкомъ обстоятельныхъ протоколовъ изложилъ онъ въ
мсбинетѣ инспектора случившееся у входа въ „Римскій отель*.
Рыжеусый Полицейскій подоспЬлъ къ самому концу и не ви-
^п^бПезИны, успѣвшей скрыться въ миссіи, а видѣлъ
т6лько.^щіь пустую коробку. Здѣсь то и посрамила его Ии-
ночкзГ
— А самаго главнаго не говоритъ.. . Почему не гово-
ритъ? Потому что не знаетъ, не видѣлъ! Рексъ у меня песъ
умный, зря ни на кого не кидается. Онъ почувствовалъ звѣ-
ря. какъ помните тогда, въ „Европейской" почувствовалъ. —
переводила дѣвочка живь^ глазенки свои съ Винарскаго на
ітщПпрйіп- і і1 І|Л,‘лг~ Онъ все время шелъ за нимъ
отъ Площади Наполеона, г.се время! Умный Рексъ, умный,
цѣны тебѣ нѣтъ!. . И что же? Когда онъ бросился на этого
великана, коробка — бумсъ на панель! А изъ коробки выско-
чила обезьяна...
рбссн.ацѵэі — подхватили въ одинъ голосъ Винарскій
:: и Леонардъ и обоихъ такъ и нѵдголкнуло къ Инночкѣ.
. —- Да, да, настоящая большая обезьяна! И вотъ онъ не
_яидѣлъ, а я видѣла! — торжествующій взглядъ но адресу
псуп’цемдклго.
И онъ $амъ себя увидѣлъ уничтоженнымъ, когда Ви-
нарскій, махнувъ ему рукой, отпустилъ:
— Вы не нужны больше! Ступайте!
^Г.А Инночку усадили въ кресло и она. гордая собою и
своимъ Рейсомъ, описала уже во всѣхъ подробностяхъ вни-
мательнымъ слушателямъ и приключеніе на Новосенаторской
м>мі4цность великана, и внѣшность поджидавшаго его дол-Ѵ
говязаго^—। п^іі" । і лошадинымъ лицомъ, . |
— Какъ интерееЭД «— восхищалась Инночка. — Я все 1
дурака валяла, а вышло вотъ чтоГИ всё Рексъ! .. Навѣрное
это дурной человѣкъ и обезьяну держитъ съ дурными цѣля- 1
ми, иначе бы не прятялъ! Помните, я говорила, что буду I
вамъ г/дмога^ь?.. Ну и вотъ! И вышло ужасно интересно!.. ]
— БЪдьи'іе, чѣмъ ужасно! Мы, Инночка, вамъ безконеч- 1
но признательны! — воскликнулъ Леонардъ, вставляя въ 1
глазъ стеклыхіко. 1
1 ^ЗАБРОНИРОВАННЫЕ.
\ Отпустивъ упоенную успѣхомъ Инночку, они лихорадоч-
но 'нц^шици набросать Длань дѣйствій.
ЛО>КЬІ Петерзенъ здѣсь, здѣсь со своей обезь-
яной! Уѣзжать и не думалъ! Преспокойно несъ ее на хране-
ніе къ большевикамъ. Теперь уже и участіе „Римскаго" оте-
ля въ убійствѣ не подлежитъ никакому сомнѣнію. Оцѣпить и.
67
перевернуть вверхъ дномъ весь этотъ разбойничій притонъ!
— горячился Леонардъ.
— Милый другъ, вы увлекаетесь! Оцѣпить и перевер-
нутъ вверхъ дномъ? Вамъ французу изъ французской миссіи
легко говорить! Мы же не въ правѣ нарушить экстеррито-
ріальность. ..
— Не въ правѣ, не въ правѣ! — насѣдалъ Леонардъ.—
А они въ ваше посольство развѣ не врывались въ Москвѣ?
Эта сволочь развѣ считалась съ вашей экстерриторіальностью?
— Мы не можемъ! .. Что скажетъ Европа? .. Мы не
бандиты, мы — культурное государства
— Ну и шлепнетесь въ калошу съ вашей культурно-
стью! Петерэенъ, отсидѣвшись въ „Римскомъ" отелѣ, при
первой возможности удеретъ. Что же расписаться въ своемъ
безсиліи?
— Увы ничего не подѣлаешь!. . Да, стиснувъ зубы, рас-
писаться!
— Чертъ знаетъ, что такое, чертъ знаетъ, что такое! —
носился по кабинету крупной щеголеватой фигурою своею
Леонардъ. И вдругъ, остановившись передъ Винарскимъ, по-
ложивъ руку на плечо, съ вызовомъ бросилъ:
— Что жъ ваше превосходительство, вы побоитесь, по-
жалуй, и Келлермана подвергнуть аресту и допросу? Даже
теперь, теперь, когда мы имѣемъ несомнѣнныя противъ не-
го улики?
— Нѣтъ, отчего же? Изволите ошибаться! И, пусть да-
же на собственный рискъ и стр?къ, я сейчасъ же его аре-
стую! Поѣдемъ вмѣстѣ? Автомобиль ждетъ внизу. Поѣдемъ?
— Конечно поѣдемъ! Возьмемъ на всякій случай ре-
вольверы.
— Возьмите! Мой всегда при мнѣ.
Но въ ,,Европейской" ждало ихъ разочарованіе. Визи-
томъ своимъ и своими' вопросами, хотя и мягкими, съ ме-
домъ въ голосѣ и съ учтивой ласковостью въ предупреди-
тельномъ взорѣ. Винарскій вспугнулъ птичку и она улетѣла.
Съ автомобиля — прямо къ сѣдому съ бородкой
портье.
— Господинъ Келлерманъ дома?
— Господинъ Келлерманъ уѣхалъ.
— Когда и куда? — сразу съ двухъ сторонъ атакованъ
былъ портье.
— Уѣхалъ съ маленькимъ чемоданчикомъ около десяти
часовъ, а куда не сказалъ... То-есть сказалъ, что ѣдетъ по-
гостить у знакомыхъ день-другой.т
— Ключъ оставилъ?
— Ключъ виситъ у меня.
Винарскій, взявъ Леонарда подъ локоть, увелъ его въ
читальный залъ съ верхнимъ свѣтомъ и, выбравъ уедйнен-
68
ный уголокъ, они подсѣли другъ къ другу, почги касаясь
головами.
— Теперь ищи вѣтра въ полѣ! Сгинулъ нашъ пруссакъ
швейцарскій, — и Леонардъ сдѣлалъ передъ собою, быстро
разжавъ кулакъ, такое движеніе, словно всѣми пятью пальца-
ми посылалъ въ воздухъ зажатую ими птичку*
— Ля думаю, не особенно-то даже и искать пришлось
быі Я не сомнѣваюсь, что онъ въ Варшавѣ и только пере-
ѣхалъ съ одной квартиры на другую. Куда? — спросите вы
— мало-ли куда? Есть же конспиративныя квартиры и совѣт-
скія, и нѣмецкія, и еврейскія, .. Несомнѣнно, есть! Но я ие
думаю, чтобы онъ рискнулъ воспользоваться гостепріимст-
вомъ одной изъ нихъ. Не думаю. Рискованно! За экстеррито-
ріальными стѣнами „Римскаго” отеля куда безопаснѣе! Всѣ
дороги, въ концѣ концовъ, туда ведутъ.
— И очень можетъ быть, — подхватилъ Леонардъ, —
тамъ сейчасъ, въ этомъ лупанарѣ, его милость и Петерзень
смѣются надъ нами!
— Ну, не думаю, чтобы Петерзену было сейчасъ дэ
смѣху? Навѣрное, какой нибудь Лейба-медикъ посольскій пе-
ревязываетъ ему искусанную руку... Да и самъ я сейчасъ
полонъ желанія искусать себѣ губы до крови, до того мучитъ,
приводитъ въ бѣшенство сознаніе собственнаго безсиліи. Во-
ображаю, въ самомъ дѣлѣ... Если бы только можно было
оцѣпить этотъ, какъ вы говорите лупанаръ, и сдѣлать въ
немъ тщательный обыскъ? Воображаю! И, такъ какъ онн къ
этому готовы, у нихъ навѣрное имѣются тайники для секрет-
ныхъ документовъ, золота, валюты, брилліантовъ.
— Позвольте! Зачѣмъ же? Л дипломатическая непри-
косновенность?
— Другъ мой! Они сами ее нарушаютъ вездѣ, на каж- *
домъ шагу. И, такъ какъ въ этомъ отношеніи, да и во мно-
гихъ, психологія у нихъ чисто бандитская, то, врываясь у се-
бя въ Москвѣ въ чужія посольства, они допускаютъ возмож-
ность и съ нашей стороны подобнаго налета. Л слѣдователь-
но — всегда на чеку! Но, допустимъ даже, они увѣрены, что
въ обычныхъ, нормальныхъ условіяхъ мы, какъ европейцы,
не нарушили ихъ экстерриторіальности. Допустимъ! Но во-
образите, что въ Совдепіи произошелъ переворотъ. Неожи-
данный, кекъ всѣ перевсроты. Согласны вы, не болоаны вѣдь
сидятъ вь „Римскомъ" отелѣ? Они великолѣпно понимаютъ,
что въ моментъ переворота они очутятся сразу внѣ закона.
И ни полиція, ни жандармерія не спасетъ ихъ. Вся польская
Варьіава, вся, какъ одинъ человѣкъ, бросится громить „Рим-
скій" отель. И, зная это, зная, что власть ихъ можетъ быть
свергнута въ любой моментъ, въ любой при всемъ ихъ кро-
ваьомъ террорѣ, при всѣхъ чрезвычайкахъ, они безъ сомнѣ-
нія позаботились о себѣ и о своихъ головахъ. О переворо-
тѣ они узнаютъ раньше, чѣмъ мы. И, подобно крысамъ тону -
69
шаго корабля, разбѣіутся по конспиративнымъ квартирамъ»
заготовленнымъ у богатыхъ жидовъ, гдѣ также предусмо-
.грнтельно заготовлены гриммнровальныя принадлежности,
фальшивые паспорта и фальшивыя бороды. И, вотъ разъ-
яренная толпа штурмуетъ, врывается въ отель — никого нѣтъі
Сидятъ, можетъ быть, какія нибудь машинистки и на вопросъ,
гдѣ же чины миссіи, отзываются незнаніемъ. А чины миссіи,
переодѣтые, загриммнровенные, съ чужими паспортами, съ
чужими брилліантами въ замшевыхъ мѣшочкахъ, пережи-
даютъ въ своихъ убѣжищахъ первую грозу, чтобы потомъ
просочиться незамѣтно куда нибудь подальше въ Германію,
ч:о ли... Однако, я расфантазировался. Человѣкъ всегда
фантазируетъ на желанныя темы... Ахъ, мечты, мечты...
Вернемся къ трезвой дѣйствительности, правду сказать, весь-
ма неутѣшительной. Самъ не знаю, что предпринять въ пер-
вую голову? Конечно, съ сегодняшняго дня наше наблюденіе
за „Римскимъ" отелемъ будетъ усилено. Я поручу это спо-
собнѣйшимъ агентамъ, но опять таки реальнаго это ничего
не дастъ. Ну, обнаружатъ они, что Петерзенъ и Келлерманъ
отсиживаются тамъ. А дальше? Дальше мы и въ буквальномъ.
іі въ переносномъ значеніи слова ударяемся лбомъ объ стѣн-
ку. Правда, слѣпой случай—этотъ милый ребенокъ со своимъ
Рексомъ, убѣдили насъ въ соучастіи совѣтской миссіи въ пре-
ступленіи и, надѣюсь, намъ удастся болѣе или менѣе распу-
тать этотъ клубокъ, но это еще не все. Вѣрнѣе, этого очень
мало. А сейчасъ?..
— А сейчасъ надо произвести обыскъ у Келлермана и
опечатать комнату.
— И обыскъ сдѣлаемъ, и опечатаемъ! Но не дуракъ же
Келлерманъ оставить что нибудь компрометирующее! Все ком-
прометирующее давно уже въ другомъ мѣстѣ, или, отчасти,
находилось въ томъ самомъ чемоданѣ, съ которымъ онъ
покинулъ гостиницу, чтобы уже не возвращаться въ нее.
Винарскій былъ правъ. Обыскъ обнаружилъ большой
американскій чемоданъ съ бѣльемъ, пиджачную пару, висѣв-
шую въ шкафу кой какія туалетныя принадлежности, но ни-
чего, рѣшительно ничего, могущаго дать какія нибудь новыя
улики противъ швейцарскаго гражданина Ганса Келлермана.
Комната была опечатана. Лишь къ двумъ часамъ освободи-
лись Винарскій и Леонардъ и, вспомнивъ госпожу Лисаневичъ,
да и самн голодные, поспѣшили на уголъ Маршалковской и
улицы Видокъ, гдѣ .Подъ Бахусомъ" ждала ихъ госпожа Ли-
еаневнчъ, проклиная на чемъ свѣтъ стоитъ за опозданіе.
Завтракъ отбыли, какъ скучную повинность. Для нея.
смотрѣвшей на мужчинъ съ профессіональной точки зрѣнія
эти двое интереса не представляли. Да и она менѣе всего
интересовала ихъ, какъ женщина. Пользуясь случаемъ, ма-
дамъ Лисаневичъ съ прожорливостью акулы уничтожала и
.закуски, и завтракъ, и сладкое, не забывая ищущими, .прёд-
70
лагающими" взглядами останавливаться на тѣхъ, сидѣвшихъ
по сосѣдству мужчинахъ, въ обществѣ которыхъ она могла
бы съ пользою для себя,—это самое главное, съ пользою.'—
провести время.
Подъ конецъ безпроволочный телеграфъ неустанно ра-
боталъ между нею и какимъ то жирнымъ господиномъ со
свисающими на ослѣпительный воротничекъ щеками. И когда
Винарскій и Леонардъ уплатили по счету, мадамъ Лисаневичъ
заявила имъ, что они ,,себѣ могутъ идти", а она еще поси-
дитъ. И не успѣли они уйти, толстякъ мячикомъ подкатило,
ней и подсѣлъ.
к
15. ГОРЯЧАЯ КРОВЬ.
И когда она была въ гимназіи и позже, въ академиче-
скій періодъ, многіе спрашивали Ханну:
— Ваіііа фамилія Вечера? Скажите, пожалуйста, вы не
въ родствѣ съ той знаменитой Маріей Вечера, погибшей вмѣ-
стѣ съ эрцъ-герцогомъ Рудольфомъ?
— Да, мы въ родствѣ,—отвѣчала Ханна и отвѣчала прав-
ду. Вообще, она терпѣть не могла никакой лжи, а въ дан-
номъ случаѣ и хвастать даже нечѣмъ было.
Только и прогремѣла та вѣнская красавица, что своей
близостью къ наслѣднику австро-венгерскаго престола, да-
еще тѣмъ, что погибли вмѣстѣ загадочно, трагически и на
весь міръ скандально. Вотъ и все. Несмотря на баронскій
титулъ, семья Вечера была сомнительная и относилось къ
ней высшее общество Вѣны, во всякомъ случаѣ, не какъ къ
людямъ своего круга.
Отто Вечера—отецъ Ханны—былъ обрусѣвшій австріякъ.
Молодымъ Ханна его никогда не помнила и другимъ онъ для
нея никогда не былъ, какъ уже лысымъ, пожившимъ, но все
еще красивымъ и стройнымъ. Особенная мужская красота. —
что то среднее между кавалерійскимъ офицеромъ, учителемъ
фехтованія и элегантнымъ шулеромъ. Но Отто Вечера никог-
да не былъ ни кавалерійскимъ офицеромъ, ни учителемъ
фехтованія, а картъ даже и въ руки не бралъ. Всю жизно
занимался онъ коммерческими дѣлами и въ Петербургѣ на
Васильевскомъ Островѣ имѣлъ свою контору.
Уже всласть поживши, нагулявъ лысину и мѣшки подъ
глазами, женился Отто на красивой полькѣ изъ хорошей зо-
лы не кой семьи Франковскихъ-
Дочь не могла быть яблокомъ родительской ревности.
Не обидѣвъ ни отца, ни мать, Ханна унаслѣдовала отъ обо-
ихъ черты внѣшности и характера. Отто Вечера далъ ей свои
темные, южные глаза и чувственный темпераментъ свой. Отъ
матери получила Ханна совершенное въ смыслѣ формъ тѣло
и не только это, а еще какую то мягкую, пластическую пѣ-
71
вучесть линій. Однако, подъ этой обманчивой женственной
пѣвучестью линій таилась физическая сила, подобная скрытой
стальной пружинѣ, вѣрнѣе цѣлой системѣ пружинъ. Ханна
была очень вынослива, нечувствительна къ физической боли*,
а пожатіе дивной руки ея, атласистой и нѣжной, выносилъ
даже не всякій мужчина.
И на ряду съ этимъ — очаровательныя дѣтскія ямочки
въ моментъ улыбки,—опять таки материнская кровь. Только
вотъ родимое пятнышко на щекѣ было уже не отъ отца съ
матерью, а отъ Господа Бога. Двѣнадцатилѣтней воспитан-
ницею гимназіи Оболенской, подрисовывала Ханна родинку
свою, чтобы сходила за мушку. И гимназисткой же младшихъ
классовъ рисовала акварелью граціозныхъ Коломбинъ, блѣд-
ныхъ и томныхъ съ полураскрытыми, знающими, что такое
грѣхъ губами, и бѣло-мучнистымъ Пьеро, плачущихъ отъ рев-
ности у маленькихъ Коломбининыхъ ножекъ.
А въ тотъ періодъ, когда Ханна въ „Эрмитажѣ14 часами
простаивала у мраморной Діаны, альбомъ ея успѣлъ покрыть-
ся уже другими акварелями. Это уже не были Коломбины и
Пьеро, эго была полная вожделѣній миѳологія, лѣсная ми-
ѳологія сатировъ и центавровъ, гонявшихся за вакханками,
гирляндъ обнаженныхъ прелестницъ и своимъ тѣломъ, и сво-
ей пляской поющихъ гимнъ языческой любви и языческой
красотѣ.
Одинъ изъ этихъ альбомовъ попался случайно строгой
начальницѣ—княгинѣ, и Ханна едва не вылетѣла изъ гимназіи.
— Это будетъ монстръ разврата! — жаловалась кня-
іиня на педагогическомъ совѣтѣ, повторяя очень понравив-
шееся слово „монстръ*.
Но княгиня ошибалась, подходя къ своей воспитанницѣ
съ такимъ прямолинейнымъ масштабомъ. Волновавшее Ханну
—не было тяготѣніемъ къ грубому, голому разврату, не было
даже эротикой, а было знойной бунтующей кровью, было
бьющимъ черезъ край темпераментомъ, было тѣмъ, что’ пре-
вратило голову отца въ билліардный шаръ, измяло морщина-
ми его красивое, ястребиное лицо и свело его въ могилу
столь же скандально, сколь и нежданно-негаданно.
Ханна была уже въ натурномъ классѣ академіи худо-
жествъ, когда раннимъ, холоднимъ и зимнимъ утромъ трупъ
отца привезенъ былъ въ автомобилѣ изъ ресторана „Мед-
вѣдь*, гдѣ Отто Вечера кутилъ въ кабинетѣ съ пѣвичкой
изъ „Акваріума".
Еще при жизни отца „началось1* у Ханны съ Мясоѣдо-
вымъ. Этотъ Ваничка Мясоѣдовъ такой же, какъ и Ханна,
ученикъ академіи, походилъ на Геркулеса съ головою Аппо-
лона, и даже не Апполона, а скорѣе это было лицо молодого
ѣ римлянина, лицо четкости линій, законченной правильности и
красоты удивительной. Да и весь Ваничка Мясоѣдовъ опоз-
далъ родиться этакъ примѣрно тысячи двѣ лѣтъ.
72
Набрасывая эскизъ изъ античной жизни, или сочиняя
маскарадный костюмъ, онъ чувствовалъ себя полнымъ хозяи-
номъ въ этомъ мірѣ, гдѣ складки драпировокъ, пластика
формъ н ритмъ движеній — все! Петербургъ заговорилъ о
немъ, когда онъ появился на маскарадахъ то полуобнажен-
нымъ Вакхомъ въ вѣнкѣ изъ виноградныхъ листьевъ и къ
леопардовой шкурѣ, то греческимъ вонномъ въ сіяющемъ
шлемѣ съ конскимъ хвостомъ, то юнымъ Гермесомъ съ кры-
лышками на головномъ уборѣ, то гладіаторомъ съ трезуб-
цемъ и сѣткою. И разступалась передъ нимъ восхищенная
толпа, а онъ—тріумфаторъ—шествовалъ, тлядя передъ собою
и ничего не видя, прекрасный и гордый, какъ полубогъ.
Этотъ полубогъ, не имѣвшій отбою отъ женщинъ, и
влюбленныхъ, и просто шалыхъ истеричекъ, снизошелъ къ
Ханнѣ И когда она впераые, трепещущая вся, очутилась въ
его мастерской, Мясоѣдовъ, ходившій у себя въ короткой
греческой туникѣ,сказалъ ей:
— Раздѣньтесь, Вечера!
И онъ смотрѣлъ на нее нагую, смотрѣлъ взглядомъ пат-
риція, любующагося тѣломъ привезенной съ Востока рабыни.
И стыдно было Ханнѣ, и трепетно, и бѣлая, молочная,
въ нѣжно-голубенькихъ жилкахъ порозовѣла вся и было ка-
кое то неземное упоеніе отъ сознанія, что сна хороша, и что
самъ Ваничка Мясоѣдовъ, щурясь подведенными глазами, —
онь подводилъ ихъ а.леі ка, — одобрительно киваетъ античной
головою своею въ крутыхъ, тоже античныхъ завиткахъ.
— Я думая ь, что у васъ линіи ногъ тяжелѣе, какъ вообще,
у славянокъ... Нѣтъ, нисколько! Онѣ безупречны—линіи... А
ну, приподнявшись на носкахъ.—да всѣмъ тѣломъ впередъ,
какъ будто вы мечете дискъ. Я съ вами займусь гимнасти-
кой. Тогда явятся особенныя юіюшескія рельефъ и четкость...
И послѣ этого, не говоря ни слова, даже не поцѣловавъ,
съ какимъ то олимпійскимъ спокойствіемъ овладѣлъ омъ за-
бившейся въ его мускулистыхъ рукахъ Ханной.
Она бѣгала къ нему каждый день, къ своему полубогу.
Но полубогѣ, къ ея великой, доводившей до слезъ и до бѣ-
шенства досадѣ, заставлялъ ее часами позировать и снималъ
несмѣтное количество фотографій. Но даже строгая княгиня
Оболенская не нашла бы ничего монстрознаго бъ этихѣ клас-
сическихъ снимкахъ. Позы и фотографированіе смѣнялись
гимнастикой и даже легкой атлетикой, все это — въ поискахъ
.юношескаго рельефа. И когда Ваничка Мясоѣдовъ черезъ
два—три мѣсяца этого рельефа добился, онь сказалъ Ханнѣ:
— Вечера, отъ природы вы получили дивный деръ —
ваше тѣло! И же. какъ ваятель, прошелся своимъ рѣзцомъ,
подправилъ матушку природу и получился законченный ше-
девръ! Теперь, добрый мой совѣтъ вамъ, никогда не рожай-
те дѣтей! Никогда! А то упругій дивный животъ вашъ по-
гибнетъ и грудь опадетъ. Берегите то и другое!
73
Легко ему было совѣтывать. . . Вскорѣ Хаима почувство-
вала себя забеременѣвшей отъ олимпійскаго полубога. Расте-
рялась, въ ужасъ пришла, но подруга-академистка дала ей
адресъ длиннаго, съ большими усами врача, уже судившаго-
ся за выкидыши, но продолжавшаго втихомолку эту доход-
ную спеціальность. А черезъ годъ пріѣхала въ Петербургъ
военная германская миссія. Ея украшеніемъ былъ ротмистръ
данцигскихъ „гусаръ смерти" баронъ фонъ-Кнобельсдорфъ.
личный другъ кронпринца — своего командира полка. На балу
въ австрійскомъ посольствѣ, куда много лѣтъ вхожъ былъ ея
покойный отецъ н куда по старой памяти приглашались и вдо-
ва съ дочерью, Кнобельсдорфъ много танцевалъ съ Хаяной,
не спуская съ нея холодныхъ металлическихъ глазъ своихъ.
Впрочемъ, когда онъ смотрѣлъ на нее, глаза, теряя холодный
блескъ, загорались такой хищной и властной чувственностью,
что Ханну кидало и въ жеръ и въ трепетъ. Послѣ .романа'*
съ Мясоѣдовымъ она была уже опытнѣе. Она поняла, что
античный полубогъ при всемъ великолѣпіи декоративнаго бле-
ска своего только разбудилъ въ ней женщину, только заста-
вилъ еще сильнѣе, острѣе мучиться неутоленной жаждою, не-
угасимымъ огнемъ. А этотъ.. . Настоящій тигръ, со скошен-
нымъ лбомъ, маленькими, плотно прижатыми къ черепу уша-
ми и алымъ, ненасытнымъ ртомъ вампира на блѣдномъ ли-
цѣ. Тигръ, ловкій, изящный, упругій и цѣпкій въ своей кра-
сивой темной зловѣщей формѣ съ бѣлыми траурными чере-
пами на венгеркѣ, на рейтузахъ и на парадной мѣховой шапкѣ.
И Кнобельсдорфъ оцѣнилъ по достоинству и дивную фи-
гуру Ханны и дѣтскія ямочки и совсѣмъ недѣтскіе глаза, жут-
кіе въ своей затаенной мерцающей страсти. Настолько оцѣн ілъ
что поздней ночью, отвозя мать и дочь въ автомобилѣ-и ук’
радкою пожимаятеплые вздрагивающіе пальцы Ханны, рѣшилъ-
остаться въ Петербургѣ па полгода. Военный германскій агентъ
предлагалъ ему быть его временнымъ помощникомъ.
Для Ханны промчались эти шесть мѣсяцевъ знойной упо-
ительною сказкою въ наркотическомъ угарѣ какомъ-то. Да,
эго и быль для нея угаръ вѣчныхъ томленій, восторговъ, бе-
зумныхъ поцѣлуевъ, объятій.—всего, что нѣсколько лѣтъ на-
ждь. зажигая кровь дѣвочки-подростка, выливалось, искало
.выхода въ Коломбинахъ и Пьеро, въ цечгазрахь н Сатирахъ,
сладострастно сжимавшихъ легкими позорными комочками
лѣсныхъ дріадъ и вдкханокь. Ваничка Мясоѣдовъ былъ въ ея
жимм эпизодъ, эзизбдъ, механически превратившій ее изъ
дѣвушки въ женщину. Кнобельсдорфъ былъ, въ ея жизни эпо-
хой и какой эпохой! Онъ слра' далъ того мужчьну-тигра, къ
первую же встрѣчу въ австрійском ъ посольствѣ ударившаго ее
по нервамъ. И много времени спустя, послѣ разлуки, вспо-
миная объ немъ,вспоминая, какъ онъ ее ласкалъ, Ханна блѣд-
нѣла, замирала вся, темнѣло въ глазахъ. ..
♦ а.
ІА
16. ОТЪ ПРОШЛАГО КЪ НАСТОЯЩЕМУ.
А въ свою очередь Ханна была въ жизни Кнобельсдор-
фа — эпизодомъ, интереснымъ, волнующимъ, но все-же, —
только эпизодомъ. Кромѣ того, связь съ замужней дамой —
это банально. Романъ же, настоящій романъ съ барышней
изъ общества, барышней, съ которой онъ познакомился въ
посольствѣ, куда приглашаютъ съ большимъ разборомъ —
это не шаблонно и въ этомъ есть какой то особенный, пи-
кантный привкусъ ..
Отъ Ванички Мясоѣдова — къ барону Кнобельсдорф/.
Изъ одной крайности, въ другую. . . Первый только однажды
снизошелъ къ Ханнѣ и, въ видѣ милости взялъ ее. какъ
спускавшіеся съ Олимпа боги брали простыхъ смертныхъ»
чтобы потомъ вернуться вновь къ себѣ въ свои заоблачныя
ьысм.. . А Кнобельсдорфъ, не спѣша, словно смакуя тонкій,
рѣдкостный ликеръ какой нибудь, развращалъ Ханну, съ каж-
дымъ днемъ захватывая ее все больше и больше .. Восхи-
щеніе Мясоѣдова тѣломъ Ханны выражалось въ сотняхъ фо-
тографій, въ стремленіи облагородить это женское тѣло'
„юношескимъ рельефомъ". Кнобельсдорфъ совсѣмъ иначе
восхищался и упивался этимъ тѣломъ богини. И какъ ни
влюблена была Ханна въ „гусара смерти", какъ ни убѣждала
себя: „разъ любишь, ничего не стыдно, ничего не страшно
и ни въ чемъ нѣтъ грѣха",—однако, сплошь да рядомъ, остав-
шись одна, еще горячая вся, не остывшая огь ласкъ, диккх»,
безумныхъ, изощренно жестокихъ, захватанная, зацѣлованная,
измятая — живого мѣста не было. — Ханна испытывала жгу-
чій стыдъ и нестерпимую боль.
Не то, совсѣмъ не то, о чемъ она мечтала и въ своихъ
аквареляхъ, возмущавшихъ княгиню Оболенскую и, когда за
першись въ своей комнатѣ, глядя въ зеркало, нагая, сравни-
вала себя съ Гудоновской дю-Барри, воплощенной въ мра-
морную Діану.
Не прошло и четырехъ мѣсяцевъ, Кнобельсдорфъ выз-
ванъ' былъ въ Данцигъ кронпринцемъ, обѣщавшимъ елу
эскадронъ. Получитъ въ тридцать лѣтъ эскадронъ, да еща
изъ рукъ наслѣдника престола — это уже завидная карьера;
Ханна пришла къ своему Эрику въ „Асторію". Онъ уклѣ#2$
валъ чемоданы, снявъ для удобства венгерку и оставшись аь
рейтузахъ и въ высокихъ сапогахъ со шпорами.
Эрикъ ничуть не смутился и почти весело объяснилъ
Ханнѣ, такъ модъ и такъ. . . Его высочество предлагаетъ ему
эскадронъ и надо быть окончательнымъ глупцомъ, что-бъ
отказаться.
Первымъ движеніемъ Ханны было уйти, уйти молча, си
достоинствомъ, съ гордымъ презрѣніемъ. Но Кнобельсдорфъ
хищнымъ и цѣпкимъ движеніемъ привлекъ ее къ себѣ.
— Дурочка моя, куда же ты? У насъ есть еще время'..
Поѣздъ на Вержболово отходить только черезъ два часа?
Почувствовавъ его прикосновенія, художница уже не
владѣла собою и, вмѣсто презрѣнія къ вѣроломно покидаю-
щему любовнику — презрѣніе къ самой себѣ, липкое такое,
непріятное физически ощутимое...
Лотомъ были еще связи. Потомъ въ Парижѣ былъ у
нея экзотическій Боло-паша, но забыть Кнобельсдорфа не
могла Ханна. А потомъ... потомъ уже не до романовъ было.
Вспыхнула революція. Еще до большевиковъ, еще во дни ке-
ренщины, большая квартира на Васильевскомъ Островѣ, гдѣ
жила съ матерью Ханна, подвергалась нашествію черни.
Обыскъ, грабежъ, хамское поведеніе матросовъ, грозившихъ
винтовками, не печатно сквернословившихъ — все это вызва-
ло у матери сильнѣйшіе сердечные припадки. Черезъ мѣ-
сяцъ она скончалась, оставивъ дочь одну-одинешеньку на
всемъ бѣломъ свѣтѣ.
Подоспѣлъ большевизмъ. Крупныя деньги, еще отцомъ
положенныя въ банкъ, золото и брилліанты, хранившіеся въ
сейфѣ — все было ..соціалиэиравано" большевиками, то-есгь
попросту говоря, пошло гулять по комиссарскимъ карманамъ.
Чтобы жить, Ханна понемногу продавала вещи, ковры, ме-
бель, картины, и свои собственныя и другихъ живописцевъ—
все равно и это „соціализируютъ0, весь вопросъ во времени,
днемъ раньше, днемъ позже.
А когда квартира опустѣла и продавать уже больше не-
чего было, а въ загаженномъ, вымирающемъ Петербургѣ ста-
новилось все голоднѣе и голоднѣе проклятымъ буржуямъ,
Ханна, такая изысканная въ творчествѣ своемъ, вынуждема
была писать портреты гор.ілло-п здобныхъ матросовъ и ко-
миссаровъ съ внѣшностью убійцъ и преступниковъ Писала
съ отвращеніемъ, но совѣтская знать платила за свои порт-
реты хлѣбомъ, сахаромъ, шоколадомъ, консервами, всѣмъ
тѣмъ, что нельзя было достать ня за какія деньги и что у
комиссаровъ имѣлось въ богатѣйшемъ, неограниченномъ изо-
биліи.
Изображать безъ конца портретную галлерею стоявшихъ
у власти преступниковъ и вырожденцевъ — совсѣмъ не улы-
балось Ханнѣ. Помыслы ея были въ одномъ — только бы
вырваться изъ этого сплошного застѣнкаі Вырваться, пока не
поздно! Уже таскали ее по чрезвычайкамъ, требуя выкупа,
гдѣ царскими деньгами, а гдѣ и собственнымъ тѣломъ.
Польская дипломатическая миссія спасла Ханну, выдавъ
ей польскій паспортъ, на что имѣлось нѣкоторое основаніе,
ибо по матери Ханна была полькой. И вотъ она въ Варшавѣ
послѣ двухнедѣльнаго путешествія въ товарномъ вагонѣ, по-
слѣ неизбѣжныхъ Барановичей, послѣ всѣхъ мытарствъ, зна-
комыхъ каждому репатріанту.
Въ Варшавѣ ей посчастливилось найти мастерскую, д>з
и, вообще, повезло съ первыхъ же шаговъ. Она приписала
это скарабею. .. Въ нѣсколькихъ театрахъ она получила зы?
76
'.-одиые заказы на сочиненіе эскизовъ для декорацій. Де и не
только одни эскизы. По ®я рисункамъ исполнялись костюмы
для обстановочныхъ пьесъ. Небольшія картины охотно раску-
пались магазинами художественныхъ произведеній. Такъ дѣ-
ля время свое между творчествомъ и выѣздами въ театръ,
къ .знакомымъ, — по извѣстнымъ днямъ собирались у нея,—
прожила Ханна въ Варшавѣ два года. Ею увлекались многіе,
она же — никѣмъ, все еще находясь подъ гнетущимъ коій-
иэромъ вывезенныхъ изъ Совдепіи впечатлѣній.
И вотъ неожиданная встрѣча съ Кнобепьсдорфомь,
встрѣча, яркимъ заревомъ воскресившая то, чего никогда не
могла позибыть Ханна. И какъ десять лѣтъ назадъ, вновь съ
перваго же дня подпала она его вліянію. И теперь она еще
больше презирала себя за то» что въ основѣ этого унизитель-
наго подчиненія была чувственность, одна чувственность безъ
любви, безъ уваженія, безъ вѣры въ человѣка.
Теперешній Кнобельсдорфъ былъ уже другимъ, чѣмъ
тотъ великолѣпный гусаръ, пріѣзжавшій въ Петербургъ съ
эоениой миссіей. Вѣрнѣе оба они стоили другъ друга. Но
холодный, испорченный, безпринципный „гусаръ смерти**,
обязываемый императорскимъ мундиромъ своимъ, сдержи-
валъ дурные инстинкты, слѣдилъ за собою Нынѣшній же
Кнобельсдорфъ, прошедшій и великую войну, гдк онъ да-
валъ волю кровожаднымъ инстинктамъ, и революцію, какъ
русскую, такъ и собственную, германскую, разнуздывался во
всю тамъ, гдѣ по его мнѣнію это было можно. И хйтя онъ
явился къ Ханнк безупречно корректный во внѣшности, въ
одеждѣ и, — по крайней мѣрѣ сначала, — въ манерахъ, оиа
сразу угадала въ немъ ававгюр (ста, по інтическаго авантю-
риста — особенная разновидность мутной вездѣ и повсюду
послѣвоенной накипи. ..
Она думала, хотѣла думать, что прошлое умерло, надъ
чинъ поставленъ крастъ, и оно уже никогда не вернется. Ду-
мала танъ до перваго поцѣлуя, а потомъ она уже ни о чемъ
не думала, отравленная, одурманенная, проклинавшая свое раб-
ство. И когда онъ сказалъ, забирая отъ нея Чезе, что быть
можетъ возьметъ Ханну вмѣстѣ съ собою въ Россію, у нея не
гьѵю.ни мужества, ни воли, ни силы отвѣтить ему, — гг/ч-
іпе смерть, нежели возвращеніе въ Совдепію, хотя бы даже
подъ фирмою путешествующей знатной иностранки.
Среди варшавскихъ поклонниковъ своихъ Ханна отлича-
ла и отмѣчала Леонарда, качъ друга, интереснаго собесѣдни-
ка и человѣка, понимавшаго въ ея искусствѣ. Самъ же Лео-
нардъ, готовъ быль медвѣдемъ редѣть, волкомъ выть отъ
,дружбы’, которую предлагали ему, влюбленному по уши.
Ханна страстная кань и во всемь — въ своей искрен-
ности но только не пыталась завлечь его, кокетничать съ
иим.ъ. а, наоборотъ, съ • излишней можетъ быть откровенно-
стью пробовала излечить своего вѣрнаго друга, — онъ умѣлъ
77
быть вѣрнымъ, этотъ немного легкомысленный, немного фа-
товатый Леонардъ, — поклонника.
У нея часто вырывалось: . . •
—« Вотъ вы наі-оаорили мнѣ столько хорошаго, задушев-
наго, теплаго, а главное такъ вознесли меня до небесъ, что
прево же, дорогой Леонардъ, я готова провалиться сквозь
землю...
— Умоляю васъ! — сь дѣйствительной мольбою протя-
гивалъ онъ руки.
— Нѣтъ, лучше не умоляйте, а покончимъ съ вопросомъ
этимъ разъ навсегда! Ни васъ, ни вашей любви я не стою!
До, да, пожалуйста, не дѣлайте такихъ изумленныхъ округлив-
шихся глазъ! Эго именно такъ! Вы знаете, что я дѣвица съ.
прошлымъ
— Какое мнѣ дѣло до прошлаго? Вы художница, артистка.
— А, художница, артистка? Нашей сестрѣ, значить, мож-
но прощать грѣхи, не простительные обыкновеннымъ барыш-
нямъ, которыхъ Гослодь Богъ никакими талантами не надѣлилъ?
— Вы не такъ поняли меня, Ханна...
— Отлично поняла! Дайте кончить! Не разъ мы уже
поднимали этотъ вопросъ, вѣрнѣе, вы поднимали. И всегда
я говорила одно и то же и сейчасъ скажу: прошлое было у
меня и не одно, а было ихъ нѣсколько... И всѣ эти „прош-
лыя*, какъ на несчастье, были такія, что и вспоминать ~
одинъ жгучій стыдъ... Унизительныя, Господи, какія унизи-
тельныя воспоминанія!—сь самобичующимъ упрямствомъ по-
вторяла Ханна съ гнѣвнымъ,—на самое себя гчѣзнымъ,—мер-
цаніемъ глазъ.
— Будетъ!.. Не надо!.. Пощадите меня и себя ... И
мнѣ же больно! Еще, быть можетъ, больнѣе, чѣмъ вамъ ...
— Ревность? А какъ же ваша теорія, что художницамъ
и артисткамъ позволено все? .. . Выслушайте же меня до
конца! Вотъ вы поете мнѣ дифирамбы, поднимаете меня на
какой то недосягаемый пьедесталъ. И сякая-такая, чуткая, тон-
кая, талантливая. Что-жъ, вѣрно... И талантливая, и тонка»,
и чуткая... Передъ луврской Венерой могла подолгу стоять
и плакать, и видѣть въ этомъ склоненномъ профилѣ и въ
этомъ безрукомъ торсѣ такія откровенія, какихъ никогда не
видятъ цѣлыя тысячи проходящихъ мимо. Но въ томъ то и
ужасъ и несчастье мое, проклятье, что, выйдя изъ Лувра, я
спѣшила... да, вы же знаете, знаете! .. Я вамъ и это го-
ворила .. .
— Говорите еще! Говорите! — взывалъ Леонардъ сквозь
закрывавшія его лицо руки, взывалъ жаждущій такого же,
переходящаго въ пытку самобичеванія, какимъ заражала его
Ханна.
Ханна вѣрила ему, что онъ любить его большимъ, глу-
78
бокимъ чувствомъ, такимъ, на какое въ началѣ не считала
даже способнымъ его, по собственному же признанію Лео-
-иарда, — немножко циника, немножко эпикурейца, немножко
эгоиста.
Онъ самъ иронизировалъ надъ собою:
— Во мнѣ всѣхъ дурныхъ качествъ по немножку и, увы,
случайно хотя бы „немножко" чего нибудь хорошаго. ..
17. УБѢЖАЛЪ ОТЬ САМОГО СЕБЯ.
Леонардъ, послѣ завтрака въ обществѣ инспектора и
мадамъ Лисаневичъ направился изъ „Подъ Бахуса" на улицу
Шопена.
Вотъ уже три дня, замотавшись съ этимъ таинственнымъ
убійствомъ, да, цѣлыхъ три дня, — а эю былъ для него
очень большой промежутокъ, — не видѣлъ онъ Ханны.
Около четырехъ часовъ. Ее въ это время почти всегда
застанешь дома.
Хотя Леонардъ, вообще, не могъ посѣтовать, — Ханна
встрѣчала его тепло и радушно, — но на сей разъ она какъ
то ужъ очень шумно ему обрадовалась, словно внѣшнимъ
проявленіемъ этимъ желая скрыть, замаскировать что то сов-
сѣмъ, совсѣмъ другое, свое, ревниво оберегаемое.
— И вы можете смотрѣть мнѣ въ глаза? Можете? Вы,
не показывавшійся... Сколько дней вы не были у меня? . Я
даже и счетъ потеряла....
— Всего три дня! Всего!.. Но для меня это цѣлая вѣч-
ностьі Вы, конечно, слышали и чйтали про убійство въ .Ев-
ропейской" гостиницѣ.
— И слышала, и читала...
— Ну, такъ вотъ! Вамъ, кекъ другу, я, конечно, могу
сказать... Но это строго между нами,Ханна, слышите? — при-
ложилъ онъ палецъ къ губамъ, значительно взглянувъ на ху- 3|
дожницу.
— Вы меня знаете не со вчерашняго дня... Все останет-
ся въ этихъ стѣнахъ. Если же... Если же у васъ, какія нибудь ,
колебанія, сомнѣнія, лучше не говорите. Къ тому же я не
любопытна. Всѣ эти убійства, за рѣдкимъ исключеніемъ, от-
зываютъ бульваромъ, а я, милый мой другъ, терпѣть не мо-
гу ничего бульварнаго,
, -3- Знаю, тысячу разъ знаю.. Вы, такая поэтическая!
* ’ — И латати и пататаі — перебила Ханна. — Сейчасъ
начнется усиленная порція обычныхъ восхваленій... Итакъ я и
бульваръ — не совмѣстимы, — подхватываю вашу мысль въ
сокращенномъ видѣ. Я угадалаі Теперь дальше... Вы хотите
сказать?
— Я хочу сказать, что именно въ данномъ то случаѣ,
именно эго преступленіе отзываетъ менѣе всего б львар-
нымъ, и болѣе всего — политикой.
79
— Политикой? Это уже интереснѣе... Кто кого убилъ и
явкіе мотивы?
— Убитъ, какъ вы знаете, французскій капитанъ мар-
иизъ.де Траверсэ. Убійцы подозрѣваются, а мотивы, — нѣ-
мецко-большевицкое желаніе ликвидировать опаснаго человѣ-
ка. Онъ былъ опасенъ имъ, какъ геніальный химикъ-изобрѣ-
татель взрывчатыхъ веществъ невѣроятной силы, превосхо-
дящей самую Дерзкую фантазію.
— Но кто-же убійца?
— Моральныхъ убійцъ, убійцъ-вдохновителей, вамъ, да-
же вамъ, не могу, не въ правѣ назвать. Исполнителемъ пре-
ступной воли этихъ господъ была... вотъ кто!. . ОбезьянаІ —
воскликнулъ онъ, увидѣвъ какъ разъ въ этотъ самый моментъ
эскизъ не мольбертѣ, символизирующій революцію и ея „за-
воеванія". И весь еще во власти своего изумленія, продол-
жалъ: — Какая прелесть! Какъ это чудесно и по мысли и по
выполненію! Видѣлъ, показывали раньше; но сейчасъ это но*
во, свѣжо, дышеть! Ханна, вы еще никогда не поднимались
на такую творческую высоту! До чего царственно прекрасны
всѣ эти лохмотья драпировокъ, эти изодранные гобелены! А
эта скомканная, брошенная на ступеняхъ мантія? По гаммѣ
красокъ, такихъ блеклыхъ, нѣжно чарующихъ, весь этотъ тра-
гическій натюръ-мортъ напоминаетъ мнѣ лучшія картины
Ватто. Да это и есть эпилогъ всего, что онъ такъ граціозно
воспѣвалъ! Надъ всѣмъ эгимъ щемящимъ, повергнутымъ во
прахъ великолѣпіемъ — шимпанзе въ шляпѣ, съ трехцвѣтной’
нокардой! Тріумфъ обезьяны, выпущенной изъ клѣтки... Кста-
ти, неужели этс фигура фан-ѣстическая? Такъ „отъ себя"
даже вы не напишите... Не могли же вы писать съ натуры?
Во всей Варшавѣ одна единственная обезьяна, какъ разъ
именно та, убившая ударомъ стилета... Но что съ вами? Хан-
на?—и восхищеніе Леонарда смѣнилось испугомъ, когда съ
эскиза онъ перевелъ глаза на художницу. — Что съ вами?—-
повторилъ онъ уже съ тревогой. — вы себя плохо чувствуете?
Ханна стояла съ опущенными рѣсницами. Блѣдная, та-
кая блѣдная, что погасли всѣ краски южнаго лица и мушка
возлѣ рта казалась чернѣе н рѣзче.
— Я не знаю, что со мною... Не знаю... — вымолвила
она съ трудомъ, какимъ то глухимъ и чужимъ голосомъ, —
съ утра болитъ голова. Сидѣла утромъ въ Саксонскомъ саду...
Не знаю... Можетъ быть этотъ одуряющій запахъ цвѣтущихъ
каштановъ... Долго сидѣла у пруда, лебеди плавали и близко,
совсѣмъ близко — отягощенные вѣтви, какое пышное цвѣте-
ніе! — опускались въ воду... ихъ ароматъ... — и, не кончивъ,
Хайна, уже съ закрытыми вѣками, пошатнулась. Леонардъ
подхватилъ ее и неподвижную, обморочную, понесъ къ ши-
рокому-^сточному дивану.
Онг< въ теченіе двухъ лѣтъ ограничивавшійся поцѣлу-
емъ руки, сейчасъ вперзые почувствовалъ въ своихъ объяті-
80
ягъ это совершенно сводившее сь ума его тало, чуть при-
крытое синимъ тончайшимъ подобіемъ длиннаго, шмро»<аго
хитона для работы. Да онъ и засталъ ее работающей.
Нести такъ бы безъ конца въ зовущую, манящую даль
и вѣчно чувствовать сквозь прозрачную ткань, это гибкое тѣ-
ло, упиваться его запахомъ и видѣть близко-близко передъ
глазами поблѣднѣвшее дорогое лицо съ чернымъ сіяніемъ
плотно сомкнувшихся рѣсницъ и такой же линіей плотно
сжавшихся губъ.
Онъ улож ль ее на диванъ, а самъ скорѣе въ спальню
за водой, полотенцемъ. Прихватилъ съ зеркальной доски туа-
лета флаконъ съ одеколономъ. Обильно смочилъ Ханнѣ го-
лову и лицо холодной вогой и, чтобъ сдѣлать ощущеніе болѣе
свѣжимъ, отрезвляющимъ, дѣйствовалъ полотенцемъ, какъ
опахаломъ. Потомъ тщательно вытеръ одеколономъ виски,
лобъ и уши.
Дрожелъ въ пальцахъ стаканъ, расплескивая воду, дро-
жалъ весь Леонардъ, полный тревоги, неясныхъ догадокъ,
мучительныхъ вопросовъ — что съ Ханной, откуда этотъ об-
морокъ у нея. сильной физически, даже больше, закалившей
себя гимнастикой и спортомъ?
Запахъ цвѣтущихъ баштановъ? Онъ вовсе не такь уже
одуряетъ, чтобы вызвать головныя боли, до потери сознанія.
Да и въ началѣ она была свкжей, бодрой, и только развѣ
грустной немного.
Вырвался легкій, какъ шелестъ вздохъ, полу раскрылись
глаза и стр’ненъ былъ взглядъ.
— Ахъ, это вы?... Что со мною? Теперь какъ будто лег-
че... Жажда... Сухо во рту... Пить!..
Онъ бережно приподнялъ ея голову, поднесъ къ губамъ
стаканъ, Ханна глотнула разъ, другой. Сознаніе возвращалось.
— Мнѣ лучше... Какой вы милый, заботливыйі.. — Она
улыбнулась кротко, наивно, довѣрчиво, какъ улыбается солн-
це сквозь нѣжное, тающее облако.
Она отыскала его руку своей. Довѣрчивое, благодарное
пожатіе.
Мягко взявъ ея длинные, узкіе пальцы съ бирюзовымъ
скарабеемъ, онъ поднесъ ихъ къ губамъ, а затѣмъ приль-
нулъ къ нимъ щекою.
И такъ молча сидѣлъ у изголовья. Отпуская ея руку, ти-
хо-тихо спросилъ:
— Ханна, скажите, что было съ вами? Не' настолько же
я глупъ, чтобы повѣрить выдумкѣ о цвѣтущихъ каштанахъ.
Я бывалъ въ тепличныхъ садахъ, гдѣ дѣйствительно ароматъ
одуряющій и — никогда никакихъ головныхъ болей. Скажите,
во имя нашей дружбы, скажите' Я хочу знать правду...
— Милый, лгать я вамъ не могу... правду же..
— Правду сказать — не хотите?
— Не могу, Леонардъ, не могу! И хотѣла бы всей ду
81
шэй, хотѣла бы... не могу! Не спрашивайте! Обоихъ только
измучите — и себя и меня.
Онъ сидѣлъ покорный, погасшій, съ опущенной головой,
точно давила невыносимая гнетущая тягость.
И вотъ они близко, такъ близко, онъ слышитъ біеніе
сердца Ханны, онъ чувствуетъ ея тѣло, а между ними стѣна
глухая, непроницаемая, зовущаяся тайной, тайной, которую
она не можетъ, или не хочетъ ему открыть.
Не можетъ или не хочетъ?
Не все ли равно? И душѣ развѣ не одинаково больно?
— Я буду приходить- . Можно, позволите?
— Милый, конечно, что за вопросъ? Хотя, хотя можетъ
быть я скоро покину Варшаву... Да, да, покину...
— Вы? Куда же?
— Сама не знаю.’.. Вообще, я ничего, ничего не знаю!..
И не спрашивайте меня ни о чемъ... Не надо... Такъ лучше..
Онъ хотѣлъ горячо возразить, но слова застыли на гу-
бахъ — такимъ умоляющимъ, страдальческимъ выраженіемъ
полны были исказившіяся черты и глаза Ханны.
— Ну, что жъ, — вырвалось у него безнадежно. И онъ
опустилъ голову еще ниже, вотъ-вотъ расплачется.
Выросшій съ дѣтства среди художниковъ въ Москвѣ, у
своего отца, Леонардъ не только понималъ въ картинахъ, но
еще былъ посвященъ въ такъ называемую „кухню* живописи.
Другой не замѣнилъ бы, онъ же не сомнѣвался, что „такъ“
написать обе«ь*ну можно только съ натуры.
Давно еще Ханна сѣтовала ему, что фантазія не подска-
зывала ей необходимаго главнаго пятна. М черезъ два года
подсказала вдругъ, именно въ эти самые дни, когда...
О, это страшное — когда... Онъ боялся собственныхъ
мыслей, боялся думать дальше, боялся перейти черту, гдѣ
уже начинается что-то злое, жуткое, пугающее.
— И пока онъ сидѣлъ, уронивъ голову на грудь такой при-
шибленный, такой страдающій, не похожій, ничуть не похо-
жій на того блестящаго, фатоватаго Леонарда съ моноклемъ,
какимъ всѣ его знали, два чувства боролись въ немъ. Это —
любовь къ Ханнѣ, любовь, готовая на подвигъ жертвенный,
другое — профессіональный долгъ, да и не только это, а нѣ-
что куда болѣе глубокое. Патріотизмъ француза по отцу,
патріотизмъ поляка по матери и, наконецъ, патріотизмъ рус-
скаго по симпатіямъ и по воспитанію.
И всѣ эти голоса требовали не останавливаться и, разъ
случай посылаетъ ему новыя нити, новые слѣды, онъ обязанъ
и то и другое использовать! Но какъ? Если бъ рѣчь шла о
самой рискованной авантюрѣ, гдѣ можно сломать шею, онъ
бросился бы въ нее очертя голову, да и бросался уже не
разъ, — бывали случаи, — но добывать свѣдѣнія отъ бого-
творимой женщины, копаться въ ея душѣ, выворачивать эту
самую душу на изнанку съ обнаженными нервами, съ кровью
82
— нѣтъ, это выше его силъ! Будь, что будетъ! Онъ готовъ
офиціально устраниться подъ какимъ нибудь предлогомъ отъ
разслѣдованія убійства капитана де Траверсэ... И опять под-
нималась въ немъ борьба, между чувствомъ и долгомъ. Й
такъ безъ конца...
Я долгъ требовалъ:
Онъ обязанъ, обязанъ если не вырвать съ корнемъ, та
хоть на время заглушить въ себѣ свою влюбленность и, сра-
зу сдѣлавшись чужимъ, строгимъ, сухимъ, допросить Ханну,
какъ допрашиваютъ полусвидѣтелей, полусоучастниковъ, хотя
бы даже безсознательныхъ.
И будь Леонардъ на высотѣ своего долга, онъ сказалъ
бы Ханнѣ:
- — Вы писали шимпанзе съ натурыі Писали у себя въ
мастерской! Сейчасъ ея обезьяны, нѣтъ, кто вамъ ее доста-
вилѣ\и кто ее унесъ сегодня утромъ въ деревянной коробкѣ,
унесъ прямо къ большевикамъ въ „Римскій* отель?
Возьми онъ такой тонъ сразу съ мѣста, что бъ звучало
не просьбой, а требованіемъ, почти угрозою,—Ханна сказала
бы ему все . .. сказала бы. Этого онъ и боялся. Боялся од-
нимъ неосторожнымъ прикосновеніемъ разбить и повергнуть
въ прахъ свой кумиръ, хотя уже и внушавшій тяжкія сом-
нѣнія, но все же прекрасный, недосягаемый вѣчный.
И, чтобы не искушать, не терзать себя дальше дьяволь-
ской мукою, онъ, пробормотавъ что то невнятное, оставивъ
изумленную, только-только пришедшую въ себя Ханну, вско-
чилъ и убѣжалъ.
Убѣжалъ отъ самого себя .. .
--'! IV "V-
18. ИСЧЕЗНОВЕНІЕ ИННОЧКИ.
Долго не находилъ себѣ мѣста. Думалъ утомить себя,
загонять до потери силъ, чтобы физическая усталость побѣ-
дила духъ, мысль, мозгъ.
Нѣсколько часовъ на ногахъ. Обѣгалъ весь городъ, но
если-бъ разспросить, гдѣ онъ побывалъ, — врядъ ли отвѣ-
тилъ бы. Люди, экипажи, трамваи, автомобили, все уличное
движеніе сливалось для него въ одинъ хаотическій сумбуръ,
такой далекій, чужой и чуждый.
Къ себѣ въ номеръ „Бристоля* вернулся, наконецъ.
Вернулся, правда, ногъ подъ собою не чуя, но голова была
свѣжа, ясна, какъ никогда. Въ глубокихъ сумеркахъ повалил-
ся на кровать, какъ былъ одѣтый, и лежалъ съ открытыми
глазами, самъ не зная сколько времени, — можетъ быть пять
минутъ, можетъ быть часъ, а можетъ быть и цѣлую вѣчность.
Стукъ въ дверь. Электрическимъ токомъ пронизало все-
го Леонарда. Обожгла безумная мысль, — хотя почему безум-
ная? — что это пришла къ нему Ханна. Когда щелкнувъ вы-
83
«лючателемъ, освѣтилъ комнату, вмѣсто Ханны увидѣлъ со-
лиднаго господина въ золотыхъ очкахъ и съ густой шапкою
сѣдыхъ, не по годамъ сѣдыхъ волосъ. Какъ хорошо воспи-
танный, умѣющій владѣть собой человѣкъ» онъ сдерживалъ
свое волненіе, но видно было, принесъ съ собою какое то
горе. Оно смотрѣло изъ маленькихъ, глубоко сидящихъ глазъ,
имъ дышало все лицо, дышала вся фигура.
— Вы, Бога ради, извините меня, мосье Леонардъ, что
л къ вамъ врываюсь въ двѣнадцать часовь ночи.
— Развѣ уже двѣнадцать?! — изумился Леонардъ.
— Да, около... Еще разь простите... Но вы и только вы
можете, посодѣйствовать мнѣ, помочь... Моя фамилія — Вэгакъ.
— Вы отецъ Инночки, этого прелестнаго ребенка? Развѣ
случилось что нибудь?
— Инночка исчезла, — тихо молвилъ Николай Александ-
ровичъ, машинально опускаясь въ подвинутое Леонардомъ
кресло.
— Почему же непремѣнно исчезла? Ваша Инночка —
>то живое эксцентричное существо, развѣ не могла предпри-
нять со своимъ вѣрнымъ Рексомъ какую нибудь новую, въ
пинкертоновскомъ духѣ эскапада?
— Узы, на этотъ разь дѣло обстоитъ совсѣмъ иначе...
— Что-жъ такое, Бога ради?
— А вотъ что... Сегодня Инночка пошла въ седьмомъ
часу со своимъ Рексомъ на Вислу. Прямой дорогою отъ насъ
черезъ лугъ — около двухъ верстъ. Купаться безъ меня, или
безъ Маріи Иннокентьевны, дамы, которая занимается ея вос-
питаніемъ, я запретилъ. Инночка дала мнв слово. Она у ме-
ня балованная, немного своенравная, но слово Инны — свято!
Умретъ, а сдержитъ! Слѣдоватеіьно, предположеніе, что она
купалась и утонула — совершенно исключается. Да и обстоя-
тельства, какъ вы сейчасъ увидите, сами складываются сов-
сѣмъ иначе.. Должна была вернуться къ чаю. къ половинѣ
девятаго Девять уже — нѣтъ Инночки. Уже четверть десята-
го— нѣтъ какъ нѣтъ. Вы поймите мое с ктоя чіе! Чертъ зія-
етъ, что за дикія мысли въ голэзу лЬзутъ. Весь на раскален-
ныхъ угляхъ.
Выбѣгалъ на балконъ, всматривался, — ни слуху, ни ду-
ху! Беру электрическій фонарикъ, па іку. револьверъ и самъ
отправляюсь на поиски. Горожанинъ заблудился бы въ тем-
нотѣ на лугу, гдѣ оплетенномъ колючей проволокой гдЬ пе-
ресѣченномъ канавами, но я, старый охотникъ, навѣ^ няка
шелъ по Инночкиной дорогѣ... Черезъ каждые шаговъ двѣ
сти кричу, называю ее по имени гдѣ тамъ! Никакого отвѣ*
та! Знаете, я человѣкъ крѣпкій, выносливый, выросшій на ли*
комъ Полѣсьѣ, но чувлвую — подгибаются ноги. И но чь хо-
лодноватая и самъ по колѣна вь росистой высокой травб а
въ жаръ такъ и кидаетъ, огнемъ горю! Не даютъ, прокля-
тыя, покоя эти самыя дикія мысли. Вѣдь вы знаете, какой
84
народъ пошелъ теперь? Ничего святого... А берегъ пустын-
ный. Нѣтъ, лучше умереть, чѣмъ хотя бы только на одинъ
мигъ повѣрить.. Перепрыгиваю черезъ канавы, задѣваю объ
колючую проволоку, оставляю на ней клочья и своего пиджа-
ка и своихъ брюкъ, время отъ времени подаю голосъ... Не
услышитъ Инночка, — можетъ быть, Рексъ услышитъ... А
передъ глазами вся жизнь проносится... Вспомнилъ покойни-
цу-жену, какъ она говорила: .Смотри же, береги Инночкуі"...
Вотъ и уберегъ... И такое бѣшенство противъ самого себя!..
Сжимая кулакъ, все 'руку отводишь отъ кармана — гдѣ ре-
вольверъ... Думаю: Господи, неужели?... Зачѣмъ же я тогда,
я, никому не нужный, ни себѣ, ни другимъ, разъ Инночки
больше не будетъ... Васъ удивляетъ? Разговорился во всѣхъ
подробностяхъ. Вообще, я изъ молчаливыхъ, опять таки ска-
жу, литовская натура, все въ себѣ переживаетъ... Но Инноч-
ка такъ тепло о васъ говорила, да и я сразу почувствовалъ
особенное довѣріе. Нельзя же вѣчно прятать душу. Выска-
жешься — легче будетъ. .
— О, какъ я васъ понимаюі — горячо согласился Лео-
нардъ. Еще бы не горячо Самъ былъ бы счастливь открыть-
ся кому нибудь, повѣдать свое горе. — Я захваченъ вашимъ
разсказомъ. Ахъ, Инночка, Инночка — сорви головаі
— О чемъ это я? — провелъ рукой по лицу Николай
Александровичъ, словно очнувшись — Всего нѣсколько дней
назадъ я весьма выгодно продалъ свое имѣніе въ Минской
губерніи, думалъ куплю Инночкѣ верховую лошадь, это, вѣдь>
всегдашняя пламенная мечта ея. А когда шелъ черезъ лугъ,
думалъ: и эти милліарды, полученные за имѣн’е, и самого се-
бя въ рабство отдалъ бы, только бы услышать веселое, радо-
стное— „Папочка, папочка, я здѣсь!*. И вдругъ что-то бро-
силось ко мнѣ, я даже револьверъ выхватилъ. Но смотрю и
слышу — РексъІ Прыгаетъ на меня, ластится и жалобно такъ
подвываетъ... Ну, немного отлегло какъ будто бы. Освѣтилъ
Рекса фонарикомъ — эге! Вся голова и вся морда въ крови
и. сейчасъ увидѣлъ — на головѣ запеклась своя, собачья
кровья, густая и темная, а морда въ человѣческой, болѣе
свѣтлой, не такой густой. **
— Какъ же вы это замѣтили? — удивился Леонардъ съ
особеннымъ профессіональнымъ уваженіемъ къ человѣку,
безошибочно различающему при электрическомъ свѣтѣ кровь
животнаго отъ крови человѣческой.
— Я полъ-жизни своей прожилъ въ деревнѣ, я былъ
близокъ къ природѣ, а во вторыхъ — я уже вамъ сказалъ—
я охотникъі
— Какой же соотвѣтствующій выводъ былъ сдѣланъ
вами?
— А такой — и я полагаю вы согласитесь со мною, —
что кѣмъ-то на Инночку произведенно было нападеніе. Рексъ
бѣшенно ее защищалъ, кусаясь, но получилъ ударъ по го-
лозЬ. . . А дальше, — дальше для меня темно. Обалдѣлъ
Рексъ отъ удара и свалился безъ памяти, или. . .
— Или же осторожно издали, —*д|гакіе какъ Рексъ псы
великолѣпные сыщики! — слЬдиль за ^йяочкой и ея похити-
телями. — не могъ удержаться Леонар#^ отъ своей азарт-
ной повадки спеціалиста подхватывать ка*сй&мячъ и округлять
брошенную кѣмъ-нибудь догадку.
— Дальше, я уже шелъ за Рексомъ/ Онъ буквально та •
щилъ меня. Лай смѣнялся воемъ. Если бѣ эго могло вира-
жаться словами? Но и безъ словъ Рексъ бріпъ краснорѣчивъ.
Онъ остановился надъ обрывомъ. Тугъ ж<е.імимо идетъ про-
селочная дорога. Отъ обрыва въ метрахъ Пятидесяти — Вис-
ла вь низкихъ песчанныхъ берегахъ. Рексъ: началъ на мѣстѣ
кружиться на заднихъ лапахъ, подпрыгивай въ воздухъ. Изъ
его разсказа я понялъ — это мѣсто борьбу и похищенія. Я
забѣгалъ электрическимъ фонарикомъ потравѣ и, дѣйстви-
тельно, — кое-гдѣ кровь, а трава была сильно примята.
— Свѣжихъ колесныхъ слѣдовъ не замѣтили?
— Нѣть!
— Гм-м.. — соображалъ Леонардъ. — А вблизи про-
ходитъ какая нибудь шоссейная дорога?
— Какъ же! Въ полуверстѣ, такъ примѣрно, узенькое
шоссе, впадающее въ нашу Черняковскую улицу.
— На этомъ шоссе похитителей ждала машина. Теперь
я могу вгсъ уже успокоить.
— Успокоить? — изумился Всгакъ.
— Относительно, разумѣется! Самое уйесное предполо-
женіе, чго Инночка попала въ руки хулигановъ-бродягъ ка-
кихъ нибудь — отпадаетъ. Мы здѣсь имѣемъ дѣло съ обду-
маннымъ похищеніемъ.
— Съ какой же цѣлью? Выкупа развѣ? Чго я продалъ
имѣніе, знаютъ очень немногіе ..
— Позвольте, Николай Александровичъ, — вамъ разска-
зывала Инночка свое приключеніе, какъ и она и Рексъ отли-
чились? * , "
— А. съ обезьяной? Сколько разъ просилъ: „Инночку
брось ты свою эту игру въ сыщицы, наживемъ еще лло-
потъі*4... Да, такъ вы думаете? • ’ -
— Не думаю, а почти увѣренъ, что похищеніе вашей
дочери имѣетъ прямую связь съ большевицкимъ посольст-
вомъ. Инночка не разъ ходила туда вмѣстѣ съ Рексомъ, мо-
золила этимъ бандитамъ глаза. Они безъ сомнѣнія уже дав-
но ее прослѣдили, — агентура у этихъ мерзавцевъ поставле-
на чудесно, — вчерашній же случай, случай ихъ весьма и
весьма скомпрометировавшій... И вотъ — какъ видите.
— Да, ужъ лучше бы не видѣть!.. Ну, такъ вотъ, по-
искавъ, побѣгавъ безъ толку, покричавъ до хрипоты — на-
задъ домой вмѣстѣ съ Рексомъ, переодѣлся и скорѣй къ
замъ.
м
— И отлично сдѣлали! Это мой долгъ и профессіональ-
ный и даже нравственный. Какъ никакъ. Инночка послѣднюю
эскападу свою сегодняшнюю не безъ нашего косвеннаго влія-
нія продѣлала. Кстати, чтобы не пропустить, не забыть очень
важное — тамъ на мѣстѣ этой, какъ вы говорите, свалки,
Рексъ тянулъ васъ въ какомъ нибудь направленіи, убѣждалъ
слѣдовать за собой?
— Тянулъ по направленію къ шоссе.
— Вотъ-вотъ, — обрадовался Леонардъ, — значитъ,
дѣйствительно, вашу дочь увезли. Но куда. куда?..
— Если-бъ знатьі — глубоко вздохнулъ Вогакъ. —
ли-бъ знать, честное слово, я готовъ пойти къ этимъ банди-
тамъ и предложить два, три, четыре милліарда, только от-
дайте вы мнѣ мою Инночку!
— А вотъ еще одинъ вопросъ — Инночка должна была
вернуться къ чаю, къ половинѣ девятаго? Сколько времени
надо идти отъ Вислы къ вашему дому?
— Минутъ сорокъ.
— Минутъ сорокъ. Значитъ нападеніе произведено было
чуть ли не за-свѣтло, примѣрно около восьми часовъ... А
когда бросился къ вамъ Рексъ?
— Было уже часовъ десять.
— Часовъ десять. Хорошо! Что же дѣлалъ Рексъ отъ
восьми до десяти — цѣлыхъ два часа? Ударъ, по вашему
мнѣнію, способенъ былъ вывести его надолго изъ строя?
— Нѣтъ, черепъ не поврежденъ, только кожа разсѣче-
на. Марія Иннокентьевна уже сдѣлала ему перевязку.
— Великолѣпно! Значитъ, ни въ коемъ случаѣ нельзя
допустить, чтобы Рексъ умный, смышленный, въ теченія
двухъ часовъ зря метался на лугу, вмѣсто того, чтобы при-
бѣжать домой и оповѣстить о случившемся?
— Нельзя.
— А разъ такъ, слѣдовательно, эти два часа ушли у
Рекса на преслѣдованіе той машины, или коляски, которая
увезла похищеннаго ребенка, по всей вѣроятности еще на
лугу усыпленнаго какимъ нибудь наркотическимъ средствомъ.
Допускаете вы это?
— Допускаю. Рексъ исключительная собака!
— Допускаете вы, что прослѣдивъ, куда повезли Инночку,
побѣжавъ за машиной, собака вернулась на мѣсто происше-
ствія въ надеждѣ, подсказанной ея собачьимъ инстинктомъ^
что она вмѣстѣ съ вами бросится по слѣдамъ Инночки?
— Допускаю. Но если это была машина, а не коляскд,
то какъ же Рексъ могъ поспѣть за автомобилемъ, несшимся
навѣрное съ бѣшеной скоростью? Хотя, — прищурился Во-
гакъ, — въ концѣ концовъ, вовсе не обязательно преслѣдо-
вать по пятамъ. Съ изумительнымъ обоняніемъ Рекса доволь-
но чувствовать запахъ Инночки, запахъ людей, похитив-
шихъ ее.
87
— Чтобы слѣдовать за машиной на очень большомъ
разстояніи и даже черезъ нѣсколько минутъ, подбѣжать къ.
тѣмъ самымъ воротамъ, или тому самому подъѣзду.., Такъ
я васъ понялъ? Такъ. Отсюда и начнемъ. Я предлагаю слѣ-
дующее: завтра, вѣрнѣе сегодня, раннимъ утромъ, когда еще
нѣтъ движенія, городъ только просыпается и воздухъ чисть,
мы втроемъ — вы, я и Рексъ начнемъ поиски съ мѣста
происшествія. А, такъ какъ, мы это будемъ продѣлывать съ
восходомъ солнца, то не откажите въ любезности пріютить
меня на оставшіеся намъ три-четыре часа. Спать я не буду...
Не могу.
— Какой ужъ тутъ сонъ! — махнулъ рукой Николай
Александровичъ. — Помните, мосье Леонардъ, я на вѣки
вѣчныя вашъ неоплатный должникъ, — голосъ Вогака зву-
чалъ разстроганно, а выраженіе обыкновенно мрачно-суроваго
лица, — такимъ оно всегда было со смерти жены, — стало
мягкимъ и добрымъ.
Леонардъ крѣпко пожалъ ему руку.
— Что вы, что вы? Я такъ счастливъ... Я же говорилъ
— это мой нравственный долгъ! Да и у самаго на душѣ
скребутъ кошки. Вотъ и удобный случай встряхнуться, раз-
сѣяться, хоть немного забыться. Я къ вашимъ услугамъ. Ког-
да прикажете, будемъ двигаться.
— Да хоть сейчасъ, — молвилъ Николай Александро-
вичъ, вставая.
19. РАДЕКЪ ВСТРѢЧАЕТЪ КРЕСТОВОЗДВИЖЕНСКАГО.
Воръ хоть и не прочь вышутить честнаго человѣка, но
въ глубинѣ души — уважаетъ. Такъ относилась именующая
себя совѣтскимъ правительствомъ засѣвшая въ Кремлѣ бан-
да жулья къ товарищу Крестовоздвиженскому.
Подтрунивали надъ его неизмѣнно мрачнымъ видомъ,
надъ его суконнымъ пиджакомъ поверхъ черной косоворот-
ки, надъ его аскетической жизнью, надъ его презрѣніемъ ко
всему, чю хотя слабо отдаетъ комфортомъ, надъ его глубо-
кимъ незнаніемъ иностранныхъ языковъ и, — мало ли еще
надъ чѣмъ подтрунивали!
Но эта зловѣщая стая воронья, слетѣвшаяся въ Россію
изъ своихъ эмигрантскихъ подполій, съ остервенѣлой жадно-
стью дорвавшаяся до власти и взапуски принявшаяся грабить
и оптомъ и въ розницу Россію и русское добро, — не толь-
ко уважала Крестоаоздвиженскаго, но и побаивалась.
Самый опасный человѣкъ, — человѣкъ, котораго нельзя
купить, — Крестовоздвиженскій единственный былъ на прави-
тельственныхъ верхахъ съ тупымъ фанатизмомъ упрямаго, не-
далекаго поповича, вѣрившій въ возможность коммунистиче-
скаго рая на землѣ.
88
Для всѣхъ остальныхъ Троцкихъ, Чичериныхъ, Радековъ,
Литвиновыхъ, Красиныхъ, это былъ выгодный гешефтъ. На-
бить собственные карманы, осыпать брилліантами свсихъ женъ
и любовницъ, имѣть въ буржуазныхъ банкахъ заграницей те-
кущій счетъ, упиваться могуществомъ денегъ послѣ унизи-
тельной скитальческой нищеты, послѣ мизерной службы въ
австрійской и германской тайной полиціи.
Для Крестовоздвиженскаго — это была идея. Онъ ви-
дѣлъ, — не могъ не видѣть, — что кругомъ его подлецы,
палачи, грабители. Онъ ихъ не оправдывалъ, но мирился съ
ними, какь съ неизбѣжнымъ зломъ. Онъ говорилъ:
— Пусть лучше... тово .. окровавленныя и нечистыя ру-
ки насаждаютъ коммунизмъ, чѣмъ никакія... Будущимъ... то-
во... поколѣніямъ неважно, кто и какъ воздѣлывалъ для нихъ
соціалистическую обѣтованную землю.
И сквозь свои заскорузлые пальцы смотрѣлъ недоучив-
шійся семинаристъ на все, что совершалось кругомъ. Вотъ
почему онъ такъ охотно пошелъ навстрѣчу Кнобельсдорфу
относительно чудовищныхъ бомбъ профессора Штейнбаха.
Пусть онѣ сметутъ съ лица зегфли такіе города, какъ Варша-
ва и Лодзь, а если надо, то и Парижъ и Лондонъ, пусть въ
страшныхъ мукахъ задохнутся въ этихъ дьявольскихъ газахъ
сотни тысячъ, милліоны дѣтей и женщинъ, пусть! Разъ это
отдастъ во власть пролетаріата всю Европу, весь міръ. Сча-
стье человѣчества невозможно безъ искупительныхъ жертвъ...
Въ этомъ неповоротливомъ, несуразномъ поповичѣ жила
душа Торквемоды, посылавшаго вь огонь инквизиціонныхъ
костровъ дѣтей и женщинъ, чтобы спасти католическую па-
ству отъ пагубныхъ заблужденій ереси.
Съ такими мыслями прибылъ Крестовоздвиженскій въ
Берлинъ, встрѣченный Радекомъ на вокзалѣ Фридр/хштрассе.
Сь пестрой многочисленной свитой пріѣхалъ Радекь въ
брилліантовыхъ перстняхъ и въ костюмѣ отъ лучшаго лон-
донскаго портного. Но какъ ни старался облагообразить и
себя и „гримъ" свой, подъ этимъ наведеннымъ лакомъ все
же угадывался прежній Собельсонъ, желѣзнодорожный кар-
манный воръ на линіи Краковъ—Варшава, и не только воръ,
а и сынъ хозяйки публичнаго дома.
О Радекѣ, о необыкновенной роскоши, въ которой онъ
жилъ, объ его завтракахъ и обѣдахъ, гдѣ подавалось все са-
мое дорогое, самое вкусное и гдѣ въ буквальномъ смыслѣ
слова ѣли на золотѣ — говорилъ весь Берлинъ.
Въ его квартирѣ стѣны украшены были настоящими Ру-
бенсами, Рембрандтами и Тиціанами изъ барскихъ и велико-
княжескихъ дворцовъ Москвы и Петербурга. Послѣ обѣда
лакеи въ расшитыхъ золотомъ вицъ-мундирахъ съ аксельбан-
тами, обносили гостей кофе, ликеромъ и сигарами на мас-
сивныхъ въ полпуда вѣсомъ золотыхъ екатерининскихъ под-
носахъ, „реквизированныхъ" въ петербургскомъ особнякѣ
8б
графа Бобринскаго на Галерной улицѣ. Радекъ закармливалъ
этими луккуловскими обѣдами и спаивалъ шампанскимъ все
министерство иностранныхъ дѣлъ германской республики. Въ
голодающемъ Берлинѣ это былъ пиръ во время чумы. Соря
деньгами, ослѣпляя роскошью, бывшій карманщикъ твердо
гнулъ свою линію.
О.чъ сдѣлалъ себя неофиціальнымъ диктаторомъ жал-
кихъ обломковъ бывшей германской имперіи. Чуть ли не вся
внѣшняя политика была въ его рукахъ. Да и не только внѣш-
няя! Сотни, тысячи его агентовъ вели по всей Германіи ком-
мунистическую пропаганду.
Убитый министръ иностранныхъ дѣлъ Ратенау считалъ
за счастье выдать за него свою единственную сестру.
Только дряблостью послѣвоенной Европы и охватившимъ
цѣлыя страны безсиліемъ, только этимъ можно было объяс-
нить сказочную карьеру наглаго Радека, начальное воспита-
ніе получившаго у своей почтенной мамаши въ краковскомъ
публичномъ домѣ.
И вотъ со свитою изъ бывшихъ царскихъ чиновниковъ,
изъ бывшихъ полковниковъ, генераловъ и такихъ же еврей-
чиковъ, какъ и онъ самъ, только менѣе удачливыхъ и ме-
нѣе нахальныхъ, встрѣтилъ Радекъ человѣка, понуро вылѣз-
шаго изъ вагона съ чемоданчикомъ въ рукѣ.
Только бровью повелъ Радекъ и гигантъ ливрейный ла-
кей изъ совѣтской миссіи, онъ же чекистъ, во мгновеніе ока
выхватилъ у Крестовоздвиженскаго чемоданчикъ.
Собельсонъ предложилъ Крестовоздвиженскому останоѵ-
виться либо у него, Собельсона, либо въ „посольствѣ", дйбо
въ какомъ нибуць первоклассномъ отелѣ, вродѣ .Эспланады"
или „Централя". Но Крестовоздвиженскій упрямо хотѣлъ внѣ-
дриться вмѣстѣ съ чемоданомъ своимъ въ Кантъ отель, тре:
тьеразрядную гостиницу въ Шарлоттенбургѣ.
Радекъ насмѣшливо пожалъ плечами, но прекословить
не смѣлъ. Крестовоздвиженскій упрямъ, какъ оселъ, и его
не переубѣдишь., Радекъ пробовалъ подъѣхать съ другого
конца. Сильно жестикулируя, онъ соблазнялъ Крестовоздви-
женскаго:
— Въ такомъ случаѣ, товарищъ, не откажите по рус-
скому обычаю откушать у меня хлѣба соли. — Это „по рус-
скому обычаю" неподражаемо звучало въ устахъ азстрійскаго
еврейчика.—Милости прошу отобѣдать у меня. Сегодня пода-
дутъ волжскую стерлядь, спеціально доставленную мнѣ изъ
Москвы съ аэропланомъ! Стерлядь—это же деликатессъ! Это же
первый классъ! — поцѣловалъ Радекъ кончики собственныхъ
пальцевъ, прежде съ такой виртуозностью шгцэившихъ по кар-
манамъ сонныхъ пассажировъ и теперь выхоленныхъ, празд-
ныхъ, ежедневно подвергающихся самой тщательной „мани-
кюрской" обработкѣ.
90
Крестовоздвиженскій шевельнулъ закрывавшими рогъ
усами. Словно мышь задвигалась у него подъ носомъ.
— Нѣтъ, знаете, товарищъ, вы лучше того... обѣдайте
ужъ безъ меня, а я попозже пріѣду.
Радекъ не настаивалъ. Онъ лишь ограничился вопросомъ:
— Въ которомъ часу, товарищъ, прислать за вами въ
Кантъ-отель машину и какую вы предпочитаете, открытую
или закрытую?
— Л по мнѣ все равно, открытую или закрытую, лишь
бы того... доѣхать,.. Въ которомъ часу? Вы когда кончаете
вашу трапезу?
— Мы садимся за столъ около восьми, кончаемъ въ де-
вять... какъ всѣ порядочные люди,—хотѣлъ добавить Радекъ,
но удержался.
— Ну, въ такомъ разѣ, къ девяти...
Сопровождаемый ливрейнымъ лакеемъ-чекистомъ, нес-
шимъ его чемоданъ, цѣлымъ лабиринтомъ подземныхъ и над-
земныхъ лѣстницъ пробирался на улицу Крестовоздвижен-
скій средь шума, грохота и человѣческой кипѣни, а Радекъ-
Собельсонъ подмигивалъ своей блестящей свитѣ:
— Видали, молъ, чудака?
Ничуть не соблазненный прилетѣвшей по воздуху стер-
лядью, Крестовоздвиженскій у себя въ номерѣ съѣлъ десять
сосисокъ съ капустой и запилъ большой кружкой пива.
Нѣсколько дней назадъ Крестовоздвиженскій непріятно
былъ удивленъ роскошью обѣда въ конспиративной квартирѣ
на улицѣ Сенкевича. Но, все это показалось ему жалкимъ,
мизерно-нищенскимъ по сравненію съ тѣмъ, что онъ уви-
дѣлъ у Радека. Особенно ошеломили его, рѣдко чѣмъ нибудь
ошелмляющагося, массивные золотые подносы тончайшей
ювелирной отдѣлки.
Хозяинъ дома съ сигарой въ зубахъ, — онъ получилъ
какой то удивительный сортъ гаваннскихъ сигаръ изъ Милана
отъ своего друга банкира Теплица,—встрѣтилъ Крестовоздви-
женскаго, слегка возбужденный шампанскимъ и ликерами.
Какъ многіе евреи, товарищъ Радекъ-Собельсонъ больше
притворялся кутилою, нежели былъ тазовымъ на самомъ дѣлѣ.
— Что, товарищъ Крестовоздвиженскій? Работа — рабо-
той, а жизнь —жизнью, чортъ возьми! Можно быть добрымъ
коммунистомъ и думать о красотѣ ногтей... И еще понимать
немножечко въ напиткахъ и гастрономіи. И, знаете, я вамъ
скажу, никакая пропаганда, — не среди черни, натурально, а
въ такъ называемыхъ сферахъ невозможна,—я въ этомъ убѣ-
дился!— безъ хорошаго повара и тонкаю погреба... Яй, какъ
жаль, что вы ничего не пьете! Я бы васъ угостилъ ликеромъ...
Что то особенное! Я его получаю изъ Мартиники... Но пой-
демъ же хоть на минуточку въ столовую!
Въ готической столовой, — вся изъ чернаго дуба и съ
аггктсниимъ каминомъ, — почтительно поднялось навстрѣчу
91
Крестовоздвиженскому нѣсколько собутыльниковъ Радека и
въ числѣ ихъ бывшій полковникъ генеральнаго штаба Гатов-
скій, назначенный совѣтскимъ военнымъ агентомъ въ Берли-
нѣ. Этотъ Гатовскій съ бритой головой и черными усикамиг
бѣлолицый, откормленный, красивый фатоватой гвардейской
красотою, обучалъ Радека свѣтскимъ манерамъ, попутно про-
свѣщая въ мудренныхъ тонкостяхъ кухни и виннаго погреба..
20. ЙБ О М Б О Ч К И".
Черезъ минуту всѣ, кому надлежало исчезнуть — исчез-
ли. Въ громадной готической столовой затерялись трое: Га*
товскій, Крестлтдвиів>нскій и Радекъ-Собельсонъ.
Хозяинъ, велѣвъ раззолоченнымъ лакеямъ не входить,
самъ плотно притворилъ тяжелую рѣзную дубовую дверь.
— Гдѣ бомбы? — лаконически спросилъ Крестовоздви-
женскій.
— Н гдѣ же имъ быть, какъ не здѣсь? — съ усмѣш-
кою отвѣтилъ Радекъ. — Вы думаете, я боюсь? Я только
совсѣмъ не хочу ихъ видѣть!... Непріятно, знаете... Я даже
смотрѣть не желаю... Онѣ дѣйствуютъ мнѣ на нервы... Ихъ
вамъ покажетъ товарищъ Гатовскій. Онъ человѣкъ военный
это по его части... Что? Товарищъ Гатовскій. не вѣрно?
Товарищъ Гатовскій, молча кивнувъ бритой головою,
смаковалъ бѣлый, прозрачный ликеръ, привезенный съ Мар-
тиники въ необыкновенныхъ экзотическихъ шарообразныхъ^
съ длиннымъ, узкимъ горлышкомъ бутылкахъ съ печатями
зеленаго и краснаго сургуча.
— Да, это будетъ міровой „бумъ"! — ухмыльнулся Ра-
декъ. — Этихъ тупоголовыхъ нѣмцевъ мы заставимъ таскать
для насъ изъ огня горячіе каштаны! Они думаютъ перехит-
рить насъ, а мы ихъ оставимъ въ дуракахъ и наклеимъ
носъ! — и, приставивъ къ собственному семитическому носу
большой палецъ руки, державшей сигару, Собельсонъ пока-
залъ, какой именно предполагаетъ онъ наклеить носъ нѣм •
цамъ.
— Вы понимаете, товарищъ Крестовоздвиженскій, какая
получается ситуація? Что они себѣ думаютъ, правые нѣмцы
съ военной партіей во главѣ? Они думаютъ: .мы будемъ ра-
ботать съ большевиками, пока они намъ нужны. А когда они
помогутъ схватить Францію за горло и возстановить монар-
хію, мы этихъ самыхъ большевиковъ пошлемъ къ чертовой
матери"! Ну, такъ пускай же они себѣ такъ думаютъ, а мы ду-
маемъ совсѣмъ иначе... Когда въ распоряженіи краснаго воз-
душнаго флота будутъ эти самыя бомбочки, тогда мы заго-
воримъ желѣзнымъ революціоннымъ языкомъ со всѣми эти-
ми Людендорфами и Гинденбургами... Когда наши, построен-
ные нѣмцами аэропланы будутъ въ воздухѣ, а красная армія
92
перейдетъ германскую границу, тогда уже для насъ разъ
плюнуть сдѣлать Германію совѣтской! ... Что, развѣ нѣтъ, то-
варищъ Крестовоздвиженскій? Что? Ой, какія перспективы!
Нѣмцы организаторы — да, но дипломаты — никакіе! Что,
развѣ нѣтъ? Вы не согласны?
Крестовоздвиженскій согласился короткимъ движеніемъ
мрачной головы своей.
— Бомбочки, ахъ эти бомбочки! — нараспѣвъ игриво
продолжалъ Рацекъ.—Вы таки сейчасъ ихъ увидитеГГатовскій
вамъ покажетъ... Маленькіе, а когда онѣ полетятъ внизъ...
Ой, какихъ онѣ дѣлъ понадѣлаютъ!.. Ослы нѣмцы, сами про-
тивъ себя даютъ намъ оружіе! Ненависть къ Франціи ихъ
ослѣ лила. Хоть съ дьяволомъ противъ Франціи — девизъ
нѣмцезь. Хоть съ большевиками! Я сами не понимаютъ, что
большевики опаснѣе сорока тысячъ дьяволовъ!.. Только уже
скорѣй бы, скорѣй! Меня таки печетъ всего нетерпѣніе! Я
самъ поѣду въ Россію смотрѣть генеральную репетицію! На-
до, чтобы* это вышло.ань-гранъ! Найти пустынный островъ,
это же пара пустяковѣ! Вь Финскомъ заличѣ ихъ много. На-
до будетъ собрать побольше народу... Тысячъ... я думаю../
тысячъ пятнадцать!
— Не много,ли! Зачѣмъ такъ много? Все-таки они того,
люди. — возргрияъ Крестовоздвиженскій. •
— Я что₽>омь жалко б^жуевъ? Чѣмъ больше этой
сволочи истребимъ, тѣмъ лучщеГ рсли-бъ можно было, вмѣ-
сто пятнадцати тысячъ — т^гс^ч\>^пятьД^сятъ> семьдесятъ,
ой, какъ бы было хорошо! Что, негвѣрно^ товарищъ Гатов-
скій? 7.
— Вѣрно, то вѣрно .. Ч < ѵ-жалѣть всю эту контръ-ре-
волюціонную р^аны, — отозв&йѵл бывшій императорскій пол-
ковникъ со слащавой улыбіюй. — Только техническихъ
средствъ не хватитъ. Ушло бы много времени. Получилась
бы нежелательная огласка. Я, между тѣмь, вся эта операція
должна происходить въ глубокой тайнѣ. Мое мнѣніе, доволь-
но какихъ нибудь трехъ тысячъ. Одинъ большой пароходъ
переброситъ все это человѣческое мясо ..
— Три тысячи? Что такое? Три тысячи? Это же сов-
сѣмъ ничего! — даже привскочилъ Радекъ отъ негодованія,
—- хотя, хотя вы правы, товарищъ Гатовскій... Операція тре-
буетъ глубокой тайны... Вы понимаете, товарищъ Крестовозд-
виженскій, мною получены свѣдѣнія, что... какъ бы вамъ ска-
зать, французы уже кое-что пронюхали. Вы же знаете, что
Круппъ и профессоръ Штейнбахъ, кондитеръ, приготовляв-
шій эти самыя бомбочки, увезены во Францію. Они что то
подозрѣваютъ, и даже, что то знаютъ — французы. Вотъ по-
чему оккупація Рурскаго бассейна приняла такой террористи-
ческій характеръ. О, эти канальи французы не такъ глупы!
Они парализовали всю техническую помощь, которую мы по
лучали отсюда, отъ нѣмцевъ. Бомбочки — нашъ послѣдній
/У~ ѵХ 93
/с- X *ол
козырь, наше — І,Вы/гкЛ-ЙлИ>7у^ 4 бьйьг... Ахъ, эти бомбочки,
бомбочки! — съ Особенной про/йвной^ ласковостью прзторялъ,
прищелкивая пальцами, Радекъ. И/акъ, первой ударъ по
этимъ поганымъ пб^ячиіцкамъІДІцрвХій налетъ -- на Варшаву!
— Ну, а какъ задвигался гость въ черной
косовороткѣ, — какъ же^эуДь-тбімиссія? Не пропадать же ей?
— Зачѣмъ пропадать? Кто вамъ сказалъ пропадать?
Слушайте же! — мотнулся Радекъ всей своей вихляющей фи-
гурой къ Крестовоздвиженскому и для вящей убѣдительно-
сти, складывая характерный еврейскій „бубликъ", сдѣлавъ изъ
большого и указательнаго пальцевъ кружочекъ, а всѣ осталь-
ные оттопыривъ. — Слушайте, товарищъ, мы же будемъ
знать заблаговременно дено и часъ налета. Ну, моментально,
какой нибудь конфликтъ, разрывъ и вся наша миссія подки-
даетъ въ двадцать четыре часа Варшаву. А когда она будетъ
внѣ предѣловъ досягаемости, тогда на Варшаву посыпятся
бомбочки... Да, жаль, что нельзя будетъ... — началъ Радекъ
и осѣкся.
— Что нельзя?
— Видите-ли, товарищъ, я хочу сказать, жаль, что нель-
зя будетъ эвакуировать многихъ польскихъ коммунистовъ.
— Ну, знаете, одно могу сказать... того — лѣсъ рубятъ,
щепки летятъ!
Собельсонъ передернулъ. Не посмѣлъ передъ двумя
русскими докончить вслухъ своего желанія. А желаніе его
было такое: — Ахъ если-бъ ічожно было на это время вы-
селить изъ Варшавы всѣхъ евреевъ. Но куда и какъ ихъ вы-
селить, когда избраннаго племени въ столицѣ польской не
болѣе, не менѣе, какъ четыреста тысячъ. Что-жъ, мысленно
успокоилъ Собельсонъ патріотизмъ свой. Крестовоздвиженскій
правъ: лѣсъ рубятъ — щепки летятъ.
Словъ нѣтъ, ему очень жаль, обреченное еврейское на-
селеніе Варшавы, но еще больше жаль самого себя. Безъ
бомбъ профессора Штейнэаха совѣтская власть падѣтъ, по-
гибнетъ, — она уже виситъ на волоскѣ, — и вмѣстѣ съ нею
йадетъ и онъ, Радекъ... И... прощай тогда упоёніе властью,
безпечальная жизнь! Прощай готическая столовая, брилліанты,
дорогія женщины, Рубенсы! Прощай золотая посуда, лакеи въ
гетргись, все прощай! Убьютъ, чего добраго, какъ бѣшенную
собаку, или будутъ травить по горячимъ слѣдамъ и начнется
вновь^тб, что уже было и осталось позади, — скитальческая
жизнь впроголодь съ вѣчнымъ страхомъ за свою шкуру...
Нѣтъ, лучше принести въ жертву полумилліонную гека-
томбу изъ варшавскихъ евреевъ и, да укрѣпится на ихъ му-
ченическихъ костяхъ совѣтская власть, сдѣлавшая для еврей-
ства такъ много!
И прояснилось чело Радека и онъ почти весело сказалъ:
— А теперь, товарищъ Гатовскій, покажите товарищу
Крестовоздвиженскому бомбочки!
$4
— Н вы?
— Я? Я не хочу ихъ видѣть! Онѣ мнѣ дѣйствуютъ на
нервы, — и, предоставивъ Гатовскаго и Крестовоздвиженска-
го другъ другу, „нервный** Собельсонъ налилъ себѣ изъ ша-
рообразной экзотической бутылки съ печатями прозрачнаго
густого ликера Мартиникскаго происхожденія.
Гатовскій взелъ Крестовоздвиженскаго черезъ малень-
кую потайную дверь въ небольшую квадратную комнату безъ
оконъ, освѣщаемую и днемъ электричествомъ.
На низенькихъ столахъ — черные металлическіе амери-
канскіе полусундуки, получемоданы. Гатовскій открылъ одинъ
изъ нихъ ключемъ, повернувъ его послѣдовательно въ четы-
рехъ замочныхъ гнѣздахъ, такихъ же крѣпкихъ/ солидныхъ,
какъ и все остальное. Приподнялъ крышку.
Человѣкъ въ черной косовороткѣ увидѣлъ сперва густой
слой упругой гигроскопической ваты. Спокойно, увѣренными
движеніями холеныхъ дворянскихъ пальцевъ, Гатовскій вы-
нулъ изъ этой бѣлой ватной мякоти стеклянный шаръ, вели-
чиною съ одно изъ тѣхъ громадныхъ яблокъ, что поданы бы-
ли въ конспиративной квартирѣ къ завтраку. Оболочка шара,
толщиною въ палецъ, прозрачная, чистая. Былъ ясенъ заклю-
ченный въ нее газъ съ виду такой невинный, голубовато-си-
ній, какъ сигарный дымъ.
Крестовоздвиженскій былъ не изъ робкаго десятка, а
вмѣсто нервовъ у него была телеграфная проволока, но и ему
стало жутко и страшно при видѣ этой „бомбочки**. Пустякъ
съ виду. Впечатлѣніе едва-ли не застывшаго мыльнаго пузы-
ря, а какую дьявольскую разрушительную силу таитъ въ себѣ
этотъ мыльный пузырьі И отказывался постигнуть умъ, что
въ этихъ трехъ желѣзныхъ чемоданахъ таится рружіе длг
борьбы съ цѣлымъ свѣтомъ, и какой побѣдоносной борьбы
Крестовоздвиженскому рисовалась вся наша планета, за Я
литая буржуазной кровью, — шумящая сплошнымъ лѣсомъ
красныхъ знаменъ и плакатовъ,
Помолчавъ, онъ спросилъ Гатовскаго: •
— Л скажите, товарищъ, въ дорогѣ того...не рискованно?
— О, нѣтъ нисколько! — улыбнулся фатоватымъ лицомъ
своимъ бывшій императорскій полковникъ. — Оболочка сама
по себѣ —съ одной стороны, а съ другой — упаковка, впол-
нѣ предохраняетъ бомбы даже при сильномъ сотрясеніи. Ко-
нечно, необходима осторожность, — добавилъ наставительно
Гатовскій, — мы откомандируемъ съ вами трехъ атлетическа-
го сложенія товарищей. Для нихъ каждый изъ этихъ чемода-
новъ — игрушка! Вы возьмете два смежныхъ купэ въ спалъ*
номъ вагонѣ международнаго общества. Въ Берлинѣ — ся-
дете, въ Варшавѣ — выйдите. На польской границѣ никто не
посмѣетъ контролировать вашъ багажъ, какъ багажъ дипло-
матическій, а стало быть — неприкосновенный.
95
— Это-то я и самъ знаю, — недовольно буркнулъ изъ
водъ усовъ Крестовоздвиженскій, — такъ я, значитъ, завтра
же того, не теряя времени, выѣду обратно въ Варшаву.
— Слушаю съ, товарищъ! — по военному отчеканилъ
Гатовскій.
21. СТРАНИЧКА ИЗЪ ПРОШЛАГО КНОБЕЛЬСДОРФА.
Итакъ, лѣтъ десять назадъ баронъ Эрикъ фонъ Кнобельс-
дорфъ, вызванный телеграммою кронтринца, чтобы вступить
въ командованіе эскадрономъ „гусаровъ смерти*, покинулъ
Петербургъ. Новый періодъ жизни Кнобельсдорфа настолько
интересенъ, что обойти его молчаніемъ, было бы грѣхомъ
по отношенію къ читателямъ.
Эскадрономъ командовалъ Эрикъ всего около года. У
него произошелъ поединокъ съ офицеромъ, носившимъ та-
кой громкій титулъ, имѣвшимъ такія связи, что Кнобельс-
дорфъ, хотя и по всѣмъ правиламъ дуэльнаго кодекса отпра-
вилъ на тотъ свѣтъ высокопосгаален <зго противч ка своего,
однако же, не взирая на заступничество кронпр» нца, вынуж-
денъ былъ покинуть ряды славныхъ „гусаровъ смерти".
Полкъ, — но не офицерскій мундиръ. Онъ только надѣлъ
болѣе скромную обще-кавалерійскую форму и уѣхалъ въ ко
доніи на Конго, получивъ тамъ какую-то административную
должность.
Въ колоніяхъ, гдѣ онъ былъ и богомъ и властелиномъ
надъ чернокожими дикарями, Кнобелыдорфъ проявлялъ се-
бя во всю свою величину, холоднаго, жестокаго хищника
Для гарнизонныхъ офицеровъ и дамъ онъ устраивалъ
пикники съ обильнымъ возліяніемъ Послѣ этихъ возліяній,
начиналась стрѣльба изъ лука. Мишенью для этой забавы яв-
лялись прикрученные веревками къ деревьямъ туземцы А на
черной груди этихъ живыхъ мишеней рисовались бьлилами
концентрическіе круги съ точкою посрединѣ, — тамъ, гдѣ
сердце.
Эти увеселительные пикники смѣнялись карательными
экспедиціями. Въ бѣлой колоніальной формѣ и въ бѣломъ
тропическомъ шле^мѣ, ротмистръ фонъ Кнобельсдорфъ сжи-
галъ „взбунтовавшіяся** деревни. Сргнанное обезумѣвшимъ
стадомъ населеніе ,.вь кашивалось* изъ пулеметовъ. Щадилъ
Кнобельсдорфъ только самыхъ молод хъ, самыхъ красивыхъ
дѣвушекъ. Онъ считалъ темно-бронзовыхъ туземокъ этихъ
военной добычей, лучшихъ оставляя себѣ, а тѣхъ, что поху-
же, отдавая на потѣху своимъ офицерамъ.
„Административная*4 дѣятельность Кнобельсдорфа попа-
ла во французскія и бельгійскія газеты. Получался скандалъ.
Его нельзя было ни скрыть, ни погасить. Въ берлинскомъ
рейхстагѣ уже готовился запросъ объ африканскихъ „худо-
96
жествахъ" барона Кнобельсдорфа. Запросъ кое-какъ зам;.ли,
но военное вѣдомство убрало Кнобельсдорфа изъ колоніи,
дать этимъ взятку общественному мнѣнію.
Кнобельсдорфъ въ своей обще-кавалерійской формѣ,
уже въ чинѣ майора, вернулся въ Берлинъ. Долго сидѣть
сложа руки не пришлось ему. Началась первая Балканская
война. Многіе германскіе офицеры поѣхали инструкюрами-
дсбровсльцами, — это добровольчество великолѣпно оплачи-
валось золотомъ, — въ турецкую армію.
Онъ попалъ на Македонскій фронтъ въ корпусъ Джа-
вида паши и съ удовольствіемъ собственноручно разстрѣли-
вали плѣнныхъ сербовъ. Во-первыхъ, онъ, вообще, любилъ
разстрѣливать, а во-вторыхъ, какъ истый пруссакъ, онъ тер-
пѣть не мстъ ,,этихъ славянскихъ свиней0.
Война кончилась. Кнобельсдорфъ опять въ Берлинѣ, ук-
рашенный даумя турецкими орденами. Но и на этотъ разъ
не долго пришлось ему засидѣться.
Чтобы не дать сербамъ выхода къ морю, въ Лондонѣ
при участіи Германіи, Австріи-и Италіи рѣшено было создать
независимое Албанское княжество.
Изъ этой нелѣпой нежизненной затѣи вышла какая то
политическая оперетка. Опереточный народъ въ живописныхъ
опереточныхъ костюмахъ, опереточный монархъ, опереточный
дворъ, опереточная армія...
Германскій ротмистръ принцъ Видъ увѣнчалъ вырожден-
ческую лошадиную голову свою короною Скандербока Сви-
та, генералы, министры, военоначальники, — гсе это на-
спѣхъ комплектовалось большею частью изъ блестящихъ ве-
ликосвѣтскихъ авантюристовъ съ далеко не блястящимъ
грэшлымъ.
Баро-ъ Кнобельсдорфъ назначенъ былъ инспекторомъ
всей кавалеріи съ производствомъ въ албанскіе генералы.
Онъ былъ очень эффектенъ въ новой формѣ свѣтло-сѣраго
цвѣта, съ широкими лампасами на рейтузахъ, съ малиновыми
шнурами на мундирѣ и въ бѣломъ барашковомъ съ раззо-
лоченнымъ верхомъ головномъ уборѣ. Ко всему этому —
еще золотые свитскіе аксельбанты.
Инспектировать было нечего, такъ какъ не было ьавапе-
ріи. Служебное время свое Кнобельсдорфъ отдавалъ малень-
кимъ дѣтямъ Вида, принцессѣ и принцу, обучая ихъ верхо-
вой ѣздѣ на крохотныхъ пони. Обученіе происходило на пло-
щадкѣ передъ невзрачнымъ двухъ-этажнымъ домомъ, носив-
шемъ громкое названіе — „королевскаго дворца**.
Верховная власть князя Вида не распространялась даль-
ше узенькой береговой полосы и „столицы0 — дряннаго бал-
канскаго городишки Дураццо. Князь со своей семьей, мини-
страми и генералитетомъ находился подъ защитою трехъ,
стоявшихъ на рейдѣ броненосцевъ — итальянскаго, австрій-
скаго и германскаго.
97
Въ моментъ объявленія великой войны опереточное ал-
банское княжество разсыпалось какъ карточный домикъ.
Броненосцы, вызванные по радіо, ушли каждый въ сво-
емъ направленіи. Оперетка смѣнилась — драмой. Волшебный
сонъ — дѣйствительностью. Видъ въ чинѣ ротмистра вер-
нулся въ полкъ, а Кнобельсдорфъ надѣлъ опять свою гусар-
скую форму и вмѣстѣ съ майоромъ Прейснеромъ занялъ Ка-
ли шъ, гдѣ оба эти, достойные другъ друга, рыцаря учинили
рѣзню мирнаго населенія, зажегши городъ съ четырехъ сто-
ронъ. Кнобельсдорфъ, обвинивъ въ шпіонажѣ нѣсколькихъ
сестеръ милосердія — полекъ и русскихъ, приказалъ ихъ по-
вѣсить. За усмиреніе Калиша ему данъ былъ чинъ полковни-
ка и желѣзный крестъ.
Такъ воевалъ онъ все время и лишь подъ конецъ, пе-
редъ самымъ разгромомъ очутился на Западномъ фронтѣ въ
штабѣ кронпринца. Тамъ пережилъ Кнобельсдорфъ всю тра-
гедію развала германской арміи и крушенія династіи. Кнобельс-
дорфъ не жаловалъ республики съ ея властью, по его выра-
женію, состоявшей исключительно ,,изъ жидовъ, соціали-
стовъ, пивоваровъ и хамовъ”.
Онъ примкнулъ къ тайнымъ монархическимъ организа-
ціямъ, наивно думавшимъ, что съ помощью большевиковъ
можно будетъ вернуть Гогенцоллернамъ императорскую корону.
— Крайности сходятся, — говорилъ Кнобельсдорфъ по-
слѣ нѣкоторой паузы, добавляя съ улыбкой, — чтобы одна
сторона по минованію нужды въ другой, оставила ее въ глу-
бочайшихъ дуракахъ...
Приблизительно это же самое говорилъ въ своей готи-
ческой столовой и Радекъ, бесѣдуя съ Крестовоздвиженскимъ.
Радекъ плотоядно смаковалъ уже красную совѣтскую
Германію, а Кнобельсдорфъ и ему подобные, ни на одинъ
мигъ не сомнѣвались:
— Пусть только они помогутъ намъ сбросить и разда-
вить вцѣпившагося въ насъ французскаго бульдога... ПустьІ
А уже потомъ-то мы съумѣемъ призвать къ порядку всю
эту грязную сволочь!
Будучи самъ по натурѣ своей большевикомъ, но боль-
шевикомъ изящнымъ, въ перчаткахъ, умѣющимъ держать се-
бя въ любомъ обществѣ, Кнобельсдорфъ съ высоты своего
семисотлѣтняго баронства презиралъ неумытый, вшивый,
русско-еврейскій большевизмъ Совдепіи.
— Но эти господа воняютъ, воняютъ до запекшейся на
ихъ рукахъ невинной крови включительно, — говорили болѣе
щепетильные, нежели самъ Кнобельсдорфъ, единомышленники.
— Что дѣлать, — пожималъ онъ плечами, — и навозъ
далеко не благоухаетъ розами, однако необходимъ для удоб-
ренія почвы. Что же до запекшейся невинной крови, мы, нѣм-
цы, должны помнить разъ навсегда: чѣмъ меньше останется
въ Россіи интеллигенціи, и, вообще, народа, тѣмъ это лучше
98
для Германіи. Наши многочисленные враги клевещутъ, утверж-
дая, что голодъ въ Россіи, голодъ, отъ котораго вымираютъ
цѣлыя губерніи — дѣло нашихъ рукъ... Но, если-бъ даже
это было и такъ, право, это было бы умнымъ государствен-
нымъ дѣйствіемъ... Въ самомъ дѣлѣ, какъ можно было бы
уплотнить нашими колонистами богатыя плодородныя обезлю-
дѣвшія губерніи! Намъ, вообще, не къ лицу сентиментальни-
чать и жалѣть славянское быдло. Если-бъ всѣхъ русскихъ, по-
ляковъ, чеховъ и болгаръ уничтожить, оставивъ лишь нѣ-
сколько милліоновъ рабочаго двуногаго скота, право, отъ этой
комбинаціи великая германская раса только выиграла бы...
Говоря такія вещи, Кнобельсдорфъ красивый, не лишен-
ный извѣстной породистости, мѣнялся въ лицѣ, дурнѣлъ/ Гла-
за, и безъ того холодные, жуткіе, загорались хищнымъ ог-
немъ. Скошенный лобъ какъ будто скашивался еще бэльше,
образуя острый уголъ съ твердыми глазными впадинами.
Рѣзче обозначались подъ кожею скулы, рѣзче выступала ниж-
няя челюсть, что то вампирьеугадывалось въ "блѣдныхъ чертахъ
съ ярко-алымъ ртомъ и животнымъ оскаломъ бѣлыхъ зубовъ.
Такимъ бывалъ Кнобельсдорфъ, когда въ Петербургѣ
приходила къ нему покорная, томная, изнемогающая отъ
страсти Вечера и онъ бросался на нее, какъ тигръ. Такимъ
онъ бывалъ на Конго, забавляясь стрѣльбою по жйсымъ ми-
шенямъ, предавая огню деревни туземцевъ и насилуя темно-
бронзовыхъ дѣвушекъ съ ужасомъ въ громадныхъ афр «кан-
скихъ глазахъ. Такимъ онъ былъ въ Калишѣ въ багровыхъ от-
свѣтахъ пожара, вѣшая сестеръ милосердія. Въ такія минуты
элегантный гусаръ смерти, говорящій на нѣсколькихъ язы-
кахъ, способный украсить собою и своимъ титуломъ, самую
чопорную гостиную, напоминалъ отдаленныхъ предковъ сво-
ихъ, двѣ тысячи лѣтъ назадъ бродившихъ въ звѣриныхъ
шкурахъ по дремучему Тевтобургскому лѣсу. И еще
трудно было сказать, кто въ сущности кровожаднѣе — эти
полуголые, косматые предки, палицами своими дробившіе
волчьи, медвѣжьи и человѣческіе черепа, или потомокъ ихъ
въ превосходно сшитой визиткѣ, въ сверкающемъ бѣльѣ и
со сверкающимъ въ глазу моноклемъ?
Такова бѣглая біографія барона Эрика фонъ-Кнобельс-
дорфа, покинувшаго въ спѣшномъ порядкѣ гостиницу тот-
часъ же послк того, какъ вышелъ отъ него Винарскій.
• И вотъ они всѣ трое, какъ за стѣнами недосягаемой,
неприступной крѣпости, очутились—два человѣка и обезьяна
— Кнобельсдорфъ, Петерзенъ, вѣрнѣе именующій себя тако-
вымъ, и Чезе.
Въ „Римскомъ" отелѣ не спѣша, на свободѣ, можно
обдумать и свое положеніе и развить уже намѣченный планъ
дальнѣйшихъ дѣйствій. Н Петерзенъ, пользуясь заботливымъ
уходомъ врача миссіи, могъ подлечить свою руку, искусан-
ную Рексомъ весьма и весьма жестоко.
99
22. въ замочную скважину.
Желаніе свое усилить наблюденіе за „Римской" гостини-
цей Винарскій осуществилъ въ тотъ же день, бросивъ „на
позиціи’* опытнѣйшихъ агентовъ. Жемчужиною среди нихъ
Винарскій считалъ бывшаго ротмистра русской конницы По-
ливанова. Онъ въ сгое время былъ блестящимъ уланомъ» бралъ
призы на скачкахъ и, вообще, имя его было далеко не пос-
лѣднимъ въ спортивныхъ кругахъ.
а сейчасъ отъ прежняго осталась одна лишь подвижная
сухощавая фигура человѣка, отлично ѣздившаго верхомъ и
рубившагося на эспадронахъ. Во всемъ остальномъ невысо-
кій, въ темно-коричневомъ пиджакѣ, брившій усы, Полива-
новъ ничѣмъ не напоминалъ недавняго лихого кавалериста.
Зато напоминалъ тѣхъ кинематографическихъ артистовъ, что
въ одной пьесѣ изображаютъ апашей, въ другой—сыщиковъ.
Поливановъ пошелъ работать къ Винарскому, движимый
ненавистью къ большевикамъ. Онъ такъ и заявилъ своему
патрону:
— Что касается большевиковъ, господинъ инспекторъ,
здѣсь располагайте мною, не останавливаясь передъ самыми
рискованными задачами! Слѣдить же за русскими монархиста-
ми — отказываюсь! Я самъ убѣжденный монархистъ, да и
кромѣ того, мое искреннее убѣжденіе, что коммунисты го-
раздо опаснѣе Польшѣ, чѣмъ русскіе монархисты моего ти-
па, то есть такіе, которые видятъ и мыслятъ наше будущее
въ тѣсномъ союзѣ славянства.
— Благодарю васъ! Вы честный человѣкъ! Я раздѣляю
ваши взгляды и работа у насъ пойдетъ какъ по маслу. Вы у
насъ служите! — и Винарскій съ неизмѣнной инквизиторской
улыбкой своей пожалъ Поливанову руку.
Отъ Винарскаго путь свой направилъ Поливановъ въ
„Римскій*4 отель, гдѣ встрѣченъ былъ комендантомъ миссіи,
громаднымъ бѣлобрысымъ Рахетисомъ изъ латышей. Этому
.дядѣ44 съ внѣшностью палача совѣтскихъ застѣнковъ Ноли-
бановъ назвалъ себя.
— Такъ, молъ, и такъ... Бывшій ротмистръ арміи Его
Величества. Ничего отъ васъ не ищу и не желаю, ибо совѣт-
ской власти не признаю, да и не собираюсь признавать, а
вотъ, — если разрѣшите мнѣ читать ежедневно у васъ мос-
ковскія и питерскія газеты — скажу спасибо...
Такое вступленіе понравилось коменданту. Бѣлогварде-
ецъ настоящій! Не перекрашивается. Другіе держатъ себя
униженно, выпрашиваютъ денегъ, обѣщая давать полезныя
свѣдѣнія. Спѣшатъ заявить о своемъ вѣрноподданническомъ
отношеніи къ совѣтской власти... А этотъ — молодецъ - мо-
лодцомъ!
— Водку пьете? — неожиданно спросилъ Рахетисъ.
— Какой же кавалеристъ не пьетъ водку? Долженъ все
пить, кромѣ колесной мази и керосина...
100
Рахетисъ зазвалъ Колибанова къ себѣ въ номеръ и на
славу его угостилъ. .Раздавили" бутылку очищенной. Громад-
ный комендантъ былъ почти пьянъ, маленькій же, сухенькій
ротмистръ — ни въ одномъ глазу. Бѣлобрысаго амфитріона
своего Колибановъ все время пытливо наблюдалъ.
Въ концѣ концовъ, латыша развезло и онъ многое вы-
болталъ. Прощаясь и задерживая въ своей потной ладони
руку гостя, Рахетисъ соблазнялъ его:
— Товарищъ, поступайте къ намъ! Поступайте! Мы до-
рожимъ такими людьми, какъ вы. Золотомъ будемъ платить!
Что, монархистъ? Ну и чертъ съ нимъ, съ вашимъ монар-
хизмомъ! Мы, товарищъ, мы реальные политики. На ваши
убѣжденія намъ наплевать! Намъ работа нужна, а работать
вы можете, въ этомъ я, чертъ возьми, убѣдился...
Колибановъ сдѣлалъ видъ, что колеблется.
— Дайте подумать... Хоть я и принципіальный врагъ
вашъ, но... люди вы сильные... Дайте подумать... Время тер-
питъ... А пока насчетъ библіотеки и газетъ, какъ же, то-
варищъ?
— Что съ вами дѣлать, товарищъ?... Ходите, читайте! А
насчетъ моего предложенія, совѣтую подумать... Не пожа-
лѣете. ..
Довольный ушелъ Колибановъ. Цѣль достигнута. Онъ
каждый день будетъ безпрепятственно посѣщать „Римскую"
гостиницу. А тамъ, тамъ видно будетъ... Сами обстоятельст-
ва покажутъ.
А обстоятельства складывались въ его пользу.
Комната-читальня помѣщалась въ третьемъ этажѣ. На
большомъ столѣ разложены были совѣтскія газеты, мѣняв-
шіяся каждое утро. Колибановъ ежедневно проводилъ часъ-
другой въ читальнѣ.
Одиночество его почти никогда никѣмъ не нарушалось.
Каждый чиновникъ миссіи просматривалъ тюками получаемыя
изъ Совдепіи газеты у себя въ номерѣ.
Изь библіотеки вела запертая на ключъ дверь въ со-
сѣднюю комнату! Въ первое же свое посѣщеніе Колибановъ,
къ немалому удовольствію, убѣдился, что эта сосѣдняя ком-
ната являетъ собою кабинетъ, гдѣ красные дипломаты при-
нимаютъ своихъ агентовъ, выслушиваютъ ихъ донесенія, рас-
плачиваются съ ними. Колибановъ выдернулъ ключъ, швыр-
нулъ его за книжный шкапъ, и, сидя у самой двери, дѣлая
видъ, что погруженъ въ чтеніе громадной простыни москов-
скихь .Извѣстій", могъ не только слышать все говорившее-
ся въ пріемной, но и видѣть въ замочную скважину больше -
вицкихъ агентовъ.
Поймать его на мѣстѣ преступленія трудно было, если-
бъ даже кто нибудь и вошелъ изъ корридора въ библіотеку.
Во-первыхъ. Колибанова закрывалъ большой книжный шкапъ,
а во-вторыхъ онъ самъ себя закрывалъ необъятной просты-
101
•ней „Извѣстій**. Малѣйшій подозрительный стукъ дверей, и
Колибановъ, отпрянувъ отъ' замочной скважины, сидитъ наи-
•корректнѣйшкмъ образомъ, цѣликомъ ушедшій въ чтеніе.
Черезъ нѣсколько дней послѣ перваго дебюта, онъ сдѣ"
лалъ Винарскому свой первый докладъ, иллюстрировавъ его
спискомъ такихъ агентовъ большевицкой миссіи, о которыхъ
даже самъ Винарскій не подозрѣвалъ.
И вотъ ихъ двое въ кабинетѣ. Одинъ съ лицомъ инкви-
зитора и узенькими глазами, другой — двѣ капли воды ки-
нематографическій апашъ, или сыщикъ. Первый, одобритель-
но качая головой, слушаетъ, второй — сообщаетъ свои ,,рим-.
<кія*‘ впечатлѣнія.
— Я окончательно убѣдился, что чрезвычайка въ „Рим-
скомъи отелѣ существуетъ и вовсе не легенда, которой вез-
дѣ и всегда обвѣяны большевики, какъ пугало буржуазіи, а
•фактъі Во-первыхъ, весьма и весьма наводитъ на размышле-
'ніе самъ товарищъ комендантъ, внѣшности довольно таки
можно сказать каторжной, а во-вторыхъ, я видѣлъ двухъ пар-
ней такого высочайше утвержденнаго матросско-чекистскаго
типа — отъ одного вида въ жуть и въ холодъ бросаетъ! И
вспоминаются всѣ тѣ чрезвычайки на югѣ Россіи, гдѣ вашъ
покорный слуга провелъ много незабвенныхъ дней и часовъ.
Я не сомнѣваюсь, что въ ,,Римскомъ** расправляются и расп-
равляются жестоко съ агентами, уличенными въ измѣнѣ, или
даже просто внушившимъ подозрѣніе.
— Такой случай, — кивнулъ инспекторъ, — былъ у меня
еще до вашего появленія въ Варшавѣ. Дѣльный способный
и честный агентъ. Съ моего вѣдома, чтобы войти къ нимъ
въ довѣріе, онъ сообщалъ имъ кое-какія, мною же продик-
тованныя свѣдѣнія... Ну, и попался, бѣдняга! Они расшифро-
вали его и тамъ же, у себя искалѣчивши... вы, я вижу, мой
милый ротмистръ, мѣняетесь въ лицъ. Считая васъ хоть не-
много малодушнымъ, я не говорилъ бы этого, чтобы, по ва-
шей же кавалерійской терминологіи, вы не „потеряли серд-
ца**. Но вы человѣкъ смѣлый и то, что я вамъ сейчасъ от-
крою, духа вашего угасить не угаситъ, а заинтересуетъ навѣр-
ное и, пожалуй, пришпоритъ еще сильнѣе вашу и безъ то-
го лютую ненависть къ этимъ мерзавцамъ.
Винарскій закурилъ папиросу, угостилъ Поливанова и,
отшвырнувъ далеко отъ себя спичку, продолжалъ:
— Дѣло, изволите видѣть, въ слѣдующемъ: тамъ, у се-
бя, въ своемъ соціа іистическомъ отечествѣ, эти господа не
стѣсняются: пытаютъ, рѣжутъ носы и уши, выкалываютъ гла-
за, выкраиваютъ изъ спины ремни и, какъ вы сами знаете,
продѣлываютъ еще худшія мерзости, о которыхъ и говорить
даже противно... Противно и омерзительно. Здѣсь же какъ-
-никакъ, въ чужой сторонѣ, — совсѣмъ другое дѣло. Даже
для нихъ, даже для посольства грабителей и бандитовъ, не-
удобно, если человѣкъ, выйдя, или же на четверенькахъ вы-
102
ползши изъ „Римскаго'* отеля, начнетъ всѣмъ показывать
свои синяки, ссадины и рубцы: ,.Вотъ какъ, молъ, меня въ
этомъ дипломатическомъ учрежденіи обработали!"... На этомъ
основаніи заграницею товарищи избѣгаютъ примѣнять свои
азіатскіе методы и дѣйствуютъ на европейскій ладъ. Сдѣлать
человѣка трупомъ, трупомъ безъ пяти минутъ, но такъ, что-
бы никакихъ слѣдовъ, ни сучка, ни задоринки...
Лѣтъ около тридцати назадъ былъ шефомъ парижской
полиціи нѣкій маленькій, сѣденькій, благообразный старичекъ
Лепинъ, боровшійся весьма энергично съ апашествомъ... Въ
Парижѣ было больше тридцати тысячъ апашей, терроризи-
ровавшихъ цѣлые кварталы. И вотъ попадаетъ какой нибудь
изъ этихъ отъявленныхъ мерзавцевъ въ руки полиціи. Знаютъ
всѣ его преступленія, всѣ его ножевыя расправы, — столь-
кихъ-то ограбилъ, столькихъ-то мужчинъ и женщинъ зарѣ-
залъ; но прямыхъ уликъ нѣтъ, предать суду нельзя, а слѣдо-
вательно, по законамъ республики, его надо выпустить на
свободу, то-есть на новые грабежи и злодѣйства. Ну, стари-
чекъ Лепинъ и выпускалъ ихъ, но какъ то такъ выходило,
что на другой-третій день освобожденные апаши отдавали
Богу... виноватъ, не Богу, а черту свою грѣшную душу. Хо-
тя я думаю, вмѣсто души у нихъ былъ паръ, какъ сказалъ
одинъ еврей, совершенно, впрочемъ, по другому поводу, —
улыбнулся Винарскій.
— А дѣйствительно интересно! — замѣтилъ Поливановъ..
— Рецептъ старичка Лепина былъ слѣдующій: апаша
раздѣвали до пояса и привязывали къ скамейкѣ, лицомъ
вверхъ. На животъ клали ему тоненькую дощечку, и „спеціа-
листъ" какъ-то особенно ударялъ по этой дощечкѣ резино-
вой палНЬй. Съ медициною у меня знакомство шапочное и
въ точности объяснить не могу, но однимъ словомъ этотъ
„спеціалистъ" отбивалъ ему внутренности, и апашъ, уходя изъ
комиссаріата чистый какъ стеклышко, безъ единаго синяка,
не испытывая даже физической боли, на второй, или на тре-
тій день околѣвалъ. Теперь вы догадываетесь... То же самое-
продѣлалъ красный спеціалистъ и съ моимъ несчастнымъ
агентомъ. Онъ сгорѣлъ въ нѣсколько дней. Я оплакивалъ
его, до бѣшенства хотѣлъ отомстить, но что я могъ сдѣлать?
— развелъ руками Винарскій.
Онъ былъ правъ. Сердца Колибановъ не потерялъ и не
только не прекратилъ визитовъ своихъ въ „Римскій" отель,
а зачастилъ туда и хотя отъ службы, предлагаемой комен-
дантомъ, уклонялся, но, давъ ему нѣсколько разрѣшенныхъ
Винарскимъ свѣдѣній, пріобрѣлъ нѣкоторое довѣріе.
Винарскій въ свою очередь получилъ отъ Нолибанозд
цѣлый рядъ важныхъ откровеній, повлекшихъ за собой раз-
громъ коммунистическихъ организацій, созданныхъ морально
и матеріально совѣтской дипломатической миссіей.
Во дни слѣдствія по поводу таинственнаго убійства ка-
103
питана де Траверсэ и въ особенности послѣ бѣгства Келлер-
мана — Кнобельсдорфа изъ „Европейской"гостиницы, Винар-
скій поручилъ Колибанову обнаружить присутствіе Кнобель-
сдорфа въ „Римскомъ1* отелѣ. Изъ своего наблюдательнаго
пункта, изъ библіотеки не удалось Колибанову увидѣть Кно-
бельсдорфа, либо совсѣмъ не заходившаго въ пріемную, либо
посѣщавшаго ее въ другое время, чѣмъ когда бывалъ Коли-
бановъ.
Съ Петерзеномъ же, — узнавъ его по атлетической фи-
гурѣ и по забинтованной рукѣ, — Колибановъ однажды стол*
кнулся въ корридорѣ третьяго этажа носомъ къ носу.
П дня черезъ два, занявъ обычную свою позицію, подъ
прикрытіемъ книжнаго шкапа и простыни ,.Извѣстій“, Коли-
бановъ увидѣлъ въ замочную скважину такое, отчего весь
охваченъ былъ охотницкой горячкою и шибко-шибко заби-
лось сердце. Онъ увидѣлъ нѣсколько человѣкъ, столпивших-
ся вокругъ стола и еще чего-то. Металлическ й темный сун-
дукъ оказался этимъ ,,чѣмъ то“.
Съ мелодичнымъ звономъ повернулся ключъ въ одномъ
замкѣ, въ другомъ, третьемъ, четвергомъ. Приподнята крыш-
ка, умолкли гоЛка и въ мертво-напряженной тишинѣ голо-
вы склонились тедъ чемоданомъ. Колибановъ, затаивъ дыха-
ніе, всѣмъ существомъ своимъ, нервами, глазами, ушелъ въ
замочную скважину ..
Нэ въ этотъ самый моментъ онъ ощутилъ прикоснове-
ніе чего то холоднаго, твердаго къ своему затылку и, обер-
нувшись, увидѣлъ передъ собой коменданта Рахетиса и двухъ
парней матросско-чекистскаго типа. Съ торжествующе-злоб-
ными лицами держали они изумленно-похолодѣвшаго Колиба-
нова подъ круглыми дулами своихъ револьверовъ. (
— Такъ вотъ какимъ чтеніемъ занимаетесь вы у насъ,
ротмистръ Колибановъ? — издѣвательски покачалъ головой
Рахетисъ. — Я давно за вами слѣжу! Теперь мы васъ отсю-
да не выпустимъ!..
КОНЕЦЪ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.
Часть II.
I. ВОЛЫНСКІЯ ДЕБРИ
Назадъ лѣтъ семь—восемь, здѣсь, на этихъ самыхъ мѣ-
стахъ воевали.
Воевали осторожно, закапываясь въ землю, тихо, недо-
вѣрчиво продвигаясь впередъ,—современный способъ воевать,
вообще, а въ лѣсу, гдѣ все закрыто, гдѣ такъ легко прита-
иться за каждымъ деревомъ и нельзя развернуться, — въ
особенности.
Семь—восемь лѣтъ назадъ, въ этомъ лѣсу враги подо-
шли очень близко другъ къ другу, — нѣмцы въ каскахъ съ
острыми шишаками и русскіе въ плоскихъ безкозыркахъ. И
тѣ и другіе густо сплелись колючей проволокой и мѣсяцами
обстрѣливали другъ друга изъ винтовокъ, изъ пулеметовъ, пе-
рекидывались ручными гранатами, словно забавляясь страш-
ной и жуткой игрою, а оглушительный артиллерійскій поеди-
нокъ не смолкалъ ни днемъ, ни ночью.
А теперь этотъ же лѣсъ цѣпенѣетъ безмолвіемъ, не
менѣе жуткимъ и страшнымъ, чѣмъ была таковою шумная
нечеловѣческая бойня съ металлическимъ визгомъ снарядовъ,
трескотнею винтовокъ и пулеметовъ.
И можно подумать, что Самъ Господь Богъ проклялъ
этотъ лѣсъ, гдѣ столько нагрѣшилъ человѣкъ,—проклялъ и
отступился. Даже въ ясный солнечный день, не по себѣ то-
му, кто случайно забредетъ сюда. Дичь и глушь — какихъ не
было никогда на Волыни и во времена татарскихъ набѣговъ
изъ Крыма. Нѣсколько лѣтъ не ступаетъ здѣсь нога человѣка.
Да и куда ступить, если какъ былъ, такъ и остался хаотиче-
скій лабиринтъ проволочныхъ загражденій. Чтобы уничтожить
ихъ, необходима цѣлая техническая экспедиція. Волынскій
мужикъ давно махнулъ рукой.
— Самъ чортяка и тый нычого не зробытьі...
Можетъ быть „чортяка* и сдѣлалъ бы что нибудь, но,
во-первыхъ, съ на-ой стати онъ будетъ помогать мужикамъ,
а, во-вгорыхъ, для нихъ — „чертякъ-— буйно разросшіяся дичь и
глушь, оберегаемыя отъ человѣческаго вторженія цѣлыми
системами проволочныхъ изгородей—самое разлюбезное мѣсто»
Задумчиво и гордо стоятъ уцѣлѣвшія дерезья, а отъ
поверженныхъ во прахъ, скошенныхъ гигантскими снарядами,
остались расщепленные пни, да уткнувшіеся въ землю высох-
шіе скелеты изъѣденныхъ червями стволовъ. На этомъ дѣв-
106
ственномъ привольѣ выросъ гигантскій папоротникъ, глядя-
щійся въ неподвижное черное зеркало лѣсного болотца. Тамъ
и сямъ поддернутые налетомъ красноватой ржавчины осколки
снарядовъ. Бѣлѣютъ застывшіе въ заіадочной улыбкѣ-гри-
масѣ черепа, до глянцу отполированные дождемъ, вѣтромъ,
солнцемъ и временемъ. Своей идіотской и въ то же время
нечеловѣчески мудрой улыбкой, зная то, чего мы не знаемъ,
•ни говорятъ:
— Ни шагу дальше! Здѣсь наше царство!
И тутъ же наполовину вросшія въ землю, подобныя не-
вѣдомымъ письменамъ, лошадиныя ребра и кости. И своими
іероглифами они говорятъ то же самое, что и черепа людей,
—эти лошадиныя ребра и кости.
Птицы давно уже не вьютъ свои гнѣзда въ этомъ мерт-
вомъ, застывшемъ лѣсу. Давно уже не летаютъ низко надъ
травой ласточки, бороздя грудью неподвижную гладь болот-
ца. Не стучитъ носомъ дятелъ, не слышно весеннихъ тете-
ревинныхъ перекликовъ, не заливается звенящей трелью со-
ловей и даже ястребъ, покружившись, летитъ прочь, дальше
уносится на сильныхъ крыльяхъ своихъ. Одной совѣ нипо-
чемъ! Тянетъ ее въ эти мѣста поохотиться за молодыми зай-
цами—благо здѣсь расплодилось ихъ тьма-тьмущая.
Клянутся мужики окрестныхъ деревень, что прочно обо-
сновалась тутъ нечистая сила. Днемъ отсыпается въ нѣмец-
кихъ и русскихъ землянкахъ, а ночью бродитъ, дико смѣется,
тѣшится стыднымъ блудомъ и норовитъ затащить къ себѣ
на потѣху и на смерть христіанскую душу.
Репутація, что и говорить, не изъ особенныхъ!
И странно было видѣть въ этомъ самомъ лѣсу, уже
вечерней предзакатной порою двухъ человѣкъ, медленно про-
биравшихся вглубь уже сонной внизу и объятой еще пламе-
немъ гаснущаго солнца вверху, чащи.
Смѣльчаки. Что-бъ отважиться бродить въ такую пору
тамъ, гдѣ и свѣтлымъ днемъ никого не встрѣтишь, никого
не заманишь,—для этого надо быть смѣльчаками!
Высокій съ грубымъ коричневымъ лицомъ, одѣтъ, какъ
одѣваются лѣтомъ мужики на Волыни Соломенный брыль съ
широкими полями, длинная грубая домотканная рубаха и такіе
же домотканные широкіе, шлепающіе по голымъ пяткамъ
жітаны. И, несмотря на этотъ костюмъ, въ мужикѣ не труд-
но угадать бывшаго солдата и по выправкѣ, и по манерѣ
подстригать усы и по лицу, типичному солдатскому лицу, су-
хому, какъ и вся сухая фигура.
Спутникъ его, хотя и крупный самъ по себѣ, но ростомъ
ниже на полголовы. Дородный-, плотный и эта его плотность
могла бы перейти уже въ рыхлость. Измятая кожаная фу-
ражка автомобильно-комиссарскаго типа, зеленовато защитный
френчъ безъ погонъ и высокіе сапоги, хотя не первой свѣ-
жести, но крѣпкіе, на двойной подошвѣ—хоть тысячу верстъ
107
пѣшкомъ идиі Обладатель кожаной фуражки не брился доб-
рыхъ дней семь, — лицо сплошь заросло колючей щетиною.
Несъ онъ маленькій, видавшій всякіе виды стоптанный ко-
жанный чемоданчикъ.
Мужикъ солдатъ, съ видомъ знающаго здѣсь каждую
пядь земли, обходилъ проволочныя загражденія, въ которыхъ
всякій другой запутался бы наиплачевнѣйшимъ образомъ. Ла-
вировалъ между заросшими бурьяномъ и травою окопами и
ходами сообщенія. Знаючи гдѣ и какъ, умѣлъ миновать пре-
дательскія болотца, зеленой мякотью своею маскировавшія
невылазныя трясины. Словомъ, чувствовалъ себя въ этомъ
лѣсу полнымъ хозяиномъ.
Да отчего бы и не такъ? Унтеръ-офицеръ Лейбъ-гвар-
діи Преображенскаго полка Максимъ Погайчукъ два раза по-
долгу сидѣлъ въ этихъ самыхъ окопахъ и, то отступая, то
наступая, согласно волѣ начальства, зналъ здѣсь все въ та-
комъ совершенствѣ —глаза ему завяжи, не ошибется!
И когда онъ сказалъ своему спутнику:
— Ваше высокородіе, коли-бъ васъ одного туточки
оставить, ни якимъ способомъ сами не выберетесь! — Это не
было похвальбою.
Незнакомый съ мѣстностью, человѣкъ, натыкаясь на
желѣзныя колючки, скрытыя высокой, по поясъ травою, увя-
зая въ болотѣ, проваливаясь въ глубокія, развороченныя тя-
желыми снарядами воронки, безпомощно тычась между де-
ревьями, похожими другъ на друга, проблудивши сутки, а то
и больше—погибнетъ въ этихъ проклятыхъ Богомъ дебряхъ.
Кричи, не кричи — все равно никто не услышитъ! А если бъ
даже и услышалъ, никто не поможетъ, не вызволитъ изъ
бѣды. Кто его знаетъ, а вдругъ эта нечистая сила прикиды-
вается гибнущимъ человѣкомъ?
Максимъ Погайчукъ, гвардейскій унтеръ и трижды Геор-
гіевскій кавалеръ, былъ крестьяниномъ ближней деревни. По-
слѣ Рижскаго мира эта маленькая въ тридцать дворовъ дерев-
ня отошла полякамъ и вмѣстѣ съ нею сталъ Погайчукъ поль-
скимъ подданнымъ. Жилъ онъ безбѣдно въ своей хатѣ со
своей семьею, и огрородъ имѣлъ, и кусокъ поля. Кормился,
дай Господь всякому! Но имѣлъ еще и побочный заработокъ.
Всѣхъ, желавшихъ тайно перейти совѣтскую границу. Погай-
чукъ водилъ тѣмъ же самымъ путемъ, какимъ сейчасъ велъ,
плотнаго мужчину въ кителѣ и кожаной фуражкѣ.
Путь трудный, но зато наименѣе рискованный и наибо-
лѣе вѣрный. Зная, что лѣсъ являетъ собою здѣсь непрохо-
димую — самъ чертъ ногу сломитъ — глушь, большевицкая
пограничная стража очень слабо охраняла этотъ участокъ, на-
дѣясь на помощь матушки-природы. Но матушка-природа са-
ма по себѣ, а Максимъ Погайчукъ — самъ по себѣ. Этотъ
высокій, съ коричневымъ лицомъ мужикъ одинъ только зналъ,
сколькихъ польскихъ, русскихъ, французскихъ и всякихъ.
108
иныхъ развѣдчиковъ провелъ онъ черезъ закалдованный
лѣсъ туда за черту, гдѣ начинается уже таинственная, крова-
вая Совдепія, эта зачумленная страна бѣлыхъ рабовъ, бѣлыхъ
злодѣевъ-насильниковъ и бѣлыхъ людоѣдовъ, отъ голода по-
жирающихъ своихъ дѣтей.
Кліентовъ своихъ Погайчукъ не пускалъ на волю Божью.
„Ну, вотъ, молъ, я дѣло свое сдѣлалъ, вы уже заграницей, а
тамъ, какъ себѣ знаете"...
Нѣтъ, сдавалъ изъ рукъ въ руки. Въ трехъ верстахъ,
уже въ Совдепіи, жилъ его кумъ тоже Максимъ, но только
не Погайчукъ, а Ковальчукъ. Вотъ къ нему-то, Ковальчуку,
тоже бывшему гвардейцу, и направлялъ Погайчукъ своихъ
кліентовъ. Отдохнуть, осмотрѣться, а потомъ Ковальчукъ самъ
отвезетъ на ближайшую станцію, въ Шепетовку, откуда клі-
ентъ, уже всецѣло предоставленный самому себѣ, выбираетъ
необходимое направленіе.
Рука у обоихъ Максимовъ была счастливая. Много лю-
дей пропустили они, а никто еще не попался, не угодилъ ни
подъ разстрѣлъ, ни въ тюрьму.
Вышли еще засвѣтло, чтобы до темноты оставить за со-
бою тяжело проходимыя мѣста. До границы по прямому пути
было верстъ восемь. Значитъ, по лѣсу съ обходами и зигза-
гами — добрыхъ двѣнадцать. И уже давно сгустилась кру-
гомъ слѣпая, беззвѣздная ночь, — небеса сплошь бъ обла-
кахъ, — а Максимъ и его спутникъ все шли да шли, вѣрнѣе
пробирались. И дивился спутникъ Максимову чутью и зрѣнію
въ этомъ лѣсу. Безъ тропинокъ, безъ намека даже хоть на
на какое нибудь направленіе, Максимъ велъ его за собою, к къ
по гладкому шоссе, беря за локоть жесткой рабочей рукой
своею въ тѣхъ случаяхъ, когда на пути выростало вдругъ де-
рево и можно было расшибить лобъ.
Шли средь особенной лѣсной сырости ночью, шли въ
густой влажной травѣ, гдѣ по колѣно, а гдѣ и доходившей до
пояса. И страненъ, по ночному страненъ и полойь значенія
былъ производимый двумя человѣками шелестъ и шорохъ.
И чудилось, что гдѣ-то близко, а можетъ быть и далеко, та-
кой же самый шелестъ и шорохъ, длительный и полный зна-
ченія — откликается. Разь чуть съ ногъ не сбилъ вспугнутый
заяцъ. А разъ блеснули во тьмѣ, тотчасъ же сгинувъ, два
огонька.
— Волкъ, — спокойно, лаконически пояснилъ Максимъ.
Спутники утратили всякое понятіе о времени и простран-
ствѣ, словно погружаясь въ безбрежную неизвѣстность. Да и,
въ самомъ дѣлѣ, казалось, что въ этомъ глухомъ и темномъ
лѣсу время остановилось. И вотъ, когда спутникъ менѣе все-
го ожидалъ, жесткая рука потянула его за локоть, а голосъ
тихо молвилъ:
109
— Ну, ваше высокородіе, туточки вже вамъ придется за-
сѣсть. А какъ только увидите, что вже начинаетъ свѣтать
самое мало, самую крошечку, — то прямо идите передъ со-
бою, а тамъ, а тамъ не доходючи села, споткаетъ васъ мой
кумъ. А я уже вертаюсь до дому. Счастливой дороги!
2. ВСТРЪЧА НА ГРАНИЦЪ.
Шелестъ шаговъ удаляясь и удаляясь, стихъ, и чело-
вѣкъ въ кожаной фуражкѣ остался одинъ-одинешекъ въ де-
сяти шагахъ отъ опушки лѣса, за которой начинается необъ-
ятная Совдепія, прежде такая милая, родная, понятная Россія,
а теперь — Совдепія. И такое чувство, словно это въ самомъ
дѣлѣ новая, невѣдомая страна, гдѣ властвуетъ племя дика-
рей, о жестокости которыхъ бѣгутъ по бѣлу свѣту страшныя
легенды.
И хотя человѣкъ въ кожаной фуражкѣ три съ полови-
ной года воевалъ на западномъ фронтѣ, награжденный и по-
четнымъ легіономъ и военнымъ крестомъ, и дѣйствительно
былъ храбръ не только вь бояхъ, но и въ жизни — это го-
раздо труднѣе, — однако, и онъ ощутилъ какое то непріят-
ное, холодное щекотаніе во всемъ тѣлѣ при мысли, что еще
какихъ нибудь полчаса и онъ уже будетъ за предѣлами куль-
турнаго государства, гдѣ свирѣпствуютъ неслыханныя, — не-
слыханныя съ тѣхъ поръ, какъ существуетъ на землѣ чело-
вѣкъ, — тиранія.
И самый главный ужасъ не въ томъ, что можно попасть
въ руки этихъ тирановъ, а въ томъ, что придется дышать
однимъ воздухомъ съ ними, быть безмолвнымъ свидѣтелемъ
ихъ подлости, хамства, вопіющихъ небесамъ злодѣйствъ
этихъ людскихъ отбросовъ и подонковъ.
Чтобы дальше продолжать нашъ разсказъ, назовемъ че-
ловѣка, затаившагося въ нѣсколькихъ шагахъ отъ роковой,
во многихъ отношеніяхъ и смыслахъ роковой черты.
Это нашъ старый знакомый Леонардъ. Съ того дня, вѣр-
нѣе, съ той ночи, когда вмѣстѣ съ Инночкинымъ отцомъ вы-
шелъ изъ „Бристоля", чтобы отправиться къ Вогаку, прошла
недѣля. Событія, о которыхъ мы разскажемъ въ свое время
и событія, о которыхъ мы не разскажемъ совсѣмъ, такъ какъ
они являютъ собою политическую тайну французовъ, — все
это создало обстановку, требующую переброски въ Совдепію
опытнаго, смѣлаго агента, въ совершенствѣ знающаго рус-
скій языкъ, не чуждаго военному дѣлу и, вообще, образо-
ваннаго человѣка. '
Леонардъ, вызванный шефомъ военной миссіи, не колеб-
лясь ни минуты, согласился взять на себя эту опасную, от-
вѣтственную командировку. Пошелъ на трудную авантюру не
только съ охотой, а даже ухватился за нее, какъ за средство,
въ мельканіи новыхъ сильныхъ впечатлѣній, забыться, раз-
по
сѣяться отъ удара, нанесеннаго ему безъ вины виноватой
Ханною.
О, это былъ жестокій ударъ!
Послѣ обморока Ханны, послѣ того, какъ обезумѣвшій
Леонардъ бѣжалъ отъ нея, черезъ два дня онъ опять зво-
нилъ у ея дверей. Долго, съ какой то отчаянной рѣшимо-
стью нажималъ круглую, бѣлую кнопку и только сухое дре-
безжаніе было отвѣтомъ. Инстинктомъ любящаго угадывалъ
онъ, что это не временное отсутствіе, — вышла на часъ дру-
гой и вернется, — а нѣчто болѣе для него тяжелое, страш-
ное. Бѣгство, бѣгство, на которое она ему намекала. Хотя
это было скорѣе обмолвкою, чѣмъ намекомъ. Онъ угадывалъ
за этими дверями холодную, непривѣтную пустоту, пустоту
осиротѣвшей квартиры.
Но какъ утопающій хватается за соломинку, такъ и Лео-
нардъ, цѣпляясь за надежду, что Ханна въ Варшавѣ, опу-
стился внизъ къ дворнику. Но дворникъ добилъ его оконча-
тельно. Ханна уѣхала вчера неизвѣстно куда, но видимо на
продолжительный срокъ, ибо взяла довольно много вещей,
квартиру же оставила за собою.
— Но кто же теперь не оставляетъ за собою квартиры?
— вполнѣ резонно пояснилъ дворникъ.
Этого Леонардъ не слышалъ. Онъ былъ уже за ворота-
ми, самъ не зная куда идти. И опять, какъ три дня назадъ,
пошелъ бы скитаться по городу безъ всякой цѣли, вѣрнѣе
съ единственной цѣлью — забыться, вымотать себя физиче-
ски. На углу Маршалковской и улицы Сенкевича остановилъ
его офицеръ военной миссіи, капитанъ Флоранси.
— Ба, ЛеонардьІ Д мы васъ ищемъ! Звонили въ .Бри-
столь" и еще въ два-три мѣста...
— Д развѣ я кому нибудь нуженъ?
— И даже очень! Васъ требуетъ генералъ. Дѣло въ
томъ, дорогой Леонардъ... Получены свѣдѣнія, исключитель-
ной, потрясающей важности... Необходимо ваше благосклон-
ное сотрудничество.
— Здѣсь, въ Варшавѣ?
— Сомнѣваюсь, кажется вамъ выпадетъ счастье пропу-
тешествовать въ страну каннибаловъ. Смотрите, Леонардъ!
Вы такой упитанный! Смотрите, какъ бы туземцы не приго-
товили изъ васъ отмѣнное рагу...
— Бросьте, Флоранси! Не до шутокъ мнѣ!.. Такъ вы
говорите, меня пошлютъ въ Совдепію?
— Я ничего не говорю! Я ничего не знаю... Но мало ли
какія могутъ быть предположенія... Во всякомъ случаѣ, ре-
комендую поторопиться.
Черезъ четверть часа шефъ военной миссіи уже прини-
малъ въ своемъ служебномъ кабинетѣ Леонарда' съ глазу на
глазъ. Флоранси не преувеличилъ. Свѣдѣнія въ самомъ дѣ-
лѣ были сенсаціонно-потрясающія. Послѣ часовой бесѣды
111
рѣшено было, что самое позднее черезъ два-три дня Лео-
нардъ, тайкомъ перейдя границу съ надлежащими докумен-
тами и очутившись въ Совдепіи, проберется сначала въ Кіевъ,
а оттуда, не теряя времени — въ Петербургъ. И въ Кіевѣ и
въ Петербургѣ всячески помогутъ ему и будутъ укрывать
свои, испытанные люди.
Леонардъ внимательно слушалъ превосходительнаго ше-
фа миссіи. Съ первыхъ же словъ убѣдился по нѣкоторымъ
даннымъ, что въ Совдепію и только въ Совдепію могла
скрыться Ханна и тамъ именно, тамъ надобно ее искать.
Сама судьба бросаетъ его вслѣдъ за нею. О, какъ онъ былъ
счастливъ! Какъ удивительно совпадаютъ исполненіе долга
съ влеченіемъ сердца! Онъ отыщетъ Ханну, отыщетъ цѣною
какой угодно жертвы! Послѣ бесѣды съ генераломъ, онъ
почти не сомнѣвался, что Ханна уже на пути въ Петроградъ.
Все это подсказывала ему ревнивая фантазія, умѣющая быть
неумолимо логичной. Самъ генералъ ни единымъ словомъ
не обмолвился про Ханну. Да онъ и не имѣлъ о ней ни ма-
лѣйшаго представленія.
И вотъ послѣ комфорта первоклассной гостинницы, по-
слѣ жизни въ европейскомъ городѣ, послѣ ежедневнаго
бритья, литературныхъ новинокъ, ежедневной ванны, тонкаго
бѣлья щегольскихъ костюмовъ, монокля, вкусныхъ обѣдовъ
и французскихъ винъ, очутился Леонардъ въ лѣсу, по .то-
варищески0 одѣтый, заросшій щетиною, что-бъ подобно
контрабандисту, или травимому звѣрю, перебѣжать туда, гдѣ
самое невѣроятное, самое невозможное, считается самымъ
вѣроятнымъ, самымъ возможнымъ, гдѣ начинается страна
ужасовъ, голода, слезъ, рабгтва, нищеты, крови, сказочныхъ
грабительскихъ обогащеній и необъятнаго произвола.
Надвигался разсвѣтъ. Блѣднѣла, таяла ночь. Силуэты
деревьевъ, уже не сливаясь во мглѣ, чудились призраками
невъдомыхъ исполинскихъ чудовищъ. А поляна, что видѣлъ
передъ собой изъ своей засады Леонардъ, вся клубилась си-
зо-молочнымъ туманомъ. Нѣтъ, и не будетъ ему конца-края...
Погайчукъ совѣтовалъ двинуться въ путь уже на са-
момъ исходѣ гаснущей ночи. Леонардъ и безъ его совѣта
зналъ, что для ,,такихъ вещей0 разсвѣтъ самое лучшее вре-
мя, когда крѣпко и сладко спится и человѣку, вообще, и
тюремщику, часовому, дозорному, — въ частности.
Еще немного, порѣдѣетъ туманъ, обозначатся крыши,
Леонардъ возьметъ на нихъ „направленіе0 и тамъ встрѣтитъ
его Максимъ Ковальчукъ.
И вотъ наконецъ онъ покинулъ свое убѣжище. И самъ
себѣ не вѣрилъ, что крадучись какъ преступникъ, тихонько
пробирается въ ту самую страну, гдѣ воспитался, выросъ,
гдѣ все привыкъ видѣть своимъ, роднымъ, ^близкимъ... А
теперь все такое чужое, далекое, враждебное? До чего это
дико, нелѣпо, до чего съ трудомъ поддается сознанію.
112
Леонардъ не былъ никогда религіознымъ, а сейчасъ пе-
рекрестился съ дѣтской цаивной вѣрою. Зажмурившись, какъ
на краю бездны, пошелъ прямо передъ собою. Впослѣдствіи,
вспоминая, онъ ловилъ себя, что перейти роковую черту да-
лось ему не безъ усилій, — физическихъ и волевыхъ. Онъ
заставилъ себя идти, заставилъ ноги свои повиноваться голо-
вѣ, мозгу.
На Западномъ фронтѣ ему, какъ владѣвшему нѣмец-
кимъ языкомъ, приходилось работать въ германскомъ тылу.
Но тѣ ощущенія, переживанія, — совсѣмъ другія. Тамъ при
неудачѣ самымъ худшимъ изъ всего грозившаго могъ быть
разстрѣлъ. Здѣсь же наоборотъ, — пожалуй, разстрѣлъ са-
мое легчайшее, наилучшее. Сначала вшивые смрадные кло-
повники, истязанія въ липкихъ отъ крови подвалахъ чрезвы-
чайки, и развѣ потомъ уже, какъ финалъ — благодѣтельная
избавктлльница — разрывная пуля въ затылокъ.
Минуту назадъ онъ былъ свободнымъ человѣкомъ. Его
ноги въ мокрыхъ отъ густой росы сапогахъ, — минуту на-
задъ попирали свободную землю. И частицу этой свободы че-
ловѣческой несъ онъ въ себѣ самомъ, въ складкахъ своего
кителя, влажнаго подъ сырымъ прохладнымъ дыханіемъ ноч-
ного лѣса, — вольнаго лѣса вольной земли.
А сейчасъ... Но вдругъ мысль отвлеклась въ иномъ,
совсѣмъ иномъ направленіи. Ясно, холодно и такъ напряжен
но забѣгала память по сокровеннымъ закоулкамъ и дѣтства
и юности, какъ это бываетъ у гибнущихъ, тонущихъ, у всѣхъ,
на кого уже замахнулся своей зазубренной косой скелетъ
смерти
Случилось то, чего никакъ не ожидали ни Максимъ По-
гайчукъ, ни вѣрившій его опытности Леонардъ. Неохраняе-
мый участокъ границы, оказался охраняемымъ. Быть можетъ
этр случай, какъ исключеніе изъ общаго правила, быть мо-
жетъ пронюхали, что именно здѣсь тайно переходятъ грани-
цу бѣлогвардейцы и „враги“ совѣтской власти. Дѣло не въ
причинахъ, а въ послѣдствіяхъ. А послѣдствія были таковыт
передъ собою въ сотнѣ шаговъ Леонардъ увидѣлъ двухъ
красноармейцевъ съ винтовками. Они шли прямо на него.
Готовый ко всякимъ сюрпризамъ, взявшій себя въ ру-
ки, еще когда, зажмурившись, „приказалъ** ногамъ идти впе-
редъ, онъ не растерялся. Онъ только соображалъ, какъ ему
поступить, какой выходъ? Мгновенно броситься въ лѣсъ? По
открытому надо пробѣжать съ четверть версты и если нач-
нутъ стрѣлять, а начнутъ безъ сомнѣнія, изъ двухъ винто-
вокъ застрѣлить, или подстрѣлить человѣка на такомъ раз-
стояніи — легче легкаго. Самому атаковать, подпустивъ бли-
же, упавъ на землю, постараться свалить обоихъ? Тоже шан-
сы не равные, — противъ двухъ винтовокъ одинъ револь-
веръ. Остается одно, смѣло пойти навстрѣчу, по возможно-
сти усыпить подозрѣніе и дѣйствовать, какъ подскажетъ ихъ
1!Э
собственное поведеніе. Въ случаѣ обыска, ничего компроме-
тирующаго не найдутъ, ни въ чемоданчикѣ, ни на самомъ
Леонардѣ. Но, во всякомъ случаѣ, доводить до обыска весь-
ма и весьма нежелательно. г
Я оттуда уже: * яЧГ
— Стойі Тебѣ говорятъ, стой! — и цѣлятся.
— Стою, товарищи, стою! — откликнулся онъ. — Опу-
стите ваши дурацкія винтовки, да скорѣй сюда ко мнѣі
Смѣлый повелительный окликъ повліялъ. Штыки измѣ-
нили свое угрожающее положеніе, и оба красноармейца по-
дошли къ спокойно ожидавшему ихъ Леонарду. Онъ успѣлъ
оцѣнить обоихъ. Одинъ въ рваной гимнастеркѣ и въ шта-
нахъ, висѣвшихъ клочьями, — типичнѣйшій деревенскій миХ*.
рютка и губошлепъ, другой же — великолѣпный экземпляръ
городского хулигана. Въ прыщахъ, нахальный, одѣтый въ
офицерскій френчъ и въ матерчатомъ шлемѣ-спринцовкѣ съ
громадной красной звѣздой.
Молча уставилось дитя деревни на Леонарда глазами —
щелками на скуластомъ веснусчатомъ лицѣ. Дитя города вы-
зывающе съ недовѣріемъ спросило:
— Вы кто же, собственно говоря, такой будете?
— А это вы сейчасъ увидите изъ моихъ документовъ.—
И не спѣша показать документы, дѣлая видъ, что сбоку,
презрительно, чуть чуть смотритъ на вооруженнаго хулигана
въ „спринцовкѣ *, въ дѣйствительности на немъ одномъ со-
. средоточивалъ Леонардъ все свое вниманіе. — Я конечно,
не обязанъ давать вамъ отчета, куда, почему и зачѣмъ, но
ужъ очень, товарищъ, видъ у васъ' интеллигентный.
Прыщавый хотя и ухмыльнулся, обнаживъ мокрые, зе- *
леные гнилые зубы, но былъ насторожѣ, ничуть подкуп-
ленный и не размягшій.
— Я, товарищъ, командированъ совѣтской фршазской
дипломатическсй миссіей въ Кіевъ по очень ваннымъ по-
литическимъ дѣламъ. Но такъ какъ мы знали что за мнсю
будутъ слѣдить польскія власти и, чего добраго, спровоци-
руютъ покушеніе, то. какъ видите, я избралъ другой, менѣе
дипломатическій путь, — улыбнулся Леонардъ.
— Вижу, вижу! — загадочно повторялъ хулиганъ, и въ
дымкѣ разсвѣта вздулись прыщи на его зеленомъ лицѣ, —
вижу, что очки больно мастеръ втирать! А скажите, почему,
товарищъ, выбрали этотъ самый раіонъ, гдѣ значитъ слабѣе
охраняется совѣтскими войсками кордоннгя линія?
— Развѣ? — удивился Леонардъ. — Понятія объ этомъ
не имѣлъ! Я знаю, что я воспользовался райономъ, почти не-
охраняемымъ польскими войсками и.. слава Богу, — чуть
было не сорвалось у Леонарда, но спохватившись, что ком-
мунисты поминаютъ имя Господне только развѣ въ кощунст-
венной брани, вывернулся, — и, благодаря счастливому слу-
чаю, прошелъ никѣмъ не замѣченный^
114
— Та-а а-къ, — сплюнулъ дитя города компактнымъ
плевкомъ, — а въ чемоданѣ что?
— Въ чемоданѣ? Бѣлье и тѣ секретныя бумаги, «ото<-
рыя до Кіева я не въ правѣ никому показывать.
— Ладно, тамъ разберемся! Митюха, бери чемоданъ! —
скомандовалъ прыщавый деревенскому губошлепу.
Ледяная струйка скользнула по спинѣ Леонарда. Онъ
убѣдился, что игра его, пожалуй, проиграна. Типъ въ „сприн-
цовкѣ" не повѣрилъ ни одному его слову, настолько не по-
вѣрилъ, что не пожелалъ даже взглянуть на документы, вы-
данные человѣку въ кожаной фуражкѣ варшавской совѣт-
ской дипломатической миссіей.
Дѣло дрянь! И еще горшая дрянь попасть въ лалы къ
пограничнымъ чекистамъ.
Далеко ли это славное учрежденіе и донесется ли туда
звукъ выстрѣла? Если же близко, — дѣйствовать холоднымъ
оружіемъ. И Леонардъ подсчитывалъ силы. Михрютка не
въ счетъ. Главноее—прыщавый, сухой и цѣпкій и съ длинны-
ми рычагами. Такі на кулакахъ отчаянно дерутся, пока не
дошло до ножей.
— Я буду очень радъ, товарищи, если зы меня скорѣй
доставите по начальству. Тамъ все въ одинъ моментъ выяс-
нится, но сказать вамъ правду, я цѣле^знькую ночь не спалъ,
измученъ и, если это далеко...
— Ишь, какой деликатный, подумаешь?.. Недалеко, и
двухъ верстъ не будетъ ... Митюха, тебѣ сказано, бери чемо-
данъ... Хотя, между прочимъ, погоди, отставить! Самъ снача-
ла взгляну, что тамъ такое есть? Давайте ключъ!
— Чемодзнъ открытъ.
Прыщавый, охвгче-пъ.й жадностью. предвкушая валюту,
брилліанты, золото, опустившись на колѣн і, одной рукой
держа винтовку» раскрылъ ч^одань, брссивь губошлепу —
Митюха ; смотри за нимъ» цѣлься пр мо въ лобъ!
Но не успѣлъ еще Митюха прицѣлиться въ лобъ, какъ
Леонардъ нанесъ прыщавому снизу въ лицо такой страшный
ударъ тяжелымъ браунингомъ, что тотъ несуразно подпрыг-
нувъ весь, упалъ навзничь съ разбитой окровавленной пере-
носицей...
---Г» ІМ
3. Т И X I Й У ж л с ъ.
Около двухъ съ половиной лѣтъ назадъ Ханна жила въ
Петербургѣ тѣмъ, что продавала уцѣлѣвшія отъ большевиц-
кихъ налетовъ вещи, тѣмъ, что писала портреты совѣтскихъ
чиновниковъ и комиссврозъ. сплачиваемые мукою, мясомъ,
сахаромъ, хлѣбомъ и крупой.
Два съ половиной года назадъ ее таскали по чрезвычай-
камъ, оскорбляя, выматывая душу глупыми допросами. По
115
ночамъ бросалъ ее въ дрожь гудокъ автомобильной сирены.
Чудилось, что опять пріѣхали за ней. Новый арестъ, новыя
униженія, новыя пытки...
Теперь она уже не просыпается въ холодномъ ознобѣ,
сколько бы ни носились мимо, какъ одержимые, совѣтскіе
автомобили. Теперь уже не надо увѣковѣчивать преступныя
физіономіи и дамскія рыла за хлѣбъ крупу и консервы. Те-
перь она живетъ въ ..Асторіи*1, гдѣ живутъ „знатные иност-
ранцы*1 и гдѣ кое-какъ наведенъ почти прежній, до-военный
лоскъ. Кухня почти такая же тонкая, обильная, какъ и при
царскомъ режимѣ.
Неприкосновенность личности, насколько она можетъ
быть таковою въ Совдепіи, комфортъ, всего черезъ край —
эго именно и угнетало Ханну. И, право, два съ половиной
года назадъ, жившая въ нетопленной квартирѣ, коченѣющи-
ми пальцами писавшая гсрилло подобныхъ матросовъ, теряв-
шая вѣсъ и кровь отъ н-доѣданія, вѣчно дрожавшая, что ее
схватятъ и повезутъ на Гороховую, — тогда она была счаст-
ливѣе, чѣмъ теперь Она знала, что терпитъ ее, эту Голгофу,
наравнѣ со всѣми, кто подобно ей чутокъ, образованъ, куль-
туренъ, имѣетъ Бога въ душѣ и гордость, что-бъ не согнуть
спины и колѣнъ передъ краснымъ хамомъ. Подобно ей, го-
лодали, коченѣли отъ холода, арестовывались, оскорблялись,
въ одномъ Петербургѣ десятки тысячъ дамъ и дѣвушекъ
общества, офицеровъ, учителей, чиновниковъ, профессоровъ,
художниковъ, священниковъ, писателей.
А теперь, теперь они всѣ голодаютъ еще больше, еще
больше дрожатъ за себя, за своихъ близкихъ и еще больше
гноятъ ихъ въ тюрьмахъ, пытаютъ, разстрѣливаютъ. Они —
правило, а она же, связанная съ ними воспитаніемъ, убѣж-
деніемъ. породою, всѣмъ, рѣшительно всѣмъ, она — исклю-
ченіе! И сознаніе этой своей исключительности угнетало Хан-
ну. мучило совѣсть, не давала покоя.
Но развѣ имѣла она свою волю, свои желанія? Развѣ не
загипнотизировалъ ее Кнобельсдорфъ тяжелымъ металличе-
скимъ блескомъ своихъ глазъ, не подчинилъ себѣ прекрас-
ное тѣло ея изощренными ласками? По одному его слову
пріѣхала онз вмѣстѣ съ нимъ сюда, сознавая всю преступ-
ность новой его авантюры и глубоко терзаясь этимъ созна-
ніемъ.
Власти и самъ диктаторъ Петербурга Зиновьевъ-Апфель
баумъ отнеслись къ ней съ поч’гительнымъ’вниманіемъ, какъ
къ подругѣ Кнобельсдорфа, прибывшаго съ миссіей исключи-
тельной важности. Ей отвели одинъ изъ лучшихъ номеровъ
въ обновленной „Асторіи** со спальнею? салономъ, будуаромъ,
туалетной комнатой. Ей предоставили дежурившій весь день
у подъѣзда великокняжескій „лимузинъ**. Но чѣмъ больше
баловали, тѣмъ острѣй чувствовала она себя такой-же пре-
ступницею, какъ и тѣ, которые отвели ей роскошный номеръ
Ѵб
и дали въ распоряженіе краденый „лимузинъ". Это угнетало
ее, видѣвшую на улицахъ дамъ и мужчинъ своего общества;
въ рубищахъ и лохмотьяхъ, съ протянутой рукою высохшихъ,
падавшихъ отъ истощенія. Она видѣла, какъ перегоняли крас-
ноармейцы покорныя стада, потерявшія человѣческій обликъ^
изъ одной тюрьмы въ другую. Она видѣла, какъ надъ этимъ
вымирающимъ, гибнущимъ, еще такъ недавно великолѣпнымъ*
царственнымъ городомъ торжествуютъ хамъ и еврей, еврей и
хамъ. И не только надъ нимъ, — надъ всей Россіей отъ Збру-
ча до Владивостока.
Ханна предпочла бы ничего не видѣть, не слышать, за-
быться, уснуть, погрузиться въ небытіе, чтобы не было этихъ
кошмарныхъ впечатлѣній, этихъ укоровъ совѣсти, этого през-
рѣнія къ самой себѣ.
Неужели скарабей, этотъ мистическій жукъ, эта поблѣд-
нѣвшая за четыре тысячи лѣтъ бирюза, обманулъ ее и нико-
гда не дастъ ни душевнаго покоя, ни счастья? . . .
Кстати, бритый, жирный, съ актерско-бабьимъ лицомъ
Зиновьевъ-Лпфельбаумъ, этотъ оберъ-палачъ Сѣверной ком-
муны, заинтересовался скарабеемъ. Заинтересовался изъ сно-
бизма. Этому еврейчику, плебею и бывшему репортеру, такъ
страшно хотѣлось быть снобомъ. Онъ слышалъ, что скара-
беи переходятъ изъ поколѣнія въ поколѣніе въ королевскихъ
домахъ и въ знатныхъ титулованныхъ семьяхъ.
И Апфельбаумъ долго не выпускалъ изъ своихъ жир-
ныхъ, пухлыхъ и липкихъ палььевъ точеную бѣлую нѣжную
ручку Ханны съ твердыми розовыми ногтями.
— Ну, такъ давайте же по-американскиі Идетъ? Я у
васъ покупаю эту вещь!
— Эта вещь не продается. — молвила Ханна, освобождая
свою руку.
— Что значитъ не продается? Что значитъ? — нахально
вызывающе тряхнулъ онъ своей курчавой голоеой. — Все
продается! Весь вопросъ въ цѣнѣ. Но что же вы хотите за
эту вещь?
— Ничего! Я же вамъ сказала!
— Э, бросьте! Такъ я и повѣрилъ! Ну, хотите, дѣлаемъ
такъ: у меня есть ларецъ съ брилліантами, сколько ваша оча-
ровательная ручка захватитъ, все будетъ ваше, а скарабей
будетъ мой? Подумайте, горсть брилліантовъ! И какихъ... Ну,
такъ что же, есть такое дѣло?.. О чемъ вы думаете? — до-
пытывался атаманъ шайки, пять лѣтъ грабящей Петербургъ
и все еще не успѣвшей разграбить.
Ханна ему ничего не отвѣтила. Не сказать же прямо въ
эту бритую бабью, потасканною физіономію: — ,,я думала о
томъ, сколько проклятій, крови и слезъ на этихъ брилліан-
тахъ, которые вы можете расшвыривать горстями*.
И сказала бы! Кого бояться, что ей терять? Сказала бы
навѣрное» если бы не Кнобельсдорфъ. Какую сцену закатилъ
11>
бы онъ ей и за то, что обидѣла важнаго совѣтскаго санов-
ника, и зачѣмъ упустила такую выгодную сдѣлку.
Лпфельбаумъ „коллекціонировалъ* голубые чистѣйшей
воды брилліанты, исключительно Трансваальскаго происхож-
денія. Послѣ англо-бурской войны, уничтожившей знамени-
тыя копи, трансваальскіе брилліанты не добываются больше
И вотъ съ одной стороны, — газетный репортеръ Лп-
фельбаумъ подобно азіатскимъ монархамъ, набивающій лар-
цы голубыми брилліантами, а съ другой — великій русскій
художникъ, европейская знаменитость, какъ пещерный схим-
никъ медленно тающій отъ лишеній и голода.
Въ академіи Ханна была его ученицею. Онъ остался въ
ея памяти высокимъ, изящно-величественнымъ старикомъ съ
львиной сѣдой гривою. Его квартира, его студія, — это былъ
музей, гдѣ каждый предметъ, каждая вещица — шедевръі
Его картины были премированы на всемірныхъ выставкахъ.
И въ жизни, и въ творчествѣ — это былъ земной полубогъ.
Профессоръ ютился въ „уплотненной* квартирѣ. Его
загнали къ самой кухнѣ, въ комнату для прислуги, а въ па-
радныхъ покояхъ размѣстились чекистъ, семья рабочаго, мат-
росъ и дѣвица съ Невскаго, служившая въ какс мъ то комис-
саріатѣ, но не оставившая своего главнаго ремесла.
На звонокъ Ханны высыпала орава жильцовъ. Видъ на-
рядной красивой дамы озлобилъ всѣхъ.
— Профессоръ здѣсь живетъ?
— Теперь профессорей нѣтуі — раздался чей то голосъ,
а другой, болѣе благожелательный, пояснилъ:
— Н, этотъ долгогривый? Тамъ въ концѣ калидораі
Въ концѣ „калидора* Ханна постучала въ дверь. Что-то
завозилось, захрипѣло, закашляло, претворилась дверь. Хаи-
иу обдалъ тяжелый запахъ непровѣтренной комнаты. Какая
то гниль, что то прокисшее, копоть печурки и неопрятная
старость.
Господи, неужели это онъ? Хотѣлось искусать себѣ въ
кровь губы, хотѣлось разрыдаться. Согбенный, какъ мумія,
высохшій старецъ, заросшій волосами и бородою, какъ до-
историческій человѣкъ. Дырявый плэдъ, вмѣсто пиджака.
Темно-сѣрыя отъ грязи, бѣлыя когда-то кальсоны. Вмѣсто
кровати — звѣриное логово.
— Профессоръ, это я — Ханна Вечера!
— Господи! Откуда? — и дрожащими, грязными рука-
ми, съ коричневой кожей, присохшей къ костямъ, онъ ло-
вилъ ея руки, всхлипывая.
— Видите, до чего довели... Самъ себѣ противенъ,
мерзокъ!..
Она сѣла рядомъ, Гладила его голову, плечи.
— Голубушка, закройте дверь!.. Они отравляютъ мнѣ
жизнь, подсматриваютъ, издѣваются, бьютъ... Да, да бьютъі
318
— горестнымъ шепотомъ добавилъ онъ. — Этотъ ужасный
морякъ и эта... особа... когда напьются...
Дверь закрыта, но профессоръ все еще испуганно ко-
сился на нее. •
— Будемъ тихо говорить... Совсѣмъ тихо... Покровите-
ли искусствъ! Меценаты! Ложь, обманъ! Все у нихъ ложь,
обманъ... Они выдумали какое то пролетарское искусство^
чтобы прикрыть убожество, безграмотность и бездарность
своихъ лакеевъ, лакеевъ въ живописи, въ скульптурѣ, музы-
кѣ, поэзіи... Искусство, какъ солнце вѣчно и какъ солнце —
для всѣхъ! Веласкезъ и Рембрандтъ мои боги, боги для
всѣхъ, кто не идіотъ и не кретинъ...
Слѣпну... Дымъ печурки ѣсть глаза... Дымомъ дышу, весь
прокоптился. Все дымъ... А прошлое, развѣ не дымъ? Слава,
почести, красивая жнзнь, двѣ съ половиною тысячи написан-
ныхъ мною картинъ — гдѣ это все? Гдѣ? Скажите! — лог
вилъ онъ у нея руки. — Меценаты! — встрепенулся онъ. —
Ложь! Владимиръ Маковскій, гордость Россіи, минувшей зи-
мой въ нетопленной квартирѣ замерзъ... А Беклемишевъ, рек-
торъ, академикъ — съ голоду умеръ. Такъ высохъ, — въ
гробу лежалъ маленькій, маленькій... А помните, богатырь
былъ! Кладбище!... А Новоскольцевъ? Одинокаго, больного,
вши заѣли... Помните Ваничку Мясоѣдова! Разстрѣляли въ
Полтавѣ... И сколько такихъ яркихъ... талантливыхъ... Теперь
моя очередь. Стыдно мнѣ, стыдно и больно передъ вами, ко-
торая. . — и профессоръ заплакалъ, не кончивъ фразы.
Ханна сама надрывалась, сама плакала.
Отойдя немного, онъ продолжалъ:
— Въ началѣ, еще передъ вашимъ отъѣздомъ, потребо-
валъ меня къ себѣ этотъ, какъ его. . ну здѣшній диктаторъ.
— Зиновьевъ?
— Да, да, Зиновьевъ! Жидъ! Наглый, разъѣвшійся. И го-
воритъ мнѣ: „Профессоръ, я васъ знаю. Мы будемъ заказы-
вать вамъ картины, пропагандирующія совѣтскую власть и
для агитиціи будемъ посылать ихъ на заграничныя выставки*...
Ханна, слышите? Ханна, чтобы я, я своей кистью, своимъ име-
немъ, вводилъ въ обманъ европейскихъ почитателей своихъ?
Чтобы я этихъ грязныхъ воровъ, захватчиковъ прославлялъ?
На другой день мнѣ вселили въ квартиру всю эту... «— онъ
покосился на дверь, — всю эту рвань. Сказалъ же Зиновьевъ:
„Хорошо, будетъ помнить!“ Умолялъ выпустить меня загра-
ницу — гдѣ тамъ. И вотъ, какъ видите, издыхаю въ этой во-
нючей берлогѣ. Оставалось еще около двадцати картинъ....
Иностранцы, шведы подсылали агента, хотѣли купить. Нѣтъ
все реквизировали эти бандиты. Говорятъ — „не ваша собст-
венность. — государственная “. Пока еще ноги носили, въ „Эр-
митажъ* ходилъ, глазами и душой отдохнуть. Все самое луч-
шее, самое цѣнное, разворовано и въ Америку.продано... А
потомъ взялись за церковныя цѣнности, за императорскіе
1М?1
гроб... гробницы, — профессоръ схватился за грудь,—сердце. I
совсѣмъ дрянь! Выжимки, а не сердце...-Господи, пошли мнѣ I
смерть, это блаженство! — и профессоръ вмѣстѣ съ зарос- г
шимъ лицомъ своимъ воздѣлъ къ закопченому потолку вы-
сохшія, въ коричневыхъ пятнахъ, руки.
— Богъ съ віми! Будетъ лучше, дорогой профессоръ! |
Я сдѣлаю все, что могу!
Онъ посмотрѣлъ на нее такимъ безнадежнымъ взгля-1
домъ, что у нея сжалось въ комочекъ сердце.
— Что вы? Стоитъ ли гальванизировать трупъ? На дол- Ь
го-ли? А знаете чего бы мнѣ хотѣлось передъ смертью? По-|
ѣсть! Хорошенько, до сыта, какъ ѣдятъ дикари, дорвавшись т
наконецъ до мяса! Въ восьмидесятыхъ годахъ, путешествуя |
по Африкѣ съ великими князьями Сергѣемъ и Павломъ Але-1
ксандровичами, я охотился съ ними на слоновъ. И на нашихъ
глазахъ готтентоты вгрызались въ распоротое брюхо убитаго
слсна и тамъ, внутри, перепачканные жиромъ и саломъ, до
обалдѣнія, до столбняка, обжирались всей этой желудочной І
гадостью .. Такъ вотъ, понимаете, Ханна, я, знаменитый ху-1
дожникъ. получавшій на всемірныхъ выставкахъ десятки боль-
шихъ золотыхъ медалей, украденныхъ у меня товарищами,
добавлю въ повычкахъ, — понимаете! — схватилъ онъ ее за
руки съ полубезумнымъ, жуткимъ блескомъ въ глазахъ, — я;
хотѣлъ бы превратиться передъ смертью въ одного изъ этихъ
готтентотовъ... Я больше трехъ лѣтъ самъ не знаю, чѣмъ и!
какъ питаюсь. Подъ утро, когда всѣ они наполняютъ квар-1
тиру подлымъ плебейскимъ храпомъ своимъ, я тайкомъ про-
бираюсь на кухню и въ помойныхъ ведрахъ ищу твердыхъ,
окаменѣвшихъ хлѣбныхъ корокъ, ищу картофельной шелухи...
Вотъ до чего я дошелъ!. .
4. НЕПРИКАЯННАЯ ДУША.
Ханна уѣхала, обѣщавъ вернуться черезъ полчаса. Въ
«Асторіи** ей сдѣлали большой, аккуратно перевязанный па-
кетъ. заключавшій въ себѣ нарѣзанную ломтями мягкую, нѣж-
но-розовую телятину, ростбифъ, куриныя котлеты, ветчину, I
масло и бѣлый и черный хлѣбъ.
Профессоръ сначала какъ-то оцѣпенѣлъ, не вѣря гла- і
замъ, не вѣря обонянію и только неимовѣрнымъ напряжені-1
емъ воли, заставилъ себя ѣсть медленно и понемногу.
— Нельзя сразу... нельзя... а то очень вредно, очень, —
подбадривалъ онъ самъ себя.
Ханна пообѣщала пріѣхать на другой день съ бѣльемъ I
и костюмомъ, добавивъ:
— Можетъ быть завтра удастся мнѣ устроить васъ гдѣ- I
нибудь въ другомъ мѣстѣ.
Не успѣла она вернуться, вся еще во власти видѣннаго, Д
пережитаго, вошелъ Кнобельсдорфъ, занимавшій сосѣдній но>
Т20
।
меръ, еще болѣе обширный и комфортабельный, чѣмъ у
Ханны.
— Гдѣ ты была? — спросилъ онъ, самоувѣренный, одѣ-
тый съ иголочки, только что выбритый, причесанный и вы-
мытый душистыми эссенціями у отельнаго парикмахера.
— Гдѣ я была? — и волнуясь, то блѣднѣя, то вспыхи-
вая, разсказала ему Ханна свои впечатлѣнія.
Онъ слушалъ внимательно, спокойно слушалъ, ни разу
не перебивъ, не задавъ ни одного вопроса.
— Ты чувствуешь весь этотъ кошмаръ? Чувствуешь,
Эрикъ? Сердце твое не изъ мягкихъ, но ты же уменъ, обра-
зованъ, культуренъ, культуренъ внѣшне хотя быі Ты пони-
маешь весь ужасъ? Великій художникъ, почти геній, благо-
родный, изящный, съ тонкой душой, доведенный до скотска-
го состоянія! Если бы ты видѣлъ? Они же, они, которые
остались двуногими скотами, — они по горло сыты и пьяны,
они считаютъ свои драгоцѣнные камни, уже не каратами, а
фунтами! Онъ и они? Гдѣ же справедливость, Эрикъ?
— Ты наивный ребенокъ, Ханна! Ось революціи требу-
ешь справедливости? Революція была, есть и будетъ канни-
бальской игрушкой дикарей, лакомящихся мясомъ зажарен-
ныхъ ими ученыхъ изслѣдователей и миссіонеровъ. Это въ
порядкѣ вещей! Такъ должно быть! Вотъ если бы я узналъ,
что профессоръ твой пишетъ картины въ своей царственной
студіи, а Зиновьевъ строчитъ въ газетахъ о пожарахъ и со-
бачьихъ выставкахъ, я изумился бы! А такъ..., — развелъ онъ
руками съ легкой гримасой, — на то и волна революціи, что-
бы всплывало всякое... всякая труха, дрянь и гниль.
— Говоришь такъ, а самъ, самъ съ этой дрянью, тру-
хой и гнилью идешь рука-объ-руку!..
— Приходится, ничего не подѣлаешь! Этого требуютъ
наши интересы. Когда съ ихъ помощью мы надѣнемъ на
обезумѣвшую Францію смирительную рубашку, мы загово-
римъ на иномъ языкѣ со всѣмъ этимъ сбродомъ... И тогда
твой профессоръ возьмется снова за кисть, а разъѣзжающее
въ автомобиляхъ грязное хамье вернется въ первобытное
состояніе. Подъ свистъ бича оно будетъ чистить выгребныя
ямы.
— Не будетъ ли поздно, Эрикъ?
—- Для кого, для профессора или для насъ?
—- О профессорѣ я уже и не говорю! Для васъ, Эрикъ,
для васъ, выбравшихъ себѣ такихъ «союзниковъ*?
— Эхъ, что вы понимаете, вы, женщины, въ политикѣ!
— махнулъ рукой Кнобельсдорфъ. — Ты лучше скажи мнѣ,
отчего не отдала Зиновьеву египетскаго жука своего за брил-
ліанты? Вѣдь онъ предлагалъ тебѣ цѣлое состояніе? Надо
было скорѣе ловить моментъ... Во-первыхъ, этому выскочкѣ,
ужасно хочется украсить свой еврейскій палецъ скарабеемъ,
тѣмъ самымъ, который носили фараоны, выгнавшіе его со-
ІМ
племенниковъ изъ Египта, а теперь носятъ монархи, знатнѣй-
шіе лорды, принцы. Эго во первыхъ, а во вторыхъ, онъ хо-
тѣлъ щегольнуть передъ нами своей азіатской щедростью. Я
на твоемъ мѣстѣ, Ханна, разстался бы съ этой почтенной,
древней, но безполезной реликвіей.
— Я — не тыі Я не смотрю на все и на вся съ точки
зрѣнія пользы. Давай, Эрикъ, условимся разъ навсегда: ска-
рабей, ты знаешь, отлично, — м^е больное мѣсто... ни за
какіе брилліанты, а зиновьевскіе тѣмъ болѣеі—краденные, сня-
тые съ убитыхъ, замученныхъ — я не разстанусь со своимъ
скарабеемъ. Я твоя раба, вещь, я по одному твоему слову
покинула Варшаву, бросила заказы, любимое дѣло и пріѣхала
въ этотъ городъ, городъ мертвыхъ честныхъ людей и жи-
выхъ негодяевъ, преступниковъ, — чего больше? По крайней
мѣрѣ, оставь въ покоѣ моего жукаі Совѣтую, иначе ты встрѣ-
тиш ь неожиданное сопротивленіе! — и богатое красками,
темное лицо Ханны съ черной мушкою было полно вызо-
ва и рѣшимости.
Кнобельсдорфъ, уже подбиравш'йся къ заманчивой гор-
сти зиновьевскихъ брилліантовъ, увидѣлъ, что настаивать
безполезно. Не отдастъ по доброй волѣ, можно будетъ взять
силой, выманить хитростью, усыпить и снять съ пальца —-
мало ли какъ?
И круто измѣнивъ тему, онъ спросилъ:
— Что ты дѣлаешь вечеромъ?
— Не знаю... Дома буду... Противно выходить, выѣз-
жать-.. И противно и тяжело.
— Какъ знаешь! А я вечеромъ у Зиновьева. Разъ въ
мѣсяцъ у него происходятъ, какъ бы тебѣ сказать, не то вак-
ханалія, не то оргіи. Фонъ для этихъ забавъ — царственный!
Зиновьевъ живетъ во дворцѣ великаго князя Николая Михай-
ловича. Говорятъ, онъ давно приглядѣлъ себѣ этотъ изуми-
тельный дворецъ и, чтобы завладѣть имъ, разстрѣлялъ Нико-
лая Михайловича. Сомнѣваюсь, будутъ ли на высотѣ ,,испол-
нители". Хотя я слышалъ, среди дамъ тамъ бываютъ клас-
сныя женщины. Много бывшихъ дамъ свѣта и полусвѣта. Но
если раньше многія ваши аристократки желали походить на
кокотокъ и содержанокъ, то теперь, когда общественныя пе-
регородки пали, отчего же графинямъ и княгинямъ не прово-
дить весело время въ компаніи профессіональныхъ жрицъ
любви? Говорятъ, этотъ жирный клопъ Зиновьевъ подверга-
етъ ихъ предварительной „экспертизѣ". Но я признаться,
плохо вѣрю въ его бердиневскую эстетику... Такъ или иначе,
онъ раздѣваетъ ихъ до нага, и какъ Неронъ, смотритъ въ
замѣняющій монокль изумрудъ...
— Какая гадость! — съ отвращеніемъ вырвалось у Ханны.
— Что гадость? — поднялъ онъ брови.
— Все! И эти дамы, потерявшія стыдъ и совѣсть и, ко-
122
иечно, прошедшіе сквозь кокаинъ и чека, и этотъ бер ди нев-
скій Неронъ со своимъ изумрудомъ, безъ сомнѣнія, тоже
краденнымъ, и эти оргіи во дворцѣ, куда онъ влѣзъ торже-
ствующей свиньею ...
— Ты не въ духѣ сегодня?
* — Будешь не въ духѣ! Послѣ моего визита къ профес-
сору — букетъ всѣхъ этихъ прелестей! Впрочемъ, развѣ ты
поймешь, посочувствуешь? Ты человѣкъ изъ желѣза!
— Обтянутый замшею, прибавь!
Вечеромъ во фракѣ, въ бѣлыхъ перчаткахъ, цилиндрѣ и
въ черномъ пальто, съ перелиной. являвшій собою фигуру, отъ
которой давнымъ давно отвыкъ Петербургъ, уѣхалъ Кнобель-
сдорфъ въ зиновьевскій дворецъ.
Ханна осталась одна. Пробовала читать — сливались
буквы, и книга валилась изъ рукъ. Пытати .ь рисовать въ аль-
бомъ — карандашъ былъ какъ чужой въ тонкихъ, гибкихъ,
опытныхъ пальцахъ. Овладѣло хорошо знакомое отупѣніе.
Мысль цѣпенѣетъ. Какая-то слѣпая сила гнететъ и душу и тѣ-
ло. Лѣнь думать, лѣнь носить себя, передвигать свое тѣло.
Подошла къ открытому окну Пахнуло свѣжестью бѣлой
ночи. Въ тоскующей серебристой, полной обмана, дымкѣ ея
Петербургъ чудился тѣмъ, какимъ былъ раньше, величествен-
нымъ, державнымъ. И развѣ не такъ, какъ прежде, гордо
поднимается къ небесамъ гранитно-мрамсрный Исаакій сво-
ими куполами, колоннадами, изваяніями бронзовыхъ ангеловъ,
крестами, колокольнями?
Бѣлая ночь лжетъ, какъ измѣнившая женщина. Храмъ
закрытъ для молитвы и открытъ для митингующей съ крас-
ными тряпками черни.
Хотѣлось плакать лслгс, не спѣша, мучая и утѣшая себя
слезами. Больно, такъ больно, даже окно закрыла. . . Отойти,
не смотрѣть.. . Отойти вглубь этой гостинничной роскоши.
Тускло сіяли картины въ богатыхъ рамахъ. Мягкая мебель,
бронзовыя бездѣлушки, часы на каминѣ подъ стекляннымъ
колпакомъ. Вспомнился умирающій въ своемь закопченномъ
и затхломъ звѣрномъ логовѣ профессоръ. Завтра увезетъ
она его оттуда.
Ханна приняла чуть чуть.теплую ванну, не принесшую ни
бодрости, ни освѣженія, и легла въ постель. Какая безотрад-
ная, постылая ночь! Качъ противно рѣжуше воютъ сирены
мчащихся автомобилей, словно чьм то блуждающія, неприка-
янныя души.. . Л развѣ она. лежащая съ открытыми глазами,
— не одна изъ этихъ неприкаянныхъ душъ?
Бклный Леонардъ, хорошій, славный. Какъ обошлась она
съ нимъ? О, если-бы могла перенестись на коврѣ самолетѣ
въ Варшаву, очутиться вновь среди своихъ эскизовъ, и чтобы
1^”
пришелъ онъ, покорный, мягкій, любящій. Съ нимъ такъ хо-
рошо, такъ довѣрчиво и спокойно, какъ ребенку съ большой
умной, преданной собакой.
И если у окна Ханна плакала тихо безвучно, скорѣй ще-
мящимъ седцемъ, чѣмъ слезами, то теперь это — слезы бу-
ри, протеста, гнѣанаго отчаянія .. .
5. ПРОЛЕТАРСКІЯ ВАКХАНАЛІИ.
Не было сна, а было какое то среднее между явью и
дремою забытье. И чувствуешь, и видишь, и слышишь, но
нѣтъ, однвко, полнаго бодрствованія, нѣтъ ясныхъ, четкихъ
воспріятій. На мгновеніе все это погасаетъ, меркнетъ и вдругъ,
какой то легкій по всему существу толчекъ, и открыты глаза,
врывается дѣйствительность.
Послѣдній „толчекъ* былъ уже утромъ, когда солнце
тѣшилссь красноватымъ золотомъ своихъ лучей на потуск-
нѣвшихъ куполахъ Исаанія.
Ханна, вздрогнувъ и открывъ глаза, увидѣла на порогѣ
спальни Эрика. Онъ стоялъ, помахивая тростью, въ цилиндрѣ,
съѣхавшемъ на затьлокъ, съ дымящейся сигарой въ зубахъ
и въ пальто съ пелериной. Измятъ фракъ, вчера только за-
ново отъутюженный, залитъ виномъ пластронъ сорочки. Ес-
ли-бъ Ханна писала картины въ духѣ городского жанра, ка-
кой это былъ бы великолѣпный натурщикъ для изображенія
кутилы послѣ бурно, или, по крайней мѣрѣ весело прове-
денной НОЧИІ
Кнобельсдорфъ не спѣша, съ улыбкой, наполовину еще
принадлежащей всему тому, что осталось въ великокняже-
скомъ дворцѣ, вставилъ въ глазъ монокль.
— Я не разбудилъ тебя, Ханна?
— А тебѣ не все ли равно? — отвѣтила вопросомъ на
вопросъ блѣдная Ханнз. Рѣзче проступала мушка и больше
казались глаза, обведенные синевою. Черные волосы оттѣня-
ли нѣжно-атласную бѣлизну прекрасныхъ рукъ, закинутыхъ
за голову.
— Если и нарушилъ твой сонъ, ты не пожалѣешь... Ахъ,
это прямо колоссально! Ты будешь здорово смѣяться!
Ни словомъ, ни взглядомъ, ничѣмъ не проявила Ханна,
интереса къ обѣщанію Эрика, но если бъ даже никого не бы-
ло, Эрикъ все равно не молчалъ бы. Послѣ безсонной ночи,
пьяной, да еще взвинтившей нервы, хотѣлось болтать и бол-
тать, не заботясь о томъ, слушаютъ тебя, или нѣтъ.
Кнобельсдорфъ подсѣлъ къ Ханнѣ на край постели, снялъ
цилиндръ, сплюснулъ его ударомъ ладони, швырнулъ на кре-
сло, а самъ, играя тростью, началъ:
— Понимаешь, до чего они всѣ обезьяны! Какъ они чи-
сто по обезьяньи во всемъ копируютъ на свой ладъ француз-
скую революцію. Вычитали изъ книжекъ, что когда терроръ
началъ стихать, Парижъ, Парижъ временъ Директоріи, охва-
ченъ былъ жаждою веселья, чувственныхъ удовольствій. Но
во главѣ Директоріи стоялъ виконтъ Баррасъ, получившій
воспитаніе при Версальскомъ дворѣ. Поэтому у Барасса это
выходило иначе, нежели у Зиновьева, получившаго воспитаніе
сначала въ жидовской начальной школѣ, а Затѣмъ въ про-
плеванныхъ эмигрантскихъ кнейпахъ. Однимъ словомъ, пріѣз-
жаю. Почти всѣ въ сборѣ. Но я забѣгаю впередъ... У двор-
цоваго подъѣзда высаживаетъ меня внушительный швейцаръ
въ придворной, только безъ императорскихъ орловъ, ливреѣ.
И всѣ лакеи тоже въ придворныхъ вицмундирахъ, съ аксель-
бантами, въ короткихъ панталонахъ до колѣнъ, въ красныхъ
чулкахъ — это уже завоеваніе революціи, — и въ туфляхъ съ
пряжками. У одного, впрочемъ, о, ужасъі — лѣтнія желтыя
туфли на шнуркахъ .. Но это еще ничего... Вся эта челядь,
бритая, благообразная, сохранившая прежнее дворцовое, чи-
сто лакейское величіе, казалась господами — и еще какими!—и
рядомъ съ вульгарной сволочью, которой она служила въ
этихъ аппартаментахъ... Ты слушаешь, Ханна?
— Слушаю..,
— Ну, такъ вотъ... Богъ мой, что за публика! Боже, ка-
кой сбродъ! Комиссары въ кожаныхъ курткахъ, въ офицер-
скихъ сапогахъ, въ офицерскихъ бриджахъ. Брилліантовыя
кольца на всѣхъ десяти пальцахъ, массивные золотые часы.
У нѣкоторыхъ, вообрази, часы съ брилліантовыми орлами,
жалованные когда то царями своимъ придворнымъ.. Тяжелые
золотые портсигары... Я, какъ тебѣ извѣстно, человѣкъ безъ
предразсудковъ, я зналъ, въ какомъ нахожусь обществѣ, но
у меня все время было ощущеніе, что я попалъ въ разбой-
ничій притонъ. Я не могъ отдѣлаться отъ мысли,—я, чуждый
всякой сентиментальности, Эрикъ фонъ Кнобельсдорфъ,—что
и тѣ въ кожаныхъ курткахъ, забрызганныхъ кровью такихъ
людей, какъ твой профессоръ, и эти въ бриджахъ и сапогахъ
съ часами и портсигарами — трофеями палачей,— всѣ они съ
каторжными и плебейскими физіономіями—совѣтская аристо-
кратія, знать! Но была и совѣтская буржуазія—нэпманы. Эти
— въ смокингахъ, визиткахъ, упитанные, коротенькіе, бритые,
надушенные до головокруженія! Бѣдные, имъ такъ хотѣлось
заглушить свой запахъ вчерашнихъ мелкихъ биржевыхъ зай-
цевъ, клубныхъ шулеровъ и сводниковъ. Кромѣ двухъ
этихъ аристократій — финансовой и правящей,—амфитріонъ
пригласилъ для декораціи нѣсколькихъ перешедшихъ къ боль-
шевикамъ профессоровъ. Общипанные и голодные, получаю-
щіе съ барскаго стола скудные крохи, эти ученые преглупо
себя чувствовали во дворцѣ въ компаніи съ одной стороны
спекулянтовъ, съ другой — убійцъ и воровъ. Профессора по-
нимали, что на нихъ смотрятъ плафоны Ватто и Буше, смот-
рят ь деревянные флорентійскіе плафоны, а со стѣнъ улы-
125
баются напудренныя маркизы Фрагонара. Спекулянты же и
убійцы этого не понимали, стараясь показать» что они у себя
дома и чуть ли не выросли въ этихъ гостинныхъ...
— Лхъ, дорогая моя. надо было видѣть, какъ придвор-
ные лакеи обносили всю эту шушеру чаемъ, конфектамн,
шампанскимъ, сигарами... Да, о такихъ гаваннскихъ сигарахъ
въ Берлинѣ уже давно забыли! Д это мужичье хватало по
двѣ, по три, совало въ карманъ, а если закуривало, то съ
другого конца, отплевываясь и откашливаясь. Ликеръ они
пьютъ сразу, какъ водку, а чудесный англійскій портеръ при*
губливаютъ, какъ жеманная кокетка сладкій мараскинъ. Шо-
коладныя конфекты они разгрызали, какъ редиску или мор-
ковь. Надо было видѣть эти чвакающія челюсти! Бѣдные
Фрагонары и Буше! Бѣдные флорентійскіе плафоны! Удивля-
юсь, какъ это они не обрушились! Но ты спросишь о да-
махъ? - повернулся онъ къ Ханнѣ, смотрѣвшей передъ собой
въ прежней позѣ съ заложенными за голову руками. — Пер-
вое впечатлѣніе, что я попалъ въ очень фешенебельный пуб-
личный домъ — такъ всѣ были откровенно декольтированы.
Это — сходство съ публичнымъ домомъ. Я разница — такіе
туалеты, такіе потрясающіе брилліанты можно встрѣтить раз-
вѣ только въ самомъ буржуазномъ обществѣ Парижа, Вѣны,
Берлина. Ханна, вѣришь, на одной изъ фаворитокъ Зиновь-
ева, балетной артисткѣ Спесивцевой, были жемчуга, дважды
обернутые вокругъ шеи и — до колѣнъ! Эту изумительную
нитку носили Императрица Нлександра Ѳеодоровна... Ну съ,
выборъ на всѣ вкусы! Женщины всѣхъ мастей, какъ говори-
ли наши «гусары смерти"... Блондинки, рыжія, шатенки. И
русская тяжелая красота, и средне умѣренный типъ... И ху-
дыя, вытянутыя, подмазанныя, какая то декаденщина. Эти ихъ
глаза, — глаза кокаинистокъ, морфинистокъ, словомъ — всѣ
наркотики, всѣ излишества, все то больное, гнилое, взвинчен-
ное, что не могло быть инымъ въ этой больной, гнилой вѣчно
пьяной атмосферѣ большевизма... Но, чертъ возьми, я сов-
сѣмъ не хочу философствовать! Я менѣе всего моралистъ!
Я только хочу тебѣ нарисовать картину... Да, какой-то ус-
лужливый еврейчикъ, одинъ изъ многочисленныхъ секрета-
рей Зиновьева, увидѣвъ, какъ почтителенъ со мною его вы-
сочайшій патронъ, прикомандировался въ адъютанты и на-
чалъ водить, показывать, объяснять... Кстати, чтобъ не за-
быть: среди этихъ женщинъ, оголенныхъ такъ, что это уже
перестаетъ дѣйствовать на мужчину со вкусомъ, а ихъ, жен-
щинъ, было пятьдесятъ съ чѣмъ то, ни одной, ну такъ, ни
одной еврейки! Я спросилъ моего „адъютанта" маленькаго съ
громаднымъ носомъ: „Что, развѣ ваши еврейскія дамы такъ
добродѣтельны?" И слушай, Ханна, что онъ мнѣ отвѣтилъ:
„Можетъ быть онѣ и совсѣмъ таки не очень ужъ добродѣ-
тельны, а только мы сами оберегаемъ ихъ"... Понимаешь,
Ханна? Развращать христіанокъ, унижать ихъ, топтать въ
126
нихъ еъ грязь человѣка и женщину, это не только можно,
это поощряютъ. Но что же касается своихъ женщинъ, жен-
щинъ правящей касты, — выводъ ясенъ и не требуетъ ком-
ментаріевъ,
Кнобельсдорфъ сдѣлалъ паузу, высѣкъ огня изъ миніа-
тюрной золотой машинки и раскурилъ погасшую сигару до-
вольный, что Ханна проявила, наконецъ, интересъ къ его
описанію зиновьевской оргіи во дворцѣ.
Словно озябшая, вздрогнула вся, тихо воскликнувъ:
— Какой ужасъі Какой ужасъ!...
— Онъ мнѣ показалъ сосѣднія, и то и другое исполин-
ское — столовую и залъ. Въ столовой сервированъ богатѣй-
шій ужинъ, а залъ былъ весь устланъ пушистыми коврами,
шкурами бѣлыхъ и бурыхъ медвѣдей, диванными подушками
— сплошное гигантское ложе любви! Еврейчикъ мнѣ пояс-
нилъ: „Ровно въ одиннадцать всѣ садятся за столъ ужинать.
Ровно въ часъ пробьетъ гонгъ. Это сигналъ. Мужчины оста-
ются допивать вино, женщины исчезаютъ раздѣваться. Но-
вый ударъ гонга возвѣщаетъ: готовоі Мужчины устремляют-
ся въ запъ, гдѣ кромѣшная тьма. Начинается вакханалія, по-
просту свальный грѣхъ... Новые звуки гонга. Мужчины вы-
катываются вонъ, дамы одѣваются съ помощью горничныхъ.
И черезъ какихъ нибудь полчаса, извольте угадать, кто съ
кѣмъ грѣшилъ”?
— Ну, а ты... угадалъ? — небрежно какъ-то уронила
Ханна безъ тѣни ревности, даже безъ малѣйшаго уязвленна-
го самолюбія.
— Я? — усмѣхнулся онъ, — представь себѣ —- да! Я
ее отмѣтилъ, мою случайную партнершу невидимку. Основа
тельно укусилъ во^лѣ уха, такъ основательно, что потомъ
узналъ ее по красному клейму на шеѣ... Находчиво, неправ-
да ли? Сложена отлично, красива, вдова какого-то разстрѣ-
ляннаго гвардейца но тѣломъ ей далеко до тебя.
— БлагодарюІ
— Не за чтоі Я сказалъ сущую правду. Такихъ, какъ у
тебя фигуръ,.. — и Кнобельсдорфъ, наклонившись къ Ханнѣ,
сдернувъ одѣяло, обнажилъ ее всю, всю, до розовыхъ мин-
далинъ ногтей на бѣлыхъ точеныхъ, съ крутымъ подъемомъ
ногахъ.
Вырвавъ у него одѣяло, закрываяЛ>, она вскочила на
колѣни.
— Ступай вонъ! Слышишь? Не смѣй пр- касаться ко мнѣ!
— Хорошо, хорошо, не буду!... А только вотъ что... Зи-
новьевъ вчера опять напомнилъ мнѣ относительно скарабея...
— Баронъ Кнобельсдорфъ, если вы сейчасъ же не уй-
дете, — медленно отчеканила Ханна, — я подниму такой
трезвонъ, сбѣжится вся прислуга.
— Зачѣмъ? Не надо! Я ухожу. Звѣрски хочется спать...
А относительно скарабея совѣтую подумать. Спокойной ночи.
127
вѣрнѣе спокойнаго утра! — и сдѣлавъ ручкой, взявъ съ кре-
сла цилиндръ, онъ удалился.
Ханной овладѣло бурное желаніе пѣть, плакатъ, смѣять-
ся. кружиться по комнатѣ. Впервые, впервые за обѣ связи съ
Эрикомъ и ту, давнишнюю, десять лѣтъ назадъ и тепереш-
нюю, почувствовала она себя въ это утро свободной отъ чув-
ственнаго рабства, въ которомъ держалъ ее этотъ человѣкъ.
Исцѣленіе было мгновенное Самъ же Кнобельсдорфъ ее вы-
лечилъ. самъ.. Теперь одна мысль, одно желаніе, одна меч-
та — вырваться, вырваться скорѣй изъ Совдепіи.
Вырваться? Но выпуститъ ли онъ ее? Что-жъ, будетъ
борьба! Теперь для этой борьбы она ощущала въ себѣ силы,
силы, которыхъ не было* раньше, которыхъ не было даже
вчера.
Послѣ холодной нэчи — холодный душъ и никогда еще
Ханна не ощущала себя такой помолодѣвшей, такой свѣжей.
Она поѣхала вь городъ, накупила мужского бѣлья, по-
добрала костюмъ, и скорѣй на Васильевскій островъ. Подня-
лась на четвертый этажъ съ большимъ, увязаннымъ въ жел-
тый картонъ пакетомъ.
Растерзанная дѣвица въ капотѣ, съ папироской въ зу-
бахъ, открывъ дверь и непріязненно оглядѣвъ Ханну съ го*
С ловы до ногъ, выпалила не безъ удовольствія:
— А, къ прсфесоришкѣ? Кланяется съ того свѣта! Ве-
черомъ еще околѣлъ!
Ханна, какъ держала, такъ и выпустила пакетъ...
б. ЛЕОНАРДЪ ВЪ ПЕТЕРБУРГЪ.
... Ударъ этакъ ловко пришелся! Бацъ и уже лежитъ,
раскинувъ руки. Главнаго изъ строя вывелъ и весьма основа’
тельно даже! Оставался деревенскій губошлепъ. Забылъ онъ
дурень про свою винтовку и съ открытымъ ртомъ, какъ ко-
зелъ на новыя ворота, устазился на меня. Конечно, могъ бы
и его проучить, какъ и перваго, но пожалѣлъ! Въ самомъ
дѣлѣ, то мерзавецъ сознательный, одна изъ тѣхъ гадинъ ко-
торыхъ необходимо уничтожать, а Митюха? Что такое Митю-
ха? Сѣрая скотинка, жалкое» темное быдло, которое пулеме-
томъ загоняютъ комиссары въ вашу красную армію. Да, да
въ вашу» не смотрите такъ’ Изъ пѣсни слова не выкинешь!
Ну-съ, пожалѣлъ я Митюху. „Давай сюда твою флинту*! По-
винуется покорно, какъ телёнокъ. А теперь, другъ мой лю-
безный. бери эту недобитую падаль за ноги и тащи въ лѣсъ.
И знаете, что мнѣ этотъ самый Митюха въ отвѣтъ? Чертовски
показательно для царящихъ въ красной арміи настроеній. Ба-
ринъ, — говоритъ,—-слышите - баринъ? Хорошо бы этого стер-
веца прикончить! Ужъ больно всѣмъ онъ намъ, кто подъ
нимъ ходитъ, кипяченнаго сала за шкуру залилъ. А я ему въ
, отвѣтъ: Голубчикъ, это твое частное дѣло. За деревьями ма-
128
ло что не видать, а пока за ноги и волоки. Мнѣ каждая ми-
нута дорогаі
— А чго со мной будетъ, баринъ?
— Ничего худого! Не торгуйсяі Дѣлай, что говорятъ!
Поволокъ онъ своего товарища, я за нимъ съ двумя
винтовками. Повозился онъ съ минуту въ чащѣ и, вернув-
шись ко мнѣ, докладываетъ:
— Самъ подохъ, стервецъі Вы ему всю физику разворо-
тили. Гдѣ твой носъ, и гдѣ твой лобъ, и гдѣ твои зубы—ни-
чего! Каша! По глазамъ вижу, по голосу слышу —вретъ! Глупъ,
а хитеръ! Какъ пить дать — придушилъ. Повторяю, это его
частное дѣло!
— А теперь, Митюха, сначала вотъ бумажка тебѣ, дол-
ларъ называется. Поноси недѣльку въ сапогѣ, а тамъ подъ
.шумокъ размѣняешь каксму нибупь жиду милліоновъ за семь-
сотъ... Меньше не бери. Теперь же ты на меня, братъ, не
сердись, я тебя прикручу къ этому дереву. Только ты рань-
ше времени голосу не подавай. Когда смѣна?
— Да такъ часика черезъ два, не раньше.
— Вотъ и потерпи. А спросятъ, скажи такъ молъ и
такъ... Выскочили изъ лѣсу какіе то бѣлогвардейскіе псы, то-
варища твсего отпр вили въ штабъ „Карлы Марлы", а тебя,
глумленія ради, привязали къ дереву. Сами же назадъ въ
лѣсъ, къ полякамъ. Вотъ и все. Понялъ?
— Такъ точно, понялъ.
Тутъ я снялъ ремень съ винтовки прыщаваго, веревоч-
ку съ Ми юхинсй флинты* поставилъ парня спиной къ дере-
ву. тонкому въ четверть обхзата, и сзади скрут лъ Митюхѣ
руки. Самъ за чемоданъ и скорѣе ходу! Что вы скажете на
сію авантюру?
— Скажу, что сна вполнѣ въ духѣ нашего дикаго без-
умнаго времени. Здѣсь все перемѣшалось начиная отъ Пу-
гачевщины. продолжая Майнъ-ридовщиной и кончая пинкер-
тоновщиной... А въ концѣ концовъ все хорошо, что хорошо
кончается. Я не спрашиваю о вашихъ дальнѣйшихъ приклю-
ченіяхъ, такъ какъ вижу васъ у себя, и, слава Богу,—въ доб-
ромъ здоровьѣ. Кстати, когда вы направлялись ко мнѣ, за
вами никто не слѣдилъ?
— Никто! Глазъ у меня наметавшійся. Сразу бы замѣ-
тилъ.
Собесѣдованіе это происходило на Сергіевской въ го-
стиной барской квартиры между нашимъ старымъ знакомымъ
Леонардомъ и военнымъ лѣтъ сорока пяти съ гвардейской
выправкой, холенымъ красивымъ лицомъ и рыжеватыми усами.
Бывшій гвардейскій кавалеристъ и бывшій полковникъ
Леонидъ Леонидовичъ Лашкаревъ служилъ въ красной арміи,
оставаясь въ душѣ монархистомъ, помѣщикомъ и „буржуемъ*.
Почему этотъ монархистъ не уѣхалъ заблаговременно въ ка-
кую-нибудь изъ бѣлыхъ армій, почему опоганилъ свой френчъ
129
красной звѣздой, которую почиталъ для себя за великое уни-
женіе? Когда была сильная тяга офицеровъ къ Деникину и
Колчаку, онъ сидѣль въ тюрьмѣ, а когда ёго выпустили, ему
сказали:
— Выбирайте одно изъ двухъ: или служить у насъ, —
вы способный офицеръ и прекрасный казалеристъ, намъ нуж-
ны такіе, — или мы васъ разстрѣляемъ. Но еще имѣйте въ
виду? что вы мужъ своей жены и отецъ двоихъ дѣтей. Чуть
что, мы сумѣемъ отыграться на этихъ трехъ головахъ, ко-
торыя вамъ дороги. Думайте и выбирайте!
Лашкаревъ не долго выбиралъ и думалъ. Онъ спасъ свою
собственную жизнь, спадъ семью, а его квартира осталась не-
прикосновенной. И, какъ до войны, сіялъ навощенный пар-
кетъ/ чинно разставлена была внушительная мягкая мебель,, а
со стѣнъ глядѣли изъ рамъ потемнѣвшіе портреты санов-
ныхъ и вельможныхъ предковъ. Все, какъ до войны, только
изъ оконъ видна уже другая Сергіевская, заглохшая, пустынная,
поросшая бурьяномъ и травою. Изрѣдка пронесется комис-
сарскій „хамовозъ2, оставитъ позади себя чадную, вонючую
струю какой-то „смѣси* и опять — никого, ни души. Мерт-
вая санная одурь, какъ лѣтомъ въдеревнь.
Леснэрдъ былъ .--втиіЛТь съ тГашкаревымъ еще когда
Лашкаревъ носилъ гвардейскіе погоны, а вмѣсто красной пя-
тиконечной звѣзды — бѣлый эмалевый пажескій крестикъ.
Поэтому и еще въ силу кое-какихъ другихъ обстоятельстя^>
и явился Леонардъ къ Лаизкареву на слѣдуюп^Н5еП^-хв5е?о
прибытія въ столицу Сѣверной коммуны.
Леонардъ уже не походилъ на того субъекта въ кителѣ
и въ кожаной „товарищеской- фуражкѣ, который такъ лов-
ко отдѣлался отъ двухъ красноармейцевъ. Если онъ и не
былъ тѣмъ, щеголеватымъ Леонардомъ, какимъ былъ въ Вар-
шавѣ, то, во всякомъ случаѣ, былъ одѣтъ въ довольно таки
приличный для обнищавшаго Петербурга сѣрый лѣтній ко-
стюмъ.
Онъ отпускалъ бородку, носилъ подстриженные амери-
канскіе усы, и этотъ гримъ дѣлалъ его лицо почти неузнава-
емымъ. если добавить круглыя, большія, въ черепаховой
оправѣ очки, мѣнявшія форму и выраженіе глазъ, то изящ-
ный, свѣтскій, оставшійся на берегахъ Вислы бритый, бало-
вавшійся моноклемъ Раймондъ Леонардъ ничуть не походилъ
на солиднаго господина въ сѣромъ пиджакѣ, бесѣдовавшаго
въ барсксй гостиной съ глазу на глазъ съ Лашкаревымъ.
— За вашимъ телефономъ слѣдятъ?
— Конечно, — ульбнулся бывшій гвардеецъ, мягко по
отношенію къ гостю, презрительно по отношенію къ тѣмъ,
кто „слѣдитъ*.
— Жаль, я хотѣлъ позвонить кой-куда. Ну, ничего, по-
звоню изъ другого мѣста. Сейчасъ бѣгу, но хотѣлъ бы на
130
м^чуту вернуться къ началу нашего разгспора. Такъ что вы
о боеспособности красной арміи не высокаго мнѣнія? ,.г-
— И даже очень! Для внутренняго употребленія рна го-
дится. Сжигать повстанческія села и разстрѣливать взятыхъ
въ плѣнъ бѣлогвардейцевъ, — отчего же? Но чго касается
внѣшняго употребленія при первомъ „шокѣ" съ малотмаль-
ски обученной европейской арміей, пѣхота•>ррбѣ>нитъ:такъ же
стремительно, такъ же панически, к^къ бѣжала аъ двадца-
томъ году отъ поляковъ.
— Пѣхота, говорите вы? А конница?.,.
— Что-жъ, конница? — улыбнулся полъ рыжеватыми
усами Лашкаревъ.—У насъ много лошадей. На никъ,_$осажен
въ большомъ количествѣ.рабочіе, хулиганы, казаки, дикіе,
совсѣмъ еще вымершіе- степняки.*. Но это еще не кон
Этотъ ѣздящій верхомъ Сбродъ и въ подметки, на г
бывшей императорской кавалеріи. 6ь два ~ три го
надлежащихъ офицерскихъ кадровъ'конницу не соз
полеонъ, Наполеонъ не могъ создать ее др$т
Овѣтъ его конницы погибъ ъъ Россіи. Великѣ
Что-жъ говорить о нгш.'хъ красныхъ бонапа
енькой буквы. Ьсе ?тр, я увѣренъ, отлично и
скомъ генеральномъ штабѣ, Напсслъ^ок
двухъ словахъ; Весною Троцкій рвалъ и
_^туплен[я. Жаждалъ броситься на Поль
военные. сп^ІАіаяисты въ одинъ голост
авантюра кончится катастрофой не для
ши, а для совѣтской власти. Подчеркну/
сіи, нѣтъ, а именно для совѣтской власти,
жадному тщеславному еврею хочется править,
устраивать парады вслскамъ, то воинственный
въ
на-
Но
эта
ія Поль-
?для Рос-
какъ этому
огащаться и
пылъ его сра-
зу остылъ.
— Такъ, такъ, — вдумчиво, словно про себя повторялъ
Леонардъ и, вскинувъ на Лашкарева взглядъ сквозь круглые
черепаховыя очки, спросилъ: — слѣдовательно даже съ те-
хнической помощью нѣмцевъ Совѣтская армія не посмѣетъ
броситься на своихъ сосѣдей? Расчитывать на успѣхъ ни-
какъ не можетъ?
— И думать нечего! — махнулъ рукой Лашкаревъ. —Кто
> :е повелъ бы армію? Кто? Девяносто процентовъ стараго
офицерства, служа’.',иго подъ револьверомъ, ненавидятъ и
презираетъ всю эту свочопь. Офицеры же изъ красныхъ кур-
сантовъ — невѣжественная рвань! Солдатня не питаетъ къ
нимъ никакого довѣріе Чего же вы хотите еще?
— Благодарю нас^ь, больше ничего й не хочу. Это какъ
разъ иімен^'тбг чта імнѣ-надо. ; . і
— Погодите минуточку! — и, перегнувшись изъ окна, Ла-
шкзревъ произвелъ развѣдку, — Иаите съ Богомъі Иногда
маячатъ подозрительные типы, а сейчасъ никого. .оче
Леонардъ шелъ по Литейному проспекту, такому же пу-
стынному, какъ Серг’евская. Почти, ибо улица хотя вся была
въ ямахъ и колдобоинахъ, но все же попадались пѣшеходы
съ печатью голода и нищеты на всемъ обликѣ. Въ сиротли-
вомъ одиночествѣ медленной рысцею кое-какъ прогромыхалъ
облупившійся, грязный вагонъ трамвая. Такой же грязный об-
лупившійся видъ имѣли дома съ заколоченными магазинами,
кондитерскими, аптеками.
У Леонарда сжималось сердце отъ сравненія нынѣшняго
большевицкаго Петербурга, зачумленнаго» разграбленнаго, ги-
бнущаго, съ прежнимъ такимъ величавымъ, богатымъ, на-
ряднымъ и шумнымъ.
На Невскомъ онъ зашелъ въ кафе и позвонилъ въ „Исто-
рію* изъ деревянной, обитой войлокомъ внутри, кабинки. Онъ
уже успѣлъ узнать отъ ,своихъ людей* что Ханна Вечера и
Кнобельсдорфъ живутъ въ „Исторіи*. И еще узналъ, что Кно-
бельсдорфъ уѣхалъ въ Москву, срочно вызванный самодерж-
цемъ Совдепіи Лейбою Троцкимъ-Бронштейномъ.
Леонарда соединили съ номеромъ 308, занимаемымъ
Ханною.
— Ялло! — услышалъ онъ знакомый голосъ. Охватило
волненіе. Задрожала въ пальцахъ трубка.
— Ханна, это вы?
— Кто спрашиваетъ? Хотя... молчите... Узнала... Но, Бо-
же мой. какими судьбами? И послѣ этого не вѣрь чудесамъ!
51 такъ виновата передъ вамиі Вы не простите меня?
— Прощу, потому что люблю. Да и прощать нечего.
На васъ нѣтъ никакой вины.
— Хуже всего быть безъ вины виноватойі... Но какъ
это все... какъ это- в<~е... Голева идетъ кругомъ., хочу васъ
видѣть... Скорѣй скорѣй... Вы далеко отъ меня?
— Въ двадцати минутахъ буржуазнаго способа передви-
женія.
— Приходите сейчасъ же! Никого не спрашивая... вто-
рой этажъ. Номеръ комнаты знаете .. Стучите!,..
— М это не будетъ ..
— Нисколько! Здѣсь много иностранцевъ. И вообще, мы
на привиллегированномъ положеніи. Вы какъ одѣты?
— По европейски.
— Тѣмъ лучше! Ждуі Смотрите же, черезъ двадцать
минутъ!...
7. РДСКОЛДОВАНННЯ ЦДРЕВНН
Какъ всЬ люди искусства, — актеры художники, музы-
канты,—Ханна вѣрила въ сны и ьъ примѣты. И развѣ нелиш-
нее доказательство — какъ съ неба свалившійся вдругъ Лео-
нардъ. Въ самомъ дѣлѣ, Ханна думала минувшей н?чыо о
немъ. Онъ пригрезился ей въ моментъ прозрачнаго, между
дремой явью, забытья и вотъ онъ здѣсь, въ Петербургѣ,
юна слышала его голосъ, и сейчасъ услышитъ и увидитъ его
' I- I ИЧР - - ѵ к — . _ . - .
самого. Если-бъ онъ только зналъ — сейчасъ узнаетъ — какъ
онъ ей нуженъ, какъ его не доставало ей и вчера и сегод-
ня... А вотъ и онъі Стучитъ... Сама открыла дверь, бросив-
шись къ ней съ бьющимся сердцемъ. Впустила его въ ма-
ленькую переднюю, какихъ-нибудь четверть секунды колеба-
лась. Американскіе усы и круглые очки смутили.
— Странный... смѣшной, — пробормотала въ смущеніи.
Они вдвоемъ. Онъ снялъ декоративныя ненужныя очки,
чтобы лучше видѣть Ханну и покрылъ поцѣлуями ея руки.
Она не только не отнимала ихъ, а всѣмъ гибкимъ, прекрас-
нымъ тѣломъ, какъ то подалась къ нему, счастливая, улыба-
ющаяся... Улыбались чувственныя губы съ нѣжными усиками,
улыбались темные, южные глаза, улыбались наивныя ямочки,
улыбалась дразнящая мушка.
— Ну садитесь же, садитесь, милый, смѣшной, получу-
жой въ этомъ вашемъ новомъ гримѣ... Итакъ, вы простили
меня?
— Я уже сказалъ... Не спрашивайте! Я боготворю
васъ... — молвилъ онъ съ горячимъ, полнымъ страсти над-
рывомъ.
— Вѣрю. . . И тогда вѣрила... Но тогда передъ вами
была бѣдная, безвольная рабыня, а сейчасъ'свободная жен-
щина, духовно свободная! — прибавила Ханна, -- физически—
я въ западнѣ! Но съ вами я не одинока... Мы вмѣстѣ, правда?
— Что касается меня — на всю жизнь!
— Вотъ какой вы! Я не стою васъ!
— Давайте перемѣнимъ тему.
— Давайте говорить на чистоту, идетъ?
— Я умоляю объ этомъ!
— Хорошо, я не хочу, что-бъ осталось между нами не-
договоренное даже вотъ на столько, — отмѣтила она лѣвой
рукой на кончикѣ мизинца правой. — Я не буду щадить се-
бя Наоборотъ, буду хлестать себя скорпіонами и бичами...
Да! И чѣмъ больше, тѣмъ лучше!
— Но вѣдь и мнѣ будетъ больно?
— Пусть, пусть! Одно изъ двухъ, или это васъ.изле'
читъ, или еще сильнѣй привяжетъ ко мнѣ. Пожалуй, послѣд-
нее. Вы влюбленные темпераментные мужчины, вы таковы:
покаянные грѣхи женщины васъ чаще привлекаютъ, чѣмъ от-
талкиваютъ и острѣй возбуждаютъ желаніе.. . Вѣрно? Такъ?
Онъ отвѣтилъ загорѣвшимся взглядомъ. Онъ хотѣлъ
упасть передъ ней на колѣни, схватить въ свои объятія это
гибкое тѣло богини и въ награду себѣ за неудовлетворенныя
двухлѣтнія муки, цѣловать, цѣловать безъ конца.
Она все прочла, все поняла.
— Успѣете... успѣете... Наше же, все наше!... Успѣ-
емъ ..—обѣщала она, млѣющая сама съ невыносимымъ зно-
емъ горѣвшихъ въ тѣни рѣсницъ, зрачковъ. — А пока слу-
шайте! Вотъ мы говорили по телефону о чудесахъ. . . Боль
133
ше десяти лѣтъ человѣкъ этотъ держалъ меня въ плѣну. И
вдругъ, ничего этого нѣтъі Ни плѣна, ни цѣпей, ничегоі Вы
спросите — откуда? Сама не знаю! Какъ-то стихійно подош-
ло. Правда, был ь внѣшн’й толчекъ.. .
И она разсказала ему и свою безсонную бѣлую ндчь и,
какъ утромъ явился къ ней Кнобельсдорфъ въ помятомъ фра-
кѣ, самъ помятый и грубый, не чуткій, самодовольно смакуя,
описалъ ей зичовьезскую сргію въ великокняжескомъ дворцѣ.
— Вы понимаете? Духовно, морально, этотъ человѣкъ
всегда былъ гадокъ мнѣ, но въ это самое утро онъ сдѣ-
лался гадокъ физически. Онъ потерялъ надо мною свою власть,
власть самца. Онъ такъ вѣрилъ въ нее, что послѣ всѣхъ мер-
зостей, послѣ того, какъ во мнѣ сердце на части разрывалось
отъ сознанія, до какой глубины паденія дошли русскія жен-
щины, отдававшіяся на медвѣжьихъ шкурахъ этому пьяному
звѣрю, послѣ всего этого онъ хотѣлъ меня взять, какъ всег-
да цинично, безъ уваженія, безъ поэтическихъ нѣжныхъ пре-
людій, какъ берутъ дѣвку...
— Мерзавецъ! — прошепталъ сквозь стиснутые зубы Ле-
онардъ.
— И вотъ тутъ-то спали чары, гутъ разсѣялось навожде-
ніе и я почувствовала себя расколдованной царевной. А онъ,
тупой, при всемъ внѣшнемъ лоскѣ своемъ тупой нѣмецъ, тре-
бовалъ отдать ему скарабей, за который Зиновьевъ обѣщалъ
горсть брилліантовъ. Скарабей? Ни за что! Кстати, возьмите
его, спрячьте!.. Пусть онъ будетъ у васъ. Этотъ человѣкъ на
все способенъ.. Сорвать его, вывихнувъ, даже сломавъ па-
лецъ, подсыпать мнѣ чего нибудь соннаго, украсть. Мало-ли
что... Возьмете?
— Возьму, сдѣлаю, какъ прикажете, но самъ то я весьма
не надежный .сейфъ*. Я балансирую на канатѣ надъ бездной.
Меня могутъ схватить въ любой моментъ.
— А меня? То же самое! Вы думаете, онъ проститъ мнѣ,
нашъ разрывъ и все то, что я бросила ему въ лицо? Про-
ститъ скарабей? Если вы чувствуете себя висящимъ надъ
бездной, то я — вся на горячихъ угляхъ. Завтра-послѣзавтра
онъ вернется изъ Москвы. О, если-бъ можно было убѣжать»
скрыться, но какъ и куда? Шпіоны вездѣ и кругомъ. Здѣсь
каждый десятый человѣкъ — шпіонъ и предатель.
— Я сказалъ бы, — наоборотъ! На каждые десять чело*
вѣкъ, только одинъ, пожалуй, — не шпіонъ и не предатель.
Ханна, дорогая, сейчасъ бѣжать, скрыться — невозможно!
Поймаютъ! Вы, тѣмъ болѣе, такая замѣтная, яркая. Да и я
не могу покинуть Петербургъ тотчасъ же.
— Значитъ... значитъ вы не ради меня?
— Ханна, изъ ста мужчинъ девяносто девять навѣрное
сказали бы именно то, что вамъ, женщинѣ съ головы до ногъ,
такъ хочется услышать. Но я слишкомъ боготворю васъ, что-
бы лгать даже въ своихъ собственныхъ эгоистическихъ инте-
134
расахъ. Я посланъ сюда въ командировку чрезвычайной, не
увлекаясь, можно сказать, европейской важности. И вотъ, Хан-
на, при всемъ моемъ патріотизмѣ, при всей ненависти къ
большевикамъ, я можетъ уклонился бы отъ этой командиров-
ки, не будь я увѣренъ, что вы находитесь въ Петербургѣ.
Если вамъ этого мало.. — и какь то безпомощно виновато
развелъ онъ руками, и этой безпомощной виновностью дыша-
ло его лицо, дышала вся фигура.
— Нѣтъ, Леонардъ, это не мало, это очень много,
очень... Гораздо больше, нежели я стою... Да, да не смотрите
такъ недовѣрчиво. . Но каковъ же планъ дальнѣйшихъ дѣй-
ствій? Приказывайте, да, да, приказывайте и не надо этихъ
изумленныхъ глазъ... Я изъ тѣхъ женщинъ, которыя должны
быть въ подчиненіи у мужчины, въ рабствѣ у него, вѣрнѣе,
въ рабствѣ у своихъ собственныхъ страстей. Вырвалась изъ
одного плѣна, попала въ другой, добровольный, желанный!
Помните, вы какъ-то спрашивали меня, не течетъ-ли въ мо-
ихъ жилахъ восточная кровь? Я вамъ тогда ничего не сказа-
ла... Одна изъ моихъ прабабокъ, дальнихъ-дальнихъ — тур-
чанка, Подъ Вѣной она была захвачена въ плѣнъ польско ав-
стрійскими войсками вмѣстѣ съ гаремомъ знатнаго паши.
Прапрадѣдъ моего отца женился на ней, и вотъ сквозь рядъ
поколѣній откликнулась во мнѣ гаремная турчанка... Но я
вамъ не даю говорить.
— Итакъ давайте рѣшать Ханна, хотя сейчасъ трудно
взять какое-нибудь рѣшеніе. Вернется Кнобельсдорфъ. дер-
жите его на почтительной дистанціи, но не дразниіе, какъ
дразнятъ матадоры краснымъ плащомъ быка. Намъ необхо-
димо выиграть время .. Чтобы не забыть — атлетъ, именую-
щій себя Петерзеномъ — здѣсь?
— Здѣсь. Онъ живетъ въ германской торговой миссіи.
— Какъ его настоящее имя?
— Оберъ-лейтенантъ Веберъ.
— Обезьяна съ нимъ?
~ Да.
— Д помните, Ханна, ваше смущеніе, вашъ обморокъ?
— Не будьте жестокимъ и не вспоминайте того, что
подлежитъ забвенію. Стараго нѣтъ, оно — умерло. Начинает-
ся новая жизнь... ѣе гоі езі тогі, ѵіѵе Іе гоіі Этотъ гоі — выі
— бросила она съ вызовомъ, такимъ вызовомъ, что Лео-
нардъ рѣшилъ наконецъ воспользоваться „королевскими" пра-
вами своими. И. онъ привлекъ ее къ себѣ томную, горячую,
всю въ трепетѣ знойныхъ желаній. Она сама искала полура-
скрытыми губами его губъ, и для обоихъ поцѣлуй былъ му-
чительнымъ блаженствомъ... Первая опомнилась Ханна.
— Дорогой, славный, гдѣ хочешь, только не здѣсьі Кру-
гомъ все такъ напоминаетъ его... И затѣмъ столько глазъ и
ушей... Могутъ постучать... Я увѣрена, уѣзжая, онъ далъ при-
казъ слѣдить за мною. Ошибка, что вызвала васъ къ себѣ.
135 *
Но мнѣ такъ хотѣлось поскорѣй увидѣть. Но говорите же —
гдѣ и когда? •Л’ѴДЛЛ-'^. яа-йтзТ
— Гдѣ и когда?—переспросилъ онъ, сжигаемый нетерпѣ-
ніемъ, — сегодня! Конечно сегодня} Моя временная конспира-
тивная квартира на Большой Дворянской, домъ 10,/квартира
одного романиста/бѣжавшаго на югъ. Предсѣдатель домово-
го комитета — свой человѣкъ,.. Приходите ко мнѣ въ шесть
часовъ вечера >буду .ітъѵ ждать. поскромнѣе..
Парадная лѣстница во дворѣ, третей? этажъ, жэдртира восем-
надцать. Будете?'
— Вы еще.спрашиваете? На крыльяхъ, по воздуху при-,
лечу! —- .вспыхнула Ханна
Поднявшійся уходитъ*: Леонардъ глядѣлъ на нее съ молы
бою и съ чѣмъ-то еще* безконечно трогательнымъ и нѣж-
нымъ.
— Л скарабей?/’— вспомнила —якуда вы его спря-
чете? : еоги'лтэб
— Въ каблукъ! Одинъ офицеръ, нашъ, свой, занимаю-
щійся сапожнымъ ремесломъ, смастерилъ мнѣ въ каблукѣ ыа-<
стоящій маленькій-сейфъ. < . т> . и і • гк:
Медленно снимая съ пальца мистическій перстень свой»
Ханна какъ-то пророчески молвила, задумчиво и тихо:
— Берегите его! Это мое счастье, мое и ваше! Погибнетъ
скарабей погибну и я, вмѣстѣ погибнемъ. Леонардъ* вы вѣ-
рите въ Бога? — сурово и значительно, какъ судья, спроси-
ла она. •• н і о і: ',Г / , <] .-3 ГОС '•ХИРіЗМГі
— Вѣрю! И вѣрю/чтя Онъ нердастъ намъ погибнуть.
Умолкли, охваченные,? Завороженные величіемъ одну. гы.
Ногъ подъ собой Леонардъ не чуялъ. Если-бь он ь сгта-
вался на землѣ, а не парилъ,въ облакахъ»и даже еще= выше,
на седьмомъ небѣ,то какъ опытный развѣдчикъ, несомнѣнно за-
мѣтилъ бы, что за нимъ слѣдятъд Началась . этд сдѣжка на
углу Морской и Невскаго. едуя : : «Н нуъ - ; . г:с /
Плотный, круглолицый человѣкъ-съ внѣшностью перео-
дѣтаго въ штатское городового»: или какой-нибудь мелрчи изъ
охранки, пропустилъ мимо себя Леоцаода и лѣнив.рй,.нрбрежг
ной походкой, глазѣя по сторонамъ» • двинудся аа цимл*
гахъ въ тридцати.
Леонардъ, вспомнивъ, что онъ СЪ утра ничего не ;ѣлъ, а
время давнымъ давно обѣденное, зашелъ въ»томое кафе,
откуда звонилъ къ Ханнѣ. Спекулянты съ ^короткими! и
сами короткіе, на славу работая бульдожьими челюстями, уп-
плетали всякія вкусныя вещи. о7 >н>?зн <гуос/е од а пін
Барышня, или дама съ манерами институтки, молча про-
тянула карточку занявшему свободный дтодадъ господину’ въ
круглыхъ очкахъ. Леонардъ просмотрѣлі.іцѣніц г :
Свиная котлета 25.00&000 руб» X ,-ср
Бефштексъ по гамбургски 30.000.009 • ь : г
Шницель по вѣнски 25 000.000. :пт.г
Телячья отбивная 25 000.000 п
Котлета де воляй съ гарнир. 35.000 000 и
Стаканъ шоколаду 10.000 000 п
Стаканъ кофе 5.000.000 п
Стаканъ чаю 2.500 000 «*
Пирожное 5.000.000 п
Леонардъ потребовалъ свиную котлету и чернаго кофе.
Но ни пить, ни ѣсть не могъ. Счастье отбило всякій аппетитъ.
Онъ поковырялъ котлету, отпилъ глотокъ густого крѣпкаго
кофе и этимъ закончилъ свой обѣдъ Смотрѣлъ передъ со-
бою, не видя буфетной стойки съ закусками, тортами, не ви-
дя бритыхъ съ бульдожьими челюстями короткихъ спекулян-
товъ, не видя круглолицаго типа, украдкою слѣдившаго за
нимъ противными масляными глазами. Леонардъ никого и
ничего не видѣлъ, кромѣ Ханны съ ея сумрачной улыбкой,
обѣщающей нечеловѣческое безумное блаженство.\\ « ,7.,к , \
Мордастый, неуклюже двигая ногами, прошелъ въ те-
лефонную будку и не захлопнувъ за собой дверцу, оставилъ
узенькую щель, чтобы ни на одинъ мигъ не выпускать Лео-
нарда изъ поля зрѣнія. Черезъ минуту онъ уже сидѣлъ на
своемъ мѣстѣ и, заплативъ за выпитый стаканъ какао, выжи-
далъ.
На Невскомъ Леонардъ зашелъ въ цвѣточный магазинъ
и купилъ за двѣсти пятьдесятъ милліоновъ букетъ блѣдно-
желтыхъ розъ. Въ Варшавѣ онъ часто посылалъ и привозилъ
Ханнѣ эти нѣжныя чайныя розы. На Михайловской площади
сѣлъ въ трамвай и черезъ Троицкій мостъ поѣхалъ на Боль-
шую Дворянскую.
Онъ открылъ американскимъ ключемъ дверь квартиры
на третьемъ этажѣ, налилъ въ хрустальную вазу свѣжей во-
ды и погрузилъ въ нее блѣдно-желтыя розы. Онъ встрѣтитъ
Ханну ея цвѣтами Не зная, куда дѣвать себя, какъ убить время,
слонялся изъ комнаты въ комнату по квартирѣ, какимъ-то чу-
домъ уцѣлѣвшей отъ разгрома. Часы показывали безъ чет-
верти шесть. Еще пятнадцать минутъ томительныхъ, безко-
нечныхъ, и она будетъ здѣсь...
Звонокъ. Леонардъ встрепенулся, на мгновеніе замеръ и,
схватившись руксю за сильно бьющееся сердце, бросился въ
переднюю. Открылъ дверь и вмѣсто Ханны увидѣлъ круглое,
съ отвратительной усмѣшкой лицо. И вровень съ этимъ ли-
цомъ — поднятый револьверъ, а сзади нѣсколько вооружен-
ныхъ до зубовъ чекистовъ въ матерчатыхъ шлемахъ-,.сприн-
цовкахъ".
Главный ужасъ Леонарда былъ не въ томъ, что его сей-
часъ арестуютъ, а въ томъ, что съ минуту на минуту должна
прійти Ханна, и вмѣсто его объятій, попадетъ въ лапы круг-
лой хамской рожи и въ лапы чекистовъ. Если-бъ только могъ
онъ. цѣною своей собственной жизни, предупредилъ бы ее.
И такъ могучъ и стихіенъ былъ этотъ порывъ въ немъ, что
137
не замѣчая ощетинившихся револьверовъ, онъ въ первый
мигъ, не владѣя собою, полѣзъ прямо на всю эту ораву,
— Осади назадъ^ — крикнулъ мордастый, и для устра-
шенія своей законной добычи, выстрѣлилъ надъ ея головою.
Пуля, угодившая въ зеркало, вдребезги разбила его, и со зво-
номъ посыпались осколки...
8. М/АЛЕНЬКЛЯ ГЕРОИНЯ.
Мы оставили ротмистра Колибанова подъ револьверами
латыша коменданта и его матросовъ, а Инночку Вогакъ—ис-
чезнувшей.
Леонардъ, бесѣдуя въ „Дсторіи" съ Ханной, разсказалъ
бы ей кое что про отважн/ю эксцентричную дѣвочку, если бъ
оба они, и Леонардъ и Ханна, не были такъ захвачены другъ
другомъ и тѣмъ новымъ, что такъ властно ворвалось въ ихъ
жизнь...
Леонардъ могъ бы разсказать, какъ онъ вмѣстѣ съ Ни-
колаемъ /Александровичемъ Вогакомъ поздней ночью пріѣхалъ
къ нему на Черняковскую улицу. Ихъ встрѣтила полная, кра-
сивая тяжелой русской красотой Марія Иннокентьевна, воспи-
таіеЭіьница дочери Вогака. Радостнымъ визгомъ, пофыркива-
ньемъ, лаемъ, встрѣтила ихъ собака, съ забинтованной головой.
Всѣ четверо и Леонардъ, и Вогакъ, и Марія Иннокенть-
евна, и Рексъ, всѣ были каждый по своему печальны и для
всѣхъ мучительно тянулся остатокъ ночи.
/А потомъ, когда наступило утро, и лугъ ожилъ и поро-
зовѣлъ въ сіяніи восходящаго солнца, Вогакъ и Леонардъ
вмѣстѣ съ Рексомъ, такимъ страннымъ въ головной повязкѣ,
двинулись по влажной росистой травѣ на мѣсто происшест-
вія. Но не успѣли отойти и двухсотъ шаговъ отъ усадьбы,
какъ сзади послышалось:
— Папочка, папочка!
Инна бѣжала во весь духъ, нагоняя ихъ. Рексъ бросился
навстрѣчу своей любимицѣ
Николай /Александровичъ подхватилъ на руки дочь и ка-
кими то особенными, не мужскими, не отцовскими, а жен-
скими, материнскими поцѣлуями покрывалъ щеки, лобъ и
глаза Иннэчки. Леонардъ умилился до глубины души, увидѣвъ
на глазахъ этого мрачнаго, суроваго человѣка слезы. Инночка
же утѣшала отца сь какимъ то покровительственнымъ от-
тѣнкомъ:
— Ну, вотъ пата... Успокойся же, будетъ!.. Будетъ, мой
хорошій, любимый! Стоитъ ли волноваться изъ-за какихъ то
пустякоаъ?
— Пустяковъ? Гадкая дѣвченка, ты мнѣ все сердце пе-
ревернула! Я... я... Да воть спроси Раймонда Раймондовича.
— Ну, конечно же пустяки! — смѣялась и прыгала Ин-
138
ночка, въ этотъ моментъ на лугу, въ сіяніи солнца удивитель-
но походившая на маленькую рѣзвящуюся дріаду.
Л потомъ эта маленькая дріада описала свои злоключе-
нія, размахивая руками, подскакивая, отталкивая не дававшаго
ей покоя Рекса, и все время такъ плѣнительно мѣняясь въ
лицѣ, подвижномъ, экспрессивномъ, въ глазахъ, во всемъ
юномъ существѣ своемъ.
— Ты знаешь, папочка, я умѣю держать слово: я не
купалась! Разъ нѣтъ, такъ нѣтъ! Бѣгали мы съ Рексомъ... Хо-
рошо было такъ на Вислѣ! Только вотъ, если бы не эти про-
клятые комары! Всѣ ноги искусали Уже темнѣетъ, пора до-
мой... Только вижу, подходятъ ко мнѣ дама и два какихъ то
господина. Спрашиваетъ дама:—„Дитя мое, вы не рситесь?"—
„Н чего, говорю, бояться?* —„Какъ чего? Мало ли...Взсъ мо-
гутъ обидѣть". —„Во-первыхъ, я ничего не боюсь, во-вторыхъ,
со мною Рексъ Онъ меня въ обиду не дастъ, а, въ третьихъ,
говорю, здѣсь никого нѣтъ. Въ празани' ъ да, а по буднямъ
никого не бываетъ". —„В вѣдь вѣрно"-сл-; вчаетъ она и смот-
ритъ на двухъ мужчинъ. „Дѣйствительно, ни души кругомъ’.
И вдругъ наклоняется ко мнѣ: .Дитя мое, вы себя скверно
чувствуете?"—>Нисколько, мадамъ. Мнѣ время домой идти,
папа ждетъ къ чаю". Я поклонилась ей, присѣла, и хочу ид-
ти, а она еще ближе: „Да нѣтъ, говоритъ, вы блѣдны, поню-
хайте... это вамъ..." и быстро, быстро какую то бутылочку пря-
мо суетъ мнѣ въ носъ. Больше я ничего не помнила... Хотя
нѣтъ, слышала еще, какъ бросился на ксго то Рексъ, какъ
зарычалъ, а потомъ—ничего.». Я пришла въ себя въ какой то
комнатѣ, на кровати. Слышу голоса, притворилась, что еще
сплю. Дама спрашиваетъ кого то: „Вы думаете ее можно такъ
оставить?* —„Отчего :ке? Смѣло!"—отвѣчаетъ господинъ. „Я
еще и въ автомобилѣ далъ ей понюхать хорошую дозу, толь-
ко часамъ къ десяти утра, пожалуй, проснется. Мы ее заста-
вимъ написать отцу и, вообще, эту дѣвченку разъ навсегда
проучимъ!'* Слышу это и думаю: плохи дѣла твои, Инночка! И
тутъ я уже не на шутку испугалась. И не такъ, папочка, за
себя, какъ за тебя. Думаю, бѣдный, какъ онъ тамъ и что онъ
тамъ? Н сама глаза закрыла, стараюсь не моргать и такъ
дышу, какъ будто бы сплю Ушли, противные, и дама и гос-
подинъ, и дверь съ той стороны — щелкъ! Досада! Хотѣлось
плакать Нѣтъ, не смѣешь сама себѣ говорю, нѣтъ, не смѣ-
ешь! Д развѣ кавказскіе горцы плакали въ плѣну? Я тоже въ
плѣну... И вотъ, или я уснула, или мнѣ показалось... Да и
подняться сначала не могла отъ эгихъ капель или дряни, ко-
торую мнѣ дали понюхать... Однимъ словомъ, хо^ь и не вижу
часовъ, а чувствую, что уже очень поздно. Тишина... Вѣрно
уже всѣ спятъ. Встаю, на цыпочкахъ иду къ балкону. Окна
нѣтъ, только дверь со стеклами. Смотрю внизъ, Боже, до
чего совсѣмъ не высоко! Второй этажъ, по здѣшнему пер-
вый. Пробую тихонько открыть балконную дверь,—открывает-
139
сяі Вотъ когда мнѣ и страшно и такъ радостно сдѣлалосьЬ
Вспомнила книжки, гдѣ написано про то. какъ спускаются
на веревкахъ, на простыняхъ... тихонько, опять на цыпочкахъ.
Стотрю, какое счасгье, дзѣ простыни цѣлыхъ, — одна, какъ
всегда, снизу, а другая въ видѣ пододѣяльника. Сѣла, сижу
и думаю: попробовать? Поймаютъ, хуже не будетъ, а если не
поймаютъ, если убѣгу, вотъ останутся въ дуракахъ, вотъ
большущій носъ наклею! Смотрю въ окно, ажъ испугалась —
начинаетъ свѣтать... Если будетъ свѣтло, увидятъ люди, ска-
жутъ воровка, да и дама скажетъ, что ее обокрасть хотѣла.
Пристыдила себя, кавказецъ не сталъ бы такъ долго думать.
Вынимаю простыни, крѣпко связываю вмѣстѣ за оба угла....
Медленно, можетъ быть какихъ минутъ пять, открывала бал-
конъ. Смотрю, хватитъ ли, думаю? Хватитъ! Улица чистая,
широкая, меленькая... Сразу не могла сказать — гдѣ это? А
хоть бы олна живая душа! Везетъ Инночкѣ!.. Привязала я къ
рѣшеткѣ простыню, и если ты, папочка, спросишь меня, какъ
я спустилась — ей-Богу не помню! Хотя помню, показалось,
что обрываюсь, падаю. . Но ничего, уже ноги стоятъ на зем-
лѣ. Бросилась на уголъ, читаю: „улица Сенкевича0, запомнила
и домъ—третій налѣво, если отъ Маршалковской, и балконъ.,..
— А даму запомнила? — спросилъ отецъ.
— Еще бы! Красивая! Только противная и мажется!
— Инночка, вы героиня! — не могъ удержать восхище-
ніе свое Леонардъ.
— Какая тамъ героиня? — сдѣлала гримасу, капризно
передернувъ плечами Инночка.
— Упрямая литовская кровь! — съ гордостью молвилъ
Николай Александровичъ.
По телефону изъ квартиры Вогака Леонардъ поднялъ на
ноги полицію и прокуратуру. На двухъ автомобиляхъ броси-
лись на улицу Сенкевича. Леонардъ съ Воганомъ, Инночкой
и Рексомъ, Винарскій, судебный слѣдователь Турскій и еще
два—три полицейскихъ чина.
Простыни уже не висѣли съ балкона. Ихъ убрала сама
Надинъ Кочакидзе. Нѣсколько минутъ спустя послѣ Ниноч-
кинаго бѣгства, Надинъ проснулась подъ впечатлѣніемъ смут-
ной тревоги и первая мысль была о юной плѣнницѣ. Наки-
нувъ на себя капотъ, Надинъ открыла дверь къ Инночкѣ. И
постель, и балконъ, и что то бѣлое у рѣшетки все это вмѣ-
стѣ съ исчезнувшей бѣглянкой повергло Надинъ въ смятеніе
и въ страхъ. Неужели влопалась? Неужели арестъ, тюрьма,
высылка? Все такъ отлично шло—комфортъ, деньги, богатая,,
лѣнивая* жизнь и вдругъ...
Голова у Надинъ мутилась. Что жъ, пусть ее выручаютъ
тѣ, кто заварилъ эту кашу. Затрещалъ телефонъ и туда и
сюда, поднялъ на ноги нѣсколько человѣкъ. Княгиня выхо-
дила изъ себя, а ей въ отвѣтъ смѣялись.
140
— Что я должна говорить? — съ упрямой тоской допы-
тывалась она.
— Говорите правду!
— Какъ правду?
— Такъ... Похищеніе можете представить, какъ забавную
шутку. Дѣвочка всю Варшаву мистифицировала со своей со-
бакой, и, въ концѣ концовъ, рѣшено было ее самое проми-
стифицировать ..
— А если отъ меня потребуютъ назвать соучастниковъ?»
— Что-жъ, назовите... Соучастники сами съумѣютъ по-
стоять за себя.
Такъ она и сдѣлала, когда нагрянули къ ней пассажиры
изъ двухъ автомобилей.
Отецъ съ немалымъ трудомъ удерживалъ Инночку, го-
рѣвшую желаніемъ вцѣпиться въ княгиню.
— Подлая, подлая! — повторяла Инночка, сжимая кулаки,
вся въ гнѣвныхъ слезахъ.
Княгиня смѣялась фальшивымъ, растеряннымъ смѣхомъ.
Папироска дрожала въ ея унизанныхъ перстнями пальцахъ.
Винарскій съ неизмѣнной инквизиторской улыбкой своей
взялъ ее въ передѣлку.
— Такъ что вы сознаетесь въ совершенномъ вами пре-
ступленіи?
— Въ преступленіи? О, нѣтъ, ни-чуть! Это слишкомъ
сильно сказано—въ преступленіи. Въ шуткѣ—даі
— А вы знаете, что за подобныя шутки да еще съ упо-
требленіемъ наркотическихъ средствъ, можно сѣсть въ тюрь*
му, на долго и основательно? Это вамъ извѣстно, сударыня?
Надинъ Кочакидзе усадили въ тюрьму и вмѣстѣ съ нею
сѣли оба ея сообщника, "оказавшіеся молодыми людьми безъ
опредѣленныхъ занятій, но съ опредѣленными связями въ
„Римскомъ отелѣ".
Николай Александровичъ взялъ съ Инночки слово, и она
торжественно дала его, что пинкертоновскія похожденія свои
въ содружествѣ Рекса немедленно и разъ навсегда прекра-
титъ. А что-бъ ей было куда дѣвать непочатый уголъ силъ
своихъ и мальчишеской энергіи, онъ купитъ ей лошадь и най-
детъ учителя верховой ѣзды.
Дочь развивала этотъ заманчивый, волнующій планъ:
— Я буду ѣздить въ черкескѣ, папочка, въ кавказскомъ
сѣдлѣ, по мужски. Хорошо?
— Хорошо, хорошо...
9. ПЛЪННИКЪ .РИМСКАГО" ОТЕЛЯ.
И на великой войнѣ, и на Югѣ Россіи въ борьбѣ съ
бол -иевиками, приходилось Колибанову испытывать и страхъ
и ужасъ, но такого страха и ужаса, что овладѣлъ имъ при
видѣ вошедшаго въ библіотеку Рахетиса съ двумя чекистами
— бывшій ротмистръ не испыталъ еще ни разу. Тамъ, какъ-
никакъ, была одинаковость шансовъ. Сегодня — можетъ
быть ты меня, а завтра — я тебя!
Но сейчасъ, здѣсь, застигнутый врасплохъ, безпомощ-
ный, безоружный Колибановъ самъ къ себѣ почувствовалъ
оскорбительную, полную презрѣнія жалость. Хорошо еще,
если прикончатъ сразу, пусть, хотя такъ мучительно хочется
жить! Ну, а если начнутъ избивать съ холодной привычной
жестокостью? Его, офицера, очутившагося во власти свирѣ-
паго хамья, творящаго волю своихъ ,.дипломатовъ"? Изуро-
дуютъ, отобьютъ всѣ внутренности и глубокой ночью въ за-
крытой машинѣ ,,Римскій" отель выплюнетъ куда нибудь на
окраину жалкую человѣческую калѣчь, называвшуюся ротми-
стромъ Колибановымъ.
Брр... по кожѣ морозъ при одной мысли о такихъ ми
лыхъ возможностяхъ ..
И стараясь кое-какъ овладѣть собой, дабы встрѣтить съ
достоинствомъ всѣ испытанія, Колибановъ рѣшилъ во всемъ
запираться.
— Маршъ за нами! — тихо, но выразительно, съ каки-
ми-то шипящими звуками, отчего запузырилась у него слюна
въ углахъ губъ, приказалъ комендантъ.
Корридоръ. Крутая деревянная лѣсенка. Ротмистръ дол-
женъ былъ подниматься первымъ, чувствуя за собою три па-
ры жестокихъ, липкихъ отъ ненависти глазъ и три не менѣе
жестокихъ револьвера.
Очутившись въ небольшой квадратной комнатѣ, если
только можно назвать комнатой, глухое, безъ оконъ, обитое
войлокомъ помѣщеніе, — полъ, стѣны, потолокъ — все это
сѣрое, мягкое, способное заглушить какіе угодно стоны и
крики. Освѣщеніе — электрическая груша посрединѣ войлоч-
наго потолка. Стулъ и маленькій столикъ — вся мебель. Въ
одномъ изъ угловъ и стѣна и полъ забрызганы высохшей
потемнѣвшей кровью.
Долговязый, бѣлобрысый комендантъ усѣлся за столикъ,
съ размаху положилъ револьверъ и подбоченился.
— Ну-съ, царскій халуй, извольте выкладывать все на-
чистоту! Съ какихъ это поръ вы служите, такъ васъ и этакъ,
у подлеца Винарскаго, которому тоже не миновать нашихъ
руйъ? Библіотека вамъ была нужна? Знаемъ теперь, какая
это библіотека!.. Что-жь ты молчишь? Отвѣчай, сукинъ сынъ!
— вскипѣлъ комендантъ и опять въ углахъ его губъ запузы-
рилѣсь слюна.
— Если вы будете такъ держать себя, я не отвѣчу ни
слова! Вы меня оскорбляете, зная, что я не могу защищаться.
Это ваше дѣло. Вы — большевикъ и не можете быть дру-
гимъ. Но въ свою очередь мое дѣло молчать, если вы не
умѣете говорить со мной по человѣчески.
— М какъ прикажете говорить съ вами? — вызывающе
142
спросилъ Рахетисъ, переходя*, бднако, на вы. — Я не дворя-
нинъ и не кавалерійскій офице*ръ, чтобы знать разныя ваши
тамъ тонкости.
— Для этого не надо быть ни дворяниномъ, ни кавале-
рійскимъ офицеромъ..
— У него учиться будемъ! ухмыльнулся преступной
рожей своей одинъ изъ чекистовъ.
Комендантъ взглядомъ велѣлъ ему замолчать и повто-
рилъ свой вопросъ:
— Давно служите у Винарскаго?
— Я не служу у Винарскаго!
— Ладно! Заговаривайте зубы! Наша развѣдка почище
польской! Каждый шагъ знаемъ!
— Съ чѣмъ васъ и поздравляю! — отвѣтилъ Полива-
новъ, рѣшившій брать нахальствомъ и идти на проломъ: ко-
нецъ одинъ, такъ ужъ лучше погибнуть съ честью.
— Товарищи, а ну-ка выверните ему карманы, нѣгь-ли
тамъ чего?
Чекисты съ удовольствіемъ занялись привычнымъ дѣ-
ломъ. Не только вывернули всѣ карманы плѣнника, а чуть не
вывернули на изнанку его самого.
Охваченный брезгливостью, затаивъ дыханіе, чтс-бь не
слышать пахнущихъ табакомъ, виннымъ перегаромъ и потомъ
чекистовъ, Колибановъ съ отвращеніемъ переносилъ прикос-
новеніе къ своему бѣлью и тѣлу грязныхъ и грубыхъ паль-
цевъ, грязныхъ, несмотря на дорого стоющій маникюръ.
Ничего, кромѣ паспорта, бумажника съ пятьюдесятью
тысячами марокъ, бензинной зажигательницы и портсигара
карельской березы.
Все это было выложено передъ комендантомъ.
— Воробей стрѣляный, ваше высокоблагородіе! — из-
дѣвался Рахетисъ — идя на работу, ничего лишняго въ кар-
манъ не кладетъ .. Ну, да это пустяки! Мы знаемъ про васъ
больше, чЬмъ вы сами знаете. Скажите, что вы видѣли въ
замочную скважину, когда мы васъ накрыли?
— Ничего не видѣлъ!
— Такъ-таки ничего?
— Я сказалъ. Повторять не буду!
— Запираетесь? Какъ угодно! Опять таки папа пустя-
ковъ! Видѣлъ., не видѣлъ — какая разница? На этомъ свѣтѣ
никому все равно ничего не разскажете, а на томъ —- сколь-
ко угодно можете информировать своего бѣлогвардейскаго
бога!
Всѣ мускулы лица напрягалъ Колибановъ, чтобы не вы-
дать своего волненія и холодной жуткой пустоты, залившей
все его существо. Ясно, до нестерпимости боли ясно, что ему
отсюда живымъ не уйти. И до чего это нелѣпо, чудовищно,
когда въ нѣсколькихъ шагахъ звенитъ и шумитъ деселый
безпечный городъ, весь въ потокахъ жаркихъ лучей лѣтняго
солнца. Будь это въ Совдепіи — тамъ необъятна ихъ власть,
а здѣсь, здѣсь сейчасъ же за этими стѣнами и жизнь, и спа-
сеніе, и воля, и солнце.
Комендантъ словно проникъ въ его мысль.
— Что то не хочется, а? Нѣтъ, батенька, любишь катать-
ся, повози и саночки! Ну-съ, пок* довольно! Завтра мы по-
бесѣдуемъ иначеі Отведите его, товарищи, въ сорокъ седь-
мую комнату!
Комната 47 помѣщалась въ томъ самомъ этажѣ, гдѣ и
библіотека. Вѣрнѣе, это были двѣ комнаты •- явная поболь-
ше и тайная — поменьше, совсѣмъ узенькая. Водворив-
шись въ „Римскомъ* отелѣ, красные дипломаты озаботились
тотчасъ же созданіемъ секретнаго уголка на случай, если-бъ
польскія власти осмѣлились, пренебрегая экстерриторіально-
стью, произвести самый тщательный обыскъ въ совѣтской
миссіи. Выписаны были изъ Совдепіи каменьщики, перегоро-
дившіе комнату 47 сплошной стѣной, перпендикулярно обще-
му корридорѵ. Получилось впечатлѣніе гигантскаго ящика съ
потайнымъ отдѣленіемъ. Проникнуть въ это отдѣленіе мож-
но было черезъ дверь сосѣдней комнаты 45. Эта дверь за-
пиралась на ключъ. Такимъ образомъ, самый геніальный сы-
щикъ не заподозрилъ бы узенькаго въ одинъ метръ шириной
промежутка, соединяющаго комнаты 45 и 47. Въ этомъ про-
межуткѣ, лишенномъ воздуха и окна, стоялъ узенькій, оби-
тый клеенкой диванчикъ, на которомъ человѣкъ средняго ро-
ста могъ, скрюч вшись, поджавъ ноги, кое-какъ примостить-
ся. Потайное отдѣленіе могло исполнять обязанности либо
тюрьмы, либо тайника для драгоцѣнностей, либо архива для
очень важныхъ документовъ компрометирующихъ совѣтскую
власть вообще, и варшавскую миссію въ частности.
Колибановъ упрятанъ былъ въ эту узкую, темную щель-
Сколько ни бей кулаками въ наружную стѣну, сколько ни
кричи благимъ матомъ — все равно никто не услышитъ.
Колибановъ утѣшался — если онъ могъ, вообще, въ
свэемъ положеніи утѣшаться, — сознаніемъ, что его убьютъ,
не подвергая унизительнымъ побоямъ и пыткамъ. Бѣдняга
ошибался. Именно въ соображеніи и коменданта и всѣхъ
тѣхъ, кто быль повыше его, входило, прежде чѣмъ физиче-
ски уничтожить Колибаноза, выпытать у него цѣною самыхъ
жестокихъ истязаній интересующія миссію свѣдѣнія. Комнага,
обитая войлокомъ имѣла свое опредѣленное назначеніе, съ
успѣхомъ замѣняя псйѣалы созделскихъ че-ка.
. Надѣялся Колиранрвъ, цѣплялся за эту надежду, что
Викарскій можетъ его спасти. Встревоженный долгимъ от-
сутствіемъ сзоего агента, зная, что снъ вошелъ въ „Рим-
скій* отель, но не вышелъ оттуда. Винарскій можетъ пред-
почнять^фбе-какіе шаги. Хотя, какіе же въ сущности? Нель-
зя же протелефонировать въ ,,Рийскую“ гостиницу: такъ.
молъ, и такъ, подавайте мнѣ застрявшаго у васъ Колибанова.
Они могутъ отвѣтить, да и навѣрное отвѣтятъ:
— Никакого Колибанова знать не знаемъ, вѣдать не вѣ-
даемъ!
Какъ это ни странно, тѣмъ, что его не сразу взялъ въ
оборотъ главный палачъ со своими двумя помощниками,
плѣнникъ обязанъ былъ этимъ двумъ совѣтскимъ тузамъ,
Литвинову-Финкельштейну и Радеку-Собельсону, пролетар-
скимъ вождямъ, съ такъ сказать ,.желѣзнодорожнымъ*1
прошлымъ. Финкельштейнъ — этотъ бритый, заплывшій жи-
ромъ субъектъ, съ внѣшностью торговца живымъ товаромъ,
лѣтъ двадцать назадъ грабилъ на Кавказѣ почтовые вагоны.
Собельсонъ же начиналъ свою карьеру куда болѣе скромно,
въ качествѣ карманнаго вора на линіи Краковъ-Варшава. Но
быль молодцамъ не въ укоръ. Теперь и тотъ и другой —
божки кремлевскаго Олимпа и все германское правительство
пляшетъ подъ ихь дудку, а вся коммунистическая партія слѣ-
по исполняетъ ихъ приказанія.
Послѣ трудовъ п аведныхъ они ѣдутъ изъ Берлина въ
Москву и на перепутьи задержались въ Варшавѣ. Диплома-
тическая миссія чествовала обоихъ параднымъ ужиномъ, въ
„Европейской* гостиницѣ, въ этотъ самый день, когда былъ
схваченъ и брошенъ въ потайное отдѣленіе несчастный Ка-
либановъ. Вотъ почему занятый по горло прибытіемъ высо-
чайшихъ особъ, комендантъ ограничился легкимъ поверхност-
нымъ допросомъ Колибанова, не ознакомивъ его ни съ же-
лѣзнымъ шлемомъ на винтахъ, сжимающихъ черепъ, ни съ
тисками, ущемляющими пальцы, ни съ жаровней, обугливаю-
щей ноги и руки, все тѣло, ни съ прочими „аттракціонами*
миніатюрной варшавской чеки. Матросамъ исполнителямъ вы-
пала честь охранять священныя особы Литвинова и Радека въ
дневныхъ офиціальныхъ в/зитахъ и разъѣздахъ по городу. И
вечеромъ они должны били торчать въ вестибюлѣ „Европей-
ской" гостиницы, пока не кончится „дипломатическій" ужинъ.
Къ восьми часамъ уже почти весь „Римскій" отель опу-
стѣлъ. Дѣвицы-машинистки спѣшно кончали свой туалетъ,
предвкушая парадный ужинъ съ музыкой, цвѣтами и рѣчами
двухъ знаменитыхъ „гастролеровъ".
На весь третій этажъ оставалась одна Вѣра Нлексачд-
ровна Дхматова, корреспондентка, цѣнившаяся за великолѣп-
ное знаніе Четырехъ языковъ. Эти качества выкупали ея да
лско не пролетарское происхожденіе дворянхи и генеральской
дочери. Изящная, хорошо воспитанная, женственная, съ мяг-
кой плавностью манеръ, она такъ выгодно выдѣлялась на фо-
нѣ переписчицъ и машинистокъ и секретаршъ, главнымъ
образомъ еврейскаго происхожденія, стриженыхъ, угловатыхъ,
небрежно и безвкусно одѣтыхъ. Эти ненавидѣли ее за бур-
жуазность. И ненавидѣли ее, только уже за другое — за чи-
стоту души и порядочность, другія барышни, какъ и она„
145
институтки, дворянки, но спустившіяся и подобно княгинѣ
Кочакидзе, топившія въ алкоголѣ, развратѣ и кокаинѣ остат-
ки совѣсти и уваженія къ себѣ.
Тогда какимъ же капризнымъ броскомъ судьбы закинуло
въ этотъ разбойничій притонъ славную дѣвушку, сумѣвшую
пройти черезъ революціонную грязь, ничуть не запачкавшись?
Во первыхъ, въ погонѣ за кускомъ хлѣба — не умирать
же съ голоду, а во вторыхъ, капитанъ Ахматовъ, ея родной
братъ насильно былъ взятъ въ красную армію, и сестрѣ его
было сказано съ откровеннымъ, чисто большевицкимъ ци-
низмомъ:
— Вы, съ вашимъ знаніемъ языковъ, будете нужны въ
заграничной миссіи. Собирайтесь ѣхать немедленно. Въ слу-
чаѣ же, если вздумаете, очутившись за предѣлами совѣтской
Россіи, убѣжать отъ насъ, капитанъ Ахматовъ отвѣтитъ намъ
за это своей головою.
И такъ шантажировали ее головою капитана Ахматова,
единственнаго человѣка близкаго, родного ей. Когда онъ
умеръ въ Москвѣ отъ воспаленія легкихъ, ей все передавали
отъ него поклоны. О его смерти она узнала только черезъ
полгода, узнала совсѣмъ случайно. Институтка; побывавшая
въ лапахъ жизни, и еще какихъ лапахъ! — за послѣдніе годы
научилась въ совершенствѣ владѣть собою, своими чувства-
ми. Она и виду не подала, что знаетъ правду, и „дипломаты*,
боясь, что она уйдетъ — мѣстъ сколько угодно и у францу-
зовъ, и у американцевъ, и у англичанъ—продолжали шанта-
жировать ее головою капитана Ахматова, уже теперь мерт-
вой головою.
Ей только нуженъ былъ какой, нибудь внѣшній толчекъ,
самый легкій хотя бы. Этотъ желанный толчекъ явился...
--7' ЦГ'"1-
10. БЪГСТВО ИЗЪ ВАРШАВСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙКИ.
Зайдя какъ то разъ къ институтской подругѣ своей, же-
нѣ польскаго майора и услышавъ отъ нея:
— Милочка, ты должно быть великолѣпно обставлена
матеріально?
Мхматова отвѣтила съ горечью:
— Дорогая, все это ужасно, ужасноі Несмотря на круп-
ное жалованье. Я получаю вдвое больше, чѣмъ польскій ми-
нистръ Несмотря на комфортъ и достатокъ, я все время чув«
ствую себя какъ въ тюрьмѣ... да и не только я одна... Всѣ
слѣдятъ за каждымъ шагомъ другъ-друга, шпіонятъ, доно-
сятъ кто гдѣ былъ, кто кого видѣлъ. И всѣ, стараясь выслу-
житься у начальства, сочиняютъ, клевещутъ на тебя, лгутъ...
Ужасная атмосфера! Моральный гнетъ — представить себѣ
не можешьі У насъ въ этомъ, съ позволенія сказать, посоль-
ствѣ, имѣется спеціальная книга. Каждый служащій, каждая
барышня за исключеніемъ развѣ самыхъ правовѣрныхъ ком-
146
мунистовъ и коммунистокъ, уходя въ городъ и возвращаясь,
должны расписываться, въ которомъ часу ушла, гдѣ и у ко-
го была, будь это частная квартира, кафэ, магазинъ, — и вь
которомъ часу возвратилась. Своеобразные дневники,.. Эти
дневники провѣряются...
— Богъ мой, зачѣмъ же это? — изумилась подруга.
— А затѣмъ, чтобы держать насъ подъ стекляннымъ
колпакомъ. Чтобы легче слѣдить было, нѣть ли у кого ни-
будь изъ насъ бѣлогвардейскихъ, опасныхъ для совѣтской
власти знакомыхъ? Вотъ я сейчасъ. — напримѣръ, — здѣсь.
Но я не напишу, что была у тебя. Зачѣмъ? Твой мужъ поль-
скій офицеръ, и то обстоятельство, что въ его домѣ бываетъ
барышня изъ ,,Римскаго0 отеля можетъ набросить на него
тѣнь.
— Но кто же изъ начальства моего мужа узналъ бы
про твою запись въ посольской книгѣ?
— А ты думаешь, у насъ нѣтъ людей, дающихъ свѣдѣ-
нія вашему генеральному штабу, вашей жандармеріи, вашей
политической полиціи? „Римскій" отель знаетъ, что дѣлается
въ польскихъ офиціальныхъ кругахъ, а тѣ въ свою очередь
знаютъ, если не всѣ, то многія тайны ..Римской'1 гостиницы.
Конечно, большевики знаютъ гораздо больше о полякахъ,
чѣмъ поляки о большевикахъ... Иначе и быть не можетъ.
Ваши тратятъ на развѣдку жалкіе пустяки, большее/ки же
швыряютъ на это дѣло колоссальныя средства. Я вижу, съ
омерзеніемъ вижу, не могу не видѣть, откуда черпаются эти
средства. Однажды привезли къ намъ изъ Совдепіи пятипу-
довый ящикъ, весь набитый крышками отъ золотыхъ часовъ.
Сколько надо украсть и награбить золотыхъ часовъ, чтобы
въ одну варшавскую г сс*ю гостаіить нѣсколько пуповъ од-
нѣхъ крышекъ? А ихъ фонды. — брилліантовый, рубиновый,
изумрудный, жемчужный, пополненные сграбленіемъ церквей,
монастырей и костеловъ? Теперь ты видишь, въ ка«:ой ми-
лой компаніи я очутилась, и какъ мнѣ?; пріятно служить въ
этомъ разбойничьемъ вертепѣ? Если бъ не братъ, я бы дав-
но сбѣжала.
Получивъ стороною вѣсточку о смерти брата, — един-
ственная нить, такъ или иначе, связывавшая ее съ Совдепіей,
— Вѣра Николаевна твердо рѣшила уйти изъ посольства.
Страхъ безработицы, нищеты исключался для нея. бѣгло и
литературно писавшей по-французски, по-англійски и по-нѣ-
мецки.
На парадное чествованіе Финкельштейна и Радека на-
чальство не пригласило Ахматову, зная, что она твердо и
разъ навсегда уклонилась отъ подобныхъ ужиновъ, обѣдовъ
и завтраковъ. Принарядившійся зъ новенькій, съ офицерскаго
плеча, англійскій френчъ, комендантъ вызвалъ къ себѣ Ахма-
тову и поручилъ ей нести дежурство.
— Кстати, Вѣэа Николаевна,—комендантъ не называлъ ее
147
„товарищемъ" зная, что она терпѣть этсго не могла, — тамъ,
зъ отдѣленіи комнаты 47 сидитъ у меня подъ ключемъ одинъ
бѣлогвардейскій типчикъ, и хотя это мѣсто надежное, и от-
туда ему никакъ не уйти, но предупреждаю: вы отвѣчаете
мнѣ! Во-первыхъ—головой вашего брата—его разстрѣляютъ
по нашей телеграммѣ, хотя мы здѣсь и на территоріи бур-
жуазной Польши. Такъ вотъ, зарубите себѣ на свой хоро-
шенькій носикъ, и мое вамъ адье съ кисточкой! — улыбнулся
каторжнымъ лицомъ своимъ комендантъ, увѣренный въ не-
обыкновенномъ остроуміи своего „адье съ кисточкой".
Изъ подслушанныхъ разговоровъ Ахматова знала, что
въ посольствѣ придаютъ большое значеніе аресту „бѣлогвар-
дейскаго типчика4, что онъ успЬлъ увидѣть такое, послѣ че-
го выпустить его на свободу никакъ нельзя, и что завтра
будутъ его пытать въ обитой войлокомъ чрезвычайкѣ.
Разыграла Ахматова свою роль передъ комендантомъ
чудесно. Любая драматическая актриса позавидовала бы. Ког-
да Рахетисъ упомянулъ, что брата могутъ разстрѣлять „по
телеграфу" брата, о которэмъ она успѣла уже отслужить па-
нихиду въ православной церкви на Зигмунтовской, — она
вздрогнула, всѣмъ существомъ своимъ изобразивъ натураль-
ный испугъ за судьбу дорогого человѣка. И этотъ испугъ, и
эта дрожь усыпили всякія подозрѣнія коменданта, имѣвшаго
основаніе не довѣрять этой „злостной буржуйкѣ". А дѣвушка
задумала такъ: удастся ей выпустить .бѣлогвардейскаго тип-
чика", она убѣжитъ вмѣстѣ съ нимъ. Не удастся—на все во-
ля Господня,—убѣжитъ въ единственномъ числѣ и на свободѣ
постарается сдѣлать все возможное, чтобы спасти обреченна-
го. Если поднять шумъ въ газетахъ, „благородные римляне",
боясь скандала, выпустятъ, пожалуй, приговореннаго .сначала
къ истязаніямъ, а потомъ къ смерти плѣнника.
И когда Рахетисъ на прощаніе сказалъ идіотское свое
„адье съ кисточкой", Ахматова пропустила мимо ушей этотъ
хамско-чекистскій пеорлъ. Она думала въ этотъ моментъ, по-
дойдетъ ли ключъ отъ ея комнаты къ дверямъ потайного
отдѣленія комнаты 47. Больше шансовъ — за. Она успѣла
убѣдиться, что здѣсь, въ„ Римскомъ",почти всѣ ключи одинаковы.
Комната 45, откуда вела дверь въ темницу Колибанова»
—темницу и въ прямомъ и въ переносномъ значеніи слова,
— отведена была чиновникамъ „внѣшторга*. Сейчасъ здѣсь
никого не было,—въ этомъ номерѣ сь канцелярской обстанов-
кой и съ висѣвшими какими то скучными „показательными^
картами. Здѣсь же главнымъ образомъ и надлежало Ахмато-
вой нести свое дежурство. Ахматова нервничала. И не такъ
за себя, какъ за человѣка, притаившагося за этой бѣлой без-
страстной дверью. Въ самомъ дѣлѣ—притаившагося. Ни одинъ
звукъ, ни одинъ шорохъ не доносился оттуда.
А лѣтнія сумерки все гуще и гуще вливаются въ от-
крытыя окна „внсшторга*. Гдѣ то далеко за Варшавой гас-
148
нутъ въ багрянцѣ и золотѣ пепельно-красныя вечернія зори,,
а внизу катится волна городской жизни. Захлебывается
звонокъ грохочущаго трамвая, сердитыми чудовищами про-
носятся по Трембацкой автомобили и задорно выкрикиваютъ
молодыми голосами пробѣгающіе мальчишки свои вечернія
газеты.
Улица десятками голосовъ и шумовъ своихъ настойчиво
звала къ себѣ.
Ахматова вся дрожала отъ нетерпѣнія, но жизнь среди
большевиковъ научила ее дисциплинѣ и выдержкѣ. Еще чет-
верть, еще полчаса... Будетъ меньше народу, всѣ разойдутся
и будетъ легче осуществить свой планъ. Убѣдившись, что
корридоръ пустъ, Ахматова, словно передъ свиданіемъ съ
безумно любимымъ человѣкомъ, вложила ключъ въ скважину
двери потайного отдѣленія. Ключъ повернулся разъ и другой.
Ахматова подкралась къ наружнымъ дверямъ, глянула на кор-
ридоръ. Пусто и тихо. Вернулась и съ бьющимся сердцемъ
пріоткрыла дверь. Въ полосѣ брызнувшаго свѣта увидѣла
неправильное энергичное лицо. И поразила ее на этомъ лицѣ
игра глазъ. Изумительный былъ переходъ отъ ужаса къ не-
доумѣнному восхищенію. Да и развѣ могло быть иначе? Ко-
либановъ приготовился увидѣть лошадиную физіономію ко-
менданта, а вмѣсто него—изящная дѣвушка съ бѣлымъ, нѣж-
нымъ лицомъ въ сіяніи золотыхъ рыжеватыхъ волосъ.
Она шепнула ему:
— Черезъ нѣсколько минутъ я выведу васъ прочь от-
сюда... Мы уйдемъ вмѣстѣ.. Черезъ нѣсколько минутъ... На
всякій случай я вамъ дамъ револьверъ, — и тихо закрылась
дверь, повернулся ключъ.
Колибановъ остался одинъ средь кромѣшной тьмы въ
своей „щели" и дѣвушка просто, въ выдержанномъ англій-
скомъ стилѣ одѣтая, озарившая его своей золотистой голов-
кой, почудилась ему волшебной феей.
Волшебная фея укладывала въ чемоданъ самое необхо-
димое. Всѣ остальныя вещи свои она потребуетъ черезъ ка-
кое нибудь третье лицо, потомъ, когда устроится.
Уложивъ чемоданъ, спокойная, овладѣвшая собою, дви-
нулась на послѣднюю развѣдку. Съ озабоченнымъ дѣловымъ
видомъ спустилась внизъ въ вестибюль. Тамъ никого, кромѣ
швейцара. Онъ сидѣлъ и читалъ газету. Глухая красная дверь
на улицу полуоткрыта.
Для Кол:.банова обѣщанныя феей минуты вытягивались
въ безконечность. ГосподиІ Неужели спасеніе? А вѣдь неза-
долго до появленія дѣвушки у него было желаніе размозжить
себѣ черепъ объ стѣну, что-бъ лишить удовольствія торже-
ствующихъ палачей „размѣнять'* его революціоннымъ судомъ...
И онъ вспомнилъ дѣтство свое въ Николаевскомъ корпусѣ.
Вспомнилъ кадета Бѣликова, открывавшаго дверь ударомъ
головы. Однажды товарищи, вздумавъ „пошутить**, придержали,
149
дверь съ другой стороны. Бѣликовъ разбѣжался, раскроилъ
себѣ черепъ и умеръ, не приходя въ сознаніе.
А Вѣра Никалаевна надѣвала у себя передъ трюмо жа-
кетъ и шляпу Окинула прощальнымъ взгядомъ комнату, гдѣ
прожила около двухъ лѣтъ, перекрестилась и вышла съ че-
моданомъ, револьверомъ, спрятаннымъ на груди, и ключемъ.
— Вотъ вамъ, — сказала она, протягивая Колибанову
оружіе,—если придется, вы сумѣете защитить насъ обоихъ...
Надѣньте шляпу... Смѣлый, независимый видъ и... съ Богомъ!..
Вотъ и лѣстница. Одинъ за другимъ уплываютъ вверхъ
этажи. Швейцаръ читаетъ газету. Дверь полуоткрыта.
Швейцаръ — свой, посольскій, изъ коммунистовъ, рыжій
дѣтина, увидѣвъ барышню Ахматову съ чемоданомъ и узнавъ
арестованнаго бѣлогвардейца, вскочилъ, хотѣлъ броситься къ
дверямъ, но Колибановскій револьверъ заставилъ его попя-
титься вглубь вестибюля. Прикрывая собою Ахматову, держа
швейцара подъ револьверомъ, Колибановъ отступалъ къ две-
рямъ. Швейцаръ поднялъ дикій неистовый крикъ, но было
уже поздно. Ахматова и Колибановъ очутились уже за пре-
дѣлами .совѣтской территоріи".
Шумная улица съ автомобилями, пѣшеходами, трамваями,
газетчиками приняла ихъ въ свои радушныя объятія, свобод-
ныя, многоголосыя объятія.
11. ВСЕГО ПЯТЬ МИНУТЪ.
— Это не посольство, а преступная какая то маффіяі —
горячился Винарскій землисто-зеленый съ покраснѣвшими
глазами отъ безсонныхъ — все время въ работѣ и движеніи
— ночей. — Въ самомъ дѣлѣ, на протяженіи какихъ нибудь
двухъ недѣль — убійство капитана де-Траверсэ, похищеніе
Инночки Вогакъ и, наконецъ, таинственно сгинувшій Колиба-
новъ. Онъ отправился туда въ десять часовъ утра и самое
позднее черезъ часъ долженъ былъ вернуться ко мнѣ съ докла-
домъ. А вотъ уже девять вечера, его нѣтъ какъ нѣтъ! .Рим-
скій* отель весь день подъ непрерывнымъ наблюденіемъ
моихъ агентовъ, каждый часъ я получаю отъ нихъ телефон-
ныя донесенія, но никто до сихъ поръ не видѣлъ Колибано-
ва выходящимъ изъ этого... этого краснаго лупанара..
— Что-жъ вы намѣрены предпринять?
— Что можетъ предпринять человѣкъ, которому связа-
ли руки и надѣли намордникъ? Вы, Леонардъ, тысячу разъ
были правы, говоря, что совѣтская шайка издѣвается надъ
нами, надъ нашей страной, надъ нашимъ правительствомъ...
Да знаете ли вы, — вскочилъ Винарскій и такъ ударилъ ку-
лакомъ по столу, что подпрыгнулъ и зазвенѣлъ телефонъ, —
знаете ли вы, что если-бъ наше посольство въ Москвѣ запо-
дозрѣно было хотя бы въ сотой долѣ всего продѣлываемаго
здѣсь въ .Римскомъ" отелѣ, вся миссія, начиная съ послан-
150
ника и кончая послѣднимъ курьеромъ, давно бы уже сидѣла
бы въ подвалахъ че-ка. Они же здѣсь ведутъ явно про-
паганду» похищаютъ, убиваютъ, шпіонятъ, а мы расшаркива-
емся въ своей лойяльности, рисуемся нашей культурностью
и клянемся, что никогда не посмѣемъ нарушить [экстеррито-
ріальности этого бандитскаго гнѣзда. Впрочемъ, Богъ ты
мой, развѣ мы одни? Вся Европа, вмѣсто того, чтобы съ
этой сволочью бороться ея же собственнымъ оружіемъ, имѣя
наготовѣ браунингъ, а въ тюрьмѣ заложниковъ, вмѣсто это-
го Европа, надѣвъ бѣлыя перчатки, посылаетъ въ Кремль
академическія ноты, надъ которыми кучка овладѣвшихъ Рос-
сіей проходимцевъ издѣвается и хохочетъ... Э, да что гово-
рить, только нервы и кровь себѣ портить понапрасну... Нѣ-
сколько часовъ я сижу, какъ на жаровнѣ... Колибановъ обѣ-
щалъ дать мнѣ болѣе-менѣе точныя свѣдѣнія относительно.-
Винарскій не кончилъ. Распахнулась дверь кабинета и
вошла красивая стройная дѣвушка, а за нею Колибановъ съ
чемоданомъ въ рукѣ.
— Вы? Наконецъ-тоІ Мы только что говорили о васъ!
— бросился Винарскій.
Леонардъ, поднявшись съ кресла и вставивъ въ глазъ
монокпь, разглядывалъ спутницу Колибанова.
— Господинъ инспекторъ, позвольте васъ представить
Вѣрѣ Николаевнѣ Ахматовой. Спасла мнѣ жизнь. Освободила
меня. Всего четверть часа назадъ мы вмѣстѣ бѣжали изъ
,,Римской” гостиницы...
Винарскій усадилъ Ахматову и вмѣстѣ съ Леонардомъ
внимательно слушаетъ повѣствованіе Колибанова.Въ нѣсколь-
кихъ словахъ обрисовавъ бесѣду съ комендантомъ, свое плѣне-
ніе въ темной щели при комнатѣ 47, Колибановъ перешелъ
къ тому, что болѣе всего интересовало инспектора.
— Я видѣлъ, какъ былъ открытъ чемоданъ, видѣлъ,
какъ надъ нимъ скопились и, наконецъ, слышалъ чье то вос-
хищеніе: „Такъ вотъ они эти знаменитыя бомбочкиі”.
Винарскій и Леонардъ вереглянулись.
— Вотъ вамъ подтвержденіе! — сказалъ Винарскій.
— И еще какое! — согласился, играя стеклышкомъ,
Леонардъ.
— Дальнѣйшаго вы не знаете, ротмистръ? Вы были
схвачены въ этотъ моментъ? — обратился къ Колибанову
инспекторъ.
— Дальнѣйшее извѣстно мнѣ, — подхватила Ахматова.
— Господинъ инспекторъ, разрѣшите продолжить?
— Квасъ умоляю объ этомъ!
— Мнѣ извѣстно слѣдующее: въ одиннадцать часовъ
утра поданъ былъ самый быстроходный автомобиль гоночна-
го типа. На него погрузили три чемодана, и два чиновника съ
Крестовоздвиженскимъ и двумя иностранцами уѣхали на
границу въ Ровенскомъ направленіи.
151
— Въ одиннадцать часовъ? Сейчасъ четверть десятаго...
Слѣдовательно, уже десять часовъ въ дорогѣ, — соображалъ
Винарскій, — десять часовъ! Если они покрываютъ въ сред-
немъ сорокъ километровъ въ часъ — больше нельзя при на-
шихъ дорогахъ — то они уже успѣли сдѣлать около четы-
рехсотъ километровъ.
— Врядъ ли» — усомнился Леонардъ, — не могутъ же
они ѣхать безостановочно.
— Тѣмъ лучше, тѣмъ лучше! — обрадовался Винарскій.
Значитъ, если допустить остановку и передышку, они нахо-
дятся еще далеко отъ Ровно, такъ какъ туда отъ Варшавы
около пятисотъ километровъ, да отъ Ровно до Корца, погра-
ничнаго пункта, добрыхъ еще километровъ сорокъ... А знае-
те, если немедленно связаться по телеграфу съ кѣмъ слѣду-
етъ, можно еще успѣть задержать ихъ автомобиль, Не взи-
рая на всѣ мандаты, удостовѣренія и неприкосновенность
дипломатическаго багажа — подвергнуть ихъ чемоданъ ос-
мотру. Но нельзя ни секунды терять. Сейчасъ же звоню въ
генеральный штабъ, а вы, Леонардъ, свяжитесь немедленно
изъ сосѣдней комнаты съ французской военной миссіей и съ
посольствомъ.
Затрещали телефоны, поднялся переполохъ. Еще бы, съ
каждой минутой къ границамъ Совдепіи приближается авто-
мобиль, мчащій бомбы неслыханной катастрофической раз-
рушительной силы. Уже нѣтъ никакихъ сомнѣній, что первой
жертвой этихъ сатанинскихъ бомбъ намѣчена Варшава.
Черезъ десять минутъ послѣ того, какъ Еинарскій по-
звонилъ въ генеральный штабъ, во всей странѣ мгновенно
была пріостановлена передача не только частныхъ, но и слу-
жебныхъ телеграммъ, чтобы въ кратчайшій срокъ, исчисляя
минутами, высшее военное командованіе республики могло
снестись со штабами пограничныхъ частей. И не только въ
раіонѣ Корца, но и на обширномъ пространствѣ, такъ какъ
бомбисты изъ .Римской" гостиницы, могли, измѣнивъ доро-
гою на всякій случай маршрутъ, взять новое направленіе и
пересѣчь границу въ любой точкѣ.
Корецкій пунктъ отвѣтилъ, что всего за пять минутъ до
полученія запроса генеральнаго штаба, большой сѣрый авто-
мобиль гоночнаго типа съ четырьмя совѣтскими служащими,
шофферомъ и съ багажемъ изъ нѣсколькихъ чемодановъ,
предъявивъ дипломатическіе паспорта, съ соблюденіемъ всѣхъ
соотвѣтствующихъ формальностей, отбылъ на совѣтскую тер-
риторію.
— Не даромъ большевики продали свою душу дьяволу!
Всегда и во всемъ везло и везетъ имъ чертовски! Повезло и
въ данномъ случаѣ. Пять минутъ, ничтожныхъ пять минутъ—
преимущество, давшее имъ возможность ускользнуть со сво-
имъ чудовищнымъ багажемъ! Эти пять минутъ бросили на
чашку вѣсовъ судьбу всего культурнаго человѣчества. Шай-
152
ка международныхъ преступниковъ, извѣрившаяся въ своей
пропагандѣ, въ своей красной арміи, неожиданно получила
страшное оружіе для покоренія міра, для превращенія его
въ сплошную совдепію, въ обезкровленную, сожженную мерт-
вую пустыню.
Всю ночь никто не смыкалъ глазъ во французской воен-
ной миссіи и въ посольствѣ. Всю ночь летѣли одна за дру-
гой въ Парижъ длинныя шифрованныя телеграммы. На дру-
гой день Леонардъ былъ командированъ въ Совдепію, а еще
черезъ нѣсколько дней, эскадра быстроходныхъ миноносцевъ
доставила изъ Булони и Гавра въ Данцигъ большое количе-
ство аэроплановъ-истребителей. Часть ихъ брошена была на
границу для несенія сторожевой службы въ воздухѣ, а часть,
такимъ же воздушнымъ образомъ, охраняла подступы къ
Варшавѣ.
Цвѣтъ, испытанный цвѣтъ французской авіаціи состав-
и пъ экипажъ этихъ воздушныхъ кораблей. Покрывшій себя
великой войнѣ громкой и неувядаемой славою, всѣ летчи-
ки украшены были военными крестами со множествомъ брон-
зовыхъ и золотыхъ пальмъ на длинныхъ зеленыхъ лентахъ
въ алыхъ полоскахъ.
Днемъ аэропланы взлетали на воздухъ цѣлой стаей ги-
гантскихъ птицъ и, кружась на заоблачной высотѣ, зорко
высматривали необъятныя дали. По ночамъ это было краси-
вое и вмѣстѣ съ тѣмъ жуткое зрѣлище. Каждый аэропланъ,
снабженный мощнымъ прожекторомъ, бросалъ далеко впере-
ди себя снопы ослѣпительныхъ лучей. Эти снопы, десятки
сноповъ пронизывали во всѣхъ направленіяхъ и темный воз-
духъ и темныя небеса. Было впечатлѣніе летавшихъ надъ
Варшавой фантастическихъ драконовъ съ единственнымъ гла-
зомъ, распространяющимъ въ густомъ мракѣ нестерпимое
сіяніе въ пять-шесть километровъ длиной.
Вся польская, печать взята была подъ строгую военную
цензуру и газеты хранили молчаніе объ этихъ, ни на минуту
не покидавшихъ воздухъ, смѣнявшихъ другъ друга каждые
шесть часовъ эскадрилій. Тайна соблюдалась строго. Среди
населенія никто ничего не зналъ, но догадокъ, предположе-
ній, слуховъ — было бездна I
Хотя всѣ мѣры предосторожности были приняты, но
немногіе посвященные въ правительственныхъ верхахъ и во
французской миссіи сомнѣвались въ возможности внезапна-
го налета изъ Совдепіи воздушныхъ пиратовъ. Сначала боль-
шевицкая власть, придравшись къ чему нибудь, создастъ
конфликтъ, дабы отозвать изъ Варшавы свое посольство.
На тайномъ засѣданіи польскаго правительства, гене-
ральнаго штаба и французской военной миссіи рѣшено было:
въ случаѣ конфликта — ни подъ какимъ видомъ не выпу-
скать изъ Варшавы совѣтское посольство, а подвергнуть его
аресту въ качествѣ заложниковъ.
153
Въ Парижѣ настроеніе было такое же, какъ и въ Вар-
шавѣ. Подъ предсѣдательствомъ Пуанкарэ совѣтъ минист-
ровъ засѣдалъ до глубокой ночи съ участіемъ военнымъ спе-
ціалистовъ, возглавляемыхъ маршаломъ Фошемъ. Эго по его
настоянію оккупація рурскаго бассейна изъ строгой превра-
тилась въ „желѣзную". Фошъ говорилъ на засѣданіи:
— Нашу мягкость могутъ принять за слабость, за свое-
го рода капитуляцію. Сохрани Богъ! Этого не должно быть
ни въ коемъ случаѣ. Проповѣдники бронированнаго кулака—
нѣмцы и вѣрные ученики ихъ—большевики, считаются только
•съ грубой силой. Мы эту силу покажемъ! Они противъ за-
ложниковъ — мы ихъ будемъ брать тысячами! Они противъ
нашихъ колоніальныхъ оккупаціонныхъ войскъ, мы двинемъ
туда за Рейнъ цѣлые корпуса Алжирцевъ, Тюркосовъ, Мада-
гаскарцевъ!...
Было время, они хотѣли всему міру наступить на гор.
тяжелой кирасирской ботфортой Бисмарка. Мы имъ покаяфі
что сапогъ французскаго драгуна ничуть не легче ботфор-
желѣзнаго канцлера... Они знаютъ, что нашъ воздушні
флотъ въ полной боевой готовности, знаютъ, что въ люб
моментъ я могу выпустить въ воздухъ, какъ стаю птицъ,
три тысячи аэроплановъ, и не пройдетъ и шести часовъ, какъ
отъ главнѣйшихъ центровъ Германіи останутся груды пылаю-
щихъ развалинъ. Они это знаютъ и не посмѣютъ выступить
лично сами противъ насъ съ бомбами профессора Штейнбаха.
Но съ момента, когда нѣсколько десятковъ этихъ бомбъ очу-
тились въ рукахъ бандитовъ третьяго интернаціонала, съ это-
го момента иниціатива перешла къ большевикамъ. А боль-
шевикамъ наплевать на Германію! Наоборотъ, въ ихъ инте-
ресахъ увидѣть вмѣсто Германіи одно сплошное пепелище.
Третій годъ облизываютъ кремлевскіе вампиры губы свои
при одномъ имени Польши. Потерявъ надежду разграбить ее
на землѣ, они постараются уничтожить ее, атаковавъ сверху.
Во имя союзническаго долга, наконецъ, просто во имя чело-
вѣколюбія, мы обязаны спасти Польшу отъ грозящей ей ка-
тастрофы.
На другой же день эскадра миноносцевъ была уже въ
открытомъ морѣ, спѣша доставить въ Польшу около ста
двадцати аэроплановъ-истребителей, новыхъ, не виданныхъ
еще, являющихъ собой самый послѣдній крикъ авіаціонной
техники.
12. ВЪ КАБИНЕТЪ ТОВАРИЩА ІОСИЛЕВИЧА.
— Вы Раймондъ Раймондовичъ Леонардъ?
— Нѣтъ!
— У вашего отца былъ картинный магазинъ въ Москвѣ?
— Нѣтъ!
— Во время имперіалистической бойни вы, какъ фран-
щузскій подданный, поступили въ царскую армію, а когда ар-
154
мія стала свободной, революціонной арміей, вы, какъ бѣло-
гвардеецъ, уѣхали на западный фронтъ?
— Нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! Увѣряю васъ, господинъ... не
имѣю удовольствія знать ни вашего поста, ни вашей фамиліи.
— Это для меня совершенно безразлично, знаете ли вы,
или нѣтъ кто я? Вы должны отвѣчать на мои вопросы!
— Въ одинаковой степени безразлично это и для меня.
Вообще, я не изъ любопытныхъ; отвѣчать же вамъ—отвѣчаю
самымъ добросовѣстнымъ образомъ!—и съ наивно дурашли-
вымъ видомъ уставился ЛеонарДъ на сидящаго за письмен-
нымъ столомъ щупленькаго, двадцати съ небольшимъ лѣтъ,
еврейчика съ тремя револьверами. Одинъ торчалъ у него изъ
нагруднаго пиджачнаго кармана, другой висѣлъ сбоку на рем-
нѣ, стягивавшемъ черную рубаху, поверхъ которой былъ на-
дѣтъ пиджакъ, а третій лежалъ передъ нимъ на столѣ въ
видѣ „прессъ-папье*, могущаго ежеминутно выстрѣлить.
Иногда товарищъ Іосилевичъ игралъ эгимъ прессъ-па-
пье у носа, не только у собственнаго носа, но и передъ ли-
цомъ допрашиваемой жертвы, что было гораздо хуже. Но
было и еще хуже, когда этимъ самымъ прессъ-папье това-
рищъ Іосилевичъ колотилъ по какому нибудь бѣлогвардей-
скому черепу, требуя сознанія во всѣхъ контръ-революціон-
ныхъ винахъ. Въ такихъ случаяхъ тонкій и длинный, какъ
подгнившій стебель, Іосилевичъ.это юное свѣтило петербург-
ской чрезвычайки, знаменитой Гороховая 2, не рисковалъ ни
чѣмъ. Онъ никогда не оставался съ глазу на глазъ съ под-
невольными гостями своего кабинета. Красноармейцы, доста-
вившіе „гостя*, являлись охраной товарища Іосилевича во
время допроса. Вотъ и въ данномъ случаѣ Леонардъ и Іоси-
левичъ сидѣли другъ противъ друга, раздѣленные письмен-
нымъ столомъ, а у порога кабинета двое красноармейцевъ съ
винтовками. Въ ихъ присутствіи легко быть смѣлымъ и храб-
рымъ. особенно съ беззащитнымъ.
— Гражданинъ Леонардъ, такъ вы же не думайте, что
вы умнѣе меня! Ваши документы? Что такое ваши документы?
Они сфабрикованы въ Варшавѣ. Это ясно, какъ деуьі
— Для меня, напримѣръ, совсѣмъ не ясно.
— Бросьте, господинъ Леонардъ! Не будемъ канителить-
ся, какъ говорятъ товарищи-матросы. Увѣряю васъ, гораздо
выгоднѣе сознаться. Если вы будете настаивать на вашемъ
совѣтскомъ подданствѣ, то мы васъ разстрѣляемъ въ два
счета. Если же вы сознаетесь, что вы французскій поддан-
ный, то, хотя—медленно чеканилъ Іосилевичъ, послѣ каждаго
слова, для большей убѣдительности, ударяя своимъ прессъ-
папье, — хотя, какъ шпіонъ капиталистической Франціи, вы
подлежите высшей мѣрѣ наказанія, но все таки чистосердеч-
ное сознаніе можетъ повлечь за собой чего нибудь смягчаю-
щаго... Итакъ, господинъ Леонардъ, ваша жизнь въ вашихъ
собственныхъ рукахъ! Сознавайтесь!
155
— Не въ чемъ,—усмѣхнулся Леонардъ.
— Ну, въ такомъ случаѣ,—къ стѣнкѣ! А жаль,, намъ не
хотѣлось бы васъ разстрѣливать, мы не прочь отъ сближенія
съ вашей Франціей. Душою этого сближенія будетъ видный
м сенаторъ де Монзи, ожидаемый скоро въ Москвѣ. Что вы
скажете на это?
— Ничего!..
— Жаль...—взохнуль Іосилевичъ,—ну а вы давно знаете
гражданку Вечера?
— Совсѣмъ не знаю.
— Не знаете? Удивительно, удивительно! — повторилъ
Іосилевичъ, пожимая плечами, — а почему же она была аре-
стована у дверей конспиративной квартиры, гдѣ вы находи-
лись уже подъ арестомъ?
— Не знаю! Домъ пяти-этажный, мало ли куда могла
направляться особа, которую вы называете гражданкой Вечерой..
— Ой, какой же вы упрямый -челорѣкъ! Но если я вамъ
скажу, что за десять минутъ до васъ, въ этомъ самомъ ка-
бинетѣ гражданка Вечера созналась мнѣ во всемъ, — и кто
вы такой, и съ какими цѣлями пріѣхали въ совѣтскую Рос-
сію, и зачѣмъ она къ вамъ шла?
Моментъ былъ дьявольски трудный, казуистическій. Лео-
нардъ понялъ, что Іосилевичъ ловитъ его. Быстро, безъ вся-
каго замѣшательства, въ одну—двѣ секунды оставалось сдѣ-
лать одно изъ двухъ, или сознаться, допустивъ, что Ханна
дѣйствительно покаялась, или продолжать гнуть уже взятую
линію, допустивъ, что Іосилевичъ лжетъ, и Ханна ему ни въ
чемъ не открылась. Леонардъ хорошо зналъ Ханну Вечера,
зналъ, что ее не легко запугать и вырвать сознаніе. Врядъ ли
обмолвилась она чѣмъ нибудь, могущимъ скомпрометировать
Леонарда и ее самое. Ра-вѣ подъ пыткой? Но сомнительно,
чтобы чрезвычайка осмѣлилась подвергнуть Ханну пыткамъ,
зная отношеніе къ ней Кнобельсдорфа... Хотя, съ другой сто-
роны патентованный мерзавецъ Кнобельсдорфъ, убѣдившись,
что Ханна порвала съ нимъ, могъ самъ отдать ее краснымъ
палачамъ на растерзаніе. Мозгъ Леонарда горѣлъ, какъ сти-
снутый до-бѣла раскаленнымъ обручемъ,—надо выбирать. Іо-
силевичъ ждетъ съ насмѣшливой, поганой улыбкою. И Лео-
нардъ выбралъ, повинуясь какому то смутному инстинкту.
— Я не присутствовалъ на дачѣ показаній гражданкой
Вечера, но если таковыя дѣйствительно ею сдѣланы, то вы,,
конечно, превратили ихъ въ документъ, собственноручно ею
подписанный. Соблаговолите мнѣ его показать.
— Ну, а если я вамъ его покажу, что тогда будетъ?
Тогда вы сознаетесь во всемъ, что я вамъ приписываю?
— И не подумаю сознаться въ томъ, чего нѣтъ!
— А какъ же сознаніе гражданки Вечера? Документъ
черный по бѣлому? А?
— Никакъ!) Меня это ничуть не касается. Мало подъ..
ѣ-' и .и® и ул осц >
4.
156
какимъ давленіемъ извнѣ, или подъ какимъ собственнымъ
настроеніемъ могла сообщить вамъ свои показанія граждан-
ка Вечера?
Іосилевичъ взялъ тоненькое, въ синей обложкѣ дѣло,
подвинулъ къ себѣ и постучалъ указательнымъ пальцемъ.
— Вотъ здѣсь всѣ ея показанія!
— Охотно вѣрю.
— Убійственныя для васъ, расшифровывающія всю вашу
шпіонскую работу!
— Охотно вѣрю.
Іосилевичъ отложилъ синюю папку, такъ и не ознако-
мивъ допрашиваемаго съ ея содержаніемъ.
У Леонарда отлегло и онъ съ удовольствіемъ подумалъ:
совралъ, совралъ нахальный жиденокъ.
Инстинктъ его не обманулъ. Іосилевичъ не допрашивалъ
Вечеру, даже не видѣлъ ее, а только слышалъ ея имя въ
связи съ именемъ Леонарда. Ханна Вечера даже не проходи-
ла сквозь чрезвычайку Гороховой, а прямо съ Большой Дво-
рянской отвезена была въ Смольный, гдѣ предоставили ей
комнату съ коврами и мягкой мебелью, менѣе всего похо-
дившую на тюремную камеру.
Въ первые дни большевизма, когда германскіе офицеры
помогали агентамъ своимъ, Ленину и Троцкому, свергнуть Вре-
менное правительство, въ этой самой комнатѣ жилъ полков-
никъ прусскаго генеральнаго штаба.
Не успѣла еще Ханна мало-мальски овладѣть собой, вся
объятая болью и страхомъ за Леонарда, — ее схватили на
лѣстницѣ, за нѣсколько ступеней до его квартиры,—какъ рас-
пахнулась дверь и въ комнату вошелъ Зиновьевъ, жирный, съ
бритымъ отекшимъ лицомъ, въ легкомысленномъ пестромъ
костюмчикѣ, во вкусѣ и стилѣ фарсовыхъ премьеровъ и опе-
реточныхъ простаковъ.
13. СКАРАБЕЙ, ИЛЙ ЖИЗНЬ...
— Вотъ гдѣ встрѣтились мы съ вами гражданка Вече-
ра! — молвилъ онъ, расплываясь въ улыбкѣ.
— Я, по крайней мѣрѣ, менѣе всего думала о встрѣчѣ
съ вами, — отвѣтила Ханна съ дрожью въ голосѣ, и съ
гнѣвнымъ презрѣніемъ въ темныхъ, южныхъ глазахъ. — ска-
жите, за что и по какому праву ваши коммунистическія со-
баки схватили меня?.. Хотя, хотя я такъ взволнована, такъ
вся киплю негодованіемъ, — сама не знаю, что говорю!..
Дѣйствительно, развѣ можно здѣсь спрашивать, за что^и по
какому праву? Здѣсь, гдѣ разстрѣливаютъ не только за дѣй-
ствіе, не только за слова, а за мысль, за происхожденіе, за
чистыя бѣлыя руки и за не-хамскую физіономію.
— А-яй, какая же вы темпераментная! — и бабье лицо
стало отъ смѣха еще болѣе бабьимъ, и заколыхался животъ
157
надъ толстыми, короткими ногами, — но васъ то, гражданка
Вечера, насколько извѣстно мнѣ, задержали, слышите, за-
держали .. — до разстрѣла еще далеко — не за мысли, не
за бѣлыя руки, которыя, дѣйствительно, прелестны, не за.
не-хамскую физіономію, а за то, что вы направлялись въ кон-
спиративную квартиру на свиданіе съ французскимъ агентомъ,
шпіономъ и остервенѣлымъ врагомъ совѣтской власти...
— Это ложй
— Что ложь?
— Все, что вы мнѣ приписываете!
— Увидимъ!.. Я прикажу слѣдователю допросить васъ
и тогда все узнается. Но я не за этимъ пріѣхалъ, — скорчилъ.
Апфельбаумъ пренебрежительную гримасу на потасканномъ
пухломъ лицѣ, показывая, до чего онъ великолѣпной персо-
ной своею недосягаемо выше слѣдователей, которыхъ у него
цѣлыя своры на услуженіи и на побѣгушкахъ. Я пріѣхалъ,
чтобы спасти васъ.
— Спасти меня? Но вѣдь, я не знаю за собой никакой
вины! Правда, я весьма критически отношусь къ вашей вла-
сти, но политикой не занимаюсь, и въ этихъ, какъ это по
вашему, бѣлогвардейскихъ заговорахъ участія не принимаю.
— Все это прекрасно! Всему этому я готовъ повѣрить.
Но въ данномъ случаѣ совсѣмъ не важна ваша... ну, само-
оцѣнка что ли, а важно то, когда уважаемый баронъ Кно-
бельсдорфъ, вернувшись узнаетъ всю обстановку дѣла, онъ
едва ли станетъ въ ряды вашихъ защитниковъ... Повторяю’
я готовъ васъ спасти, но я никогда ничего не дѣлаю ради
прекрасныхъ глазъ, даже такихъ прекрасныхъ, какъ ваши.
— Какою же цѣною вы пожелали бы меня спасти? —
медленно спросила Ханна, съ такимъ же медленнымъ взгля-
домъ, который былъ встрѣченъ Зиновьевымъ съ кривой
фальшивой улыбкой.
— Цѣною скарабея! Дайте мнѣ его! Это мой капризъ.
А каждый мой капризъ долженъ быть исполненъ. Конечно,
теперь, когда обстоятельства измѣнились и вы въ моей вла-
сти я вамъ не дамъ взамѣнъ пригоршню брилліантовъ. Но
вы получите нѣчто, болѣе цѣнное, за свой скарабей.
— А именно?
— Жизнь, гражданка Вечера! Понимаете, — жизнь! —
раздѣльно произнесъ диктаторъ Сѣверной коммуны, — что вы
скажете на это?..
— Что? Скажу, что мнѣ суждено погибнуть. Скарабея
нѣтъ у меня больше...
— А гдѣ же онъ? — такимъ голосомъ вскричалъ Ап-
фельбаумъ и такое движеніе сдѣлалъ къ Ханнѣ, словно его
обокрали.
— Не все ли равно гдѣ? Баронъ Кнобельсдорфъ такъ
надоѣлъ мнѣ съ этимъ скарабеемъ, что я наконецъ его вы-
бросила.
158
— Кого? Барона Кнобельсдорфа, или египетскаго жука?
— спросилъ Зиновьевъ, не вѣря, думая, что Ханна шутитъ
и самъ ей платя шуткою.
— Обоихъ, господинъ Зиновьевъ, обоихъ!
— Не можетъ быть, какъ это случилось?
— Какъ я вышвырнула Кнобельсдорфа?—это мое личное
дѣло. Что же касается скарабея, то я подошла къ окну, сня-
ла перстень съ пальца и выбросила его на площадь. Очень
можетъ быть, что теперь уже матросъ или какой-нибудь
красноармеецъ украсилъ имъ свой корявый мизинецъ. Хотя,
сомнѣваюсь .. Этотъ мистическій жукъ, который на тысячу
лѣтъ старше муміи Рамзеса Второго, врядъ ли скажетъ что
нибудь уму и сердцу какого нибудь хама.
— Довольно, довольно! — вскричалъ Зиновьевъ, багро-
вѣя и ударяя кулакомъ по столу, за которымъ нѣсколько
лѣтъ назадъ офицеръ прусскаго генеральнаго штаба писалъ
•свои Донесенія въ Берлинъ. — Молчите! Я запрещаю вамъ
издѣваться надо мной! Вы мнѣ, Вечера, эти ваши фигли-миг-
ли таки да оставьте, какъ говорятъ въ Одессѣ, — и, сдѣ-
лавъ злую гримасу, выпятивъ губы, онъ помахалъ пальцами
у ея самаго носа, і’экъ что Ханна отодвинулась. — Не на та-
кого напали! Со мною шутки плохи, мадамъі Я здѣсь и царь
и богь и за пятьсотъ аерстъ въ окружности воля товарища
Зиновьева священна. Я и не такихъ, какъ вы, укрощалъ! Даю
вамъ на размышленіе двадцать четыре часа. Слышите? Если
по истеченіи этого срока вы не выдадите мнѣ скарабей, или
по крайней мѣрѣ не укажете, гдѣ онъ находится... Я васъ за-
ставлю покориться мнѣ и дѣлать то, что я приказываю. Не
испытывайте же моего терпѣнія — не совѣтую! Не со вѣ-
ту-ю — зловѣще протянулъ Апфельбаумъ.
. Ханна, едва-едва на ногахъ держалась передъ нимъ,
опираясь, позади себя руками о столъ. Весь богатый цвѣтъ
лица отхлынулъ, точно десятки жадныхъ вампировъ мгновен-
но высосали изъ нея всю кровь. Блѣдная, блѣдная зловѣще
проступала мушка, и наивныя ямочки на щекахъ, безпомощно
вздрагивали. А въ глазахъ буря, какъ удушье передъ грозой
въ горячей пустынѣ. Буря въ душѣ и въ груДй. Подъ тон-
кимъ лифомъ — въ немъ она шла отдаться Леонарду —
вздымалась небольшая, классически упругая и красивая грудь,
дѣвственная, какъ у богини Діаны.
Вечера задыхалась и скорѣе умерла бы, чѣмъ произ-
несла хоть одно слово.
А Зиновьевъ рядомъ съ нею, лицомъ къ лицу, готозъ
былъ притиснуть ее къ столу свисающимъ на короткія ноги
животомъ. Эта близость, этотъ запахъ молодого, гибкаго тѣ-
ла разжигаютъ его восточную семитскую похоть. Но това-
рищъ Зиновьевъ считаетъ себя видавшимъ виды развратни-
комъ и броситься „такъ просто* на молодую женщину — это
дурной тонъ, это въ духѣ какого нибудь комиссаришки. Нѣтъ,
159
Зиновьевъ не изъ такихъ. Омъ долженъ сначала подготовить
почву, создать настроеніе. И самъ себя взвинчивая, онъ вхо-
дитъ мало по малу въ свою роль садиста изъ чрезвычайки.
Изо всѣхъ силъ пытаясь придать бабьему отекшему лицу
своему демоническій „гримъ*, выкатывая глаза и дыша такъ,
что ходуномъ заходили ноздри, Апфе^ьбаумъ схватилъ напо-
ловину потерявшую сознаніе ^дѣвушку 'за плечи и потрясъ, об-
давая ее запахомъ своего жирнаго тѣла, запахомъ сигары и
шампанскаго-
— Вы слышали о пыткахъ, которымъ мы — совѣтская
власть—подвергаемъ тѣхъ, кто не съ нами? О, наши подвалы
могли бы поразсказать многое! Но они молчатъ! Молчатъ!
Никто изъ нашихъ враговъ не уходитъ оттуда живымъ, такъ
вотъ, подумайте же Вечера! Если черезъ двадцать четыре
часа скарабей не будетъ у меня на пальцѣ, я отдамъ васъ
въ руки моихъ палачей. Они васъ раздѣнутъ до нага. Ваше
тѣло прекрасно, я это чувствую, да и Кнобельсдорфъ гово-
рилъ мнѣ кое-что. И грязные, вонючіе китайцы будутъ рзать
щипцами эти, созданныя для поцѣлуевъ груди, — послѣднія
слова онъ какъ то прохрипѣлъ, багровый, вспотѣвшій надъ
самымъ лицомъ Ханны, блѣднымъ и замершимъ, какъ извая-
ніе, — а потомъ, потомъ.. — хрипѣніе перешло въ какой то
придушенный свистъ, — потомъ они дадутъ позабавиться съ
вами старой, сѣдой и голодной крысѣ. Помните „Садъ пы-
токъ* Мирбо? Помните крысу? Мои желтыя обезьяны нѣ-
сколько видоизмѣнили, исправили и дополнили этотъ... этотъ
эффектный аттракціонъ въ исполненіи съ женщиной. Вы по-
нимаете, догадываетесь» мся милая дѣвка?—смачно, самъ се-
*бя возбуждая, выговорилъ онъ слово .дѣвка.44 — Догадывае-
тесь, куда должна войти крыса, загнанная раскаленнымъ же-
лѣзомъ? Куда войти и откуда выйти, или вы предпочитаете
наоборотъ? — шипѣлъ, свистѣлъ, задыхался Нпфельбаумъ,
одной рукой хватая ее грубо и крѣпко за подбородокъ, дру-
гой вцѣпляясь въ густые темные ароматные волосы, и откры-
вая влажный пухлый ротъ, чтобы прилипнуть къ ея губамъ.
Но голова ея какъ то странно упала на бокъ, подогнулись
колѣни, и все тѣло, обвисая, дервснѣя, теряя эластичность,
ставшее вдругъ тяжелымъ, повалилось на коверъ.
— Чортъ тебя возьми, будь ты проклята! — вырвалось
у Зиновьева
Глубокій обморокъ Ханны смылъ, какъ ушатомъ холод-
ной воды, весь его садистическій ражъ,
14. СОВЪТЪ НЕЧЕСТИВЫХЪ.
Шикарно ѣхалъ въ Москву Кнобельсдорфъ въ отдѣль-
номъ купэ спальнаго вагона, но возвращался неизмѣримо ши-
карнѣе, — въ поѣздѣ самого товарища Троцкаго.
Бывшій императорскій поѣздъ, — значитъ роскошь, ком-
фортъ и удобства прежніе, плюсъ еще то, чего не было у
160
Царя; — типографія/радіостанція й, такъ называемый» вагонъ
^секретнаго назначенія*. Этотъ оборудованный въ Германіи и
прибывшій оттуда вагонъ заключалъ въ себѣ аэропланъ. Въ
четверть часа/можно собрать и улетѣть въ случаѣ, если бы
высочайшему поѣзду грозила опасность и пути были бы от-
/''^заны
Лѣто 1919 года, когда товарищъ Троцкій чутъ не по-
палъ въ плѣнъ войскамъ Деникина, научило его быть осто-
рожнымъ. Харьковъ былъ взятъ неожиданнымъ стремитель-
нымъ ударомъ. Конница бѣлыхъ взорвала желѣзную дорогу.
Поѣздъ Троцкаго очутился въ западнѣ, а самъ онъ спасся^
г бѣгствомъ въ автомобилѣ. Выскользнулъ изъ рукъ Лейба
Бронштейнъ, остался въ видѣ трофея его поѣздъ съ громад-
нымъ запасомъ тончайшихъ винъ, съ цѣлымъ гаремомъ изящ-
ныхъ „машинистокъ* и семью поварами въ бѣлоснѣжныхъ
колпакахъ.
А теперь въ своемъ поѣздѣ Троцкій везъ въ Петер-
бургъ не только Кнобельсдорфа, но и Ленина и еще кое-ко-
го изъ видныхъ комиссаровъ, посвященныхъ въ тайну „бом-
бочекъ* профессора Штейнбаха. Кнобельсдсрфу на вѣки вѣч-
ныя врѣзалось въ память первое засѣданіе въ Кремлѣ, на ко-
торомъ онъ дѣлалъ докладъ о подготовкѣ воздушной кара-
тельной экспедиціи на Польшу, а, слѣдовательно, и на Фран-
цію. Говорилъ Кнобельсдорфъ то же самое, что и Крестовозд-
виженскому на улицѣ Сенкевича въ конспиративной квартирѣ,
съ тою лишь разницею, что кремлевская сго рѣчь была вдох-
новеннѣе, талантливѣе и ярче. И не мудрено, ибо мрачный,
тупей, прозаическій семинаристъ въ очкахъ, однимъ своимъ
видомъ могъ лишь угнетать, но никакъ не вдохновлять.
Здѣсь же, здѣсь такая блестящая аудиторіяі Троцкій, съ
внѣшностью еврейскаго сатаны, порывистый, нервный, жести-
кулирующій. наглый, самовлюбленный. Совѣтскій главковерхъ
Сергѣй Сергѣевичъ Каменевъ, продавшій третьему интерна-
ціоналу и свою честь и свои серебрянные аксельбанты, на
которыхъ быть можетъ, со временемъ его повѣсятъ. Сухой,
болѣзненный Дзержинскій съ безумно воспаленными глазами,
— эта красная гіена, этотъ оберъ-палачъ Совдепіи.
Но главное вниманіе Кнобельсдорфа привлекалъ отнынѣ
прямо фантастическій Ленинъ, своей особой, своимъ прогрес-
сивнымъ параличемъ породившій столько запутанныхъ ле-
гендъ во всемъ свѣтѣ. Въ Берлинѣ приходилось Ккобельс-
дорфу слыхать, что Ленинъ заживо сгнилъ, уже больше не
существуетъ въ природѣ и большевики мистифицируютъ его
именемъ и его декретами многострадальную Россію и Евро-
пу. Теперь Кнобельсдорфъ убѣдился, что Ленинъ, этотъ комму-
нистическій Далай-Лама, живъ, вѣрнѣе представляетъ собою
живой трупъ. Безъ посторонней помощи передвигаться не
могъ, возили его въ трехъ-колесномъ креслѣ. И сейчасъ это
кресло подкатили рядомъ съ мѣстомъ, занимаемымъ Троц--
161
кимъ Пухлый, обрюзглый съ лицомъ дегенеративнаго азіата,
Ленинъ никогда не былъ красавцемъ, но сейчасъ изгрызае-
мый, вѣрнѣе, догрызаемый послѣдней судорожной хваткой си-
филиса, онъ былъ отвратителенъ. Онъ, желавшій, чтобы вся
Россія ходила на четверенькахъ, самъ превратился въ живот-
ное, въ разлагающуюся падаль. Печать чего-то тихаго, идіот-
скаго заклеймила весь его обликъ. Онъ улыбался, какъ иді-
отъ, и лѣвый перекошенный уголъ рта все время точилъ слю-
ну, цѣплявшуюся возжоЮ за рѣденькую лядащую, калмыцкую
бороденку. Онь уже не могъ говорить по человѣчески. Съ
губъ срывалось какое-то бульканье и нельзя было разобрать
ни одного слова. Ни одной человѣческой мысли, и, вообще,
ничего человѣческаго въ узенькихъ, мутныхъ, заплывшихъ
глазкахъ.
Въ томъ мѣстѣ рѣчи, гдѣ Кнобельсдорфъ съ темпера-
ментомъ и подъемомъ нарисовалъ ближайшіе перспективы
германско-совѣтской диктатуры надъ порабощеннымъ мі-
ромъ, Ленинъ оживился, заерзалъ въ своемъ креслѣ, бульканіе
парализованнаго, безсильнаго языка стало учащеннымъ и
обильнѣе потекла слюна по рѣденькой бороденкѣ. Оживился
и Троцкій. Но оживленіе это было другого порядка, чѣмъ у
разслабленнаго Ленина. Если въ размягченныхъ мозгахъ „Ильи-
ча* блеснуло упоеніе торжествомъ пролетарскихъ идей, ко-
торое несутъ бомбы профессора Штейнбаха, то хищническая
фантазія Бронштейна забѣгала уже впередъ, въ столицу
Франціи, гдѣ на гие бе Іа Раіх и Аѵепи сіе Г Орега такое
множество юзелирныхь магазиновъ... Въ Россіи нечего больше
грабить и Троцкій обращалъ уже свои алчные вюры на За-
падъ. Онъ богатъ, онъ считается однимъ изъ самыхъ бога-
тыхъ людей Европы, но кто же не знаетъ, что „аппетитъ
приходитъ во время ѣды*... Сдѣлавъ надлежащее кровопу-
сканіе французскимъ буржуямъ, Троцкій удесятеритъ свои
сказочныя сокровища, подъ чужимъ именемъ хранящіяся въ
Австралійскихъ и Южно-Американскихъ банкахъ.
На совѣщаніи, въ качествѣ „спеца* по морскимъ дѣламъ,
присутствовалъ внушительный, сѣдобородый адмиралъ Альт-
фатеръ. Углубившись въ лежащую передъ нимъ подробную
карту Финскаго залива, почтенный адмиралъ, опозорившій
свои сѣдины служеніемъ красной пятиконечной звѣздѣ, ука-
залъ на небольшой, находящійся въ сто двадцати миляхъ отъ
Петербурга островъ, съ удобствомъ могущій послужить сце-
ною для „генеральной репетиціи*. Рѣшено было не отклады
вать генеральную репетицію въ долгій ящикъ. ЧЬмъ скорѣе,
тѣмъ лучшеі Всѣхъ сжигало нетерпѣніе наивозможно скорѣе
убѣдиться вь разрушительныхъ качествахъ бомбъ профессо-
ра Штейнбаха. Дзержинскій, предвкушая новыя кровавыя ге-
катомбы, съ безумнымъ блескомъ въ глазахъ, облизывалъ
свои пересохшія губы. Гіена почуяла трупный запахъ. И не
только у одного Дзержинскаго, а и у всѣхъ участниковъ за-
162
сѣданія, психологія свирѣпыхъ палачей, шесть лѣтъ истреб-
лявшихъ русскую интеллигенцію, переплеталась со страхомъ
за свою собственную шкуру. На эти бомбы вся ставка, в~ѣ
упованія. За послѣднее время никто изъ нихъ не сомнѣвался
въ сумеркахъ, зловѣщихъ сумеркахъ совѣтской власти. Го-
лодъ, разруха, отсутствіе денегъ — вся Россія ограблена до
нитки, — возстанія, неувѣренность въ красной арміи, кото-
рую уже нечѣмъ содержать, все это вмѣстѣ сулило скорый
конецъ. И вотъ блеснулъ окрыляющій надеждами лучъ.
Этотъ лучъ — бомбы, доставленныя Крестовоздвиженскимъ
и блѣднымъ, бритымъ со скошеннымъ лбомъ германскимъ
офицеромъ.
Если сѣдобородый Яльтфатеръ былъ „спецомъ" по мор-
скимъ дѣламъ, точнѣе по изысканію острова-сцены для гене
ральной репетиціи, то Феликсъ Эдуардовичъ Дзержинскій яв-
лялся „спецомъ" по доставкѣ „исполнителей и статистовъ".
Онъ сказалъ:
— У меня, въ московскихъ тюрьмахъ около двухъ ты- »
сячъ буржуевъ, мы ихъ все равно должны разстрѣлять, такое
же приблизительно количество мы наскребемъ и въ Петро-
градѣ — на Гороховой, въ Крестахъ, въ Деряб нской тюрь-
мѣ, а если не хватитъ — возьмемъ изъ Кронштадта.
— О, на этотъ счетъ я спокоенъі — воскликнулъ Троц-
кій, теребя пальцами сатанинскую •бородку свою, — товарищъ
Дзержинскій позаботится, чтобы населеніе острова было какъ
слѣдуетъ уплотнено. Да не мѣшало бы туда доставить по-
больше ксендзовъ и поповъ...
— Н раввиновъ, товарищъ Троцкій? — буркнулъ изъ
подъ закрывавшихъ губы усовъ Крестовоздвиженскій. Семи-
нарская душа его не могла остаться равнодушной. Вотъ онъ
и коммунистъ заядлый, самый заядлый, и не вѣритъ онъ ни
во что, за исключен емъ Карла Маркса, но гдѣ то въ глуби-
нѣ этого мрачнаго поповича теплилось какое то'подобіе мяг-
каго, нѣжнаго чувства къ духовенству, изъ котораго онъ вы-
шелъ самъ, вышли его отецъ, дѣдъ, прадѣдъ. Между про-
чимъ, въ своемъ кругу высшихъ совѣтскихъ сановниковъ.
Крестовоздвиженскій считался антисемитомъ.
Бронштейна передернуло, хотя онъ сдѣлалъ видъ, что
не разслышалъ дерзкой выходки Крестовоздвиженскаго по
своему адресу.
Сергѣй Сергѣевичъ Каменевъ, со свѣтскостью бывшаго
офицера генеральнаго штаба, поспѣшилъ замять бурсацкую
безтактность Крестовоздвиженскаго.
— ТоварищиІ Я думаю не мѣшаетъ коснуться такъ ска-
зать технической стороны нашего предпріятія. Человѣческій
матері. ’іъ — это само собой... но для того, чтобы испытаніе
было ьѵ.есторонне исчерпывающимъ, необходимо провѣрить
дѣйствіе газовъ, еще и на деревѣ и металлахъ. Я предложилъ
бы дс'’ > на островъ изрядное количество желѣзнаго ло-
163
му, строительныхъ балокъ, досокъ и бревенъ. Пусть эти бур-
жуи спѣшно, въ теченіе двухъ-трехъ дней построятъ себѣ
бараки.
— А это идея!—подхватилъ Троцкій,- ихъ можно убѣдить,
что они останутся тамъ навсегда, что совѣтская власть рѣ-
шила создать для нихъ опытную буржуазную коммуну. Про-
довольствія они получатъ на нѣсколько дней и будетъ заяв-
лено имъ, что вскорѣ прибудетъ новый пароходъ со всякой
живностью. А вмѣсто парохода они получатъ бомбочки! — И
Троцкій весело засмѣялся, потирая свои гѣчно влажныя руки.
Взялъ слово Каменевъ, но не настоящій Сергѣй Серѣе-
вичъ Каменевъ, по которому плачутъ, вмѣсто веревки, его
серебрянные аксельбанты, а Розенфельдъ, забронировавшійся
чисто русскимъ псевдонимомъ Каменева. Упитанный, въ оч-
кахъ и съ бородкой, товарищъ Каменевъ напоминалъ врача
изъ евреевъ, имѣющаго хорошую практику и пару лошадокъ,
такихъ же раскормленныхъ, сытыхъ, какъ и онъ самъ.
Внесъ Каменевъ-Розенфельдъ слѣдующее:
— Я полагаю, что задуманное предпріятіе, какъ выра-
зился мой почтенный товарищъ и однофамилецъ Сергѣй Сер-
гѣевичъ Каменевъ требуетъ самыхъ исключительныхъ мѣръ
предосторожности. Вся операція должна производиться подъ
покровомъ самой строгой военной тайны. Это, во-первыхъ, а
во-вторыхъ, если бы свѣдѣнія о нашей генеральной репети-
ціи проникли въ европейскую печать, буржуазно-клерикаль-
ная Европа обрушилась бы тогда на насъ съ новыми клевет-
ническими обвиненіями въ нашихъ жестокостяхъ и звѣрст-
вахъ... И такъ уже..
— Милый Каменевъ, — безцеремонно перебилъ Троц-
кій—въ вашемъ, „во-первыхъ", вы, конечно, правы. Конечно
необходимо самое строжайшее соблюденіе тайны. Въ вашемъ
же .во-вторыхъ",отнюдь — нѣтъ! Что такое для насъ Европа?
Развѣ мы считаемся съ ея мнѣніемъ? И развѣ есть у нея,
вообще, какое-нибудь мнѣніе? Все сводится къ франку, дол-
лару, фунту и прочей валютѣ. Вотъ ея мнѣніе! Съ высокаго
дерева плевать на нее! Стоитъ намъ бросить ей подачку въ
видѣ какихъ нибудь концессій, или даже просто обѣщанія,
какъ они забѣгаютъ передъ нами на заднихъ лапкахъ. И уже
бѣгали, и еще будутъ бѣгать! Обмолвился же Ллойдъ Джоржъ
своимъ классическимъ, что Англія ведетъ торговлю и съ
каннибаллами. Хорошо, пускай мы будемъ каннибаллами въ
глазахъ этой жадной, трусливой Европы. Настолько трусли-
вой,что она больше боится призрака до-военной Царской Россіи,
чѣмъ коммунистической пропаганды у себя. И поэтому она
будетъ насъ терпѣть, и не только терпѣть, скажу больше,
всячески поддерживать. Мы существуемъ шесть лѣтъ и шесть
лѣтъ кричимъ: „пролетаріи всѣхъ странъ соединяйтесь"! А
если бы одна сотая часть буржуевъ всѣхъ странъ соедини-
лась, товарищи, увѣряю васъ, мы и шести недѣль не просу-
164
шествовали бы, и остались бы отъ насъ рожки да ножки.
Нѣтъ, мы можемъ третировать Европу, какъ послѣднюю про-
дажную потаскушку. Она получаетъ отъ насъ ежедневную пор-
цію презрительныхъ плевковъ и щелчковъ и въ отвѣтъ ути-
рается и улыбается съ безпокойной ласковостью во взглядѣ.
Мы открыто имъ говоримъ — „всѣ вы буржуазная сволочь!
Мы не оставимъ отъ васъ камня на камнѣ. Завѣтная мечта
наша перерѣзать васъ всѣхъ, поставить къ стѣнкѣ, и поса-
дить повсюду совѣтскую власть-. Я они засылаютъ къ намъ
своихъ комивояжеровъ для договорныхъ сдѣлокъ. Товарищи!
Я васъ спрашиваю, что это такое — кретинизмъ отъ дряхло-
сти съ полнымъ разжиженіемъ мозговъ, глупость, или под-
лость? Я думаю то, другое и третье вмѣстѣ взятое.
Громъ аплодисментовъ по адресу Бронштейна. Даже Ле-
нинъ пытался похлопать неповинующимися руками безнадеж-
наго паралитика. Изъ перекошеннаго рта вырвалось непонят-
ное бульканье, а бороденка была уже вся заплевана густой
слюной.
15. НОЧНЫЕ ДОПРОСЫ.
Уже нѣсколько разъ Іосилевичъ допрашивалъ Леонарда.
Юный глава чрезвычайки, никогда не разстававшійся съ дву-
мя револьверами, усвоилъ методъ покровителя и благодѣте-
ля своего Урицкаго, убитаго Канегиссеромъ, допрашивать
арестованныхъ глубокой ночью, внезапно поднимая ихъ съ
койки въ моментъ глубокаго сна. Красные жандармы убивали
такимъ образомъ двухъ зайцевъ. Во-первыхъ, отчего не по-
издѣваться надъ своей жертвой. Когда всѣ спятъ, я тебя на
допросъ тяну, и ты долженъ повиноваться, мразь, труха че-
ловѣческая пыль, которую я могу раздавить, когда захочу! /А,
во-вторыхъ, былъ еще психологическій расчетъ. Если взять"
арестанта прямо со сна и „тепленькимъ*, какъ говорится до
ставить въ слѣдовательскій кабинетъ, онъ можетъ гораздо
легче проболтаться, чѣмъ днемъ, когда и голова и мысли въ
полномъ порядкѣ. И, дѣйствительно, случалось, что схвачен
ный съ просонокъ буржуй, наговоритъ того, отчего днемъ,
при одномъ воспоминаніи волосы дыбомъ становятся. Случа-
лось и такъ: затравленный, взбѣшенный нееыспавшійся аре-
стантъ, забывшись, потерявъ всякое самообладаніе, наговорит ь
мучителю своему дерзостей. Ну и готово—крышка! Бѣлогвар-
деецъ оскорбилъ совѣтскаго работника во время исполненія
служебныхъ обязанностей. За это высшая мѣра наказанія —
къ стѣнкѣ!
Ночными допросами Іосилевичъ не могъ ни выпытать
ничего отъ Леонарда, ни спровоцировать его на какую ни-
будь рѣзкую выходку. Л, между тѣмъ, моральное состояніе
узника Гороховой было таково, что онъ смѣло могъ, если и
не проболтаться, то, во всякомъ случаѣ, запустить чѣмъ ни-
165
будь тяжелымъ въ самодовольнаго и наглаго товарища Іоси-
левича.
Терзался Леонардъ не столько своей неудачею и своимъ
горемъ, сколько сознаніемъ, что и Ханна смутилась въ та-
комъ же, если еще не въ худшемъ положеніи. Онъ считалъ
себя виновникомъ ея ареста и всѣхъ вытекающихъ изъ него
злоключеній. Терзался этимъ, похудѣлъ, такъ похудѣлъ, что
въ нѣсколько дней преаратился въ свою собственную тѣнь.
Ни отъ полнаго лица, ни отъ фигуры, склонной къ ожирѣнію,
и слѣда не осталосьі Падали силы и отъ нравственныхъ мукъ
и отъ физическаго истощенія. — восьмушка сырого невыпе-
ченнаго хлѣба и жидкая, вонючая бурда — весь арестантскій
обѣдъ и ужинъ,—и отъ безсонницы. Онъ глазъ не могъ сом-
кнуть. Образъ Ханны не давалъ ни на минуту покоя, онъ ду-
малъ о томъ, какая злая, трагическая насмѣшка судьбы! Въ
самомъ дѣлѣ, развѣ это не трагедія? Любить два года, лю-
бить глубоко и сильно, почти безо всякой надежды на взаим-
ность, и вотъ, когда эта взаимность нежданнымъ, негаданнымъ
сокровищемъ вдругъ такъ безумно осчастливила его, когда
отъ обладанія Ханною отдѣляли его уже не часы, а минуты,
— въ этотъ самый моментъ, оба они очутились въ когтяхъ
красныхъ бандитовъ. Словъ нѣтъ, въ Совдепіи Леонардъ при-
готовился ко всевозможнымъ сюрпризамъ, къ самому худше-
му, и это худшее несъ бы спокойно и смѣло, безъ ропота, у,
не попади въ этотъ самый круговоротъ и Ханна. Ханна, про?
которую онъ ничего не знаетъ, — гдѣ она, что съ нею, жива
ли? Да, жива ли, — потому что для этихъ мерзавцевъ нѣтъ
ничего невозможнаго. Да и самъ Кнобельсдорфъ уязвленный,
не въ ревности,—нѣтъ, онъ и ревность?— а въ чувствѣ соб-
ственника-рабовладѣльца, можетъ потребовать ея разстрѣла.
Одинъ изъ своихъ ночныхъ допросовъ Іосилевичъ на-
чалъ приблизительно такъ:
— Раймондъ Раймондовичъ Леонардъ, вы упорно откре-
щиваетесь отъ своихъ имени, отечества и фамиліи?
— Отъ отечества я не открещиваюсь. Вы же знаете изъ
моихъ документовъ, что я русскій, что же касается моихъ
имени, отчества и фамиліи, то они совсѣмъ другія, чѣмъ
Раймондъ Раймондовичъ Леонардъ...
Іосилевичъ поджалъ свои тонкія губы, недовольный этимъ
маленькимъ урокомъ въ русскомъ языкѣ, который преподалъ
ему развязный, слишкомъ развязный арестантъ одиночной
камеры. Эти ночные допросы, эги хожденія съ конвойными
черезъ комнаты бывшаго градоначальства, и лабиринты уз-
кихъ корридоровъ, взвинчивалъ и безъ того больные, воспа-
ленные нервы. Мелькали и въ одиночку и группами новые
арестанты, схваченные и привезенные съ воли, запуганные,
дрожащіе, блѣдные. Изъ глубины двора доносился трескъ
заведенныхъ моторовъ, гудѣли сирены и все это вмѣстѣ на-
вѣвало жуть и знобящій холодъ. Каждый автомобиль возвра
1бб~
тившійся, уѣхавшій — новая кровавая страница дьявольской
совѣтской лѣтописи. Новыя жертвы, либо увезенныя на раз-
стрѣлъ, либо доставленныя на муки, на горе, на истязанія.
Днемъ чрезвычайка спала, а ночью глубокой творила про-
клятое, злое дѣло свое. Ночью, несчастные изъ слѣдователь-
скаго кабинета попадали прямо въ передѣлку къ китайцамъ-
палачамъ, и, наоборотъ, изъ подвала пытокъ доставляли „вра-
говъ народа" въ кабинетъ слѣдователя. Но только сильные,
крѣпкіе духомъ, выдерживали этотъ кромѣшный адъ, не со-
гнувшіеся, не сломленные, не сдавшіеся. Большинство же,
изъѣденное насквозь животнымъ страхомъ, каялось, унижа-
лось, оговаривая и себя и другихъ. Далеко не въ рѣдкость
бывали случаи такого паденія, когда загнанный въ безвыход
ный тупикъ арестантъ самъ предлагалъ себя чрезвычайкѣ въ
качествѣ шпіона и провокатора. Случались такія метаморфо-
зы: вчерашній арестантъ, сегодня уже сидѣлъ въ слѣдова-
тельскомъ кабинетѣ, допрашивалъ своихъ товарищей по ка-
мерѣ, допрашивалъ жестоко, инквизиторски, дабы показать
совѣтской власти ренегатскую преданность свою.
Послѣдній разъ Іосилевичъ потребовалъ къ себѣ Лео-
нарда въ три часа на разсвѣтѣ. Что то мутное и сизо-мерт-
венное вливалось въ окна кабинета. Средь этой холодной
мглы, свѣтъ электрическихъ лампочекъ казался слабымъ, жал-
кимъ, бѣлесоватымъ. Іосилевичъ уплеталъ за обѣ щеки жир-
ный, горячій бифштексъ. Голодный Леонардъ чувствовалъ,
' Макъ у него, въ буквальномъ смыслѣ слова, текутъ слюнки.
і ^Аппетитный запахъ жаренаго мяса, плавающаго въ густомъ
маслѣ, нестерпимо дразнилъ и щекоталъ обоняніе. Да и кон-
Ввойные красноармейцы съ вожделѣніемъ посматривали на
Ипухлый, громадный, толщиною въ два пальца, наполовину
Изничтоженный бифштексъ. Офицеру ни за что не простили
® оы такого чревоугодія, — „объѣдается, буржуй пьетъ нашу
кровь",—относительно же молодого слѣдователя — еврейчика
никто изъ нихъ и пикнуть не смѣлъ, даже потомъ, съ глазу
на глазъ, между собой. Іосилевичъ, отодвинувъ тарелку и
мазнувъ себя пальцемъ по губамъ — это у него съ успѣхомъ
замѣнило салфетку,—обратился къ Леонарду:
— А знаете что? Я до сихъ поръ не успѣвалъ еще по-
любопытствовать отъ васъ... Скажите мнѣ,— тянулъ для важ-
ности юный оберъ-чекистъ,—куда дѣвался этотъ самый, этотъ,
ну какъ его... скарабей?
— Какой скарабей, что такое скарабей?—отозвался Лео-
нардъ полнѣйшимъ недоумѣніемъ.
Іосилевичъ лукаво погрозилъ ему жирнымъ пальцемъ,
жирнымъ послѣ исполненія обязанностей салфетки.
— Господинъ Леонардъ, вы притворяетесь дурачкомъі
Вы образованный, высоко интеллигентный человѣкъ! Нѣтъ съ
вами никакого терпѣніяі Васъ спасаетъ, что вы французскій
подданный, но когда я скажу—довольно, значитъ довольно!—
167
Стукнулъ еврейчикъ слабенькимъ кулачкомъ по столу. — Вы
отвѣчаете мнѣ, гдѣ скарабей, или нѣтъ? Кольцо, которое
было у гражданки Вечера?
— Я уже вамъ повторялъ неоднократно, что ни о какой
гражданкѣ Вечера не имѣю ни малѣйшаго понятія. Могу ли
я знать, куда дѣвалось ея кольцо, которое вы называете
скарабеемъ?
— Я, такъ вы такъ!—воскликнулъ Іосилевичъ — вы мнѣ
устраиваете итальянскую забастовку? Хорошо же! Я вамъ
покажу, что шутить съ товарищемъ Іоселевичемъ, таки—да
не совсѣмъ безопасно! . Товарищи-красноармейцы, уведите
арестанта...
Арестанта увели. Весь день и весь вечеръ томился онъ
у себя въ камерѣ, чуя, что Іосилевичъ готовитъ ему какую
то пакость. „Пакость" дала о себѣ знать ровно въ полночь.
Голоса, шаги, взвизгнувшій ключъ въ дверяхъ. Въ темную
камеру,—лампочка была умышленно вывинчена,—вмѣстѣ съ
полосою свѣта изъ корридора, ворвалось нѣсколько чело-
вѣкъ съ комендантомъ Галкинымъ во главѣ. До революціи
Галкинъ былъ поножевщикомъ—хулиганомъ Обводного кана-
ла, грабившимъ и подкалывавшимъ пьяныхъ уличныхъ дѣ-
вокъ. При Керенскомъ онъ поступилъ въ милицію, а при
большевикахъ занялъ постъ одного изъ четырехъ комендан-
товъ чрезвычайки. Голосъ у него былъ противный, пискли-
вый, Этимъ голосомъ, одѣтый въ офицерскіе галифе и френчъ,
комендантъ крикнулъ:
— Бери вещи, скорѣй выметайся! Да живо у меня, су-
кинъ сынъ, слышишь? Я то набью твою бѣлогвардейскую
морду. Цѣлый мѣсяцъ въ фонаряхъ ходить будешь, стервецъ!..
Леонардъ кусалъ губы, вонзалъ ногти въ мякоть ладо-
ней, чтобы не броситься на Галкина. И въ то же время без-
умная мысль—молнія обожгла его мозгъ. Я что, если это на
свободу? Онъ тѣшилъ себя этимъ предположеніемъ не болѣе
секунды. Опять противный Галкинскій пискъ:
— Бери вещи, говорятъ тебѣ, мать твою этакъ-разъ этакъ!
Или лакеевъ тебѣ прислать, свблсчь бѣлогвардейская?!
— У меня нѣтъ вещей, — тихо сквозь зубы, весь горя
отъ оскорбленія, вымолвилъ арестантъ.
— Такъ чего же ты молчишь? Такъ и сказалъ бы сразу.
Безъ вещей, такъ безъ вещей! Вь/метайся!
Галкинское „выметайся* еще разъ на мигъ подразнило
миражемъ свободы. На каторжномъ совѣтскомъ жаргонѣ
—„выметайся" значитъ проваливай на всѣ четыре стороны Но
въ данномъ случаѣ это, увы, было не совсѣмъ такъ.
Сопровождаемый конвоемъ. Леонардъ спустился внизъ
во дворъ, гдѣ пыхтѣла электрическая станція, обслуживавшая
громадное зданіе чрезвычайки, и сердито перекликались за-
веденныя машины. Въ одну изъ такихъ машинъ, крытый чер-
ный лимузинъ, ярко освѣщенный, втолкнули арестанта. Гал-
168
кинъ не могъ отказать себѣ въ удовольствіи напослѣдокъ
хватить его въ спину рукояткою браунинга. Леонардъ очутил-
ся въ компаніи трехъ вооруженныхъ молодцовъ самаго, что
ни на есть преступно-разбойничьяго типа. Сверкнувшій тамъ
наверху лучъ надежды смѣнился здѣсь внизу мракомъ от
чаянія. Теперь уже ясно, какъ Божій день—везутъ на разст-
рѣлъ. Онъ не видѣлъ своего лица, но угадывалъ его смер-
тельную блѣдность. Лимузинъ тронулся, осторожно лавируя
среди грузовиковъ, медленно проѣхалъ подъ каменнымъ сво-
домъ однихъ воротъ, другихъ и, вырвавшись на свободу, по-
мчался черезъ пустынную Дзорцовую площадь.
Молчалъ, впавшій въ оцѣпенѣніе Леонардъ, молчали,
зловѣще переглядываясь, его спутники съ громадными нага-
нами и ручными гранатами у пояса. Молчала Дворцовая пло-
щадь, слабо освѣшенная молочными шарами высокихъ фона-
рей. Всегда прекрасная, величавая — какая она была теперь
чужая и чуждая. И Зимній дворецъ сонный, слѣпой, словно
вымеръ, казался такимъ же, какъ и все кругомъ теперь, та-
кимъ чужимъ и чуждымъ...
16. ЭТО ВХОДИЛО ВЪ ПРОГРАММУ.
Средь нравственныхъ пытокъ, практикуемыхъ совѣтскими
подвальныхъ дѣлъ мастерами, одна изъ обычнѣйшихъ — это
держать все время свою жертву въ напряженнѣйшемъ со-
стояніи полнаго невѣдѣнія относительно дальнѣйшей судьбы
ея. Чекистамъ мало сознанія, что тѣла арестованныхъ бур-
жуевъ являются ихъ чекистской собственностью. МалоІ Они
хотятъ въ такую же собственность превратить и душу жерт-
вы. чтобы она билась и трепетала подстрѣленной птицею въ
клѣткѣ.
Казалось бы чего проще, чего человѣчнѣе объявить Лео
нарду: „Сегодня ночью васъ разстрѣляютъ, или сегодня ночью
васъ переведутъ въ такую то тюрьму". Голая, жестокая прав-
да, но все-таки правда! Она дѣйствуетъ болѣе умиротворяю-
ще, чѣмъ невѣдѣніе,—что съ тобой сдѣлаютъ черезъ какихъ
нибудь пять минутъ эти палачи, соединяющіе въ себѣ русское
хамство, латышскую тупость, жестокость шафранныхъ китай-
цевъ и еще болѣе утонченную, подогрѣваемую ненавистью,
жестокость евреевъ.
Въ теченіе какой нибудь четверти часа Леонардъ нѣ-
сколько разъ былъ съ толку сбитъ, нѣсколько разъ опровер-
галъ себя, судорожно цѣпляясь за одно, за другое, за третье,
четвертое.
Галкинъ крикнулъ:
— Выметайся!
Мысль, что выпускаютъ на волю, тотчасъ же погасла,
когда онъ очутился въ изящной кабинкѣ лимузина въ милой
169
компаніи трехъ каторжниковъ въ полувоеннной формѣ и съ
громадными красными звѣздами.
Очевидно и шоферъ былъ вышколенъ по части мораль-
но-инквизиціонныхъ трюковъ. У Биржевого моста онъ замед-
лилъ ходъ, какъ бы въ нерѣшительности — продолжать путь
свой по Набережной, или устремиться на тотъ берегъ Невы,
глѣ намѣчалось античными портиками своими, какъ древне-
греческій храмъ—зданіе биржи. За этотъ мигъ Леонардъ пе-
режилъ цѣлую вѣчность. Вспомнилъ ранніе годы свои, ус-
пѣлъ проститься съ Ханной, увѣренный, что черезъ нѣсколько
минутъ ему всадятъ пулю въ затылокъ въ темномъ, огоро-
женномъ досками пустырѣ возлѣ биржевого маяка. Тамъ
разстрѣливаютъ каждую ночь.
Но автомобиль уже несся вдоль Набережной, царственно
прекрасной даже въ своемъ вѣтшающемъ запустѣніи. У Тро-
ицкаго моста новая провокаціонная заминка дабы ввести Лео-
нарда въ заблужденіе. Онъ такъ и подумалъ, что для него
готовъ одинъ изъ каменныхъ мѣшковъ Петроповловской крѣ-
пости... Быть заживо погребеннымъ въ такомъ „мѣшкѣ" сы-
ромъ, кишащемъ голодными крысами, это едва ли не хуже,
чѣмъ разрывная пуля въ затылокъ.
Безстыжими, оловянными глазами наблюдаютъ чекисты
свою добычу въ измятомъ лѣтнемъ сѣромъ пиджакѣ и ух-
мыляются.
Домъ бывшаго предварительнаго заключенія на Шпалер-
ной. Вышли чекисты, вышелъ за ними и Леонардъ. Теперь
уже конецъ всякимъ сомнѣніямъ Сюда!.. Тюрьма считается
привилегированной. Изъ другихъ тюремъ сюда стремятся,
какъ на отдыхъ, какъ на курортъ. Здѣсь чистота, порядокъ и
вѣжливая, почти вся сплошь старорежимная царская адми-
мистрація.
Гулко раздаются шаги. Безконечно широкъ съ камен-
нымъ мозаичнымъ поломъ корридоръ. Леонарда ведутъ въ
большую, ярко освѣщенную казенными лампочками канцелярію.
— Можете сѣсть! — милостиво разрѣшаетъ Леонарду
одинъ изъ его спутниковъ и съ другими двумя чекистами
направляется вглубь канцеляріи. Тамъ они о чемъ то гово-
рятъ съ завѣдующимъ пожилымъ человѣкомъ, не совѣтской,
а чиновничей внѣшности. За эти нѣсколько минутъ Леонардъ
успѣваетъ сжиться съ новой тюрьмой. Говорятъ, въ свѣтлыхъ,
камерахъ можно устроиться почти съ комфортомъ. Уборная —
послѣднее слово техники! Отсюда легче сноситься съ внѣш-
нимъ міромъ. Старорежимные надзиратели тайно сочувству-
ютъ бѣлогвардейскимъ узникамъ своимъ.
Размечтался Леонардъ, глядя, какъ вынимаютъ чекисты
массивные золотые портсигары, подчуютъ другъ друга папи-
росами. Захотѣлось самому курить до спазмъ и страданій.
Одинъ изъ чекистовъ беретъ трубку настольнаго телефона
мѣстной тюремной связи:
170
— /Алло, товарищъ... Онъ уже здѣсь, щупчикъ то нашъ.
Что? Не слышу! Четырехъ? За глаза довольно! Скорѣй толь-
ко! У насъ на Гороховой еще много дѣла!
И опять щелкаютъ, открываясь и закрываясь, золотые
портсигары. И опять такъ мучительно хочется курить Лео-
нарду.
Гулъ шаговъ по твердой каменной мозаикѣ корридора.
Смѣлые, хозяйскіе шаги. Въ канцелярію вошли четыре мат-
роса въ шапочкахъ съ георгіевскими ленточками. Рослые,
бритые, припудренные^ съ голой грудью и въ штанахъ „клошъ*
чернаго тончайшаго сукна. У всѣхъ развиты нижнія челюсти,
у всѣхъ что то обезьянье вырожденческое и въ лицѣ, и въ
походкѣ, и въ длинныхъ машущихъ рукахъ. У каждаго по
револьверу и по винтовкѣ.
— Товарищъ, а гдѣ же вашъ щупчикъ?
— /А вотъ.—получайте! — И притендующимъ на галант-
ность, игривымъ жестомъ, указалъ чекистъ на Леонарда.
Съ холодной, обратившейся въ привычку злобой, осмот-
рѣли матросы . щупчика".
Четыре матроса шли „квадратомъ*. Въ центрѣ квадрата
шелъ Леонардъ. У Литейнаго моста свернули по Гагаринской
набережной. Темная, широкая, безъ единой плавающей точки,
безъ единаго огонька, вздувалась черная Нева въ своихъ гра
нитныхъ берегахъ. Просторъ ея дышалъ свѣжимъ, ночнымъ
вѣтеркомъ.
Леонардъ не могъ отдать себѣ отчета: знобитъ его или
ему вдругъ сдѣлалось холодно отъ пахнувшаго въ лицо сон-
наго дыханія Невы. И, двигаясь въ центрѣ квадрата, онъ под-
нялъ воротникъ пиджака. Онъ рѣшилъ убѣжать. Кинуться въ
первый попавшійся переулокъ. Черезъ нѣсколько секундъ
спохватятся матросы, не обращяющіе на него никакого вни-
манія. Онъ уже будетъ далеко. Застрѣлятъ? Что жъ, — по-
крайней мірѣ, въ борьбѣ за жизнь, а не идти покорнымъ
бараномъ на постыдный убой.
И онъ уже намѣтилъ. Онъ бросится влѣво по Фонтанкѣ.
Добѣжать только до Косого переулка, а тамъ уже легко за-
теряться. Въ травимомъ звѣрѣ больше человѣческаго, неже-
ли въ человѣкѣ съ животной тупостью быдла, подставляю-
щемъ свою шею, когда этого захочетъ мясникъ.
Леонардъ учелъ психологію своихъ конвоировъ и набро-
салъ „стратегическій планъ*. Матросы „увѣрены въ немъ-.
Надо быть очень сильнымъ, очень смѣлымъ, чтобы отважить-
ся на побѣгъ, при такихъ условіяхъ „захотѣть бѣжать*. Эти
четверо еще не знали попытки убѣжать отъ нихъ. Слѣдова-
тельно, когда Леонардъ вырвется изъ „квадрата", онъ успѣ-
етъ оставить добрыхъ шаговъ двѣсти между собой и матро-
сами, пока они просто на просто „почувствуютъ", что онъ
убѣжалъ. Прежде, чѣмъ кинуться за нимъ, они пошлютъ въ
догонку нѣсколько безпорядочныхъ, нервничающими руками
171
направленныхъ, выстрѣловъ. И только развѣ послѣ этого лишь
начнется погоня. Да и то не всѣ бросятся вмѣстѣ, а двое.—
самое большее... Но будетъ уже поздно. Леонардъ будетъ
вихремъ нестись по глухимъ спящимъ улицамъ, примыкаю-
щимъ къ Моховой, Гагаринской и Сергіевской. И хотя онъ
ослабѣлъ отъ недоѣданія, зато похудѣлъ, сталъ легче въ вѣ-
сѣ, а главное жажда спастись придастъ ногамъ быстроту
Яхилеса и Меркурія, взятыхъ вмѣстѣ.
Все эю онъ учелъ, но не учелъ одного. Ему казалось,
что его долго будутъ вести вдоль Набережной, а, на самомъ
дѣлѣ, за какихъ нибудь нѣсколько шаговъ до Фонтанки, мат-
росы съузили свой ,,квадратъ14.стиснувъ Ле|нарда|и спереди,
и со спины, и съ боковъ. Они зажали ег^-въ кольцо и это
кольцо, напирая на свою жертву, двигало ее1 къ самой Набе-
режной, гдѣ чернѣлъ у гранитнаго парапета небольшой паро-
ходъ. типъ угольщика, или буксира.
То загораясь, то холодѣя, то весь наливаясь свинцомъ,
то вдругъ становясь легкимъ, легкимъ, убѣдился Леонардъ,
что попалъ въ западню, и эта западня—пароходъ. Готовъ былъ
волосы рвать на себѣ, царапать до крови ногтями лицо. —за-
чѣмъ не бѣжалъ нѣсколькими минутами раньше, имѣя по
пути два случая,—два переулка.
Ударъ въ спину прикладомъ и окрикъ:
— Ну, чего канителишься! Мьршъ впередъ!
По сходнямъ изъ двухъ досокъ, переброшенныхъ съ
гранитнаго парапета на палубу, двинулись пятеро гуськомъ
одинъ за другимъ. Вмѣсто спасенія — плавучая тюрьма. На-
долго ли? Врядъ ли это будетъ продолжительное плаваніе?
До Лисьяго носа, пользующагося съ воцареніемъ большеви-
ковъ проклятой славой? Сотни, а можетъ быть тысячи бѣло-
гвардейцевъ разстрѣливались и глухими ночами и подъ утро
на болотистой косѣ, откуда ясно виденъ выходящій въ нѣ-
сколькихъ верстахъ изъ морской глади скучный и плоскій
Кронштадтъ. Сперва на палубѣ все чудилось мутнымъ, рас-
плывчатымъ. Но понемногу привыкалъ глазъ и яснѣе просту-
пали фигуры, силуэты. Вотъ попыхивающій трубочкой боц-
манъ, или механикъ, говорящій ломаннымъ русскимъ язы-
комъ. Уголекъ трубочки, вспыхивая, освѣщаетъ чухонское ли-
цо, широкое, скуластое съ бородой, откуда то изъ подъ гор-
ла растущей Кромѣ четверки Леонардовскаго квадрата —
еще матросы. Они сидятъ на тяжелыхъ клубкахъ просмолен-
наго каната. Среди нихъ—женщина. Леонардъ скорѣй почув-
ствовалъ, скорѣй угадалъ, чѣмъ узналъ въ этой женщинѣ
Ханну. Задрожалъ весь, желая укрыться, уйти въ глубокую
тѣнь, спрятать себя, свое лицо. И все это, когда такъ безум-
но хотѣлось броситься къ ней, услышать ея голосъ, узнать
про ея муки. Онъ понялъ дьявольскій планъ тюремщиковъ и
палачей. Неожиданная очная ставка, съ разсчетомъ, что оба
они, отрицавшіе на допросахъ свое знакомство, выдадутъ се-
172
бя. У него, Леонарда, хватитъ нервовъ и воли не прорваться
ни словомъ, ни движеніемъ, ни взглядомъ. Весь вопросъ хва-
титъ ли того и другого у Ханны?..
А матросы, пересмѣиваясь, щелкая затворами винтовокъ,
„создавали настроеніе*. Но было и еще нѣчто, болѣе острое
и опасное, входившее несомнѣнно въ программу. Начались
свѣтовые эффекты. Въ жестокихъ, глумящихся рукахъ забѣ-
гали яркіе ослѣпляющіе снопы электрическихъ фонариковъ.
Освѣтятъ съ головы до ногъ Леонарда, освѣтятъ Ханну. Онъ
жмурился, опускалъ голову, хотѣлъ провалиться, згинуть, ни-
чего не слышать, ле видѣть, не существовать...
И въ то же время, неодолимо такъ влекло смотрѣть на
Ханну, прочесть разницу, перемѣну между Ханной, цѣловав-
шей его въ „Асторіи*, и этой новой Ханной, сидѣвшей на
канатномъ клубкѣ и стиснутой двумя матросами. Своимъ гру-
бымъ прикосновеніемъ они оскорбляютъ ее, чистую, прекрас-
ную, какъ оскорбляетъ варваръ чужое недоступное ему бо-
жество. Недоступное ли, — вотъ въ чемъ ужасъ! Вѣдь она,
несчастная, вся во власти и со своею жизнью и со своей че-
стью, чести женщины, — во власти этихъ гориллъ въ шапоч-
кахъ съ георгіевскими лентами.
Она узнала его, не могла не узнать. А онъ съ трепе-
томъ дивился ея выдержкѣ. Только на одинъ мигъ загорѣ-
лась непреодолимымъ желаніемъ броситься къ нему всѣмъ
существрмъ своимъ, заглушила это свое желаніе и только
вспыхнувшая въ темныхъ глазахъ боль и бездонная скорбь
показали, чего стоило ей удержать себя въ повиновеніи.
А затворы винтовокъ все щелкали, и все рѣзвились
электрическіе фонарики, пронизывая мракъ ослѣпительными
лучами...
КОНЕЦЪ ВТОРОЙ ЧАСТИ.
Часть III.
1. СОВѢТСКАЯ ТОРГОВАЯ МИССІЯ ВЪ ПАРИЖЪ.
Въ кафэ Ротонда на бульварѣ Распай собирается по
вечерамъ богема. Художники, поэты, музыканты. Французы,
американцы, англичане, бельгійцы и даже негры. — весело
проводятъ время со своими подругами. Угощеніе — пустякъ! I
Бокъ пива или чашечка чернаго кофе, но зато, какъ горячи 9
и вкусны поцѣлуи... Долго, не стѣсняясь, цѣлуются ни ндМ
кого не обращая вниманія. Простота нравовъ—удивительная!
Но не поцѣлуями знаменита „Ротонда". На Монмартрѣ цѣ-1
луются. пожалуй, еще откровеннѣй, еще болѣе „оскорбляя"
общественную нравственность Въ другомъ, именно, вотыіх
чемъ популярность этого кафэ, выходящаго на двѣ улицы об-
ширнымъ полукругомъ: отсюда, изъ Ротонды вышла цѣлая
плеяда людей съ громкими именами, сдѣлавшихъ замѣчатель-
ную карьеру въ той, или другой области. Эти люди, разбро-
санные по бѣлу свѣту, успѣли состариться, успѣли растерять^
волосы, зубы, здоровье, а между тѣмъ на бульварѣ Расла^Д
до сихъ поръ еще весьма почтительно указываютъ:
— Вотъ за этотъ столикъ частенько присаживался Рр
дэнъ. . Этотъ былъ разъ на всегда облюбованъ испанскими
живописцемъ Соролляд и-Бастиди...
— А вотъ за этимъ каждый вечеръ скромно
далеко не всегда имѣя чѣмъ заплатить за нег
Лени
нина
Троцкій, нынѣшніе самодержцы совѣтской оссіи. богат
теперь, какъ, пожалуй не богатъ н; самъ Ротшильдъ
Въ пять часовъ лѣтняго дня, когда посѣтителей въ РоН|
тондѣ немного, — большинство гостей работаетъ въ свонх
ателье,—за столикомъ Ленина и Троцкаго сипѣли двое, бл
динъ и брюнетъ. Блондинъ широкимъ и грубымъ мужиц
лицомъ напоминалъ русскаго разбитного лавочника, выш
го въ люди. Хотя онь тщательно брился „подъ англ
однако лавочникъ такъ и перъ изъ него отовсюду.
изъ шельмовскихъ бѣгающихъ глазъ. Одѣтъ былъ этотѣЯ
среднихъ лѣтъ человѣкъ, во все дорогое и отмѣнное, сши-Ж?
тое у лучшаго портного. Но сидѣло на немъ это, сшитое уЙ
лучшаго портного, какъ на коровѣ сѣдло. Бриліантовъ онъ
понатыкалъ себѣ, гдѣ только можно и гдѣ нельзя, вѣрнѣе
неудобно, да еще днемъ, когда и кокотка и та старается вы-
глядѣть поскромнѣй. А у блондина съ лицомъ лавочника брил-
ліанты на пальцахъ, въ манжетахъ, въ галстухѣ и брилліан-
174
товая графская корона, украшающая массивный золотой порт-
сигаръ, вѣсомъ въ средній карманный браунингъ.
Обладатель портсигара и самъ не былъ графомъ и ни-
когда не имѣлъ ^титулованныхъ родственниковъ. Фамилія его
Скобелевъ, просто Скобелевъ, бывшій соціалистъ и бывшій
министръ промышленности и торговли въ кабинетѣ Керен-
скаго, а теперь глава совѣтской торговой миссіи въ Парижѣ.
„Торговать* Скобелевъ, что и говорить, умѣлъі Въ семнад-
цатомъ году, пользуясь положеніемъ своимъ члена Времен-
наго Правительства онъ вывезъ въ Персію 120 вагоновъ са-
хару для Германіи, которая воевала съ его отечествомъ, если,
^вообще, у этого прохвоста могло быть отечество.
Брюнетъ, маленькій, плюгавый семитскаго типа Соскисъ,
— бывшій секретарь Керенскаго, состоялъ при Скобелевѣ на
амплуа переводчика, ибо Скобелевъ безъ его помощи не могъ
даже заказать въ ресторанѣ обѣдъ и. вообще, потребовать
себѣ чего нибудь.
* Оба, и горящ’й брилліантами Скобелевъ и Соскисъ, у
ксторагр^Иосъ и выпяченныя губы сходились въ одинъ комо-
чекъ, курили молча, прислушиваясь къ сухому постукиванію
костей за сосѣднимъ столикомъ, гдѣ два французскихъ бур-
жуа играли въ домино. Катились по бульвару неуклюжіе съ
плоскими крышами омнибусы, громыхалъ трамвай, мчались
такси, сверкая на солнцѣ металлическими частями. Скобелевъ
закурилъ новую папиросу, угостилъ Соскиса, спряталъ въ
карманъ портсигаръ съ графской короной и спросилъ:
— Онъ въ котсрсмъ часу обѣщалъ заѣхать?
• — Въ четверть шестого... Успѣемъ...
— Конечно... Моя машина домчитъ въ пять—шесть ми-
нусъ. — И Скобелевъ шельмовскими глазами окинулъ боль-
шой новенькій шестимѣстный автомобиль съ одѣтымъ во все
бѣлое бронзовымъ мулатомъ-шофферомъ.— Ну, что-жъ, рас-
плачивайтесь и айда!..
Соскисъ подозвалъ гарсона, заплатилъ за двѣ порціи
мороженнаго и далъ два франка на чай. Гарсонъ согнулъ въ
три погибели свою республиканскую спину, изумленный щед-
роХ подачкой знатныхъ иностранцевъ.
Черезъ минуту брюнетъ и блондинъ, развалившись на
мягкихъ подушкахъ мощной машины, оставивъ за собою Рас-
пай, мнились по берегу Сены мимо Трокадэро.
ТоріЧ^ая миссія — это офиціально для французовъ,
неофиціальна же, для себя. — это гнѣздо шпіонажа. Въ са-
момъ дѣлѣ, какая могла быть торговля, что могли покупать
совѣты у французовъ и, вообще, у кого бы то ни было, ког-
да запасы золотого запаса и награбленныхъ цѣнностей все это
разве овалось до чиста жадными, спѣшащими обогатиться по
самое горло сановниками рабоче-крестьянской власти. Еще
хуже об- {;ЯЛ0 дѣло съ экспортомъ. Что могли экспортиро-
вать шіе въ Кремлѣ преступники изъ голодной, раззо-
175
ренной, умирающей Совдепіи? Ничего, за исключеніемъ развѣ
агитаціонной литературы, да вшей, поѣдомъ ѣвшихъ несчаст-
ную страну вотъ уже седьмой годъ.
До сихъ поръ большевики имѣли въ Парижѣ случайныхъ
агентовъ и шпіоновъ въ лицѣ такихъ мѣстныхъ коммунистовъ,
какъ депутатъ Кашэнъ, какъ журналистъ Раппапортъ, какъ
темная личность Лившицъ, зовущій себя Суваринымъ, какъ
бывшій генералъ Носковъ и бывшій сотрудникъ «Русскаго
Слова" Румановъ, юркая продувная бестія, знавшая черезъ
Маклакова и Базили всѣ тайны русскаго посольства и дру~
жившая съ знаменитымъ Красинымъ.
Но съ тѣхъ поръ, какъ центръ міровой политики пере-
несся изъ Лондона въ Парижъ, въ моментъ, когда оккупація
Рурскаго бассейна приняла весьма угрожающія формы для
Германіи, а, слѣдовательно, и для анонимной фирмы третьяго
интернаціонала Р. С. Ф. С. Р , съ того времени, какъ маршалъ
Фошъ съѣздилъ на Востокъ, гдѣ инспектировалъ польскую и
румынскую арміи, съ э ого времени случайное сотрудничество
Кашэна, Лившица, Носкоза и Руманова оказалось недостаточ
нымъ. Понадобилась прочная, стройная организація, распола-
.гающая цѣлой сѣтью агентовъ и неограниченными средства-
Іми. Конечно, большевики во главѣ организаціи могли бы по-
Жставить кого нибудь поумнѣе и пообразованнѣе, чѣмъ тупой,
4хотя и жуликоватый, невѣжественный Скобелевъ. Но Сксбе-
» ілевъ тѣмъ удобенъ былъ своимъ господамъ, что не имѣлъ
Іоттредѣленнаго коммунистическаго клейма. Своимъ появленіемъ
въ Парижѣ онъ какъ бы заявлялъ, да и заявлялъ на самомъ
дѣлѣ:
— Въ сущности, я не большевикъ, а умѣренный соціа-
листъ. Нэ я потому взялся представлять торговые интересы
(совѣтской Россіи во Франціи, что московское правительство
замѣтно эволюціонируетъ, искренно желая войти въ самую
тѣсную связь съ буржуазно капиталистической Франціей.
Французскіе офиціальные круги и финансово-промыш-
ленно-торгозые вѣрили, хотѣли вѣрить и шли на ловко за-
кинутую удочку, что и требовалось, какъ и самому Скобеле-
ву, такъ и пославшимъ его. Торговая миссія не успѣла пріѣ-
хать въ Парижъ, уже начала развивать энергичную дѣятель-
ность. Черезъ двѣ—три недѣли она имѣла своихъ агентовъ
во французскомъ генеральномъ штабѣ, министерствѣ иност-
ранныхъ дѣлъ, въ Елисейскомъ дворцѣ, въ парламентскихъ
и сенатскихъ кругахъ и въ совѣтѣ министровъ. На все это
нужны были деньги, деньги и деньги.
Не даромъ же Троцкій говорилъ Скобелеву, отправляя
его въ Парижъ:
— Пусть развѣдка во Франціи обходится намъ въ мил-
ліонъ фунтовъ въ мѣсяцъ. Пусть, пусть въ два, въ три нако-
нецъ, я готовъ спеціально субсидировать васъ изъ брилліан-
товаго фонда... ІЧертъ возьми, пусть даже десять милліоновъ
176
въ мѣсяцъ, все же это дешевле, чѣмъ если 'Франція натра-
витъ на наСъ Румынію и Польшу.
— А вы боитесь Румыніи и Польши? — спросилъ Ско-
белевъ.
— Я, — нѣтъ!
— Въ такомъ случаѣ красная армія?
— И красная армія не боится! Я предпочелъ бы, такъ
откровенно говоря, —пусть бы она лучше боялась, но шла бы
драться. Агентурныя свѣдѣнія самыя мрачныя. Эта сволочь —
Троцкій въ интимныхъ бесѣдахъ, съ такими же, какъ и онъ
самъ, трагическими мошенниками большевизма, иначе не на-
зывалъ красную армію, какъ сволочью, — эта сволочь оказы-
вается мечтаетъ объ одномъ, — о воинѣ, о самой маленькой
войнѣ — ну хотя бы съ Финляндіей, Эстоніей, Латвіей, не го-
воря уже о Польшѣ. Вы спрашиваете —цѣль? Затѣмъ, чтобы
сдаваться, сдаваться дивизіями, полками, арміями. Вы же по-
нимаете, сейчасъ’ они рабы, сейчасъ они паріи, скованные
желѣзной дисциплиной, разбросанные небольшими частями
по всей Россіи. Но соберите ихъ въ кулакъ, дайте имъ пуле-
меты, винтовки, бросьте ихъ на фронтъ, они вамъ покажутъ!
Повторяю, день объявленія войны хотя бы съ Эстоніей какъ
я уже сказалъ, Финляндіей, Латвіей — это день нашей гибели
—смертный приговоръ всѣмъ намъ!..
Скобелевъ, слушая эти Бронштейновы откровенія, тре
вожно забѣгалъ шельмовскими глазами, благословляя судьбу,
что черезъ нѣсколько дней онъ будетъ не въ пролетарской
Москвѣ, а въ буржуазномъ Парижѣ.
— Эта хитрая лисица Фошъ, этотъ заядлый католикъ и
жидсѣдъ, — продолжалъ Троцкій,-не хуже, чѣмъ я самъ, и»
во всякомъ случаѣ, гораздо лучше, чѣмъ вы, Скобелевъ, ин-
формированъ своей Варшавской военной миссіей о настрое-
ніяхъ въ красной арміи. Онъ знаетъ, увѣренъ, что если поль-
скія и румынскія войска, не начиная генеральнаго настуйТе-
нія, только перейдутъ небольшими частями совѣтскую грани-
цу, какъ вся наша сволочь, перебивъ комиссаровъ, побро-
савъ винтовки, съ пѣснями и съ музыкой перейдетъ къ не-
пріятелю. И онъ, Фошъ. работаетъ въ этомъ направленіи, что
бы еще до осени поставить насъ передъ катастрофой. Нашъ
послѣдній резервъ, наша послѣдняя ставка — бомбы про-
фессора Шіейнбаха. Но до генеральной репетиціи, я не мо-
гу ничего сказать объ этомъ и, пока что, мы должны идти
старыми испытанными путями. Я васъ посылаю въ Парижъ.
Я васъ окружу цѣлой группой способнѣйшихъ сотрудниковъ.
Можете крутить головы идіотамъ капиталистамъ разными
торговыми химерами, а на самомъ дѣлѣ необходимо раз-
строить планъ Фоша и сорвать Польско-Румынскую наступа-
тельную авантюру. Денегъ не жалѣйте, я прикажу вамъ вы-
дать четыре фунта брилліантовъ, да еще къ вашимъ услу-
гамъ наша Лондонская миссія. На дняхъ она должна ликви-
177
дировать величайшій въ свѣтѣ рубинъ Императорской ксро-
ны и вы сами знаете какими астрономическими нулями бу-
детъ пахнуть вырученная сумма? Итакъ, поѣзжайте, милѣй-
шій. Пусть у васъ не болитъ голова, что вы по-французски
ни папы, ни мамы Вы будете вывѣска, фирма, подъ этой
фирмой будутъ работать другіе, знающіе какъ свои пять
пальцевъ Парижъ, а главное, знающіе кулисы Парижа, кото-
рыя дѣлаютъ политическую погоду. Покупайте нужныхъ лю-
дей и зарубите себѣ на носу, что сколько бы они, эти люди,
ни стоили, это всегда, въ концѣ концовъ, будетъ дешево. Да
и че^о н^мъ с<упзрдяйничагь Дпя удержанія впасти ничего
не жалкоі Что, развѣ не всѣ эти брилліанты, церковныя цѣн-
ности, добыты нашими потомъ-кровью?—цинично разсмѣялся
великій Лейба и сатанинскій «клокъ “ задрожалъ на его под-
бородкѣ.
Въ Парижѣ Скобелевъ дѣйствительно засталъ почти го-
товый механизмъ, только надо было его объединить, нала-
дить, и обильно «смазать", чтобы онъ лучше вертѣлся. Глав-
ными совѣтчиками были: по военнымъ дѣламъ — Носковъ,
генералъ съ водянистыми глазами и мягкимъ, вѣчно полуот-
крытымъ ртомъ, а по гражданско-дипломатической части —
маленькій, розовый и пухлый Румановъ. Этотъ познакомилъ
Скобелева съ нѣкимъ Гро. Лѣтъ двадцать назадъ господинъ
Гро носилъ фамилію Гройсе и былъ русскимъ евреемъ, бѣ-
жавшимъ заграницу отъ воинской повинности Съ тѣхъ поръ
онъ успѣлъ сдѣлаться французскимъ гражданиномъ и совер-
шить подъ своей фамиліей маленькое .обрѣзаніе**,—и?ъ Грой-
се превратился въ Гро, въ мосье Гро. Это звучитъ совсѣмъ
’по французски и былъ даже въ эпоху Наполеона извѣстный
живописецъ баронъ Гро. Современный Гро, не баронъ, ус-
пѣлъ сдѣлать блестящую карьеру, занявъ при весьма высоко-
поставленной особѣ французскаго Олимпа мѣсто совѣтника
по русскимъ дѣламъ. Можно представить, какой это былъ
„совѣтникъ2 * 4 и какого рода ,.совѣты** даваль своему принци-
палу еврей эмигрантъ, ненавидѣвшій Россію и все русское?
Да и не только русское. Гро терттѣть не могъ, вообще, сла-
вянъ и гдѣ только могъ подкладывалъ свинью полякамъ/
болгарамъ, чехамъ.
На свиданіе съ этимъ мосье Гро, свиданіе въ конспира-
тивной квартирѣ и спѣшилъ Скобелевъ, имѣя рядомъ съ со-
бою тщедушнаго Спскиса.
2. СИЛЬНѢЕ ФОШН.
Вотъ и Пасси, гдѣ такъ много русскихъ эмигрантовъ.
Вотъ улица Черновицъ, гдѣ живетъ Керенскій—и живетъ при-
пѣваючи—въ партійной квартирѣ эсеровъ. На углу кинемато-
графъ, весь залѣпленный громадными цвѣтными пла а ами,
противъ кинематографа новый, сѣрый, гранит* ый домъ со
сплошными стеклянными дверями ввидѣ острой готической
178
арки. Здѣсь вышли изъ автомобиля Скобелевъ и Соскисъ.
Глубокій вестибюль въ зеркалахъ и коврахъ. Сверкающій
лифтъ подхватилъ и умчалъ блондина и брюнета на четвер-
тый этажъ. Квартира, типичнѣйшая, съ претензіями на рос-
кошь и даже богатство, парижская квартира, отдающаяся съ
мебелью, со всѣмъ, до постельнаго и столоваго бѣлья и по-
суды включительно, этакъ за двѣ съ половиною тысячи
франковъ въ мѣсяцъ. Такихъ квартиръ много и всѣ онѣ убій-
ственно похожи другъ на друга Въ убранствѣ, въ мебели —
преобладаніе свѣтлыхъ тоновъ, фисташковыхъ, сѣрыхъ и си-
реневыхъ. Обиліе мягкой мебели, полочекъ, тумбочекъ, жар-
диньерокъ, бронзовой и мраморной скульптуры дешеваго ры-
ночнаго качества. Двѣ неизбѣжныя спальни, и по двѣ мону-
ментальныхъ кровати въ каждой.
Открылъ дверь лакей-французъ бритый, въ полосатомъ
жилетѣ, какъ бы сшитомъ изъ русскихъ георгіевскихъ лентъ
и въ вицъ-мундирѣ съ плоскими металлическими пуговицами.
Вначалѣ „экономный*, отъ понятія экономить все въ
свою пользу, Скобелевъ хотѣлъ нанять конспиративную квар-
тиру попроще и безъ лакея, но генералъ Носковъ и Рома-
новъ убѣдили его, что необходима шикарная квартира и съ
внушительнымъ, съ повадками слуги изъ хорошаго дома, ла-
кеемъ.
— Это соціалисты какіе нибудь могли конспирироваться
въ какой нибудь трущобной дырѣ, — убѣждалъ Тумановъ
человѣка, съ внѣшностью разбитного лавочника, — а мы
большіе корабли, дѣлающіе большую политику... У насъ бу-
детъ бывать мосье Гро. вы знаете что такое мосье Гро,
почти все время, если не живущій, то бывающій въ дворцо-
вой обстановкѣ?
Этотъ самый мосье Гро, близкое лицо къ тому, кто въ
въ рукахъ своихъ держитъ всю Францію, долженъ прибыть
съ минуты на минуту. Уже все готово. Сервированъ квадрат-
ный столъ съ серебрянымъ чайникомъ, подогрѣваемымъ
голубоватымъ огнемъ спирта. Заморожено шампанское. Ли-
керы, торты, фрукты. Скобелевъ, окинувъ столъ хозяйскимъ
взглядомъ, — остался доволенъ.
Звонокъ. Мосье Гро тутъ, какъ тугъ. Вся моложавая
сорокалѣтняя фигура дышетъ показнымъ легкомысліемъ па-
рижанина. Съѣхавшая на затылокъ тончайшая панама. Въ од-
ной рукѣ новыя неодѣванныя перчатки, въ другой — модная
трость. Свѣтлый костюмъ, желтые ботинки съ бѣлыми гетра-
ми. Трепещетъ надъ пиджачнымъ карманомъ шелковый пла-
точекъ. Съ перваго впечатлѣнія мосье Гро сошелъ бы за
вертляваго, играющаго въ свѣтскость француза, если бы не
предательски оттопыренныя уши. Для приличія, какъ пола-
гается въ хорошемъ обществѣ, посидѣли минутъ пять въ го-
стиной, а потомъ перекочевали въ столовую. Гро кидалъ
подчеркнуто красивыя фразы. Соскисъ, подхватывая на лету.
179
'переводилъ. Скобелевъ, кивая купеческой головой своей, по-
вторялъ „вуй, вуй®. Единственное французское слово, упо-
треблявшееся имъ въ бесѣдѣ съ мосье Гро.
Сначала мосье Гро, прихлебывая изъ плоской чашки го-
рячій чай и жуя тортъ со сладкой шоколадной прослойкой»
отрѣзанный большимъ острымъ клиномъ, такъ и сыпалъ по-
слѣдними свѣтскими и политическими новостями.
Въ Парижѣ гостилъ подъ строгимъ инкогнито испанскій
король Альфонсъ. Онъ, мосье Гро, встрѣчалъ его на вокзалѣ
отъ имени своего принципала.
Что-то неспокойно въ Испаніи. Какъ будто революціон-
ной гарью запахло. Военныя неудачи въ Марокко—виною,
Идутъ забастовки.
— Переведите ему,—обратился Скобелевъ къ Соскису,—
что мы, совѣтская власть, готовы всячески поддерживать ре-
волюціонное движеніе въ этомъ реакціонномъ, отсталомъ,
угнетающемъ пролетаріатъ королевствѣ.
Соскисъ перевелъ. Гро одобрительно улыбнулся. Розовые,
косые лучи солнца дѣлали прозрачными острые кончики его
до глянца вымытыхъ ушей. Лакей молча, безстрастно, отку-
поривъ шампанское, разлилъ его по бокаламъ и также молча,
безстрастно удалился.
Какое же шампанское безъ тоста? Скобелевъ хотѣлъ при-
изнести тостъ. Онъ поднялъ бокалъ, на его плебейскихъ паль-
цахъ зажглись брилліанты.
— Я пью,—скажите ему,—пью за тѣсное товарищеское
единеніе Русской и Фрацузской демократій. Пусть наше интим-
ное собесѣдованіе да будетъ залогомъ, такъ и скажите,—за-
кончилъ Скобелевъ, протягивая свой бокалъ навстрѣчу бокалу
мосье Гро, отпивая холодное, золотистое искрящееся вино.
Черезъ минуту мосье Гро, поднявшись, принявъ театраль-
ную позу и держа высоко вытянутой рукой бокалъ, съ искус-
ственнымъ подъемомъ продекламировалъ нѣсколько фразъ,
назвавъ Скобелева дважды „господиномъ министромъ".
— Мосье Гро благодаритъ, господинъ министръ, за ваши
лестныя пожеланія,—пояснялъ Соскинъ,—и обѣщалъ, обѣща-
етъ по мѣрѣ своихъ скромныхъ силъ способствовать жела-
тельному для обѣихъ демократій сближенію.
— Вуй, вуй! - одобрительно закивалъ Скобелевъ и нада-
вилъ маленькую бронзовую женщину, свѣшивавшуюся съ
хрустальной люстры. Лакей пополнилъ шампанскимъ пустые
бокалы и удалился. Свѣтскій подходъ кончился. Теперь—къ
дѣлу.
Мосье Гро, какъ человѣкъ запада, не любящій терять
понапрасну драгоцѣнное время, взялъ прямо быка за рога.
Онъ самъ политическій эмигрантъ. Онъ самъ задыхался въ
режимѣ гнета и безправія Царской Россіи. Онъ самъ привѣт-
ствуетъ рабоче-крестьянсоую власть, власть народа и желаетъ
•ей дальнѣйшаго процвѣтанія. Онъ самъ съ ужасомъ думаетъ
180
объ одной только возможности возвращенія Россіи къ мо-
нархіи. Такъ думаетъ не только онъ, танъ думаютъ лучшіе
просвѣщеннѣйшіе люди Франціи. И развѣ на дняхъ въ Лон-
донѣ, главный раввинъ, не совершалъ публичное моленіе, дабы
совѣтская впасть осталась въ Россіи, ибо всякая другая бу-
детъ не выгодна для евреевъ? Онъ, мосье Гро превосходно
освѣдомленъ, что на красную армію, увы, положиться нельзя.
Фошъ, воспитанникъ іезуитовъ, антисемитъ и клерикалъ, же-
лая воспользоваться этимъ, хочетъ натравить на совѣтскую
Россію ея сосѣдей Румынію и Польшу. Но этому не бывать!
Фошъ рискуетъ остаться въ блистательномъ одиночествѣ.
Воспользовавшись паузой, Скобелевъ захотѣлъ приба-
вить кое-что отъ себя,—ему удалось понять нѣсколько словъ,—
въ томъ мѣстѣ, гдѣ человѣкъ съ отполированными ушами
говорилъ о выступленіи лондонскаго раввина. Скобелевъ вы-
жалъ изъ себя:
— Вуй, вуй, се тре маль пуръ ле жюифъ!
— Фошъ получилъ маршала и будетъ съ него! Пусть
тихо и смирно сидитъ, не лѣзетъ въ міровую политику. Война
кончилась, довольно уже этихъ генераловъ, претендующихъ
на какую то роль въ демократическомъ, республиканскомъ
государствѣ! Хотя генералы—массоны, отчего-же? Они по-
корны, послушны, знаютъ свое мѣсто и дѣлаютъ, что имъ
велятъ. Правда, Фоша поддерживаетъ Пуанкарэ, но и самъ
Пуанкарэ не вѣченъ. Лѣвые въ Палатѣ давно точатъ на него
зубы. И если хорошенько ихъ „смазать*...
Соскисъ переводилъ почти слово за словомъ и ког-
да мосье Гро упомянулъ о „смазкѣ*, „господинъ мини-
стръ* поспѣшилъ со своимъ .вуй, вуй“ и похлопалъ себя по
карману съ чековой тетрадкой на Русско-Язіатскій банкъ.
— Завтра на квартирѣ у Фоша,—продолжалъ Гро,—важ-
ное засѣданіе. Будетъ окончательно рѣшенъ вопросъ, высту-
пятъ, или не выступятъ Румынія и Польша противъ совѣтской
Россіи. Я буду также тамъ въ качествѣ освѣдомителя по рус-
скимъ дѣламъ, Посколько отъ меня зависитъ, я попытаюсь
сорвать наступленіе. Конечно, самъ по себѣ я человѣкъ не
большой, но за мною стоитъ мой могущественный шефъ,
смотрящій на русскій вопросъ моими глазами и думающій,
какъ я думаю. Не скрою, дѣло это очень трудное. Къ сожа-
лѣнію, авторитетъ Фоша великъ. Но трудно—не значитъ еще
невозможно! Не правда ли? Одинъ въ полѣ не воинъ .. Я
долженъ кое-кого подготовить, перетянуть на свою сторону.
Даже вотъ у меня сегодня интимный дѣловой обѣдъ съ од-
нимъ вліятельнымъ человѣкомъ. Вліятельнымъ, какъ разъ
именно въ этомъ направленіи. Но, господинъ министръ, самъ
знаетъ,—ради прекрасныхъ глазъ никто ничего не дѣлаетъ,—
улыбнулся мосье Гро выжидающе.
— Ради прекрасныхъ глазъ никто ничего не дѣлаетъ,—
дословно, съ ударен’емъ перевелъ Соскисъ.
181
— Это лицо намѣтило себѣ купить маленькій отель воз-
лѣ парка Монсо Да и самъ я давно уже мечтаю пріобрѣсти
себѣ виллу въ Біаррицѣ.
Не успѣлъ Соскисъ перевести, Скобелевъ брякнулъ:
— Комбенъ са кутъ?
Мосье Гро съ прежней улыбкой растопырилъ всѣ пять
пальцевъ правой руки.
— Сэнкъ милліонъ?
Мосье Гро весело кивнулъ.
Скобелевъ съ подавленнымъ вздохомъ, слегка сопя, по-
лѣзъ въ карманъ за чековой книжкой. Соскисъ предупреди-
тельно держалъ на готовѣ, вынутое изъ его собственнаго
кармана .стило". >
— Напишите по французски текстъ,—сказалъ ему госпо-
динъ министръ,— пять милліоновъ франковъ цифрами и про-
писью.
Соскисъ тщательно выводилъ текстъ. Скобелевъ сопѣлъ
подъ впечатлѣніемъ крупной взятки. Ему было жаль пяти
милліоновъ. Я мосье Гро, барабаня по столу пальцами, мур-
лыкалъ мотивъ изъ „Мадлонъ*.
Когда съ чекомъ въ бумажникѣ, съ перчатками въ од-
ной рукѣ и съ тростью въ другой, расшаркиваясь, какъ рас-
шаркиваются на президентскихъ раутахъ въ Елисейскомъ
дворцѣ, мосье Гро ушелъ, тогда только спохватился Скобелевъ:
— Чертъ возьми! Ну, и дурака же я свалялъ! Вѣдь онъ
же самъ изъ Россіи и говоритъ по-русски. На какого же дья-
вола вся эта китайская церемонія?
— А на такого, что мосье Гро не сталъ бы съ вами го-
ворить по руссЙі. Да, да, такъ, такъ, увѣряю васъ!—закивалъ
Сосчисъ черномазой рожицей своей, гдѣ и губы и носъ яв-
ляли собою одинъ сплошной комочекъ.
— Почему же не сталъ бы?
— Я потому—тогда цѣна была бы ему другая. Понимае-
те? И въ смыслѣ политическаго вѣса, и въ смыслѣ чека. Такъ
вы съ нимъ говорили, какъ съ французомъ, забывая, что онъ
еврей-эмигрантъ и въ вашихъ глазахъ онъ имѣлъ извѣстный
престижъ. Я если бы вы услышали его ломанную русскую
рѣчь, вы бы стали торговаться и вмѣсто пяти милліоновъ
предложили бы два. Ну развѣ не вѣрно, что?
— Вѣрно! — самъ надъ собой иронизируя, вздохнулъ
Скобелевъ и почесалъ затылокъ манерой жуликоватого купца,
обойденнаго еще большимъ жуликомъ.
На другой день, къ вечеру, господину министру было въ
точности извѣстно: ни Польша, ни Румынія не выступятъ.
Совѣтская Россія избѣжала смертельной для себя войны.
Какая то анонимная, темная организація, однимъ изъ
членовъ которой былъ мосье Гро, одержала побѣду, оказа-
лась могущественнѣе и сильнѣе маршала Фоша, великаго
вождя, спасшаго Францію.
2. ЧТО КАЗАЛОСЬ И ЧТО СТАЛОСЬ.
Взморье, неподвижное, безъ малѣйшей зыби, чудилось
какими то зловѣщими, густыми чернилами. И по этимъ чер-
ниламъ плылъ пароходъ. Остались позади слабые огоньки
Петербурга, теперь уже совсѣмъ не тѣ, прежніе яркіе огни
столицы. А впереди — сплошной притаившійся мракъ. Мат-
росы, играя на нервахъ буржуя и буржуйки, подъ аккомпа-
ниментъ щелканья затворовъ, обмѣнивались между собой:
— Да, братишки, много мы пустили въ расходъ на*
Лисьемъ носу этой самой бѣлогвардейской падалиі До отказу
бывало! Уже пальцы нѣмѣютъ, а тутъ тебѣ подбавляютъ то-
варъ еще и еще! Будутъ сволочи помнить Лисій носъі —
Этотъ выразительный обмѣнъ мнѣній дѣйствовалъ гипнотизи-
рующе. Черезъ какихъ нибудь полчаса и Леонардъ и Ханна
уже не сомнѣвались въ своей участи. Не сомнѣвались, что
весь ихъ вѣкъ — нѣсколько десятковъ минутъ, оставшихся
до Лисьяго носа. И каждый по своему переживалъ эти ми-
нуты.
У Леонарда заговорило то же самое, что не давало ему
покоя, когда въ центрѣ матросскаго квадрата шелъ онъ по
набережной. Онъ самъ иронизировалъ надъ собою.
— Что жъ и ты хочешь быть той самой покорной, без-
словесной падалью, которая гніетъ въ сырой болотистой поч-
вѣ Лисьяго носа. Тебя выведутъ на берегъ, и на лучшій ко-
нецъ сыграютъ комедію разстрѣла лицомъ къ лицу изъ нѣ-
сколькихъ винтовокъ, на худшій же, — упростятъ шаблонный
ритуалъ, всадивъ пулю въ затылокъ. То же самое и съ ней,
съ Ханной. О, если-бъ то же самоеі Если бъі Можетъ быть
страшнѣе, ужаснѣе. Пустынный берегъ. Эти здоровенные
матросы, для которыхъ нѣтъ ничего святого и, во власти
ихъ красивая, молодая женщина. Въ ихъ палаческой практи-
кѣ сплошь да рядомъ.* сначала изнасилуютъ, натѣшатся, над-
ругаются, а потомъ — убиваютъ.
И чтобы этого не было съ Ханной, и чтобы самому не
оказаться въ роли тупого, безсловеснаго быдла,, онъ рѣшилъ
погибнуть съ честью и, погибая, взять съ собой на тотъ свѣтъ
хотя бы одну изъ этихъ гориллъ въ морской формѣ. Онъ
бросится на ближайшаго къ борту, и, вцѣпившись мертвой
хваткой, увлечетъ его за собой въ море, и онъ готовъ покля-
сться, что даже захлебнувшійся, мертвый не разожметъ паль-
цевъ и не выпуститъ своей добычи. А матросы, взбѣшенные
этимъ, выместятъ все на Ханнѣ и безъ насилія, безъ глумле-
нія прикончатъ ее тутъ же на палубѣ. Спружинившись, какъ
хищный звѣрь для прыжка, намѣтивъ для своихъ скрючен-
ныхъ пальцевъ декольтированную матросскую шею, Леонардъ
остановился, вдругъ отвлеченный внезапнымъ для него, вне-
запнымъ, какъ миражъ, видѣніемъ. Да, это было не зрѣлище,
а видѣніе. Онъ такъ сильно переживалъ все и за себя и за,
Ханну, такъ ушелъ въ обжогшій его мозгъ планъ, что не
183
замѣтилъ приближенія къ Кронштадту... Весь островъ съ его
огнями, силуэтами фортовъ, колоколенъ и крышъ, почудился
ему всплывшимъ средь морской чернильной глади мира*
жемъ. Отчаяніе смѣнилось надеждой. Лисій носъ остался
гдѣ то вправо. Ихъ везутъ въ Кронштадтъ. А въ Кронштадтъ
не возятъ никого для немедленнаго разстрѣла. Эго вовсе не
значитъ, что жизнь кронштадтскихъ узниковъ застрахована,
вовсе не значитъ, но прежде, чѣмъ разстрѣлять, въ крон-
штадтскихъ казематахъ „консервируютъ" враговъ совѣтской
власти. Рі время — всему все. Время и судьба, отъ которой
никуда не уйдешь.
И Леонардомъ овладѣло настроеніе, близкое къ радости.
И такъ хотѣлось передать его Ханнѣ, заразить ее имъ. Бѣд-
ная, холодно ей. На ней тотъ же самый тоненькій, открытый
на груди, лифъ, въ которомъ она спѣшила къ нему на сви-
даніе, и который, намѣчая рельефъ ея дивныхъ формъ, выз-
валъ у Апфельбаума-Зиновьева дикій, скотскій припадокъ
чувственности...
Совсѣмъ иначе переживала она „воспоминанія* и болѣе,
чѣмъ прозрачные намеки героевъ свободнаго революціоннаго
флота. И когда Ханна подобно любимому человѣку, бывшему
отъ нея въ двухъ шагахъ, — она не могла, не смѣла его
узнать, — подобно ему рѣшила: конецъ! Не было желанія
борьбы, возни, движеній, ничего такого, что превращаетъ
человѣка въ оскалившаго зубы звѣря. Наоборотѣ, что то
мягкое, свѣтлое, кроткое снизошло на Ханну и въ то же вре-
мя какая то удушливая пустота и внутри и кругомъ. И толь-
ко одного потребуетъ она передъ смертью, чтобы дали про-
ститься съ нимъ .. Боже, какъ странно.. Ботъ онъ, вотъ онъ
близко дорогой, безумно дорогой и любимый. А въ каблукѣ,
въ этомъ его „сейфѣ", какъ онъ шутилъ, — скарабей. Гдѣ
же мистическая сила этого бирюзоваго жука, гдѣ то счастье,
которое онъ таитъ въ себѣ и которое даетъ обладателю? Не
успѣла Ханна подумать это, какъ внезапно увидѣла передъ
собой Кронштадтъ въ огняхъ, на фонѣ темныхъ, мрачныхъ
силуэтовъ.
Спасеніе? А если не спасеніе, то во всякомъ случаѣ от-
срочка, антрактъ, или, какъ говорятъ большевики — „пере-
дышка".
Мы не будемъ описывать, какъ пришвартовался паро-
ходъ къ маленькой, деревянной скрипѣвшей пристани; качъ
встрѣтили его какія-то люди съ винтовками и съ грубыми,
хриплыми голосами; какъ обоихъ арестантовъ, вооруженный кон-
вой изъ десяти матросовъ повелъ вдоль скучныхъ и спящихъ
улицъ. Послѣ кромѣшной тьмы на морѣ, послѣ задернутыхъ
мглою улицъ, ослѣпило глаза яркое электричество °большой
комнаты,—чего-то средняго между канцеляріей и ночлежкой.
Столы, пишущія машинки, бумага—чѣмъ не канцелярія? А
вотъ кровати и нары съ полушубками, шинелями, грязныя
184
подушками—это уже отдавало ночлежкой. Да и чиновники
хулиганскаго типа въ полувоенной формѣ, всклокоченные, не-
ряшливые, не мытые, были уже никакъ не канцелярскаго стиля,
а босяцкаго.
Вся эта зѣвающая, почесывающаясяотдающая виннымъ
перегаромъ ватага, принялась обыскивать Леонарда—пятый
обыскъ за три дня.
Ханна приглашена была въ другую комнату, гдѣ двѣ ка-
кія-то растерзанныя дѣвицы съ папиросами въ зубахъ, не
оставили, какъ говорится, живого мѣста, ни на ея тѣлѣ, ни
въ ея одеждѣ. Раздѣвъ Ханну, они уложили ее на холодный
обитый изрѣзанной клеенкой столъ, и такъ осматривали, какъ
если бы каждая изь нихъ была акушеркой, или врачемъ—
геникологомъ.
— А ну, поищемъ здѣсь жука этого самаго!—сипло
смѣялись дѣвицы, и падалъ на обнаженное тѣло Ханны горячій
пепелъ съ ихъ папиросъ, На тѣло богини, дрожавшее отъ
прикосновенія холопной и грязной клеенки, отъ прикоснове-
нія потныхъ и грязныхъ пальцевъ, старавшихся сдѣлать боль-
но, физически больно, оскорбить и унизить и человѣка, и жен-
щину, и женскую стыдливость.
Ханна, зажмуривъ глаза, не дыша стиснувъ зубы, ста-
раясь ничего не слышать, не видѣть, не чувствовать.
Леонордъ провелъ остатокъ ночи въ общей камерѣ при
этомъ же комиссаріатѣ Глубокія нары придавали ей впечат-
лѣніе каторжной тюрмы. На эгихъ наэахъ во всѣ носовые за-
вертки храпѣло что то большое, лохматое, съ босыми, крас-
ными, какъ кирпичъ, ногами.
Когда надзиратель, бряцая связкой ключей и дымя па-
пиросой, ввелъ Леонарда въ общую камеру, вскочилъ съ про-
ломанной кровати и заковылялъ навстрѣчу, весь извиваясь,
какъ крабъ, высохшій, бородатый офицеръ, потерявшій чело-
вѣческій обликъ и жалкій, безконечно жалкій и внушающій
брезгливость своей неопрятностью, своимъ уродствомъ, сво-
ей приниженностью. Этотъ объидіотившійся калѣка неужели
настолько опасень большевикамъ, что они держатъ его подъ
ключемъ!
— Товарищъ, дайте прикурить, товарищъ.,.—заплясалъ
крабъ около надзирателя.
— Опять попрошайничаешь? Бѣда мнѣ съ тобой! На,
пососи, —и надзиратель жилистый, худой, типичная тюремная
крыса, снисходительно ткнулъ бывшему офицеру въ зубы
плоскій, желтый, прослюненный окурокъ.
Леонардъ отвернулся, чтобы не видѣть, не видѣть паде-
нія, до котораго доводитъ человѣка большезицкая тюрьма.
о 4. ПОГРЕБЕННЫЙ ЗАЖИВО.
Сначала, пока не привыкнетъ человѣкъ, лишенный сво-
боды, время тянется безконечно долго. И Леонарду казалось.
185
что утру не будетъ конца краю Еще только, только глянулъ
въ окна разсвѣтъ, еще солнца не было и въ поминѣ, а вре-
мя какъ бы не двигалось даже вовсе. Внесъ оживленіе обла-
датель красныхъ ногъ. Онъ оказался громаднымъ человѣкомъ,
заросшимъ такой бородою и такой буйной гривой — что-то
среднее между пещернымъ троглодитомъ и выгнаннымъ за
пьянство соборнымъ протодьякономъ. Въ дѣйствительности
же это не былъ ни пещерный человѣкъ, ни соборный про-
тодьяконъ, а студентъ Петроградскаго Университета Коро-
бочкинъ.
— Какой же я теперь студентъ, — добродушно смѣялся
онъ самъ надъ собой, — мнѣ бы дубину въ руки, да на боль-
шую дорогу! Однимъ дикимъ видомъ своимъ цѣлые купече-
скіе караваны останавливалъ бы...
— За что васъ сюда угораздило? — спросилъ Леонардъ.
— Студентъ, изволите ли видѣть! Они же говорятъ:
.намъ не надо образованныхъ". Такъ и Робеспьеръ говорилъ.
Я Троцкій хочетъ переплюнуть Робеспьера, да и властвовать
легче надъ ста милліонами безграмотныхъ. На этомъ основа-
ніи: „Чему нибудь учился, не подлецъ, совѣсти своей комму-
нистическому Ваалу не продаешь", — значитъ либо къ стѣнкѣ,
либо сюда. Меня здѣсь четвертый годъ вши ѣдятъ и все
никакъ съѣсть не могутъ... Что я? Вру! Пятый годъ!
— При мнѣ уже сюда Леонида Канегиссера привезли...
Помните, былъ такой красавецъ-студентъ, ухлопавшій этого
вонючаго клопа Урицкаго? Сидѣлъ Канегиссерь отъ меня че-
резъ камеру. Какъ они пытали его, эти кровопійцы! Говорятъ
всѣ ногти пов^ывали. Молодцомъ держался — героемъ! Ни-
кого не выдалъ; Но кричалъ! Богъ ты мой, какъ онъ кри-
чалъі! И ночью, и днемъ, и на разсвѣтѣ. Ему не давали
спать — тоже одна изъ пытокъ. Чуть задремлетъ, сейчасъ
врывается къ нему пьяная ватага съ гармоникой, съ турец-
кимъ барабаномъ и начинается „концертъ". Ну, а черезъ двѣ
недѣли истерзаннаго, изрѣзаннаго съ гніющимъ отъ до бѣла
раскаленнаго желѣза тѣломъ, прикончили бѣднягу разрывной
пулей, тутъ же, во дворѣ, около бани. Свѣтлымъ мучени-
комъ войдетъ въ исторію, царство ему небесное! — И Коро-
бочникъ набожно перекрестился большой волосатой рукою,
искусанной всѣми тремя родами насѣкомыхъ, прочно обосно-
вавшихся въ совѣтскихъ тюрьмахъ. Ужасомъ вѣяло отъ раз-
сказа студента. Я самъ онъ громадный, весь въ лохмотьяхъ
напоминающій потерпѣвшаго кораблекрушеніе Робинзона на
необитаемомъ островѣ, понравился Леонарду. Честная, откры-
тая душа. Не провокаторъ. Съ нимъ будетъ не скучно.
— Я какъ англійскій флотъ подходилъ — вспоминалъ
Коробочкинъ — это, когда Юденичъ на Петроградъ шелъ.
Вотъ здвсь началась паника! Уже Кронштадтъ бѣлый флагъ
выкинулъ, сдаемся, молъ, берите насъ. Я мерзавцы англича-
1*6
не ушли! Я ревѣлъ, какъ баранъ и головой объ стѣнку бил-
ся. Только разъ всего и вышелъ изъ равновѣсія.
Не долго оставался Леонардъ въ обществѣ Коробочки-
на. Въ девять часовъ утра загудѣли голоса. Жилистый тю-
ремщикъ открылъ дверь камеры, вошелъ — и съ нимъ два
матроса съ винтовками.
— Выметайся! Выметайся! — по адресу Леонарда.
— Куда?
— Туда! — въ тонъ ему съ гнусной, скуластой ро-
жею отвѣтилъ одинъ изъ „моряковъ*.
Такъ хотѣлось узнать про Ханну, спросить гдѣ она си-
дитъ, но удержался. Зачѣмъ? Все равно не скажутъ, а толь-
ко еще больше будетъ глумиться.
Калѣка-крабъ спалъ скрѣчившись на такой же, какъ и
•нъ самъ, изломанной кровати, спалъ съ прилипшимъ къ углу
рта желтымъ окуркомъ.
Глазами простился Леонардъ со студентомъ, и оба встрѣ-
тившіеся взгляда были краснорѣчивѣе всякихъ словъ и руко-
пожатій. Лѣтній солнечный день сладко и остро, какъ благо-
родное вино, ударившее въ голову, опьянилъ Леонарада пос-
лѣ душной, непровѣтренной камеры. И хотя онъ не могъ, да
и не собирался бѣжать средь бѣла дня, да еще съ острова,—
куда ни глянь море кругомъ, —однако, матросы вели его, упи-
раясь двумя винтовками въ его спину.
— Смотри, бѣлогвардейская, собака! Шевельнись только!
Доставили въ морскую тюрьму,—низенькое двухъэтаж-
ное зданіе, обнесенное высокой стѣною. Сдаджподъ расписку
черноусому коменданту тюрьмы изъ военных-Жисарей. Комен-
дантъ съ мѣста въ карьеръ —издѣваться:
— Не извольте безпокоиться, товарищъ... У насъ будетъ
вамъ, какъ въ самой, что ни на есть первокласной гостинни-
цѣ... И прислуга, и электричество, и телефонъ... /А обѣдъ се-
годня—супъ съ пирожками, на второе осетрина заливная, на
третье рябчики въ сметанѣ, а вотъ про сладкое забылъ, уз-
наю’у повара. Ну, идемъ, что ли!— И комендантъ въ сопро-
вожденіи помощника своего,’мальчишки въ порочными глаза-
ми, извивающагося на ходу, какъ глиста —повелъ Леонарда въ
нижній, почти подземный этажъ тюрьмы.
Въ Царское время въ эги одиночные казематы съ
желѣзными дверями съ окошечкомъ, сажали матросовъ небо-
лѣе, какъ на 24 часа. Узники сов. власти томились мѣсяцами, го-
дами. Очутившись въ каменномъ коридорѣ, напоминавшемъ
катакомбы съ покрытыми плѣсенью стѣнами и сводомъ, съ
какой-то хлюпавшей подъ ногами жидкостью, Леонардъ по-
чувствовалъ ущемленіе сердца. И Гороховая, и даже общая
камеры, гдѣ онъ провелъ нѣсколько часовъ, показались чуть
ли не раемъ по сравненію съ этой „первокласной гостинни-
цей*. Для погребенія заживо не сыскать ничего болѣе подхо-
дящаго. Проходя, онъ видѣлъ мелькомъ припадавшія къ око*
187
шечкамъ желѣзныхъ дверей какія-то человѣческія лица, если
только можно назвать лицами эти блѣдныя, искаженныя, из-
можденныя маски выходцевъ съ того свѣта.
Помощникъ коменданта, мальчишка въ фуфайкѣ, забѣ-
жалъ впередъ со связкою ключей. Дверь поддавалась упрямо»
неохотно, съ простуженнымъ какимъ-то визгомъ. Въ этомь
царствѣ сырости и плѣсени и желѣзу не мудрено просту-
диться.
Мальчишка, раскланивались съ ужимками и гримасой на*
юномъ испитомъ лицѣ своемъ, явно выслуживааясь передъ
комендантомъ и матросами,—вотъ онъ, моль, какой право-
вѣрный большевикъ! — обратился къ Леонарду:
— Пожалуйте, ваше сіятельство на тонкое бѣлье да на
подушки пуховыя... Выспитесь, по крайней мѣрѣ, всласть, по-
ка васъ въ расходъ не пустятъ...
Этотъ каторжный юморъ имѣлъ успѣхъ. Матросы и
комендантъ заржали. Комендантъ кулакомъ въ спину и колѣ-
номъ пониже втолкнулъ арестанта въ камеру, захлопнулась
дверь, повернулся ключъ. Въ квадратное окошечко ворвался
грубый, торжествующій смѣхъ. Хлюпующіе по водѣ шаги, за-
тѣмъ все смолкло, и Леонардъ остался одинъ-одинешенекъ
въ своемъ казематѣ.
Онъ рѣдко поддавался отчаянію, но, оглядѣвшись, чуть
не заплакалъ. Это было совершенно голое помѣщеніе, даже
койка, и та вывинчена. Вмѣсто нея—желѣзное кольцо, напо-
минающее тѣ, къ которымъ приковываютъ для пытокъ. Не
на чемъ сѣсть, не на что лечь. Асфальтовый полъ—весь мок-
рый. Отъ него шелъ прѣлый удушливый запахъ. Наканунѣ
здѣсь продержали полъ-сутокъ пьяныхъ красноармейцевъ и
они мочились прямо на полъ. Леонардъ, какъ былъ, такъ и
очутился здѣсь въ одномъ пиджакѣ и перспектива ночи, про-
веденной на корточкахъ въ углу, гдѣ на пространствѣ квад-
ратнаго аршина было сухо,—казалась кошмарной.
На высотѣ крупнаго человѣческаго роста въ глубокой
нишѣ, у самаго потолка забранное желѣзной рѣшеткой окон-
це. Чувствуешь его, но не видишь. Хоть бы клочекъ голубого
неба и то на душѣ легче. Хоть какое то призрачное общеніе
съ міромъ.
— А гдѣ Ханна? Можетъ осталась въ чрезвычайкѣ, а
можетъ и здѣсь? Можетъ рядомъ? Узнаешь, развѣі Перепле-
тая пальцы на головѣ, онъ крѣпко сжалъ виски. Замеръ такъ
надолго, стоя посреди каземата. Ахъ, если бъ перестать ду-
мать, воспринимать, жить—какое это было бы счастье!
Хлюпающіе шаги. Кто то завозился у окошечка, чей то
голосъ крикнулъ:
— Получай обѣдъі
Одна рука протянула небольшой кусокъ хлѣба, другая —
наполненную горячимъ консервную жестянку. Леонардъ за-
глянулъ въ нее—мутная, жидкая, отдающая какой то рыбной
188
зонью бурда. Онъ давно ничего не ѣлъ, давно былъ голоденъ,
супъ же этотъ, вмѣсто аппетита, вызвалъ тошноту, отвраще-
ніе. Хлѣбъ съѣлъ, отламывая крохотными кусочками. Этотъ
ломтикъУвѣсомъ/приблизительно, въ одну шестнадцатую фун-
та, сухой, покрытый зеленой, какъ малахитъ, плѣсенью, толь-
ко раздразнилъ голодъ. Къ вечеру Леонардъ такъ ослабѣлъ,
что съ ногъ валился. Выбравъ сухой „островокъ*, онъ усѣлся,
примостившись спиною къ стѣнѣ, влажной, липкой, слезящей-
ся. Уперся подбородкомъ въ колѣни, охвативъ ихъ руками.
Словно тысячи металлическихъ щетокъ скребли всѣ внутрен-
ности. Тошнота смѣнялась спазмами, выдѣленіемъ слюны.
Леонардъ глоталъ ее. Кружилась голова и безсильная, тяже-
лая свисала на грудь. И такъ нѣсколько часовъ. Л потомъ
металлическія щетки понемногу прекратили свою работу. Го-
лодъ уже не грызъ внутренности. Муки его смѣнились ка-
кимъ то ко всему и ко вся безразличіемъ. Странное, глубокое
спокойствіе овладѣло и тѣломъ и душой. Леонардъ вспом-
нилъ индійскихъ факировъ, мѣсяцами, годами сидящихъ на
корточкахъ подобно ему. Но они это добровольно —факиры,
а онъ? Потомъ начались галлюцинаціи. Онъ видѣлъ ресторан-
ный залъ въ пальмахъ, въ тропическихъ растеніяхъ. Наряд-
ная толпа. Дамы въ открытыхъ платьяхъ, мужчины во фра-
кахъ. Внушительные метръ д'отели. Въ потокахъ электриче-
скаго свѣта непрерывная оргія самаго изысканнаго чревоуго-
дія. Лакеи разносятъ на блюдахъ, изукрашенныхъ перьями,
фазановъ. Безшумно катятся телѣжки съ дымящимся рост-
бифомъ, исполинскими окороками нѣжно-розовой ветчины, съ
молочно-вишневой бараниной. И все это ѣдятъ, ѣдятъ подъ
музыку поющихъ гдѣ то далеко румынскихъ скрипокъ. По-
стрѣливаютъ пробки шампанскаго. Черезъ край бьетъ бѣлая,
шипящая пѣна. Торты, одинъ слаще и вкуснѣе другого, орѣ-
ховые, шоколадные, земляничные и какіе то еще увѣнчанные
пышной, бѣлой чалмою изъ битыхъ сливокъ. Тянутся, чуть
ли не къ потолку, стройныя пирамиды фруктовъ. Мраморно-
зеленые дюшесы, золотисто матовыя яблоки, тяжелыя про-
зрачныя грозди винограда Лакеи обносятъ мужчинъ гаван-
нскими сигарами въ ящикахъ разной величины, оклеенныхъ
ярлыками. До чего онѣ душисты — эти сигары, до чего арома-
тиченъ ихъ голубой дымъ..
5. КЪ СТЪНКЪ.
Леонардъ самъ себя терзалъ этими вкусовыми галлюци-
націями. Да и не только одинъ Леонардъ. Человѣкъ, для ко-
тораго изысканная кухня вошла въ привычку, въ потребность,
очутившись въ положеніи голодающаго узника, всегда съ ка-
кимъ то особеннымъ самобичующимъ наслажденіемъ вспо-
минаетъ самыя лучшія, самыя тонкія, отмѣнныя блюда, заку-
ски, вина и тѣста, когда либо съѣденныя и выпитыя имъ. И
какъ это ни странно, въ концѣ концовъ подъ впечатлѣніемъ
189
этихъ кулинарныхъ, гастрономическихъ миражей, голодъ сти-
хаетъ, вѣрнѣе, обладатель пустого желудка примиряется съ
голодомъ.
Въ эту пеструю вкусовую гамму Леонардова видѣнія съ
комнатными пальмами, съ нарядной насыщающейся публикой,
съ телѣжками, развозящими жирное мясо, съ пирамидами
фруктовъ и благоуханіемъ гаваннскихъ сигаръ, ворвалась
вдругъ жестокая, злая дѣйствительность. Голоса, визгъ про-
стуженной двери, и, какъ дерзкій глазъ подземнаго чудови-
ща,—фонарь съ керосиновой лампочкой.
Очнувшись отъ своихъ голодныхъ грезъ, еще не придя
въ себя, не сознавая, кто и зачѣмъ ворвался къ нему, Лео-
нардъ изумленъ былъ въ потемкахъ своего каземата, вспуг-
нутыхъ фонаремъ. Сколько же часовъ просидѣлъ онъ, забив-
шись въ уголъ, если теперь ночь на дворѣ?
— Гражданинъ Леонардъ, какъ вы себя чувствуете?—ус-
лышалъ онъ знакомый голосъ.
И тотчасъ же самообладаніе вернулось къ нему и мгно-
венно вспомнивъ, что на свою фами - ію онъ откликаться не
долженъ ни въ коемъ случаѣ, онъ затаился въ темномъ углу,
не подавая признаковъ жизни. И теперь только разсмотрѣлъ
кучку вошедшихъ къ нему. Впереди всѣхъ Іосилевичъ. Но #
не тотъ Іосилевичъ, который допрашивалъ его на Гороховой,
въ пиджакѣ и въ черной рубахѣ, а другой, въ полупоходной
формѣ — англійскій френчъ съ красной звѣздой на груди и
револьверъ на кожаномъ поясѣ. Высокіе сапоги, защитная
фуражка, тоже съ пятиконечной звѣздой. Позади Іосилевича
комендантъ, его помощникъ и два матроса. Всѣ четверо ис-
полнены самой что ни на есть революціонной преданности къ
важному петербургскому сановнику, прибывшему на моторной
яхтѣ съ конвоемъ изъ латышей.
Огонекъ фонаря съ какой то зловѣщей живописностью
освѣщалъ снизу всю эту группу.
— Ну, и что же вы не откликаетесь? — топнулъ ногой
Іосилевичъ.
— Я никогда не откликаюсь на чужія имена,—отвѣтилъ
голосъ изъ мрака.
— А вы все продолжаете ваши прежнія шутки! Я думалъ,
если вы прогуляетесь въ Кронштадтъ, вы будете немножко
больше разговорчивы. Въ послѣдній разъ васъ спрашиваю,—
сознаетесь вы во всемъ, понимаете, во всемъ? И, между про-
чимъ, гдѣ скарабей?..
— Нз Гороховой я сказалъ вамъ все. Больше ничего не
имѣю прибавить...
— Ну, такъ я прибавлю, я! Слышите! — началъ раздра-
жаться Іосилевичъ, — выбирайте одно изъ двухъ, или полное
сознаніе, вкусный обѣдъ и я самъ отвезу васъ въ Петербургъ
и выпущу на свободу, или мы васъ сейчасъ разстрѣляемъ.
190
Ну, одна минута на размышленіе, — чтв вы предпочитаете
первое, или второе?
— Второе!
— Второе? Отлично! Товарищи, возьмите его!
Матросы двинулись въ темный уголъ, но узникъ уже
'Стоялъ во весь ростъ.
— Я готовъ!
Физическихъ силъ у него хватило подняться, но слом-
ленный сырымъ казематомъ и голодомъ онъ былъ уже мо-
рально другой, чѣмъ на пароходѣ. Сейчасъ еще болѣе неми-
нуемо, чѣмъ тогда, смотрѣла ему въ глаза смерть. Черезъ
какихъ нибудь пять минутъ онъ будетъ корчиться у стѣнки,
продырявленный пулями. Но сейчасъ тупая, тяжелая апатія
овладѣла имъ, сковало все существо. Не было ни желанія, ни
воли, ни смѣлаго сердца броситься на Іосилевича, на одного
изъ матросовъ, задушить и погибнуть вмѣстѣ въ борьбѣ, въ
свалкѣ, чтобы потомъ вынесли изъ каземата два тѣла.
И презирая себя за свою слабость, за то самое, за что
онъ презиралъ тысячи, десятки тысячъ бѣлогвардейцевъ, ба-
раньимъ стадомъ идущихъ на бойню, покорно двинулся Лео-
нардъ въ кольцѣ своихъ пзлачей. Опять хлюпаетъ подъ но-
гами какая то жижа и эти всплески гулко и четко отдаются
подъ каменными сводами.
Слабо освѣщенъ дворъ. Ночь вѣетъ въ лицо прохладой.
Величавъ,спокойно,глубоко величавъ въ равнодушіи своемъ,
ярко звѣздный куполъ темныхъ небесъ. Краемъ своимъ упи-
рается дворъ въ коричневую сплошную стѣну сосѣдняго до-
ма. Часть ея освѣщена фонаремъ, прибитымъ у дверей фли-
геля тюремной кухни. Къ этому освѣщенному мѣсту и напра-
вилось человѣческое кольцо съ зажатымъ посрединѣ Лео-
нардомъ.
Изъ тюрьмы, но не снизу, откуда только что вышелъ
Леонардъ, а съ верхняго этажа донесся дикій, неистовый крикъ.
Это не были слова, это были звуки животнаго страха, физи-
ческой боли и ужаса. Леонардъ вспомнилъ блѣдныя, измож-
денныя маски выходцевъ съ того свѣта, мелькавшія на фонѣ
окошекъ въ желѣзныхъ дверяхъ. Сейчасъ одного изъ этихъ
выходцевъ бьютъ смертнымъ боемъ, и онъ, переходя отъ
пронзительныхъ звуковъ къ глухимъ сдавленнымъ, кричитъ,
надрывается, какъ дитя, превращенное матерью туго затяну-
тымъ пеленками въ мумію, и какъ дитя—безпомощный.
И страненъ безмятежный покой горящихъ звѣздами не-
бесъ и продолжаютъ о чемъ-то своемъ, непонятномъ, ноч-
номъ шептаться деревья за дальнимъ заборомъ,
. Іосилевичъ поморщился. Комендантъ въ писарскихъ уси-
кахъ, мальчишка въ фуфайкѣ и матросы переглянулись.
— Товарищъ Игнатьевъ-младшій, узнайте, что тамъ
такое?—приказалъ Іосилевичъ.
Мальчишка, извиваясь мягкимъ безкостнымъ тѣломъ, въ
191
'Припрыжку кинулся въ тюрьму. Черезъ минуты двѣ, слегка
запыхавшись, доложилъ:
— Это попъ изъ Ораніенбаума...
—А..—и, обращаясь къ матросамъ, коменданту и Игнать-
еву—младшему Іосилевичъ сказалъ,— оставьте насъ немножко
вдвоемъ съ этимъ буржуемъ...
И вотъ онъ вдвоемъ лицомъ къ лицу съ „буржуемъ".
— Гражданинъ Леонардъ, честное слово, я потому съ
вами цацкаюсь, что вы французскій подданный. Иначе—фьюі—
протяжно свистнулъ Іосилевичъ,—еще вчерашней ночью ва-
шимъ бѣлогвардейскимъ филеемъ лакомились бы рыбы Фин-
скаго залива. И потомъ уже нѣтъ никакого смысла. Ханну
Вечеру уже разстрѣляли! Она досталась на ужинъ рыбамъ.
Но какая это была женщина!—и Іосилевичъ при свѣтѣ фли-
гельнаго фонаря пытался прочесть впечатлѣніе отъ своихъ
словъ на давно не бритомъ, заросшемъ щетиной лицѣ Лео-
нарда. Но Леонардъ, учуявъ ложь, не повѣрилъ. И въ его
глазахъ и въ чертахъ—ни горя, ни гнѣва, ни изумленія.
— Вы кажется сомнѣваетесь? Что-жъ это наилучшее
утѣшеніе! Вы умрете, думая, что она жива,—и, добывъ порт-
сигаръ, Іосилевичъ, ухмыляясь, сталъ закуривать папиросу. А
у Леонарда вновь какой-то ѣдкой волною поднималось пре-
зрѣніе къ самому себѣ. Этотъ хилый, тоненькій еврейчикъ,
подписавшій тысячу смертныхъ приговоровъ, этотъ второй,
послѣ Зиновьева, убійца въ Петербургѣ—въ его власти. Близко!
Стоитъ вытянуть руки и пока „тѣ*, въ шагахъ десяти, подо-
спѣютъ—Іосилевичъ будетъ уже мертвымъ. Сначала стреми-
тельный, боксерскій ударъ въ лицо, чтобы искалѣчить навѣки,—
если и останется въ живыхъ,—а потомъ задушить, такъ за-
душить, чтобы нельзя было оторвать одинъ трупъ отъ дру-
гаго. Мозгъ совѣтовалъ, требовалъ, но не повиновались душа
и тѣло. И вотъ Іосилевичъ останется, а его Леонарда не бу-
детъ и видимо Іосилевичъ, закурившій папиросу, учитывалъ
хорошо ему знакомую психологію тупого, приниженнаго без-
различія обреченныхъ.
— Ну, а теперь къ стѣнкѣі—визгливо какъ-то выкрик-
нулъ онъ.
Матросы грубо схватили смертника за локти и повели.
Ему казалось, что онъ плыветъ по воздуху, такимъ вдругъ по-
чувствовалъ себя легкимъ, легкимъ. На предложеніе завязать
глаза—отвѣтилъ:
— Не надо!—Хотѣлъ прибавить что-нибудь еще красивое,
героическое, но не хватило ни словъ, ни желанія, хотя вспом-
нилъ чью-то, произнесенную въ такихъ же обстоятельствахъ
фразу:
„У меня хватитъ мужества смотрѣть на своихъ палачей
и встрѣтить смерть съ открытыми глазами*.—Его занималъ
казавшійся, почему-то важнымъ вопросъ, откуда появились у
192
коменданта и у мальчишки—помощника его,—винтовки? До
этого оба они были безъ оружія.
Онъ чувствовалъ за спиною шероховатые, холодные кир-
пичи стѣны. въ нѣсколькихъ шагахъ четверо щелкаютъ за-
творами. Въ этотъ самый моментъ щелканья онъ подумалъ,
что еще не успѣетъ остыть его тѣло, какъ съ него стащутъ
ботинки. И какой-нибудь хамъ будетъ попирать заскорузлой
пяткой священную реликвію египетскихъ фараоновъ. Явилось
безумное желаніе качнуться, открыть „сейфъ* въ каблукѣ и...
и онъ самъ не зналъ, что—проглотить скарабей, или швыр-
нуть его туда гдѣ у забора шепчатся по ночному деревья.
Было уже поздно. Сухо, отрывисто щелкнули выстрѣлы.
Какъ это онъ проглядѣлъ огоньки. Посыпались осколки стѣны.
Одинъ ударилъ по головѣ, но отчего же не падаетъ онъ самъ,
отчего? Второй залпъ—новые осколки. Леонарду почудилось,
что его переѣхала какая-то огненная, страшная колесница.
Больше онъ уже ничего не помнилъ...
6. О МНОГОМЪ И О „ПЕСОЧНЫХЪ КОЛБЯСНХЪ".
Германская торговая миссія отвела оберъ-лейтенанту Ве-
беру двѣ комнаты. Въ одной онъ спалъ вмѣстѣ съ Чезе и
хранилъ въ чемоданахъ бомбы профессора Штейнбаха, дру-
гую превратилъ въ маленькій атлетическій залъ. Превращеніе
это не отличалось особенной сложностью. Вынесена была вся
мебель и принесенъ былъ гимнастическій матрацъ, на кото-
ромъ можно заниматься тяжелой и легкой атлетикой?
Вотъ и сейчасъ оберъ-лейтенантъ Веберъ, свѣтлый блон-
динъ, такой свѣтлый, что его лицо темнѣе бровей и волосъ,
обнаженный до пояся и съ голыми массивными ногами, въ
однѣхъ коротенькихъ трусикахъ, выталкиваетъ четырехъ-пу-
довую штангу,—желѣзный стержень съ желѣзными шарами
по концамъ. Твердые мускулы, которымъ Веберъ не даетъ
заплыть,—упругими желваками переливаютъ подъ кожею и на
груди, и на спинѣ, и на ногахъ.
Оберъ-лейтенантъ Веберъ—не въ одиночестѣ. Еще двое
кромѣ него въ гимнастическомъ залѣ. Эти двое —баронъ Кно-
бельсдорфъ, нѣсколько часовъ назадъ вернувшійся изъ Мос-
квы и Чезе. Баронъ съ'видомъ знатока и спортсмэна слѣдитъ
за тренировкою своего пріятеля, а обезьяна, смѣшно скаля
желтые зубы, съ уморительнымъ передразнивающимъ ко-
мизмомъ повторяетъ всѣ движенія Вебера. Такъ же, какъ и
онъ вся напрягается, якобы поднимая съ ковра штангу, и точь
въ точь, какъ и онъ распружинивается вверхъ, вслѣдъ за стре-
мительно взлетѣвшей надъ головою штангой.
Кнобельсдорфъ мѣшаетъ обезьянѣ, начинаетъ ее тормо-
шить. Она злится. Онъ пускаетъ ей сигарный дымъ въ лицо,
сморщенное, старческое, почти человѣческое лицо, и она кашля-
етъ, чихаетъ, растягивая ротъ до ушей и щелкая желтыми
зубами. Ушедшій въ сьое атлетическое священнодѣйствіе Ве-
193
беръ ничего этого не видитъ, не замѣчаетъ, и только его
нѣжная, какъ у всѣхъ свѣтлыхъ блондиновъ кожа, изъ бѣлой
сдѣлалась розовой, а изъ сухой стала потной, влажной и, въ
концѣ концовъ, дымящейся.
Лѣтъ десять назадъ оберъ-лейтенантъ Веберъ служилъ
въ Берлинѣ въ одномъ изъ пѣхотныхъ гвардейскихъ полковъ.
Онъ и тогда былъ неравнодушенъ къ атлетикѣ и считался са-
мымъ сильнымъ офицеромъ во всей германской арміи. Это и
погубило его военную карьеру.
Шелъ онъ однажды послѣ веселаго завтрака по Фрид-
рихштрассе во всемъ гвардейскомъ своемъ великолѣпіи, шелъ
съ двумя офицерами. Навстрѣчу какой-то въ синей блузѣ ра-
бочій. Толкнулъ ли онъ Вебера, или Веберу показалось, что
его толкнули, да еще вызывающе посмотрѣли,—установить
не удалось. Вообще, въ то время поведеніе рабочихъ, науски-
ваемыхъ соціалъ демократами, было вызывающее. Словомъ,
оберъ-лейтенантъ Веберъ схватилъ блузника за грудь, под-
нялъ на воздухъ и послѣ секунднаго раздумья бросилъ своего
оскорбителя прямо въ гигантское зеркальное окно гастроно-
мическаго магазина. Блузникъ тяжестью .своею пробилъ въ
стеклѣ громадную брешь и, окровавленный, уткнулся въ па-
штеты, коробки сардинъ, въ рыбные маіонезы и прочіе дели-
катессы. Этотъ уличный скандалъ никакъ не удалось замять.
Вся лѣвая печать, обрадовавшись случаю, закусивъ удила, ри-
нулась въ атаку на .офицерскую касту, возмутительно тер-
роризирующую германскій пролетаріатъ*. Соціалъ-демократы
выступили въ парламентѣ съ запросомъ, спустивъ на прави-
тельство цѣпную собаку въ лицѣ знаменитаго Карла Либ-
кнехта.
До суда дѣло не дошло. Оберъ-лейтенантъ откупился
десятью тысячами марокъ, сознательный рабочій купилъ себѣ
на нихъ виллу въ Шарлоттенбургѣ, но съ офицерскимъ мун-
диромъ Веберу пришлось навсегда разстаться. Веберъ по-
ступилъ въ чемпіонатъ борцовъ и пошелъ колесить съ нимт
по бѣлу свѣту.’ Гдѣ онъ только не боролся? И въ Неаполѣ, и
въ Мадридѣ, и въ Лиссабонѣ, и въ Смирнѣ, вызывая тамъ ту-
рецкихъ силачей, и въ Бразиліи, и въ Южной Африкѣ, гдѣ
вмѣсто денегъ онъ получалъ жалованіе золотымъ пескомъ
и неотшлифованными алмазами.
Во время великой войны оберъ-лейтенантъ Веберъ по-
ступилъ въ армію, кочуя съ западнаго фронта на восточ-
ный въ роли офицера особыхъ порученій. Слишкомъ „осо-
быхъ*, требующихъ смѣлости, физической силы и отсутствія
всякой нравственной брезгливости. И повсюду съ фронта на
фронтъ, съ позиціи на позицію сопровождала его обезьяна,
этотъ исключительно умный и понятливый шимпанзе, еще до
войны неразлучный съ нимъ во всѣхъ его скитаніяхъ.
Кнобельсдорфа и Вебера потянуло другъ къ другу. I
даромъ они б^іли авантюристы чистѣйшей воды, авантюрис
194
съ головы до ногъ. Послѣдніе годы они работали въ монар-
хической организаціи, видѣвшей спасеніе родины въ союзѣ съ
совѣтсксй Россіею. Имъ была поручена ликвидація маркиза
де-Траверсэ, а вслѣдъ за этимъ удачно выполненнымъ пре-
ступленіемъ,—новая командировка въ Совдепію для контроля
надъ бомбами профессора Штейбнаха и для участія въ
ихъ практическомъ использованіи.
Веберъ кончилъ священнодѣйсвовать и отбросилъ да-
леко отъ себя штангу, глухо ударившуюся о матрацъ и
дважды подскочившую. Веберъ, отдуваясь, взялъ съ подокон-
ника мохнатое полотенце и началъ вы ирать вспотѣвшія плечи,
руки, лицо, голову и грудь.
Кнобельсдорфъ былъ человѣкомъ желѣзной выдержки.
Онъ баловался сь Чезе, пускалъ ему въ носъ дымъ дергалъ
за уши, а, между тѣмъ, всего какой нибудь часъ назадъ онъ
узналъ отъ Зиновьева, какъ и при какихъ условіяхъ была аре-
стована Ханна, какъ держала себл на допросѣ и что говорила
ему, Зиновьеву, о скарабеѣ и о вчерашнемъ своемъ власте-
линѣ. Ооъ одномъ благораз/мнэ умолчалъ Зиновьевъ.—это о
своемъ желаніи овлацѣто Ханной, чему помѣшалъ охватив-
шій ее глубокій обморокъ, вызванный его грубостью, его же-
ланіемъ застращать ее...
— Ну и что вы с.хэже’е на все это, господинъ баронъ?—
спросилъ диктаторъ Сѣварнзй коммуны, съ любопытствомъ
всматриваясь въ Кнобельсдо о ф>а Біѣдньн, рѣзк я черты Эрика
были непроницаемы. Безмятеженъ и гладокъ быль его ско-
шенный лобъ съ твердыми, надбровными дугами.
— Что я скажу? —молвилъ послѣ нвкогорзй паузы Кнэ-
бельсцорфъ,—скажу, что эта ., эга о’оэа умерла для меня.
Умерла, да. но!— Кнэбельсдорф ь поднялъ указательный па-
лецъ,—но я хотѣлъ бы, чтобы не она посмѣялзсь, а наоборотъ,
я могъ бы надъ ней посмѣяться. Что вы хотите сдѣлать съ
госпожей Вечерой?
— Я хотѣлъ бы васъ объ этомъ спросить? Госпожа Ве-
чера ваша собственность господинъ баронъ—галзнтнэ отвѣ-
тилъ жирный Лпфельбаумъ съ галантнымъ расшаркиваніемъ
коротенькихъ ногъ своихъ
— Вы очень любезны—кивкомъ поблагодарилъ Кнобель-
сдорфъ,—въ такомъ случаѣ... въ такомъ случаѣ я хотѣлъ бы
двухъ вещей. Я ничего не имѣю противъ нѣкоторыхъ энер-
гичныхъ мѣръ, посредствомъ которыхъ чрезвычайная комиссія
добываетъ тѣ. или другія показанія—это въ порядкѣ дѣлопро-
изводства, тѣм ь болѣе какъ я уже сказалъ, эта особа уже
умерла для меня... Но я хотѣлъ бы внести маленькую ого-
ворку въ такъ сказать чисто техническую область. Я не хо-
тѣлъ бы чтозы дивны? формы эгсй жечдиіы. хэгя и не дол
^сталось жить ей на этомъ свѣтѣ, были обезобракены
•ровоподтеками. Въ чистой работѣ совсѣмъ не труд-
ь этогэ свинства. Напримѣръ... вы конечно знаете...
195
Берутъ мокрыя простыни, заворачиваютъ въ нихъ данноз ли-
цо и ударяютъ набитыми пескомъ продолговатыми полотнян-
ными „кишками*. Удары такой песочной колбасой чувствитель-
ны,—но ни одной отмѣтинм, ни одного слѣда на всемъ тѣлѣ.
— Песочная колбаса? Это совсѣмъ, совсѣмъ не дурно!
Совсѣмъ, — ухмыльнулся Зиновьевъ, надо принять къ свѣ-
дѣнію...
— Во время войны это практиковалось въ нашихъ раз-
вѣдкахъ, когда ловили непріятельскихъ шпіоновъ и надо
было, чтобы у нихъ развязался языкъ. Такъ вотъ, милѣйшій
господинъ Зиновьевъ, это, — во-первыхъ, а во-вторыхъ — я
прошу, чтобы послѣ меня больше уже никто не облацаіъ
госпожей Вечерой. Я не хотѣлъ бы, чтобы какой нибудь зло-
вонный китаецъ, или же грубый чекистъ... Пусть эго капризь,
назовите меня сантиментальнымъ, — что м^нѣе всего п дхо-
дитъ ко мнѣ, но я не хотѣлъ бы .. /А песочныхъ колбасъ,
даже маленькой порціи вполнѣ довольно, чтобы госпожа Ве-
чера дала требуемыя показанія, всобще, а въ частности нару-
шила свсе упсрное молчаніе относительно исчезнувшаго ска-
рабея. Вы согласны со мнсй?
— Вполнѣ! Черезъ нѣсколько минутъ я отдамъ по теле-
фону въ Кронштадтъ соотвѣтствующее приказаніе А ваши
песочныя колбасы будутъ острсумнымъ и пикантнымъ нов-
шествомъ. Да, кстати еще единъ вопросъ. Вы сами обмолви-
лась. что госпожа Вечера должна быть уничтожена. И въ
этомъ отношеніи за вами — собственникомъ рѣшающее сло-
во Какъ и когда?
- Какъ и когда? — переспросилъ Кнобельсдорфъ, дви-
женіемъ гла іныхъ мускуловъ роняя монокль и ловко его
подхватывая двумя пальцами, — и въ этомъ отношеніи я хо-
тѣлъ бы избѣжать шаблона. Есть! Кое что пришло въ голо-
ву. Завтра я вамъ скажу. Думаю, что это не будетъ баналь-
но. А эготь мерзавецъ Леонардъ тоже въ Кронштадтѣ?
- Да.
— Е~о обыскивали? На немъ не нашли скарабеи?
— Обыскивали нѣсколько разъ самымъ тщательнымъ
образомъ. Но, увы, скарабея нѣтъ какъ нѣтъ!
Странно, — пожалъ плечами Кнобельсдорфъ, — а я
бы далъ ему одновременно и слабительнаго и рвотнаго. Это
иногда приводитъ къ самымъ эффектнымъ результатамъ. А
съ нимъ что вы намѣрены дѣлать?
— Одинъ изъ моихъ подчиненныхъ, Іосилевичъ, хотѣлъ
его разстрѣлять минувшей ночью. Я пока не имѣю никакихъ
донесеній. А вы почему заинтересовались, господинъ баронъ,
этимъ негодяемъ?
— Потому что и онъ входитъ въ мой планъ въ связи съ
госпожей Вечерей. Если онъ еще живъ, то поберегите его
два-три дня. Завтра выяснится все. Я буду въ нашей торго-
вой миссіи у оберъ-лейтенанта Вебера. Если узнаете что ни-
196
будь интересное — позвоните туда» Имѣю честь кланяться,—
и непроницаемый спокойно уѣхалъ изъ Зиновьевскаго двор*
ца баронъ Эрикъ фонъ Кнобельсдорфъ.
Послѣ этой бесѣды съ человѣкомъ, избравшимъ звучный
дворянскій псевдонимъ Зиновьева; Кнобельсдорфъ черезъ
нѣсколько минутъ глядѣлъ, какъ переливаются мускулы у
оберъ-лейтенанта Вебера и дразнилъ обезьяну, выводя ее
изъ себя и накаливая до бѣшенства.
7. ОСТРОВЪ ЭРИКА СВѢТЛОВОЛОСАГО.
Островъ былъ не великъ На его пространствѣ свободно
умѣстился бы Саксонскій садъ въ Варшавѣ и съ трудомъ,
пожалуй, Петербургскій Лѣтній Садт. Форму имѣлъ непра-
вильнаго яйца съ волнистымъ зазубреннымъ контуромъ. Весь
плоскій, песчано-каменистый и лишь въ болѣе острой части
своей поднимался высокой массивной скалою. Къ водѣ обры-
валась она почти вертикальными отвѣсами въ гигантскихъ
морщинахъ и складкахъ — морщины и складки тысячелѣтій.
Къ сушѣ спускалась эта одинокая скала болѣе пологими кру-
тизнами. Но и все же глянувъ на эти крутизны, современный
человѣкъ получалъ неразрѣшимую загадку: въ самомъ дѣлѣ,
взобраться не легко туда, хотя можно еще, но какъ достав-
лялись на вершину скалы деревянныя балки, глыбы камней,
словомъ всѣ тяжелые, громоздкіе матеріалы, изъ которыхъ
былъ построенъ баронскій замокъ, превратившійся въ мрач-
ныя поэтическія въ своемъ разрушенномъ и заглохшемъ
запустѣніи руины.
Эта голая равнина, средь глади морской, съ точно ис-
кусственной скалою, созданной не Богомъ, а какими-то вы-
мершими циклопами, имѣла свою давнымъ давно позабытую
исторію. Въ одиннадцатомъ вѣкѣ, словно орелъ, гнѣздился на
этой скалѣ вождь отважныхъ Нормановъ, Эрикъ Свѣтловоло-
сый съ нѣсколькими десятками удальцовъ своихъ, покоряв-
шій цѣлыя княжества и королевства. Эрикъ Свѣтловолосый^
бороздившій ладьями своими безбрежные океаны и за полъ-
тысячи лѣтъ до Колумба открывшій Америку, не зная, что
это за край и какіе люди его населяютъ. Бурей прибило хруп-
кую флотилію изъ нѣсколькихъ лодокъ къ берегамъ тепе-
решней Флориды. И Эрикъ и воины его дивились тропиче-
ской, сказочной природѣ богатѣйшаго края, гдѣ еще не сту-
пала нога человѣка. Но эти богатства не золото и не само-
цвѣтные камни и не увезешь ихъ съ собой. И не пытаясь
проникнуть дальше вглубь страны, поспѣшилъ Эрикъ Свѣтло
волосый къ себѣ, въ туманную даль сѣверныхъ береговъ своихъ-
А когда минули годы и уходились буйныя, мятежныя
страсти Эрика Свѣтловолосаго, выбралъ онъ себѣ эту скалу
и увѣнчалъ ее гранитнымъ замкомъ. И около тысячи лѣтъ
одили по бѣлому свѣту легенды, что въ нѣдрахъ скалы на>
197
большой глубинѣ зарыти знаменитымъ викингомъ сокрови-
ща неописуемой цѣнности.
Много времени спустя послѣ Эрика владѣлъ островомъ
нѣкій шведскій баронъ, считавшій себя потомкомъ Свѣтлово-
лосаго. Текла ли въ баронскихъ жилахъ кровь древняго ви-
кинга—трудно было установить, но что предокъ и потомокъ
занимались однимъ и тѣмъ же дѣломъ — морскимъ разбо-
емъ — это не подлежало никакому сомнѣнію. И баронъ
имѣлъ маленькую флотилію уже не на веслахъ, а подъ па-
русами, и съ пестрымъ экипажемъ изъ темной человѣче-
ской накипи. Во всемъ Балтійскомъ морѣ не было прохода
купеческимъ кораблямъ оть этихъ парусниковъ. Свозили на
островъ добычу и плѣнниковъ, чтобы взять за нихь выкупъ,
А кто долго оставался безъ выкупа, тѣхъ велѣлъ баронъ
сбрасывать съ отвѣсной скалы въ море. И когда баронъ по-
гибъ, преслѣдуемый шведскимъ военнымъ фрегатомъ и за-
мокъ его превратился въ жуткія зловѣщія руины, дурная
слава пережила и самого барона и его пришедшій въ вет-
хость разбойничій вертепъ.
Финскихъ рыбаковъ ни за что нельзя было заставить
проплыть ночью мимо пустыннаго острова. Въ томъ то и дѣ-
ло, что по словамъ этихъ Финскихъ рыбаковъ, отличавшихся
какъ и всѣ рыбаки, вообще, суевѣріемъ, островъ далеко не
былъ пустынный, а весьма и весьма обитаемый. Особенно же
по ночамъ, когда тамъ на скалѣ среди угрюмыхъ посѣдѣв-
шихъ руинъ, мерцаютъ огни, напоминающіе пламя факеловъ
и далеко разносятся дикіе пьяные крики веселящихся у свое-
го атамана пиратовъ.
Даже нѣмцы, занимавшіе въ 1917 году острова Финска-
го залива, даже они, какъ то обошли этотъ проклятый пу-
стынный островъ. Нечего имъ тамъ было дѣлать. Высадились
нѣсколько молодыхъ бѣлобрысыхъ велосипедистовъ въ пло-
скихъ безкозыркахъ, подъѣхали къ подножью скалы и, гля-
нувъ вверхъ, покачавъ головами, скорѣй назадъ на своихъ
велосипедахъ къ берегу къ поджидавшему ихъ катеру.
Это было въ 1917 году, а лѣтомъ 1923 года бывшій ад-
миралъ Россійскаго Императорскаго Флота, а нынѣ красный
спецъ по морскимъ дѣламъ Альтфатеръ, намѣтилъ этотъ са-
мый островъ для „генеральной репетиціи'4, для того, чтобы
убѣдиться въ чудовищной смертоносности газовыхъ бомбъ
профессора Штейнбаха.
И вотъ, постепенно со дня на день сталъ оживать ма-
ленькій, пустынный, давнымъ давно вымершій островъ. Пос-
лѣ германскихъ солдатъ велосипедистовъ, шесть лѣтъ спустя,
впервые высадились здѣсь рабочіе, приплывшіе съ какимъ то
комиссаромъ на небольшомъ купеческомъ пароходѣ, съ из-
рядной партіей досокъ, бревенъ и, вообще, строительнаго ма-
теріала. Комиссаръ на то и былъ совѣтскимъ комиссаромъ,
чтобы не признавать восьми-часового рабочаго дня. Подъ его
198
наблюденіемъ, при чемъ онъ хватался то за револьверъ, то
за шашку, то выразительно помахивалъ стэкомъ съ конской
серебряной головой, цѣлый день съ утра и до поздняго ве-
чера, — только на обѣдъ полъ часа, — мастерили плотники
небольшую пристань и отъ нея перпендикулярно длинный,
узкій съ перилами съ обѣихъ сторонъ мостикъ, уходящій въ море
на десять саженей, гдѣ уже на порядочной глубинѣ могло бы
пришвартоваться и болѣе крупное судно, чѣмъ купеческій
пароходикъ.
И пристань и длинный узенькій мостикъ были сплошь
обиты новенькимъ, какъ то особенно пахнувшимъ, алымъ ку-
мачемъ. Прибивая гвоздями кумачъ, плотники въ лохмотьяхъ^
вмѣсто рубахъ и штановъ, украдкою переглядывались изпод-
лобья по волчьи, и такъ же украдкой вздыхали.
Это были необходимыя приготовленія, согласно церемо-
ніалу. для прибытія высокихъ гостей.
Высокіе гости изволили пожаловать на бывшей Импера-
торской яхтѣ „Штандартъ* подъ охраной двухъ миноносцевъ.
Первымъ сошелъ съ яхты на красный революціонный мо-
стикъ бывшій адмиралъ Лльтфатеръ и молодцовато, по во-
енному повернувшись, помогъ сойти съ палубы товарищу
Троцкому. Въ защитной фуражкѣ съ пятиконечной звѣздой,
во френчѣ, въ галифе, большеголовый, лобастый, рѣзко вы-
раженнаго еврейскаго типа, Троцкій являлъ собою какой то
живой шаржъ на военную, хотя бы даже и совѣтско-военную
фигуру. Но ему весьма нравилось играть въ солдатики. Онъ
выпячивалъ впередъ свою „кабинетную" грудь, оттягивалъ на-
задъ свои штатскія плечи, чрезвычайно гордый своимъ пояс-
нымъ револьверомъ и болтавшимся на животѣ полевымъ
цейсовскимъ биноклемъ.
Вслѣдъ за „солнцемъ* потянулись его „лучи" — раска'
явшіеся генералы, секретари, адъютанты и пролетарскіе са
новники, самымъ крупнымъ среди которыхъ былъ Зиновьевъ^
Апфельбаумъ, обрюзішій, зѣвающій послѣ пьяной распутной
ночи. Головою выше всѣхъ оберъ лейтенантъ Веберъ. Кно"
бельсдорфъ, самъ по себѣ мужчина среднихъ пропорцій, ка~
зался рядомъ съ нимъ такимъ миніатюрнымъ, почти игру-
шечнымъ. Толпою, соблюдая чинопочитаніе, съ Троцкимъ и
Альтфатеромъ во главѣ, миновали мостикъ, пристань и шли
вдоль берега. Плескался прибой, отражавшій въ себѣ жидкое
золото іюньскаго солнца. Шуршали подъ десятками ногъ от-
шлифованные моремъ камушки. Впереди мощнымъ масси-
вомъ четко рисовалась крутая скала на голубомъ фонѣ чи-
стыхъ и нѣжныхъ небесъ, увѣнчанная хаотической громадою
потемнѣвшихъ руинъ, помнящихъ одиннадцатый вѣкъ, вѣкъ
Свѣтловолосаго Эрика.
Остановился Троцкій. Остановилась его свита, по инер-
ціи напирая другъ на друга. Троцкій поднесъ къ глазамъ,
свой цейсъ и, кто имѣлъ бинокли, всѣ послѣдовали его при-
199
мѣру. Не отрываясь отъ цейса, съ поднятымъ вверхъ лицомъ
ассиметричнымъ, отталкивающимъ, преступнымъ, съ сата-
нинскимъ клокомъ, трясущимся на подбородкѣ, спросилъ са-
модержецъ Совдепіи:
— Нльтфатеръ, что это такое?
— А это, изволите видѣть... — и кратко, сжато, подобо-
страстно сообщилъ сѣдобородый адмиралъ все, что ему бы-
ло извѣстно объ Эрикѣ Свѣтловолосомъ и потомкѣ его, гра-
бившемъ купеческіе корабли.
Молча, со скучающей высокомѣрной миной, слушалъ
Троцкій и только лишь, когда Мльтфатеръ упомянулъ про
легенду о зарытыхъ сокровищахъ, Бронштейновы глаза жад-
но вспыхнули подъ стеклами пенснэ.
— Можетъ быть въ самомъ дѣлѣ зарыты какіе нибудь
клады? Въ доброе старое время было что зарывать. Купцы
не возили ни чековыхъ книжекъ, ни аккредитивовъ, они во-
зили драгоцѣнные камни, золото, жемчуга мѣха, ковры, го-
белены — и какой то завистью къ „доброму старому време-
ни- звучалъ голосъ Бронштейна. Этотъ величайшій на землѣ*
бандитъ и грабитель завидовалъ средневѣковымъ пиратамъ*
Ндмиралъ поспѣшилъ разочаровать его:
— Всѣ эти клады — чистѣйшій вымыселъ! Еще во вре-
мена Николая 1 здѣсь производились раскопки, не давшія ни-
какихъ результатовъ.
Скала утратила всякій интересъ въ глазахъ Троцкаго.
Онъ спросилъ:
— Ну, хорошо... Л на какую, приблизительно высоту
поднимаются отъ земли эти газы?
Альтфатеръ не могъ отвѣтить. Отвѣтилъ Кнобельсдорфъ:
— Создается густая завѣса, вѣрнѣе облако, отъ десяти
до пятнадцати метровъ высоты.
— Вотъ какъ, — подхватилъ вынырнувшій вдругъ отку-
да то Крестовоздвиженскій — такъ какъ же того... если кто
нибудь изъ этихъ самыхъ буржуевъ заберется на эту самую
гору, такъ они, того, останутся въ живыхъ?...
— Полно вамъ, товарищъ Крестовоздвиженскій, — съ
нетерпѣливой досадой перебилъ Троцкій. — Во-первыхъ, бу-
детъ данъ приказъ не смѣть и близко подходить... А вы зна-
ете, какъ исполняются наши приказыі Если я сегодня издамъ
декретъ, чтобы завтра всѣ буржуи Петербурга собрались на
Марсовомъ полѣ, гдѣ ихъ будутъ поголовно пороть, честное
слово, все поле было бы запружено этой сволочью. И каждый
боялся бы опоздать. Развѣ не такъ? Что? — усмѣхнулся же-
стокой усмѣшкой самодержецъ.
— Да, товарищъ, вы того, — пожалуй и правы.
— И даже безъ всякихъ Жпожалуй"1 Д вэ-вторыхъ, вѣдь
это мы съ вами знаемъ про бомбочки. Они же будутъ ду-
мать, что мы привезли ихъ на курортъ, рти голодные, ото-
200
щавшіе буржуи, какъ звѣри накинутся на ѣцу. Никому и въ
голову не придетъ заниматься альпинизмомъ.
— Значитъ, они, того, будутъ предоставлены самимъ
себѣ?
— Я думаю, что мы не пошлемъ на убой вмѣстѣ съ
ними никого изъ нашихъ коммунистовъ. Вокругъ острова бу-
дутъ крейсировать, на всякій случай, нѣсколько вооруженныхъ
катеровъ.
Обсудили еще кое какія подробности предстоящей гене-
ральной репетиціи и черезъ нѣсколько минутъ высочайшіе
гости соблаговолили покинуть безымянный островъ.
8. НЕОБХОДИМЫ КРАСИВЫЯ ЖЕНЩИНЫ.
Описывая ночныя приключенія и мытарства Леонарда*
мы отмѣтили въ какомъ напряженномъ, мучительномъ невѣ-
дѣніи держатъ совѣтскіе изверги своихъ арестантовъ. Въ са
момъ дѣлЬ, изволь угадать, что тебя ожидаетъ—освобожде-
ніе, другая тюрьма, пытка или разрывная пуля въ затылокъ.
Теперь же, когда около трехъ тысячъ арестантовъ изъ
петербургскихъ и московскихъ тюремъ надо быЪо свезти на
безымянный островъ Финскаго залива,' и такъ свезти, чтобы ч
это носило характеръ тайно проведенной боевой операціи,
теперь даже сами тюремныя власти не знали, куда будутъ
направлены томящіеся у нихъ буржуи и бѣлогвардейцы. Вла-
сти автоматически исполняли приказаніе бзыше, но дальше,
дальше была сплошная завѣса, проникать за которую не смѣ-
ли даже въ товарищескихъ бесѣдахъ съ глазу на глазъ. Сна-
чала получены были списки покидающихъ свои мѣста заклю-
ченія — все сплошь мужчины, весь цвѣтъ бѣлой гвардіи —
генералы, бывшіе сановники, очутившіеся въ красномъ плѣну
офицеры Колчака, Деникина, Врангеля-, священники, ксендзы,
крупные помѣщики, домовладѣльцы. Черезъ нѣсколько ча-
совъ списки были расширены и дополнены. Дзержинскій,
этотъ оберъ-палачъ анонимной республики совѣтовъ, прика-
залъ включить и женщинъ.
Судьба женщинъ рѣшена была въ каютъ-кампаніи
„Штандарта* въ ясный, солнечный полдень, когда послѣ ин-
спекціи безымяннаго острова Левъ Давидовичъ Троцкій-Брон-
штейнъ завтракалъ со своею свитою. Въ эпоху Николая II ни-
когда не ѣли на Императорской яхтѣ такъ обильно и вкусно,
съ такими дорогими и тонкими винами, какъ сейчасъ въ эпо-
ху Лейбы I.
Служили за богатымъ сервированнымъ столомъ, какъ и
во дворцѣ Зиновьева-Апфельбаума придворные, отлично вы-
дрессированные лакеи въ придворныхъ же, только безъ им-
ператорскихъ орловъ, ливреяхъ.
И вотъ, когда завтракъ уже подходилъ къ концу, и до
Петербурга'оставалось какихъ нибудь полъ-часа пути, когда
201
шампанское, бургундскія и рейнскія вина смѣнились густымъ,
ароматнымъ кофе и ликерами, когда сизо-голубоватый дымъ
папиросъ и сигаръ струйками потянулся навстрѣчу свѣжему
воздуху въ открытые иллюминаторы, Зиновьевымъ, — онъ
перемигнулся съ Кнобельсдорфомъ — былъ поднятъ вопросъ:
— Я нахожу, что безъ участія прекраснаго пола наша
генеральная репетиція будетъ... ну, какъ бы это сказать, бу-
детъ неполная — и при этихъ словахъ и самъ вопрошающій
и вся свита обратилась въ сторону человѣка съ лицомъ ев-
рейскаго сатаны. Мысль диктатора Сѣверной коммуны пон-
равилась человѣку съ лицомъ еврейскаго сатаны. Рѣзкимъ
движеніемъ осѣдлавъ переносицу золотымъ буржуазнымъ
пенснэ, пролетарскій вождь, милостиво улыбнувшись, одобри-
тельно закивалъ:
— Гришенька правъ! Что необходимо? Необходимо воз-
создать полную картину разрушенія. Когда мы будемъ вы-
брасывать наши бомбочки надъ Варшавой, тамъ будутъ, кро-
мѣ женщинъ, еще и дѣти. Во имя гуманности, на генераль-
ной репетиціи мы можемъ обойтись и безъ дѣтей—свелико-
душничалъ Троцкій — но женщины необходимы! Гришенька
бросилъ талантливую мысль. Я ее разовью. Было бы по чи-
новничьи бездарно согнать на этотъ клочекъ суши трехты-
сячнсе паническое стадо, и черезъ нѣсколько часовъ, ска-
жемъ черезъ день, задушить его газами. Нѣтъ, особенно
спѣшить незачѣмъ. Дадимъ нѣсколько дней. Пусть даже цѣ-
лую недѣлю. Пусть они придутъ въ себя, пусть кое какъ
обоснуются, пусть почувствуютъ вкусъ къ жизни, пусть под-
кормятся. Мы дадимъ въ изобиліи консервовъ, хлѣба, сгущек
наго молока. Пусть это будетъ для нихъ счастливая Аркадія.
Я представляю себѣ бараки, палатки, разведенные костры.
Вымытые, наѣвшіеся вволю буржуи, конечно, постараются съ
лихвою наверстать мѣсяцы и годы своего тюремнаго воздер-
жанія. И вотъ тутъ то пригодятся женщины, тоже опьянен-
ныя пищей, солнцемъ, близостью самцовъ И тѣ и другіе, не
теряя времени, будутъ грубо, какъ въ пещерный вѣкъ, брать
и отдаваться, брать и отдаваться! — повторилъ Бронштейнъ,
смакуя эти два слова, —получится впечатлѣніе живущаго своей
жизнью, если и не города, то, во всякомъ случаѣ, гигантскаго
табора И когда этотъ самый таборъ день за днемъ начнетъ
привыкать къ мысли, что совѣтское правительство въ самомъ
дѣлѣ рѣшило создать для него нѣчто среднее между счаст
ливой безмятежной Аркадіей и безплатнымъ курортомъ; ког-
да молодые мужчины почувствуютъ себя на этомъ морскомъ
привольѣ двуногими центаврами, а женщины — вакханками,
причемъ нѣкоторыя изъ этихъ вакханокъ успѣютъ забереме-
нѣть, вотъ тогда то мы и преподнесемъ имъ всѣмъ эффект-
ный сюрпризъ!..
— Ужъ чего эффектнѣе!*-подобострастно хихикнулъ въ
сѣдую бороду свою бывшій адмиралъ Альтфатеръ.
202
Вообще, всѣ нашли идею товарища Троцкаго — геніаль-
ной. Всѣ, за исключеніемъ Крестовоздвиженскаго. Этотъ мрач-
ный неуклюжій бурсакъ неопредѣленно какъ то крякнулъ, и
такъ же неопредѣленно выдавилъ изъ себя:
— Гмъ.. да... того... —и трудно было сказать этимъ сво-
имъ „гмъ, да, того”, одобряетъ Крестовоздвиженскій, или
порицаетъ мысль еврейскаго Калигулы принести въ жертву
ядовитымъ газамъ сотню—другую русскихъ женщинъ.
А Троцкій, - сдѣлавъ паузу, дабы упиться грубой хо-
лопской лестью окружавшей его такой же, какъ и онъ самъ,
только менѣе наглой, менѣе дерзкой сволочи, бросилъ по-
слѣдній штрихъ, дорисовывающій картину:
— Старухъ и мордъ не пускать на этотъ островъ люб-
ви. Имъ входъ запрещенъ!
Высказанная такъ игриво за кофе и сигарами въ весе-
лой каютъ-компаніи воля самодержца выполнена была съ та-
кой рабской, такой полной трепетнаго благоговѣнія точностью,
— навѣрное позавигозали бы всѣ коронованные деспоты и
тирайы древняго міра, начиная отъ египетскихъ фараоновъ,
продолжая персидскимъ царемъ Камбизомъ и кончая водите-
лями степныхъ ордъ, какъ Чингизъ-ханъ, колченогій Тимуръ
и Атилла.
Въ своемъ усердіи угодить властелину, палачи хватили
черезъ край. Когда въ московскихъ и петербургскихъ тюрь-
махъ оказалось нѣсколько десятковъ женщинъ, достойныхъ
высадиться на „островъ любви”, а нужны были не десятки, а
сотни, началась охота за молодыми, красивыми. Пошли аре-
сты на квартирахъ, на улицахъ, въ кинематографахъ, теат-
рахъ. Съ дикимъ рвеніемъ устраивали чекисты и комиссары
эти человѣческія облавы.
И черезъ два дня въ глухую ночь, къ громадному па-
роходу. стоявшему у Николаевскаго моста, согнано было око-
ло пятисотъ невольницъ, не моложе семнадцати лѣтъ и не
старше тридцати пяти. Арестованныя на квартирахъ успѣли
захватить съ собою, чемоданчики, узелки, несесеры, схвачен-
ныя же подъ открытымъ небомъ, въ кинематографахъ, теат-
рахъ и трамваяхъ, проведя безсонную тревожную ночь, до-
ставлены были подъ конвоемъ на пристань безо всякихъ ве-
щей, одѣтыя на легкѣ и слишкомъ ужъ по городски для пу-
тешествія на пустынный, давно, давно вымершій островъ.
Хотя облава эта производилась быстро, въ самомъ спѣ-
шномъ порядкѣ, однако, въ число обреченныхъ дѣвушекъ и
женщинъ попали исключительно однѣ бѣлогвардейки — гене-
ральскія дочери, носительницы громкихъ титулованныхъ фа-
милій, жены офицеровъ, бсровшихся съ большевиками на
фронтахъ Юденича. Врангеля и Колчака. Правда, сгоряча хва-
тали подругъ, любовницъ и содержанокъ совѣтскихъ чинов-
никовъ и коммунистовъ, — средь опролетарившихся. вѣрнѣе,
потерявшихъ стыдъ, совѣсть и честь дворянокъ было мно-
203
го такихъ, — но тотчасъ же по выясненіи личности онѣ были
отпущены на всѣ четыре стороны.
Прилегающая къ Николаевскому мосту набережная
оцѣплена была на большомъ пространствѣ пѣхотой и конни-
цей, что-бъ ни одна живая душа изъ постороннихъ не могла
проникнуть за эти цѣпи всадниковъ и курсантовъ съ винтов-
ками и увидѣть во мракѣ ночи сбившуюся, растерянную,
полную недоумѣнія трехтысячную толпу.
Предосторожность совершенно изтишняя. Кто будетъ
бродить глубокой ночью по мертвому, обезлюдѣвшему совѣт-
скому Петербургу, да еще въ такихъ глухихъ мѣстахъ, какъ
Англійская набережная, гдѣ и въ мирное, человѣческое время,
пѣшеходы ночной порой попадались очень рѣдко? Это, во
первыхъ, а, во вторыхъ, если-бъ даже кто-нибудь и наткнулся
случайно на подобіе арестантской колонны, терпѣливо ждущей
чего то псдъ надежнымъ, оцѣпившимъ ее конвоемъ, если-бъ и
такъ даже, — что можетъ подумать одинокій Прохожій?
Самое большее — увозять куда-нибудь на разстрѣлъ. Но
развѣ совѣтская власть, замучившая, загнавшая въ безвѣст-
ныя могилы чуть ли не всю Россію, развѣ она стыдилась,
когда-нибудь своихъ чудовищныхъ, массовыхъ казней, пыта-
лась опустить надъ ними завѣсу?
Въ данномъ же случаѣ были, правда, основанія скрывать
какъ и самый ночной маршрутъ громаднаго пустого парохода,
изголодавшагося по живому человѣческому грузу, такъ и цѣль
маршрута. Но ни того, ни другого не знали ни сами обре-
ченные, ни тѣ, кто конвоировалъ ихъ, Ни тѣ конные и пѣшіе,
которые заставами своими отрѣзали набережную не только
отъ всего города, но и отъ всего внѣшняго міра вообще...
9. ВЪ ЛУЧАХЪ ВОСХОДЯЩАГО СОЛНЦА.
Восходъ солнца былъ такъ богатъ красками, такъ вол-
шебно и празднично ярокъ на этомъ морскомъ привольѣ—
учащено забилось у всѣхъ сердце... И многіе пассажиры бит-
комъ набитой палубы, заросшіе волосами, каКъ первобытные
люди, полубосые, чуть прикрытые лохмотьями, гдѣ кишьмя
кишѣли насѣкомыя, вспоминали свои лучшіе минувшіе дни,
когда такой-же восходъ солнца встрѣчали они гдѣ нибудь въ
Ментонѣ, въ Сорренто, въ Біаррицѣ, на плоскомъ берегу Ве-
неціанскаго Лидо. Какіе вспыхивали картины, образы, какія
жгучія вставали воспоминанія!...
Въ самомъ дѣлѣ, природа, неуловимая въ перемѣнчи-
выхъ капризахъ своихъ, какъ бы подшутила надъ прозаически —
скучнымъ Финскимъ заливомъ. Большой огненно-оранжевый
дискъ напоминалъ раскаленное солнце Востока и Юга и оно —
этотъ величайшій живописецъ—превратило безцвѣтное Сѣвер-
ное море въ сплошную полуденную сказку. Зажгло эту еще
чуть-чуть сонную зыбь и нѣжнымъ опаломъ, и розовато-мо-
лочнымъ жемч)гомъми перламутромъ, и густой зеленоватостью
204
благороднаго малахита. Море—мечта, море—сказка. И подни-
мался изъ сверкающихъ водъ такой же сказочный островъ съ
крутой гранитной твердынею, съ угнѣздившимися на самомъ
челѣ ея фантастическими руинами.
Пароходъ былъ въ двухъ-трехъ километрахъ и отъ скалы
и отъ увѣнчавшихъ ее развалинъ стараго замка. И до того это
неожиданно, прекрасно и чудесно, что несчастные, позабывъ
смрадные клоповники, гдѣ ихъ гноили, кого мѣсяцами, кого
годами, позабывъ животный страхъ за свою жизнь, за жизнь
своихъ близкихъ, позабывъ неизвѣстность, такъ терзавшую
ихъ всѣ эти послѣднія ночи, дни и часы,—въ какомъ то экс-
тазѣ простирали худыя руки къ этому поднявшемуся изъ глу-
бины Финскаго залива миражу. Тусклые глаза, такъ давно не
знавшіе ни улыбки, ни блеска—вспыхнули, загорались...
— Господи, неужели!?
И всѣхъ, окрыляла надежда. Нѣтъ, не на разстрѣлъ ихъ
везутъ. Этого быть не можетъ! Слишкомъ все кругомъ насы-
щено жизнью, такой чудесной, поэтической, чтобы можно бы-
ло думать о смерти.
Какой то молодой человѣкъ въ полувоенномъ, съ крас-
ной звѣздой на груди, но не чекистъ, не большевицкаго, а
самаго обыкновеннаго вИда, поднявшись на капитанскій мо-
стикъ, приставилъ къ губамъ рупоръ:
— Граждане, прошу вниманія, граждане! —и дабы при-
влечь еще больше вниманія, онъ, оглушительной и протяжной
октавою произнеся эти три слова, повторяемые гдѣ то далеко,
помахалъ, какъ жезломъ, засіявшимъ на солнцѣ металличе-
скимъ рупоромъ.
И хотя тѣсно было на палубѣ, и всѣ толпились пле-
чомъ къ плечу, однако, произошелъ стихійный сдвигъ къ ка
питанскому мостику. Каждый хотѣлъ очутиться поближе, хо-
тѣлъ яснѣе услышать, что будетъ говорить этотъ молодой
человѣкъ. Женщины, одѣтыя по модѣ и въ шляпкахъ, одѣ-
тыя, какъ онѣ были взяты съ воли, женщины въ хламидахъ
изъ грубой парусины, позабывшія въ тюрьмахъ, что такое мо-
да и что такое туалеты вообще. Старики въ солдатскихъ ши-
неляхъ, надѣтыхъ прямо на полуистлѣвшее бѣлье, сенаторы
и генералы, похожіе на бродягъ, офицеры въ просаленныхъ,
протертыхъ кителяхъ на голомъ тѣлѣ —всѣ тянулись на зовъ
громоподобной трубы.
— Граждане, прошу вниманія, граждане!—повторилъ мо
лодой человѣкъ уже безъ рупора, но такъ громко и зычно,
съ такой особенной митинговой напористостью—слышно было
отъ кормы и до нэса. Да и потому, какъ его напряженное,
широкое, скуластое лицо, сдѣлалось вдругъ изступленнымъ,—
угадывался митинговый ораторъ.
И создавъ настроеніе и тишину, воспользовавшись и для
того и для другого театральной паузой, онъ продолжалъ, съ
отчетливой, грубой чеканкою бросая съ капитанскаго мостика
205
слово за словомъ, фразу за фразой въ солнечный, чистый
морской воздухъ.
— Вотъ всѣ вы здѣсь - злостные контръ-революціонеры
и бѣлогвардейцы, ненавидящіе совѣтскую власть, боровшіеся
съ ней, кто какъ могъ и умѣлъ... Кто возбуждая антиправи-
тельственной агитаціей несознательныя, темныя массы, кто съ
оружіемъ въ рукахъ въ бандахъ Врангелевскихъ и Колчаков-
скихъ золотопогонниковъ... Но, граждане, власть рабочихъ и
крестьянъ слишкомъ сильна, слишкомъ чувствуетъ подъ со-
бою твердую почву, чтобы продолжать политику террора и
классовой мести. Рабоче-крестьянская власть, граждане, на-
столько укрѣпилась, что можетъ позволить себѣ роскошь...
Эта роскошь—жестъ великодушія по отношенію къ своимъ
остервенѣлымъ врагамъ. А что это не красивая фраза, бро-
шенная мной и въ буквальномъ и переносномъ словѣ на вѣ-
теръ, въ этомъ вы сейчасъ убѣдитесь, граждане! Кто васъ
везетъ, куда васъ везутъ, зачѣмъ васъ везутъ? Вотъ васъ
здѣсь около трехъ тысячъ, граждане, и я готовъ голову дать
на отрѣзъ, всѣ вы думаете одну и ту же думу. Эти красные
хамы—палачи, эти насильники везутъ насъ на какой нибудь
пустынный островъ, чтобы всѣхъ насъ выкосить изъ пулеме-
товъ, Правильно говорю я, граждане?—спросилъ широколицый
типъ, какъ на митингѣ, и какъ на митингѣ отвѣтило ему по
инерціи пять—шесть голосовъ:
— Правильно, гражданинъ комиссаръ, правильно!
Комиссаръ выжидалъ очередную паузу съ улыбкой влю-
бленнаго въ себя оратора.
— Я не ошибся, граждане. А вотъ вы, можно сказать,
ошиблись очень жестоко! Видите этотъ островъ? Видите?
Не пулеметы ненавистной власти ждутъ васъ тамъ, а ждетъ
разумная, трудовая самодѣятельность, для которой совѣтская
власть рѣшила предоставить вамъ всѣ и въ самомъ широ
комъ, исчерпывающемъ объемѣ, средства. Я не знаю, сколько
времени суждено вамъ прожить на этомъ островѣ. Можетъ
быть нѣсколько мѣсяцевъ, можетъ быть годъ... Словомъ, до
тѣхъ поръ, пока рабоче-крестьянское правительство не убѣ-
дится въ вашей лойяльности. Я вижу ваши лица, граждане, я
читаю на нихъ цѣлый рядъ вопросовъ. Вопросы эти „строи-
тельные"—нельзя-же, молъ, мѣсяцами оставаться подъ откры-
тымъ небомъ. „Продовольственые* — нельзя же. молъ, быть
сытымъ однимъ воздухомъ. Костюмный и бѣльевой—къ осе-
ни уже холода начнутся. Всѣ эти вопросы, граждане, частью
уже рѣшены, частью будутъ рѣшены въ такъ сказать, ближай-
шемъ времени. Видите, тамъ у пристани большая барка колы-
шется, еще вчера доставленная на буксирѣ. Тамъ въ изоби*
ліи всякая всячина. И доски, и балки, и шесты, и брезенты, и
колья, топоры, пилы. Можно будетъ въ нѣсколько дней го-
родокъ цѣлый построить. И не только можно, а и должно,,
потому что черезъ недѣлю самъ товарищъ Троцкій соизво-
206
литъ прибыть сюда, чтобы лично убѣдиться, какъ вы устрои-
лись. какъ проявили свою самодѣятельность. Въ трюмахъ па-
рохода. на которомъ мы совершаемъ съ вами этотъ путь,
имѣется въ изобиліи всякаго рода мясные, рыбные.и другіе
консервы, галеты, сухари и даже въ количествѣ сорока пу-
довъ сахарный песокъ.
— А вопа?—бросилъ кто то снизу вверхъ.
— Вода? переспросилъ молодой человѣкъ, раскланиваясь
съ пріятной улыбкой, — вод^і? Прѣсная вода идетъ за нами
особымъ пароходомъ—цистерной. И каждый день регулярно
будетъ прибывать транспортъ, вполнѣ достаточный для обслу-
живанія взшей колоніи, граждане! Мало этого, вы будете по-
лучать ежедневно свЬжія газеты, вы получите по двѣ смѣны
бѣлья, попучите каждый пару ботинокъ и съ наступленіемъ
первыхъ холодовъ—теплую одежду Я все сказалъ, граждане,
теперь вашъ передъ сказать, теперь вашъ чередъ устыдиться
тѣхъ недостойныхъ подозрѣній, которыя вы сюда везли въ
въ вашихъ головахъ и сердцахъ. Но прежде чѣмъ кончить, я
предлагаю вамъ крикнуть искренне душевное ура въ честь
нашихъ товарищей - вождей Ленина и Троцкаго.
Сбившееся на палубѣ населеніе уѣзднаго города, изму
ченное, истерзанно* потерявшее здоровье и силы отъ тю-
ремныхъ ужасовъ, недоѣданій, жестокихъ побоевъ, физиче-
скихъ и нравственныхъ пытокъ было до того зачар< вано
всѣмъ ус'ъішаннь мъ изъ устъ большевицкой сирены, что. при-
нимая на вѣру всѣ эти заманчивыя обѣщанія, не разбираясь
въ нихъ, не желая разбираться, слилось въ единодушномъ
крикѣ:
— Ура товарищамъ Ленину и Троцкому! Ура! Ура! УраІ
Широколицый типъ сіяль, какъ если бъ все это было
по его адресу.
Генералы, студенты, офицеры, вдовы разстрѣлянныхъ бой-
цовъ Колчака и Врангеля, бывшіе сенаторы, учителя, инже-
неры, адвокаты всѣ. заражая другъ др.га какой-то гипноти*
зирующей стадно тью, кричали „ура*4 въ честьюварищей Ленина
и Троцкаго. Кричали даже тѣ самыя дѣвушки и женщины,
которыя попали сюда на этотъ бортъ не изъ чрезвычаекъ и
тюремъ, а изъ собственны ъ квартиръ, изъ кинематографовъ
и прямо съ улицы. Кому кому, а этимъ женщинамъ и дѣвуш-
камъ должна была бы показаться подозрительной ловушкою
вся эта „колонизація буржуями пустыннаго, голаго острова.
Ни у одной изъ нихъ не мелькнуло мысли, что это болѣе чѣмъ
странный способъ, даже для большевиковъ странный,—благо-
дѣтельствовать гражданокъ и гражданъ совѣтской республики,
оірывая ихъ отъ семействъ, отъ родныхъ очаговъ, отъ мужей,
матерей и отъ своихъ братьевъ и, нафаршировавъ ими, этимъ
двуногимъ стадомъ, большой коммерческій пароходъ, отпра-
вить для „самодѣятельности* на какой-іо невѣдомый островъ.
Русскіе люди такъ измучились, такъ изстрадались подъ
207
совѣтскимъ гнетомъ, одни раздавленные, другіе полураздавлен-
ные грубой пятою краснаго хама, что всѣмъ, рѣшительно всѣмъ
до боли, до безумія хотѣлось иллюзій, миражей, хотѣлось
съ неутслимсй жаждой ухватиться хоть за призракъ счастья^,
хоть за смутную надежду улучшить, скрасить свое животно^
безправное существованіе. Вотъ почему такъ велико было
обаяніе, именно обаяніе митинговой рѣчи митинговаго болту-
на съ красной ззѣздой. Люди и безъ того бредили на яву,
тѣшили себя несбыточными галлюцинаціями, и онъ только под-
несъ зажженный фитиль къ бочкѣ съ алчащимъ огня, сухимъ
порохомъ.
Послѣдовалъ взрывъ. Этотъ взрывъ—мгновенное помѣ-
шательство, когда три тысячи порядочныхъ, честныхъ рус-
скихъ людей, ненавидящихъ своихъ тирановъ, этимъ самымъ
тиранамъ, охваченные энтузіазмомъ, нѣсколько разъ прокри-
чали свое „ура“.
10. ЛЕОНЛРДЪ ВОЗМУЩЕНЪ.
Одинъ только человѣкъ, затерянный въ эгой гущѣ лох-
мотьевъ, рваныхъ безпсгонныхъ шинелей, женщинъ въ тол-
стой брезентной парусинѣ и женщинъ въ грязныхъ модныхъ
тряпкахъ, линючихъ и жалкихъ при свѣтѣ солнца, не поддался
общему энтузіазму и вмѣсто криковъ товарищамъ Троцкому
и Ленину .ура44, беззвучно, потрясаемый гнѣвомъ и злобой, съ
искаженнымъ лицомъ шепталъ сквозь крѣпко стиснутые зубы:
Провокаторы! подлецы! изверги! обманщики! Онъ зналъ
то, чего не зналъ никто изъ этихъ несчастныхъ. Зналъ, на ка-
кую сатанинскую бойню везутъ ихъ всѣхъ и его въ томъ
числѣ. Весь ужасъ былъ въ томъ, что онь не мсгъ, несмѣлъ
крикнуть этому наглецу, все еще красовавшемуся на капитан-
скомъ мостикѣ, все еще пожинавшему краденые, предатель-
скіе лавры.
— Ты лжешь, негодяй! Л кешь, собака! Ты усыпляешь
ихъ сладкой мечтою, чтобы, когда прсбьетъ часъ, они умерли
въ тягчайшихъ, невыразимѣйшихъ мукахъ!— Но къ чему это
безполезное донъ-кихотство, къ чему? Онъ ихъ не спасетъ,
все равно и самъ погибнетъ вмѣстѣ съ ними. Л ему такъ хо-
тѣлось жить! Онъ вѣрилъ, что владѣя тайною, тайною для
всѣ'ъ,кромѣ него—онъ спасется. Въ эгомъ знаніи —вся его
сила, всѣ его возможности.
Заросшій колючей, въ палецъ длиною, щетиной, безъ
воротничка, исхудавшій, въ сѣромъ, измятомъ костюмѣ, ка-
кой уродливой тѣнью щеголеватаго, выбритаго, надушеннаго
Леонарда, былъ это ъ другой Леонардъ, минувшей ночью вы-
везенный изъ своего Кронштадтскаго каземата, гдѣ въ теченіе
нѣсколькихъ сутокъ валялся на голомъ асфальтовомъ полу,
три раза выводимый на разстрѣлъ. Ставили его къ высокой
стѣнкѣ сосѣдняго дома и осыпали градомъ пуль, такъ осы-
208
пали, чтобы не убить, а только „поиграть на нервахъ". Его бе-
регли, берегли для болѣе утонченной казни...
Вотъ почему сквозь стиснутые зубы вырывались про-
^слятія. Вотъ почему въ бѣшенствѣ наливался кровью и, браня
костнымъ беззвучнымъ шопотомъ палачей, бранилъ всю эту
изнемогавшую отъ восторга ораву, бранилъ дураками, ослами,
тупоголовыми идіотами.
Въ душѣ происходила борьба. Онъ изнывалъ, томился,
не зная гдѣ Ханна, что съ ней—осталась ли въ Кронштадтѣ,
увезена ли куда-нибудь? И въ то же время онъ былъ сча-
стливъ, что ея нѣтъ здѣсь и она не раздѣлитъ общую судьбу.
Думая такъ, онъ и себя считалъ обреченнымъ, забывая, что
всего минуту назадъ вѣрилъ въ свое спасеніе единственнаго
избранника.
Леонардъ видѣлъ вокругъ себя растерянныя лица съ ша-
лымъ, пьянымъ возбужденіемъ въ глазахъ. Видѣлъ и слы-
шалъ:
— /А вѣдь, въ сущности говоря, совѣтская власть эволю-
ціонируетъ на всѣхъ парахъ...
— Еще быі Найдите мнѣ другое правительство, которое
такъ гуманно поступило бы со своими политическими вра-
гами.
Леонарду хотѣлось ринуться на нихъ съ кулаками и бро-
сить, бросить въ эти глупо - счастливыя, блаженныя физіо-
номіи:
— Ничтожные! До чего же легко васъ купить! Купить
смѣною бѣлья, жестянкой консервовъ и еще какой-нибудь
дрянью, чтобы вы распластались на брюхѣ передъ убійцами
вашихъ близкихъ, передъ вашими собственными убійцами.
Леонардъ былъ не совсѣмъ правъ. Онъ зналъ то, чего
не знали они и только поэтому чужда была ему психологія
этихъ людей, уже почти ненормальныхъ, доведенныхъ до са-
маго крайняго—дальше некуда! —отчаян я.
Черезъ нѣсколько часовъ безымянный островъ являлъ
собой изумительную картину, врядъ ли снившуюся когда-ни
будь погруженнымъ въ тысячелѣтній сонъ древнимъ сѣдымъ
руинамъ. Эго была, дѣйствительно, счастливая /Аркадія, но не
греко-античная, а другая, на какой-то совсѣмъ иной, болѣе
первобытный ладъ. Узники демократическихъ тюремъ мѣся-
цами „питавшіеся* вонючей жиденькой бурдой, мѣсяцами не
знавшіе, что такое вода и мыло, дорвались наконецъ и до
человѣческой пищи и до возможности, какъ слѣдуетъ, заняться
своимъ туалетомъ. Еще бы каждый получилъ кусокъ мыла и
квадратное полотенце, напоминающее салфетку, да это и бы-
ли распоренныя салфетки. Когда удовлетворенъ былъ первый
голодъ, когда пустые, обвисшіе, истощенные животы пре-
вратились въ туго-натянутые барабаны, многіе наперекоръ
азбучнымъ правиламъ ги<ены,—тотчасъ же послѣ принятія
пищи очень вредно купаться, —бросились въ море. И такъ какъ
209
эти сѣверныя воды были почти прѣсныя, то было возмож-
нымъ невозможное гдѣ-нибудь на югѣ съ его соленой и гу-
стой водою. Люди, какъ въ рѣкѣ или въ озерѣ, намыливались
съ ногъ до головы, спѣша избавиться отъ грязи и насѣ-
комыхъ.
Не хотѣли вѣрить въ дѣйствительность. Боялись вѣрить.
Послѣ душныхъ, зловонныхъ камеръ, гдѣ почти другъ на дру-
гѣ лежать въ повалку было едва ли не роскошью, послѣ
скотскаго прозябанія подъ богсхульственную брань и побои
тюремщиковъ, подъ ночные залпы массовыхь разстрѣловъ,
послѣ всего этого—благодать, просторъ, дивный воздухъ,
драгоцѣнная возможность упиваться этимъ воздухомъ, дви-
гаться, чувствовать себя на свободѣ.
И въ опьяненіи всѣмъ эгимъ забыта была разница по-
ловъ, забыта была женская стыдливость, и всѣ, торопясь ско-
рѣй погрузиться въ воду, всѣ-раздѣвались на одномъ „пляжѣ**.
Правда, женщины, какъ и всегда сказались цѣломудреннѣй
мужчинъ и однѣ, постарше, купались въ рубахахъ, другія, по-
моложе, соорудили себѣ нѣчто вродѣ широкихъ набедренныхъ
поясовъ. Среди стариковъ были скелеты, обтянутые дряблой
кожей, до того сплошь икусанные насѣкомыми исцарапан-
ные, что получалось впечатлѣніе прокаженныхъ. Зато можно
было прямо любоваться молодыми офицерами и студентами,—
такіе попадались сильные, стройные, мускулистые. И загадочно
было, какъ это имъ удалось сберечь въ красныхъ клоповни-
кахъ и физическую крѣпость свою и мощность организма и
упругость налитыхъ мускуловъ? Вѣроятно, всей комиссарской
мелкотѣ, раздававшей провизію, строительные матеріалы, нес-
шей полицейскую службу, данъ былъ строгій приказъ свыше:
держать себя въ границахъ возмояснаго для нихъ приличія и
не хамить. Въ самомъ дѣлѣ, ни грубыхъ толчковъ и пинковъ,
ни трехь-этажной брани, сквернословія—ничего столь привыч-
наго и неотъемлемаго въ обиходѣ краснаго сброда. Даже,—
о чудо,—всѣ эти вооруженные до зубовъ парни съ красными
звѣздами на лбу, старались держаться поодаль отъ купаю •
щихся дѣвушекъ и женщинъ и не отпускать на ихъ счетъ сво •
ихъ циничныхъ шуточекъ.
А было на кого и на что заглядѣться! Врядъ ли какой-
нибудь модный курортъ въ самомъ разгарѣ сезона могь по
хвастать на своемъ пляжѣ такимъ богатымъ букетомъ ку-
пальщицъ. Было нѣсколько знатныхъ грузинскихъ княженъ и
княгинь съ кожей, смуглой, какъ бронза. А на этой живой,
теплой бронзѣ серебристые капли воды. Типичное сложеніе
кавказскихъ женщинъ—тонкія, гибкія таліи и маленькія, твер-
дыя груди Ае полушаріемъ, а конусомъ, какъ тѣ чашки, изъ
которыхъ пила кофе Марія Антуанетта. Молочно-розовой бѣ-
лизною выдѣлялись болѣе тяжелыя формв; ^русскихъ краса-
вицъ съ налитымъ округлымъ тѣломъ, отъ котораго сходятъ
съ ума иностранцы. И рядомъ—женщины модернистическаго
210
типа—такихъ было очень много, потому что ихъ, вообще,
очень много въ нашъ нездоровый, изломанный вѣкъ. Длин-
ныя, вытянутыя фигуры, съ длинными ногами, коротенькимъ
торсомъ и—узкія, покатыя плечи, длинныя руки, съ узкими
пальцами и какая то развинченность въ движеніяхъ. Почти
плоская, чуть-чуть намѣчающаяся грудь. Какая то изысканная
вялость въ изгибахъ и линіяхъ такого тѣла. Привлекаетъ оно
либо утонченно развращенныхъ мужчинъ, л> бо совсѣмъ на-
оборотъ—новыхъ властителей Россіи изъ матросовъ и, вообще,
темныхъ плебеевъ, пресытившихся своими толстыми бульвар-
ными бабами и жаждущихъ себѣ въ любовницы именно
одну изъ такихъ породистыхъ, узкоплечихъ, тонныхъ барынь,
знающихъ, что такое развратъ и кокаинъ.
Дѣвушки-подростки, съ формами юношей, со стрижен-
ными волосами, напоминали и звонкимъ смѣхомъ и быстро-
тою движеній рѣзвящихся въ водѣ средневѣковыхъ пажей
королевы. Леонарду купальный костюмъ замѣняли полотенце
и веревка. Изъ нихъ онъ устроилъ себѣ нѣчто вродѣ такого
же передника, что видѣлъ онъ много лѣтъ назадъ, во время
кругосвѣтнаго путешествія у чернокожихъ дикарей Мадага-
скара. Да и чѣмъ самъ онъ теперь, спрашивается, не .дикарь",
влачившій звѣриное, хуже чѣмъ звѣриное—звѣрь хоть свобо-
денъ и сытъ—существованіе съ того самаго дня, какъ схва-
ченъ былъ на Большой Дворянской.
И вотъ онъ среди юныхъ, молодыхъ и увядшихъ жен-
скихъ тѣлъ, средь говора, восклицаній, смѣха и мыльной пѣ-
ны. Ищетъ болѣе глубокаго мѣста, чтобы поплавать и этимъ
возбудить свои опавшія мускулы, заставить кровь бѣжать бы-
стрѣе по жиламъ. Мѣсяцъ назадъ, въ Варшавѣ, на Вислѣ,
онъ какъ знатокъ не пропустилъ бы ни одной заслуживающей
вниманія фигуры, будь то тяжеловатыя, по гаремному лѣни-
выя красавицы, гибкія и въ то же время упруго сбитыя жен-
щины Кавказа, бѣлокурые пажи съ юношескими ногами, или
женщины модернъ, по всей Россіи плѣняющія комиссаровъ. Но
сейчасъ равнодушнымъ взглядомъ скользилъ онъ по всѣмъ
этимъ прелестямъ, такъ откровенно доступнымъ созерцанію.
Во-первыхъ, съ его подавленнымъ состояніемъ ему не до
женщинъ было, а, во вторыхъ, побѣдный, неотразимый образъ
одной вытѣснялъ все и вся остальное.
И вдругъ...
На встрѣчу ему, все болѣе и болѣе обнажаясь и откры-
вая наготу свою ниже верхней части ногъ, выходила изъ воды
Ханна. Обернула кускомъ палаточной парусины бедра, завя
завъ сбоку артистическимъ бантомъ, и получился восхититель-
ный въ смыслѣ складокъ, такой не шаблонный, купальный
костюмъ. Леонардъ безсонными, долгими ночами грезившій
ею, съ восхищеніемъ убѣдился, что и въ грезахъ его она не
была такъ дивно сложена, какъ на яву. озаренная вечернимъ
солнцемъ. Увидѣвъ его, она густо вспыхнула вся и такъ му-
211
’чительно стали ему дороги эти наивныя ямочки, родимое
пятно и эти нѣжные усики надъ верхней губой.
— Ханна, вы? ГосподиІ
— Леонардъ?!
— А я томился, горѣлъ мыслью, гдѣ вы? Оказывается, мы
ѣхали вмѣстѣ! Но какъ я васъ не видѣлъ на берегу?
— Удивительно развѣ? Столько народу! Но какъ я сча-
стлива! Мы опять вмѣстѣ!
— Счастливы? Не говорите этого, Ханна! Мнѣ жутко и
страшно.
— Вы меня пугаете.
— Я долженъ вамъ сказать правду... Здѣсь слишкомъ много
ушей и глазъ—пойдемте.—И, взявъ ее за руку, онъ повелъ ее
туда, гдѣ совсѣмъ не было купающихся. Они стояли другъ
противъ друга по поясъ въ теплой, пріятно нѣжащей тѣло
водѣ.
— Прежде, чѣмъ.., Ханна, ради всего святого, роди на-
шей любви .. Что было съ вами?
— Со мной?—съ горечью переспросила она,—допытыва-
лись, гдѣ скарабей. Обернувъ мокрой простыней, меня били
песочными палками.
— Васъ били, васъ? Мое божество?—и съ исказив-
шимся отъ бѣшенства лицомъ, онъ до крови укусилъ себѣ
суставъ указательнаго пгльца.
— Не волнуйтесь, милый... Могло быть хуже... Могли ис-
портить мое тѣло, которое я берегу для васъ и которое бу-
детъ или вашимъ, или ничьимъ. Представьте, я вынесла эту
адскую боль и ничего не сказала. Онъ у васъ?
— У меня. Въ томъ же самомъ .сейфѣ*. Мои ботинки
на храненіи у студента Коробочкина, тоже кронштадтецъ, че-
стняга парень! Страдаетъ водобоязнью, сидитъ на берегу и
какъ громадная, преданная собака стережетъ всѣ мои по-
житки.
— Милый, отлегло! Вы знаете, до чего я суевѣрна?
Счастье не отвернулось отъ насъ. Но объясните мнѣ всю эту
дикую исторію съ этимъ, какъ его само...—самоопредѣленіемъ.
— Самодѣятельностью? Вы повѣрили, Ханна?
— Какъ вамъ сказать... И да, и нѣтъ. Сердцемъ хотѣлось
вѣрить, но умъ, умъ заподозрилъ здѣс!ь... Но вы то сами зна-
ете что нибудь?
— Увы, знаю! Въ этомъ наше преимущество, въ этомъ
нашъ ужасъ.
— Насъ ждетъ что-нибудь такое?
— Сейчасъ не будемъ говорить объ этомъ. Не могу,
слишкомъ натянулись нервы и слишкомъ я напрягаю ихъ,
чтобы не сойти съ ума. Не спрашивайте!
— Не буду, милый! Буду жить вами, нашей встрѣчей,
такой чудесной, буду слѣпо идти за вами, какъ ваша раба,
ваша вещь.
212
— Не надо такъ, Ханна!
— Нѣтъ надо!—съ чисто дѣтскимъ упрямствомъ возра-
зила она, и даже топнула ногою въ водѣ о бархатный, мягкій
песокъ. Но, скажите, вы умный, все знаете... Это слѣпой слу-
чай, что мы съ вами здѣсь, или...?
— Это месть Ханна! Месть Кнобельсдоофа. Но если съ
нимъ дьяволъ, то съ нами Господь Богъ. Святая воля Его не
дастъ намъ погибнуть.
— Только намъ съ вами, или всѣмъ?
— Не спрашивайте! Я не хочу, не желаю омрачать наши
первыя минуты...
11. БЛИЖЕ КЪ ЗВЪЗДЯМЪ.
Дни—краше, изумительнѣй одинъ другого! Такихъ ни-
когда еще, вѣроятно, не было на этомъ чухонскомъ Сѣверѣ.
Южное горячее солнце, южныя горячія краски, преобразившія
это, всегда такое сѣрое, блѣдное море. И самый воздухъ ды-
шалъ такимъ животворящимъ, раскаленнымъ зноемъ, что все
населеніе острова изъ бѣлаго, блѣднаго особенной тюремной
блѣдностью, у женщинъ—стеариновой, у мужчинъ — восковой,
стало бронзовымъ. Не по днямъ, а по часамъ вливалось здо-
ровье не только въ молодежь, но и въ ходячіе скелеты про-
фессоровъ генераловъ, сенаторовъ. Воздухъ—воздухомъ, солн-
це-солнцемъ, движеніе—движеніемъ, но и пища, сытная,
вдоволь—ѣшь сколько хочешь—оживляла эти старческіе ске-
леты, покрывала твердыми мышцами тѣло мужчинъ помоло-
же, будила у кого уснувшую на время, у кого притаившуюся
чувственность, жажду обладанія, ласкъ, объятій. Днемъ сту-
чали топоры, визжали пилы, втыкались колья, обтягивались
брезентомъ остовы палатокъ сколачивались изъ досокъ ба-
раки. Днемъ это былъ лихорадочно^строящійся городокъ—го-
родокъ въ миніатюрѣ. Феодосійскій грекъ, угодившій въ пе-
тербургскую чрезвычайку и вынырнувшій здѣсь, открылъ подъ
навѣсомъ парикмахерскую и не только брилъ и стригъ муж-
чинъ, а и причесывалъ дамъ. У этого грека, вѣчно потнаго,
съ мокрой лысиной, Леон ірдъ привелъ себя въ человѣческій
видъ, разстался съ колючей щетиной, и какъ мусульманинъ
выбрилъ на чисто голову. Руки у него не поднимались взяться
за молотокъ, за пилу, вообще за работу. Онъ получалъ ото-
всюду упреки, даже отъ добродушнаго Коробочкина, трудив-
шагося, по крайней мѣрѣ, за четверыхъ.
— Какъ вамъ не стыдно лодырничать? Шататься зря!
За дѣло бы взялись!
Леонардъ отмалчивался, бормоча какую-то невнятную
чушь. Не могъ же онъ крикнуть имъ, не могъ. Д такъ хотѣ-
лось .крикнуть;
— Безумцы! Жалкіе безумцы! Вы напоминаете мнѣ про’
существовавшій два дня муравейникъ, растоптанный сапогомъ
прохожаго. Но тамъ уцѣлѣютъ хоть муравьи. Въ другомъ
213
'мѣстѣ оми возведутъ себѣ другой холмикъ, а вы? Вы погиб-
нете черезъ нѣсколько дней въ жесточайшихъ корчахъ и му-
кахъ, погибнете вмѣстѣ съ вашими палатками и бараками. Вы
слѣпы и глухи! Вы ничего не знаетеі
И потому, что они были и слѣпы и глухи, и не знали
того, что зналъ Леонардъ, днемъ они трудились, не покладая
рукъ, а вечеру отдавали наслажденію. Ложемъ для всѣхъ
этихъ ласкавшихся парочекъ былъ прибрежный, еще не успѣв-
шій остыть отъ дневного зноя, песокъ. А сверху глядѣли мер-.
дающія синими, серебряными и золотистыми огоньками звѣз-
ды. Это не былъ развратъ, это было стихійное тяготѣніе другъ
къ другу изголодавшихся, стосковавшихся по буйнымъ тѣлес-
нымъ радостямъ, псловъ. И потому, что это не былъ раз-
вратъ, а голосъ природы, потому что это было просто и ясно,
какъ желаніе пить, ѣсть и дышать, парочки не замѣчали та-
кихъ же, какъ и они сосѣдей, не стыдились ихъ, поглощен-
ныя всецѣло здоровой страстью первобытныхъ любовниковъ,
безъ красивыхъ словъ, безъ поэзіи, сантиментальностей, безъ
всего того, что человѣкъ придумалъ уже потомъ, какъ при-
думалъ пикантный сосудъ къ жареному мясу, которое его
пращуръ съ жадностью ѣлъ сырымъ, теплымъ, дымящимся.
Если-бъ Троцкій—Бронштейнъ, загримированный бѣло-
гвардейцемъ. или, еще лучше, надѣвъ на свою патлатую го-
лову шапку-невидимку, могъ обойти островъ въ одну изъ
этихъ звѣздныхъ, теплыхъ ночей, могъ увидѣть на пескѣ из-
вивающіеся, переплетенные силуэты, могъ услышать, глухое
рычаніе мужчинъ и стоны, слабые стоны изнемогающихъ отъ
восторга и зрѣлыхъ красавицъ, и бѣлокурыхъ дѣвушекъ съ
юношескимъ тѣломъ—пажей королезы, и длинныхъ, тонкихъ,
какъ гибкія ліаны извращенныхъ кокаинистокъ. До чего же-
стокая улыбка исказила бы его неправильное, ассиметричное
лицо талантливаго дегенерата и какъ задрожалъ бы сатанин-
скій клокъ на его подбородкѣ.
Что-жъ, онъ былъ правъ... И вотъ еще въ чемъ оказался
правымъ: слова его, что если бъ онъ объявилъ всероссійскую
порку, то граждане спозаранку спѣшили бы стать въ очередь.
Эти слова не были пустой похвальбою зазнавшагося, потеряв-
шаго всякое чувство мѣры наглеца. Въ самомъ дѣлѣ, трехъ
тысячная колонія острова слѣпо исполняла приказъ не подни-
маться на скалу съ ветхими руинами стараго замка. Конечно,
привычка повиноваться жестокой власти—это само собою, но
никого и не тянуло туда, ввысь, ближе къ небесамъ и звѣз-
дамъ, если и внизу было такъ хорошо...
Въ первый день у подошвы горы поставили двухъ во-
оруженныхъ красноармейцевъ, но никто и близко не лодхо-
дитъ.., На слѣдующій день красноармейцевъ убрали. Вообще,
надзоръ былъ не очень строгій. Убѣжать съ острова—некуда
при всемъ желаніи. Н если бы и нашлись какіе-нибудь оди-
ночные смѣльчаки, желавшіе попытать счастья вплавь, огонь
214
пулеметовъ съ крейсирующихъ вокругъ острова канонерскихъ,
лодокъ охладилъ бы на вѣки авантюристическій пылъ дер-
зкихъ бѣглецовъ. Сторожевая служба этихъ лодокъ двойная,
какъ по отношенію къ плѣнникамъ острова, такъ и по отно-
шенію къ тѣмъ финскимъ рыбакамъ, которые случайно зайдя
въ эти воды на своихъ баркасахъ могли бы проявить чрез-
мѣрное любопытство къ такому, всегда мертвому, а теперь,
необычайно оживленному острову.
Днемъ комиссары слѣдили за порядками, за раздачею
продуктовъ, а ночевать уѣзжали на канонерскія лодки. Одинъ
изъ этихъ комиссаровъ обронилъ у самой воды электрическій
фонарикъ. Поднявшій эту вещицу Леонардъ сперва хотѣлъ
окликнуть комиссара — потеряли молъ,—но раздумалъ. Ему
самому этотъ фонарикъ можетъ весьма и весьма пригодиться-
Убѣдившись, что за нимъ никто не слѣдитъ, Леонардъ то-
ропливо сунулъ изящный, какъ игрушка, предметъ въ кар-
манъ. Въ палаткѣ онъ убѣдился, что электрическая батарея
фонарика не тронута почти и ея на нѣсколько часовъ хва-
титъ.
Дождавшись ночи, уложивъ Ханну спать и приставивъ къ.
ней въ качествѣ добродушнаго цербера студента, кронштадт-
скаго пріятеля своего, самъ онъ отправился на развѣдку.
Для крѣпкихъ, молодыхъ ногъ подъемъ, хотя и крутой,
не былъ труденъ. Кое гдѣ уцѣлѣли ступени лѣстницы, выруб-
ленной въ горномъ массивѣ. Они были изъѣдены вѣтрами,
дождями, непогодою столѣтій, засыпаны пескомъ, но все-же
облегчали подъемъ. Онъ взобрался на самый верхъ. И какъ
всегда въ такихъ случаяхъ, оттуда гора казалась выше, чѣмъ,
если смотрѣть на нее снизу. И небо казалось ближе и звѣзды
крупнѣе и ярче. А какое приволье, волнующее душу, какой
необъятный горизонтъ! Почудилось даже, что гдѣ-то далеко
въ туманной мглѣ маячатъ огни Петербурга. Но это—скорѣй
фантазія, чѣмъ дѣйствительность. На такомъ разстояніи можно
увидѣть зарево надъ городомъ, но огней—никакъ не увидишь.
А вотъ костры бѣлогвардейскаго табора сообщаютъ ему ка
кую-то особенную поэзію. И фонари на мачтахъ канонерскихъ
лодокъ переливаются таинственными огоньками. Красивая ложь
все и вся сглаживающей, затушевывающей ночи.
И сейчасъ въ полномъ одиночествѣ своемъ, лицомъ къ
лицу съ природой и Богомъ, Леонардъ особенно чувствовалъ
весь надвигающійся ужасъ. Еще нѣсколько дней и не будетъ
ни этихъ костровъ, ни этихъ величаво спокойныхъ сумерекъ,
а будетъ смерть, будетъ сплошная шевелящаяся туча ядови-
тыхъ газовъ. Въ тягчайшихъ физическихъ и духовныхъ стра-
даніяхъ, вмѣстѣ съ этой трехтысячной толпой унесетъ она и
красивыхъ женщинъ, которыя тамъ внизу млѣютъ въ объя
тіяхъ, унесетъ инженеровъ, ученыхъ, писателей, художниковъ,
составлявшихъ прежде гордость прежней великой Россіи, Да,
онъ могъ назвать ихъ по именамъ, именамъ далеко не чуж
215
дымъ Европѣ. А сейчасъ они—пушечное мясо, и даже не
пушечное, а гораздо хуже,—не подберешь названія. На инже-
нерѣ, построившемъ единственный въ мірѣ легкій воздушный
мостъ, на двухъ писателяхъ, переведенныхъ на всѣ языки, на
живописцѣ, украсившемъ своими картинами» десятки между-
народныхъ выставокъ—на этихъ людяхъ будутъ испытывать
силу газовыхъ бомбъ профессора Штейнбаха.
И казалось Леонарду,—въ послѣднее время это ему часто
казалось,—что онъ сходитъ съ ума. Ничтожная себѣ самому
поблажка и расшалятся нервы и, какъ у истерички, хлынутъ
ручьями слезы. Вотъ до чего онь дошелъ! Вотъ до чего до-
вели его, безконечно жизнерадостнаго, легко смотрѣвшаго и
на свое собственное и на чужое бытіе.
А сейчасъ, именно сейчасъ надо крѣпко взять въ руки
и себя, и свои нервы, и свой разсудокъ, сдѣлать его гибкимъ,
подвижнымъ и холоднымъ.
Онъ вспомнилъ бесѣду съ Ханной, когда рѣшившись,
наконецъ, онъ посвятилъ во все любимую дѣвушку.
— Хорошо,—сказала она послѣ раздумья—хорошо... пред-
положимъ, что я и вы, мы спасены какимъ-то непостижимымъ
чудомъ. Предположимъ... Ну, а затѣмъ... потомъ, будемъ ли
мы спокойны, будетъ ли чиста наша совѣсть передъ, передъ
нними"? ..
— Я васъ понимаю, Ханна,—поспѣшилъ онъ,—я самъ ду-
малъ, самого мучилъ и продолжаетъ мучить этотъ вопросъ.
Но укажите мнѣ выходъ? Что дѣлать? Открыть глаза всѣмъ
этимъ несчастнымъ? Вѣдь, право, не поможетъ! Наоборотъ,
увеличитъ ихъ страданія, разбивъ ихъ иллюзіи. Да и, кромѣ
того, многіе такъ загипнотизированы, что назовутъ меня Жне-
цомъ» бунтовщикомъ противъ совѣтской власти... Но, допустимъ,
я открою имъ глаза, допустимъ результатъ наиболѣе правдо-
подобный,—всѣ, или почти всѣ затихши, зацѣпенѣвши покор-
но ждали бы своей участи, ждали бы появленія аэроплановъ,
несущихъ смерть. Другой—гораздо менѣе правдоподобный—
бунтъ. Этотъ бунгъ легко ликвидировать пулеметами съ ка-
нонерскихъ лодокъ. Десятокъ убитыхъ, раненыхъ и вотъ ваі^Гь
бунтъ подавленъ. Й все равно въ положенное время приле-
тятъ аэропланы и бросятъ бомбы.,. Но знаете, Ханна, если мы
откроемъ тайну колонизаторской политики рабоче крестьян-
ской власти, то и намъ съ вами конецъ! Будутъ слѣдить за
каждымъ нашимъ шагомъ. И красная полиція и доброволь-
ные бѣлые шпіоны. Сейчасъ эта скала находится подъ свя-
щеннымъ запретомъ. У чернокожихъ дикарей это носитъ на-
званіе «табу*. Но, если я имъ все открою, они снимутъ вея-
кій запретъ и паническимъ стадомъ бросятся наверхъ. Не за-
бывайте, что среди насъ есть нѣсколько ученыхъ артиллери-
стовъ, изучавшихъ газовыя атаки, есть профессоръ химіи—
общепризнаЛ^я европейская извѣстность. Они-то лучше насъ
съ вами понижаютъ, что самые сильные газы стелятся надъ
216
землей и высоко имъ никакъ не подняться. П до вершины
скалы не менѣе ста двадцати метровъ. Конечно, съ точки
зрѣнія высшей ^христіанской морали, мы должны были бы
раздѣлить общую участь... Но мы не святые, Ханна. Мы грѣш-
ные люди, мы любимъ другъ друга и во имя этой любви,
должны всѣми силами бороться за нашу жизнь! Вы согласны?
Убѣдилъ я васъ?
— Не совсѣмъ, тихо молвила Ханна,—не совсѣмъ, но...
Я хотѣла бы знать вашъ планъ...
— Мой планъ? Сначала тамъ, наверху, гдѣ-нибудь устро
ить запасъ пищи и воды на нѣсколько дней. Не трудно, ибо
и того и другого—вдоволь! Затѣмъ я тщательно изслѣдую
эти руины Ни одинъ старый замокъ нельзя представить себѣ
безъ глубокихъ подземелій. Если таковое имѣется, мы будемъ
отсиживаться въ немъ. Если его нѣтъ, или оно замуровано,
засыпано, мы будемъ отсиживаться въ самыхъ руинахъ.
12. ГЛАВА ПОЛНАЯ НЕОЖИДАННОСТЕЙ.
— И долго намъ пришлось бы отсиживаться?
— Долго ли? Видите, Ханна, это будетъ зависѣть... преж-
де всего отъ погоды. Если будетъ безвѣтренно тихо, эти про-
клятые газы могутъ продержаться въ воздухѣ нѣсколько дней.
Если же на наше счастье будетъ сильный вѣтеръ, или, это
еще лучше, хлынетъ дождь, онъ разгонитъ, притопчетъ газы
и тогда наше плѣненіе сократится..,
* — А дальше?—съ какой-то дѣтской вдумчивостью и какъ
дитя, далекое отъ жизни, спрашивала Ханна,—и мы уже бу-
демъ спасены?
— О нѣтъ, далеко еще нѣтъ! Мы будемъ во власти его
величества случая, и если онъ отнесется къ намъ благо-
склонно...
— То?—подхватила Ханна.
— То.. Право, я сейчасъ затрудняюсь сказать, въ какой
формѣ, откуда и какъ можетъ придти избавленіе.
— А уплыть нельзя будетъ?
— На чемъ» дорогая Ханна? При другихъ условіяхъ я
могъ бы смастерить изъ досокъ и бревенъ плоть, и мы пу-
стились бы на волю Божью куда нибудь по направленію
Финскихъ береговъ. Но въ томъ то и ужасъ, что газы уни-
чтожатъ не тс 'о всѣ' ь этихъ несчастныхъ, но и все неоду-
шевленное, все, о желѣза включительно. Мы будемъ отрѣ-
заны отъ внѣшняго міра на этомь островѣ.. Хотя!—вскрик-
нулъ Леонардъ, весь озаренный осѣнившей его мыслью, —въ
двѣ—три ближайшія ночи я украдкою натаскаю на гору и
спрячу запасъ досокъ, гвоздей, веревокъ, всего необходимаго
для сооруженія плота. Вотъ что,—задумался онъ,—все это выш-
ло бы успѣшно, будь у меня смѣлый и сильн^ді помощникъ.
• Такимъ помощникомъ могъ бы быть Коробочмй&э.
217
— Чего же лучше?
— Нѣтъ, это не лучше, Ханна... Не лучше,—отрицательно
покачалъ головой Леонардъ.—Я сердечно расположенъ къ не-
му, очень хотѣлось бы его спасти. О томъ, какъ онъ былъ-
бы полезенъ, я и не говорю... Но даже его посвятить въ нашъ
планъ я не рѣшусь.. Опасноі.. Можетъ все погубить, самъ
этого не желая, самъ преисполненный въ душѣ благихъ на-
мѣреній.
— Жаль, жаль...—повторяла Ханна,—этотъ Коробочкинъ
такой преданный, такой родной, свой.. Но разъ вы противъ,
слѣдовательно такъ надо .. А вотъ еще что... Вы не сердитесь
на меня за мои глупые вопросы? Внѣ міра творчества, фан-
тазій, внѣ живописи и чувства,—во всемъ остальномъ я глупа.
— Во всемъ остальномъ... То же сказали! Эго и есть
высшая мудрость, Ханна. Этимъ ивсѣмъ остальнымъ" буду я,
а вы творите, фантазируйте, создавайте ваши образы и лю-
бите, любите меня .. Чго вы хотѣли спросить?
— Когда „они" прилетятъ?
— Когда колонія отстроится и мало-мальски наладится
жизнь. Черезъ нѣсколько дней, я думаю Но у насъ съ вами
будутъ вѣрные показатели. Когда всѣ комиссары перекочуютъ
съ берега на пароходъ, отвозящій ихъ въ Петербургъ и ка-
нонерскія лодки получатъ приказъ снять блокаду и уйти, или
отойти, чтобы не быть свидѣтелями того, что произойдетъ—'
тогда съ часу на часъ можно будетъ ждать налета. Мы съ
вами успѣемъ очутиться наверху и, главное, такъ успѣемъ
запрятаться, чтобы воздушные хищники насъ не замѣтили. А
замѣтятъ—мы погибнемъ! Они пожертвуютъ одной бомбой,
бросято ее на гору и..
— /А такъ, вы думаете, не сбросятъ?
— Очень мало шансовъ Имъ надо будетъ поразить ки-
шащій людьми лагерь, а не пустынную скалу. Но все это мои
предположенія, предположенія, скорѣе оптимистическія, и стро-
ить на нихъ что либо, это все равно, какъ если бы строить
на зыбкомъ пескѣ. Будемъ вѣрить, но не будемъ увѣренными.
Есть разница!
Леонарда и Ханну властно тянуло другъ къ другу,
тянуло быть вдвоемъ, смотрѣть глаза въ глаза, чувство-
вать прикосновеніе горячихъ переплетающихся пальцевъ.
Но то буйное, хмѣлемъ ударившее въ голову, которое соеди-
нило ихъ объятія и губы въ Асторіи, а затѣмъ черезъ нѣ-
сколько часовъ сулило безграничное полное обладаніе на Боль-
шой Дворянской—это самое, если и волновало ихъ теперь, то
каждый гасилъ въ себѣ порывъ. Это завѣтное, долгожданное,
опошлено было десятками, сотнями парочекъ, съ наступле-
ніемъ ночи такъ открыто спѣшившими взять свою порцію
наслажденія.
Это во-первыхъ, а, во-вторыхъ, еще вотъ что. Ни Лео-
нардъ, ни Ханна не знали ни минуты покоя. О чемъ не ду-
218
мали бы и порознь и вмѣстѣ, о чемъ не говорили-бы, какъ*
бы нѣжно и чутко не сплетались-бы ихъ горячіе пальцы,—не-
отступно преслѣдовала судьба трехъ тысячъ обреченныхъ.
Эти самыя тѣла, извивавшіяся на пескѣ съ глухими стонами
мужчинъ, съ истерическимъ взвизгиваніемъ женщинъ, эти са-
мыя тѣла, Леонардъ и Ханна, забѣгая впередъ обостреннымъ
воображеніемъ, видѣли въ другихъ корчахъ, и въ другихъ-
мукахъ. Вотъ почему довольно было имъ мягкихъ, спокой-
ныхъ, тихо ласкающихъ прикосновеній. Н то буйное, пьяное,
безумное—то придетъ. И оба подчинились безропотно, и оба,
какъ дѣти, рѣшили^ что „такъ и надо-. И оба чувственные,
оба земные тамъ, гдѣ остались тѣлесныя языческія радости,
здѣсь въ полномъ смыслѣ слова между небомъ и землей,
здѣсь подъ небесами, здѣсь въ ожиданіи кошмарныхъ собы-
тій, здѣсь они оба какъ-то просвѣтлѣли, поднялись выше,
стали чище, стали еще дороже, еще необходимѣй другъ дру-
гу. И физически и духовно они были уже не отдѣлимы. Лео-
нардъ особенно созналъ эту неотдѣлимость, очутившись на
вершинѣ скалы, подъ яркими и теплыми какъ на югѣ, звѣзда-
ми. Въ душѣ его пѣло что то прозрачное, ликующее и хотѣ-
лось удесятерить свои силы, и невозможное сдѣлать возмож-
нымъ, чтобы спасти Ханну—его божество.
Съ ясной головою, но съ шибко бьющимся сердцемъ на-
чалъ онъ свою развѣдку.
И въ Италіи, и на Рейнѣ, и въ южной Франціи, въ Ис~
паніи, за время своихъ скитаній, много видѣлъ онъ полураз’
валившихся замковъ. Почти одинъ и тотъ-же типъ, одинъ и
тотъ же шаблонъ. Даже константинопольскій Семибашенный
замокъ—мало чѣмъ разнится отъ своихъ европейскихъ собра-
тьевъ. Такъ и здѣсь. Та-же циклопическая кладка стѣнъ. Тѣ же
круглыя зубчатыя башни, то треснувшія во всю вышину, то
осыпавшіяся хаотическимъ нагроможденіемъ камней.
Бродя по этимъ запутаннымъ руинамъ, гдѣ ощупью, гдѣ а
съ опаскою, пользуясь электрическимъ фонарикомъ, Леонардъ
невольно возсоздалъ замокъ Свѣтловолосаго Эрика во всей
его былой, казалось, такой незыблемой мощности. Вотъ все,
что сохранилось отъ главнаго центральнаго покоя, гдѣ, вмѣ-
сто потолка, высоко надъ головою часть выззѣздившихся
небесъ. Вмѣсто пола бурьянъ и трава, усыпанные щебнемъ.
Стѣны —сплошь въ зигзагахъ и трещинахъ, вотъ-вотъ готовы
рухнуть. Но уцѣлѣлъ гигантскій каминъ, монументальный и
глубокій, подобный средневѣковому очагу, или жертвеннику.
Сколько онь видѣлъ разгульныхъ и дикихъ пирушекъі Сколь-
ко медвѣжьихъ и кабаньихъ окороковъ жарилось на длинномъ
вертелѣ въ каменномъ, закопченномъ чревѣ егоі Яркій огонь
кинулъ трепетные красные отсвѣты на сидѣвшихъ за дубо-
вымъ столомъ закованныхъ въ желѣзо рыцарей. Леонардъ
слышалъ громкій хохотъ, видѣлъ изрубленныя, покрытыя;
219*
шрамами лица этихъ пиратовъ-дворянъ, бороздившихъ моря
и океаны въ погонѣ за добычей и удалецкой славой.
И ему чудились великаны, вливающіе себѣ подъ усы въ
богатырскія глотки свои вино изъ тяжелыхъ серебряныхъ
кубковъ, привезенныхъ съ Востока. Звонъ доспѣховъ, стукъ
тяжелыхъ мечей, трескъ сосновыхъ бревенъ въ іигантскомъ-
каминѣ.
Но пора отогнать отъ себя эти обступившіе отовсюду при-
зраки.Лѣтняя ночь коротка. Пронеслась летучая мышь, едва
не задѣвъ Леонарда перепончатыми крыльями. Онъ вздрог
нулъ отъ какого-то брезгливаго ощущенія, окончательно вер-
нулся къ дѣйствительности и съ удвоенной энергіей продол-
жалъ свои изысканія. Въ одной изъ комнатъ, уцѣлѣвшей бо-
лѣе, чѣмъ другія, онъ почувствовалъ подъ ногами нѣчто твер-
дое и плоское, но не бурьянъ и щебень. Каково-же было его
изумленіе, когда нагнувшись и освѣтивъ фонарикомъ, онъ уви-
дѣлъ мозаичный полъ. Не только сохранившійся мѣстами но
и сохранившій кое-гдѣ сочетаніе красокъ и орнаментальный
рисунокъ. Дыханіе времени сдѣлало эти краски болѣе нѣж-
ными, блеклыми. Будь онъ археологомъ, или даже оставайся
самимъ собсю, но при другихъ условіяхъ, онъ увлекся бы
своимъ открытіемъ, открытіемъ мозаичнаго пола, перевезен-
наго сюда, на эту сѣверную скалу, черезъ теплыя и холод-
ныя моря съ виллы какого-нибудь патриція на берегу Туниса.
Но сейчасъ голова занята была жаждою иныхъ открытій.
Добрый часъ ушелъ на изслѣдованіе обширныхъ, какъ
лабиринтъ запутанныхъ развалинъ. И вотъ онъ чуть не по-
летѣлъ въ зіяющее четырехъ угольное отверстіе. Спохватился
и на самомъ краю удержалъ равновѣсіе. Пронизанный холод-
ной струей, избѣгнулъ опасности. Брызнулъ снопомъ электри-
ческихъ лучей, выхватившихъ рядъ гранитныхъ ступеней внизъ.
Медленно, осторожно спустился, вслухъ отсчитывая: „разъ,
два, три". Двадцать шесть ступеней, а дальше—узкій, сводча-
тый, облицованный гранитомъ корридоръ. Надо было итти по-
лусогнувшись, и если-бы навстрѣчу кто-нибудь шелъ, трудно
было-бы разминуться. Какая нѣмая, могильная жуть и какъ
гулко отдаются шаги. Новый, другой, совсѣмъ потусторонній
міръ и даже не вѣрилось, что въ тысячѣ шаговъ, тамъ, внизу
шумный расцвѣченный кострами человѣческій таборъ.
И такъ же, какъ и спускаясь, вслухъ отсчитывалъ Лео-
нардъ шаги, что бы звукомъ собственныхъ словъ развѣять
зловѣщее очарованіе подземелья, Послѣ ста Леонардъ, отвлек-
шись, потерялъ счетъ. Еще лѣстница и опять сводчатый кор-
ридоръ, но уже корче. Леонардъ уперся въ дубовую изъѣден-
ную червями дверь, обилую желѣзомъ. Ни ручки, за которую
можно бы взяться, ни висячаго замка, ни замочной скважины
въ самыхъ дверяхъ,—ничего! Леонардъ толкнулъ дверь отъ
себя—ни съ мѣстаі Уцѣпившись за массивную желѣзную
обивку потянулъ къ себѣ—тотъ-же результатъ. Очевидно при-
220
ходится имѣть дѣло съ техническимъ фокусомъ» однимъ изъ
тѣхъ, что было въ такой модѣ и въ среднихъ вѣкахъ и
позже.
Леонардъ ощупалъ всю дверь въ надеждѣ напасть на
„фокусъ". Не жалѣя электрической энергіи, занялся тщатель-
нымъ изслѣдованіемъ прилегающихъ къ дверямъ свода и
стѣнъ. Опустившись на колѣни, сталъ шарить внизу по камен-
нымъ плитамъ. Въ правой стѣнѣ, въ двухъ шагахъ отъ двери,
онъ проникъ пальцами въ узенькую нишу между стѣной и
поломъ и нащупалъ металлическій рычажокъ. Потянулъ къ
себѣ, и дверь, точно живая, распахнулась въ глубину, къ удив-
ленію человѣка, даже не особенно заскрипѣвъ, на своихъ тя
желыхъ вѣковыхъ петляхъ. Остановился натянутый до предѣ-
ла рычажокъ, остановилась и дверь.
Опасаясь цакого-нибудь' сюрприза, который могъ бы за-
живо похоронить его, человѣкъ нѣсколько разъ провѣрилъ
рычажокъ и, только убѣдившись, что сама по себѣ дверь не
захлопнется, проникъ дальше. Онъ очутился въ кругломъ по-
мѣщеніи съ такими низкими стѣнами, что на полъ метра поч-
ти у самого пола онѣ уже переходили въ куполъ. Помѣщеніе
напоминало внутренность разрѣзаннаго по поламъ шара съ
діаметромъ около четырехъ—пяти метровъ. Все снизу до
верху выложено было отшлифованными гранитными плитами
и своей монументальной мощностью напоминало усыпальницу
фараона въ толщѣ египетской пирамиды. Ни отверстія, ни
оконъ, ни дверей—ничего! Все—сплошной, гнетущій своимъ
каменнымъ величіемъ гранитъ. Въ самомъ центрѣ круга Лео
нардъ углядѣлъ квадратную плиту больше всѣхъ остальныхъ
и съ кольцомъ по серединѣ. Твердо, устойчиво разставивъ
ноги, онъ ухватился за кольцо и потянулъ. Плита сдвинулась,
открывъ черный, пахнувшій холодомъ люкъ. Туда вела же-
лѣзная узенькая лѣстница съ тонкими перекладинами на до-
вольно большомъ другъ отъ друга разстояніи. Человѣкъ спу-
стился не сразу. Такое ощущеніе овладѣло имъ, точно это
путь въ какую-то мрачную, населенную затаившимися ужаса-
ми преисподнюю. Но услужливые снопы фонарика мигомъ
развѣяли все! Никакихъ ужасовъ, ни явныхъ, ни затаившихся,
а такое-же гранитное помѣщеніе, какъ и верхнее, только
четырехъ-угольной формы ящика.
Онъ увидѣлъ у стѣны пять—шесть окованйыхъ желѣ
зомъ, деревянныхъ, потемнѣвшихъ, стариннаго типа ларчиковъ.
Всѣ, за исключеніемъ одного, были раскрыты. Всѣ пустые, а
въ самомъ крайнемъ разсыпалась на днѣ нитка жемчуга. Онъ
поднесъ къ глазамъ первое попавшееся зерно, пораженный
его величиною въ лѣсной орѣхъ. Молочно-розоватые теплые
переливы необыкновенной красоты! Одно такое зерно само по
себіз уже богатство. А сколько ихъ—зеренъ! И дрожащими
пальцами ловилъ ихъ Леонардъ, словно онѣ убѣгутъ, усколь-
знутъ, наполнялъ карманы. Потомъ занялся ларцемъ, за-
пертымъ на маленькій висячій замочекъ. Проснувшаяся жад-
ность удесятерила силы и безъ того сильнаго Леонарда Нѣ-
сколькими порывистыми движеніями онъ вывернулъ петли
вмѣстѣ съ замкомъ и отдернулъ крышку. Весь ларецъ на
битъ волшебно сверкающими драгоцѣнными камнями, такой же
волшебной величины. На самомъ верху золотой поясъ, усыпан-
ный изумрудами восьмигранной формы. Каждый изъ этихъ
изумрудовъ сдѣлалъ бы честь любой діадэмѣ любой амери-
канской милліардерши. Рубиновыя застежки, легкіе дрожащіе
брилліантовые султаны, снятые съ азіатскихъ тюрбановъ и
цѣлыя груды жемчужныхъ нитокъ—вотъ какія безцѣнныя со-
кровища увидѣлъ изумленный, ошеломленный, невѣрящій ни
себѣ, ни глазамъ своимъ Леонардъ.
И онъ погрузилъ свои руки въ большой и глубокій ла-
рецъ и какъ живые затрепетали брилліантовыя перья тон-
чайшей ювелирной работы. Густыя сплетенія жемчуговъ мож-
но было бы взвѣшивать. Со дна ларца человѣкъ вынулъ
горсть драгоцѣнныхъ камней безо всякой оправы. Это были
брилліанты всѣхъ породъ: черные, голубые, желтые, бѣлые.
Потомъ были еще изумруды, еще рубины, сапфиры, опалы и
какіе то невѣдомые камни, которыхъ Леонардъ не могъ на-
звать. Эти сокровища даже приблизительно не поддавались
какому-нибудь учету, до того они были безцѣнны.
И вотъ пусть на часъ, на нѣ колько минутъ, на мгнове
ніе, Леонардъ, проникшій сюда тайкомъ, этотъ сбреченный
узникъ безымяннаго острова, пушечное мясо для газовой ата
ки, онъ, Леонардъ, обворованный нищій, два дня тому назадъ,
голодавшій въ кронштадтскомъ казематѣ и выводимый го но-
чамъ на разстрѣлъ, онъ обладатель фантастическихъ драгоцѣн-
ностей, не снившихся ни Троцкому, ограбившему полъ Рос-
сіи, ни династіи Ротшильдовъ, ни сказочнымъ индійскимъ ма-
гараджамъ.
Взять съ собой хотя бы часть, разсовать по карманамъ?'
Нельзя, рисковано, мало ли что, —можно себя выдать. Широ-
кій всю свою жизнь бросавшій деньги, сейчасъ онъ былъ жа-
денъ, какъ десять Шейлоковъ. Время бѣжало, вмѣстѣ съ нимъ
уходилъ электрическій свѣть.—надо было спѣшить а онъ не
могъ оторваться отъ волшебнаго ларца. И только поборовъ
себя, весь въ лихорадкѣ съ пылающей головою и съ влаж-
нымъ лбомъ онъ съ усиліемъ, точно кто-то бросилъ на пле-
его свинцовую мантію, приподнялся съ колѣнъ и... чуть-чуть
не свалился. Ему показалось, что одна нога стала короче дру-
гой. Такъ было и на самомъ дѣлѣ. Только сейчасъ онъ за-
мѣтилъ потерю отскочившаго каблука, того, гдѣ спрятанъ
былъ скарабей. Забывъ о сокровищахъ, какъ-то сразу охла-
дѣвъ къ нимъ, онъ бросился искать исчезнувшій каблукъ. Не
нашелъ ни здѣсь, ни попъ куполомъ верхняго помѣщенія.
Можетъ быть гдѣ-нибудь въ корридорѣ? Онъ кинулся подъ
низкіе своды, къ двери, но дверь оказалась плотно закрытой.
^222
Онъ штурмовалъ ее всей тяжестью своего тѣла, б рабанилъ
кулаками, исцарапалъ до крови о. желѣзо обѣ руки, но дверь
оставалась непроницаемой, неподвижной, какъ могильная пли-
та, какъ входъ забытой усыпальницы. Леонардъ выкрикнулъ
пересохшими губами что-то дикое и упалъ безъ сознанія ..
13. НЛБОЛЪВШЛЯ ТЕМД.
Черезъ нѣсколько дней послѣ своей первой встрѣчи, Ко-
либайовъ и Лхматова были женихомъ и невѣстою. Эго выш-
ло такъ же необыкновенно, какъ необыкновенно было ихъ
знакомство, завершившееся столь-же необыкновеннымъ бѣг-
ствомъ изъ мрачнаго застѣнка Римскаго отеля.
Черезъ недѣлю Винарскій вызвалъ къ себѣ въ кабинетъ
счастливаго, влюбленнаго жениха. Разговоръ обѣщаль быть
важнымъ, секретнымъ. Винарскій приказалъ не безпокоить
себя и чтобы никто изъ подчиненныхъ не смѣлъ входить,
пока онъ самъ не позоветъ. Усадивъ Колибанова и глядя въ
его бритое, неправильное лицо своими узкими инквизитор-
скими глазами, Винарскій задалъ вопросъ:
— Вы можете въ двадцать четыре часа покинуть Вар-
шаву?
, — Могу, —твердо отвѣтилъ Колибановъ вѣрный служеб-
ному долгу, хотя разлука съ невѣстой менѣе всего улыбалась
ему.
— Я такъ и зналъ! Вы человѣкъ рѣшительный, смѣлый
и работать съ вами—одно удовольствіе! Н теперь соблагово-
лите меня внимательно выслушать Вчера у меня было совѣ-
щаніе съ французами. Они очень встревожены неудачней, по-
стигшей Леонарда. Вы ничего не слышали?
— Нѣтъ!
— Онъ былъ раскрытъ и схваченъ въ Петербургѣ едва-
ли не въ первый-же день своего появленія. Командировали
его не болѣе, не менѣе, какъ за тѣмъ, чтобы прослѣдить
дальнѣйшее... дальнѣйшую судьбу отправленныхъ въ Совде-
ггю бомбъ профессора Штейнбаха. Прослѣдить и, въ зависи-
мости отъ обстоятельствъ, уничтожить ихъ. Но, увы, обстоя-
тельства сложились такъ, что уничтоженіе грозитъ не бом-
бамъ, а самому Леонарду. Можетъ быть его уже разстрѣляли,
если же пока еще нѣтъ, необходимо напречь всѣ усилія для
его спасенія. Да и, кромѣ того, еще выполнить то, что не
удалось ему. бѣднягѣ. Итакъ, маршрутъ уже готовь. Взшъ
путь—Финляндія. Сегодня же вы получите всѣ необходимыя
визы и довольно крупную сумму денегъ во французской ва-
лютѣ. Финляндія будетъ вашимъ плацдармомъ. Все дальнѣйшее
подскажетъ... подскажетъ ваша собственная богатая иниціати-
ва, на которую я вполнѣ полагаюсь. Я такъ и сказалъ фран-
цузамъ,—лучшаго не найти человѣка для этой командировки.
— Благодарю васъ, —поклонился Колибановъ.
223
— Благодарите не меня, а себя. У васъ есть какія-ни-
будь связи въ Финляндіи?
— Я извѣстенъ генералу Маннергейму. Я воевалъ въ
бригадѣ, которой онъ командовалъ. Онъ лично представилъ
меня къ Георгіевскому оружію...
— Вотъ видите, какъ это хорошо! Болѣе, чѣмъ хорошо.
Генералъ Маннергеймъ едва ли не первый человѣкъ въ Фин-
ляндіи и можетъ вамъ оказать необходимое въ такихъ слу-
чаяхъ и полезное покровительство Кромѣ того, генералу
Маннергейму будетъ письмо отъ шефа французской военной
миссіи съ просьбой оказать вамъ содѣйствіе. Какое и въ чемъ —
объ этомъ, разумѣется, въ письмѣ ни звука,—улыбнулся Ви
нарскій и, ставъ вдругъ серьезнымъ, уже съ другимъ лицомъ
и другимъ голосомъ продолжалъ:—вообще, настроеніе здѣсь
весьма приподнято. Къ сожалѣнію. Совдепіи удалось сорвать
готовившееся наступленіе, наше й румынское при технической
поддержкѣ французовъ Нтаманы кремлевской шайки получи-
ли передышку Эіу передышку они собираются использовать
съ помощью милыхъ гостинцевъ, которые вы имѣли счастье
видѣть.
- И за которые чуть-чуть не поплатился жизнью!—вста-
вилъ Колибановъ.
— Э, дорогой мой ротмистръ,—чуть-чуть не считается!
Конечно, это дьявольское везеніе. Девяносто девять шансовъ
было за вашу ликвидацію. Но разъ вы изъ такой передряги
выскочили невредимымъ, теперь уже за васъ я совсѣмъ спо-
коенъ. И въ огнѣ не сгорите и въ водѣ не утонете. Ну съ,
итакъ... Н еще кого знаете вь Финляндіи?
— Знаю нѣсколькихъ офицеровъ изъ свиты Маннергей-
ма. Старыя связи по старой русской конницѣ.
— Отлично! Я люблю кавалеристовъ! Смѣлыя души!
Спортсмэны! Затѣмъ дальше.. Нескромный, но въ то же вре-
мя необходимый вопросъ. Кромѣ костюма, который на васъ
есть что нибудь получше?
— Похуже—есть! Захотѣли бы вы отъ русскаго бѣженца,
который не привезъ брилліантовъ и не спекулируетъ и все
богатство котораго...
— Доблесть! — подхватилъ Винарскій, игриво расшар-
киваясь по адресу Колибанова,—но такъ какъ изъ одной до-
блести костюма не сошьешь, то дабы вы могли появиться въ
чистенькомъ европейскомъ Гельсингфорсѣ джентльмэномъ съ
головы до ногъ, вамъ ассигнована для представительства сум-
ма въ нѣсколько тысячъ франковъ. Въ польскихъ маркахъ это
уже нѣчто сверхъ астрономическое. Мой совѣтъ прямо отъ
меня поѣзжайте на Маршалковскую къ Скварѣ и онъ васъ
въ два—три часа превратитъ въ элегантнѣйшаго дэнди.
— А визы?
— И заграничный паспортъ и визы—это я вамъ устрою.
Кстати, вы меня не очень будете ругать?...
224
— Помилуйте, за что?
— За то, что я разлучаю васъ съ вашей славной хоро-
шей невѣстой.
— А... —вспыхнулъ Колибановъ.
— Такъ не сердитесь? А мѣсто мадемуазель Ахматова
получила?
— Уже второй день служитъ въ американскомъ посоль-
ствѣ машинисткой.
— Поздравляю отъ души! Во-первыхъ, наклеила носъ
бандитамъ изъ Римской гостиницы! Не пропаду, молъ, безъ
васъ, мерзавцы,—а, во-вторыхъ, жалованіе тамъ платятъ долла-
рами!... Ну, получайте авансъ, берите извозчика и кланяйтесь
моему другу Скварѣ.
На другой день Колибановъ курьерскимъ поѣздомъ ука-
тилъ въ Данцигъ, увозя въ бумажникѣ вмѣстѣ съ паспортомъ
и чековой книжкой фотографію своей невѣсты. Въ Данцигѣ
пересѣлъ на комфортабельный шведскій пароходъ, уходившій
прямымъ рейсомъ въ Гельсингфорсъ. Въ столицѣ Финляндіи
бывшій ротмистръ занялъ номеръ въ лучшемъ отелѣ яЭспла
нада*4. Пріѣхалъ онъ утромъ и когда сошелъ внизъ къ зав-
траку, чей-то голосъ окликнулъ его’
— Колибановъ—ты?
— Эльвенгренъ!
Да, это Эльвенгренъ, бывшій гвардейскій кирасиръ, а
теперь полковникъ финской службы. Горячая голова. Аван-
тюристъ въ лучшемъ рыцарскомъ значеніи слова. Во дни Ке-
ренщины Эльвенгренъ былъ арестованъ, какъ одинъ изъ вид-
ныхъ участниковъ знаменитаго Корниловскаго выступленія. Въ
Финляндіи онъ прославился, какъ грозный усмиритель крас-
ной гвардіи и вождь партизанскихъ набѣговъ на совѣтскіе
гарнизоны въ Кареліи.
Типичнаго финляндскаго въ его внѣшности не было ни-
чего. Смугловатое лицо, темные волосы, тогда какъ Финляндія
страна свѣтлыхъ и румяныхъ блондиновъ. Если-бы не испор-
ченные зубы, Эльвенгренъ былъ бы красавцемъ. Начали пе-
рекрестнымъ огнемъ восклицаній, короткихъ, пестрыхъ, моза-
ичныхъ, а кончили совмѣстнымъ завтракомъ. Эльвенгренъ со-
стоялъ въ распоряженіи генерала Маннергейма и это давало
ему возможность быть въ курсѣ политики и высшейт-явной
и закулисной—тайной.
За желтоватымъ благородной желтизною бенедиктиномъ
Эльвенгренъ продолжалъ начатое.
— Конечно, мы могли-бы взять Петербургъ однимъ ко-
роткимъ стремительнымъ ударомъ и такъ взять, что жители
проснувшись утромъ, увидѣли-бы на улицахъ и площадяхъ
патрули нашихъ егерей. Хорошо! А далѣе что? Вглубь стра-
ны мы не можемъ итти. Безуміемъ было-бы зарываться! А
вотъ если бы насъ поддержали, ну, хотя бы одна Польша,
Совдепіи—капутъ! Готовься къ похоронамъ по четвертому
разряду. ЭхъI—вздохнулъ Эльвенгренъ,—съ какимъ удоволь-
ствіемъ первымъ вошелъ-бы я въ Петроградъ вмѣстѣ сь кон-
ницей и броневиками. Увѣряю тебя, Колибановъ, не хватило*
бы трамвайныхъ столбовъ и фонарей, чтобы развѣсить всЛ
эту красную сволочь, которую мы захватили бы еще „теплень-
кой*! Я имъ въ одно утро понасажалъ бы Эльвенгреновскія
живыя аллеи, подобно тѣмъ, которыя культивировалъ въ Во-
сточной Пруссіи. Эхъ!—еще разъ глубоко вздохнулъ онъ,—
мечты, мечты, гдѣ ваша сладость? Никакого наступленія не
будетъ! Европа сама поддерживаетъ это гнѣздо червей, копо-
шащихся въ загнившихъ ранахъ бѣдной Россіи. Какъ-бы толь-
ко сама не заразилась. Мы какъ Патэ журналъ все видимъ и
знаемъ. Черезъ Финляндію идутъ на западъ громадныя суммы
на коммунистическую пропаганду. А западъ? Трудно сказать, че-
го больше въ немъ тупой жадности, глупости, подлости, или тру*
сости? Вѣрнѣе того, другого, третья го и четвертаго, хоть черезъ
край! Посылаютъ въ Москву комивояжерами демократиче-
скихъ сенаторовъ. Вмѣсто карательной экспедиціи—комивояже-
ровъ! Идіоты!
— И подлецы! —тихо внушительно округлилъ Колибановъ.
— И еще какіе! И подумать, что предки торгашей этихъ
самыхъ шли завоевывать Святую Зэмлю, шли погибать за от-
влеченную идею, объявляли Крестовые походы, чтобы осу-
ществить свои мистическія грезы. Предки и потомки? Кощун-
ство сравнивать даже! Но перейдемъ къ твоему дѣлу,—пони-
зилъ Эльвенгренъ голосъ до щопота.— У насъ есть цѣлая ар-
мія агентозъ, проникающихъ въ Петербургъ, какъ къ себѣ до-
мой Съ однимъ изъ нихъ самымъ толковымъ, самымъ вѣр-
нымъ я тебя сведу. И я убѣжденъ, этотъ пистолетъ блестяще
выполнитъ всѣ твои порученія.
— А относительно этихъ,—продолжалъ Эльвенгренъ,—
боибънамъ тоже кое что извѣстно. Не забывай, что всѣ финскіе
рыбаки,—это наша морская контръ-развѣдка. На двѣнадцать
балловъ работаютъ! Кой кому изъ нихъ, самымъ цѣннымъ, по-
ставили мы на лайбы мотсры и они бороздятъ Финскій заливъ
со скоростью миноносцевъ. Они то и донесли намъ, что боль»-
шевики готовятся къ испытанію бомбъ. На маленькій пустын-
ный островъ свезено нѣсколько тысячъ интеллигенціи.
— Какой ужасъ! -вырвалось у Колибанова.—Слушгй, Эль-
венгренъ, слушай, неужели нельзя помѣшать этому чудовищ-
ному злодѣйству?
— Какъ? —пожалъ плечами Эльвенгренъ.
— Господи, мало-ли... Прежде всего забить тревогу!
Опубликовать въ міровой печати о готовящемся преступленіи.
— Наивный ты человѣкъ!—улыбнулся, покачавъ головой,
Эльвенгренъ.
— Только что мы съ тобой говорили, а ты возлагаешь
кзкія-то надежды на міровое общественное мнѣніе. За пять
лѣтъ своей власти большевики вырѣзали и замучили нѣсколь-
22Б
го милліоновъ отборнѣйшихъ русскихъ людей. Весь міръ хранилъ
молчаніе и продолжаетъ молчать. Такъ что жъ ты думаешь,
гибель нѣсколькихъ тысячъ русскихъ людей вызоветъ него-
дованіе человѣчества? Дѣтскія мечты! Но допустимъ даже,
•вропейско - американская печать подниметъ .потрясающій
„бумъ’. Допустимъ! Милый мой, большевики же плезать хо-
тятъ на это и плюютъ!.. Это ихъ наглая разбойничья полити-
ка, политика, къ стыду Европы, имѣющая колоссальный ус-
пѣхъ Вотъ если бы Англія и Франція послали въ воды Фин-
скаго залива свои эскадры—были бы совсѣмъ другіе разговор-
чики. Но въ томъ то и дѣло, что не пошлютъ, не пошлютъ,
даже, если бъ вмѣсто нѣсколькихъ тысячъ, удушеніе ггзами
грозило нѣсколькимъ милліонамъ. Ну, скажи, развѣ не
правъ я?
Колибановъ ничего не отвѣтилъ, убитый, ошеломленный.
Да и что могъ возразить, что, думая въ глубинѣ души то же
самое.
Послѣ нѣкоторо^ паузы онъ спросилъ, поднявъ голову;
— Такъ что ни предотвратить, ни помѣшать невоз-
можно?
— Невозможно!—согласился Эльвенгренъ, раскуривая по-
гасшую сигару,—въ особенности, что можемъ сдѣлать мы,
крохотная Финляндія! Это развѣ только въ хвастливой еврей-
ской Библіи крохотный Давидъ побѣдилъ исполинскаго Голіа-
фа. А въ дѣйствительности? Нашъ флотъ десятая часть Бал-
тійскаго флота красныхъ. Этимъ сказано все! И отъ сознанія,
что сила на сторонѣ этой международной преступной шзйки,
хочется до крови грызть себѣ пальцы хочется, вообще, пе-
рестать жить! И это говоритъ тебѣ Эльвенгренъ, который
всегда былъ влюбленъ въ жизнь, какъ рѣдко кто. Надѣюсь,
ты меня понимаетъ?
— Понимаю! Самому иногда противно жить а когда нач-
нешь думать, вдумываться, того и гляди, пэндеш > въ сума-
сшедшій домъ Но вотъ, чего я не понимаю. Мы сь тобой си-
димъ послѣ тонкаго французскаго завтрака, въ европейскомъ
ресторанѣ, ты успѣлъ мнѣ указать кругомъ десятокъ элегант-
нѣйшихъ корректнѣйшихъ дипломатовъ. Эти метръ д'отели въ
смокингахъ похожи на министровъ и не на какихъ нибудь де-
мократическихъ. а настоящихъ министровъ Его Величества. И
вотъ въ трехъ-четырехъ часахъ морского пути отсюда, отъ
культурной столицы, отъ культурной Финляндіи, готовится чу-
довищная человѣческая гекатомба, которая кровожадностью
хвоею заставила-бы содрогнуться к.’кую угодно страну, вь ка-
кіе угодно вѣка. Я понялъ бы, если бъ какой-нибудь черно-
кожій негритянскій царекъ, гдѣ-нибудь на затерянныхъ въ
океанѣ островахъ, для собственнаго удовольствія вздумалъ
обезглавить тысячу—другую своихъ возяюб іенныхъ продан-
ныхъ.,. Эго я пэчялъ-бы, такъ какъ это скорѣй черныя безво-
лосыя обезьяны чѣмъ люди, и это Богъ знаетъ какая даль!
Но. повторяю, дипломаты, смокинги, метръ-д'отели, бѣлоснѣж-
ныя скатерти, б/тыгка шамбертэна. выпитая нами и, въ трехъ
четырехъ часахъ морского пути... Этсго я не понимаю.
— ПоймешьІ—отвѣтилъ Эловенгрэнъ,—поймешьі.. Если
согласишься, что любой царекъ любого негритянскаго племе-
ни- ходячее воплощеніе гуманности по сравненію съ такой
Сволочью, какъ всѣ эти Ленины, Троцкіе, Дзержинскіе, Зи-
новьевы, Радеки... Кстати сегодня вечеромъ я буду имѣть по*
слѣднія свѣдѣнія о событіяхъ на островѣ и подѣлюсь съ то-
•бой. а пока буду платить я: ты мой гость.
— Въ такомъ случаѣ мой ужинъ)
— Ничего не имѣю противъ.
14. ПОИСКИ И ЧЪМЪ ОНИ КОНЧИЛИСЬ? ..
Леон -рдъ, уходя въ свою ночную развѣдку, не безъ ос-
нованія поручилъ Ханну студенту Коробочкину. Ядовитая ат-
мосфера совѣтскаго быта растлѣваетъ не только худшихъ, но
даже и на лучшихъ кладетъ отпечатокъ.
Морской воздухъ, соленый, густой, морское приволье, сыт-
ная пища, близость доступныхъ, легко отдающихся женщинъ
и, вообще, чуть ли не первобытная простота нравовъ,—все
это превратило кое-кого изъ темпераментной молодежи съ
буйно гуляющей по жиламъ горячей кровью, въ ненасытныхъ
и грубыхъ центавровъ, въ нѣчто среднее между степнымъ
человѣкомъ и лѣснымъ полузвѣремъ.
А если прибаэить, что Ханна эффектно выдѣлялась, даже
на фонѣ цвѣтника, умышленно подобраннаго цвѣтника моло-
дыхъ и красивыхъ женщинъ, то будетъ понятнымъ, отчего
загорались при вицѣ ея эти полу звѣри, полулюди, начавшіе
дичагь въ тюрьмахъ и чрезвычайкахъ, и здѣсь на островѣ
въ какихъ нибудь даа—три дня совсѣмъ одичавшіе. Загора-
лись,—этого еще мало. И днемъ и ночью, тихо крадучись п<?
звѣриному, слонялись мимо сооруженной Коробочкиномъ па-
латки, съ откровеннымъ вожделѣніеми въ глазахъ и жадно
вынюхивая воздухъ, какъ самецъ вынюхиваетъ возбуждающій
его запахъ самки. И въ эту ночь вокругъ да около маячили
•силуэты и тѣни. У входа въ палатку живой человѣческой бар-
рикадою растянулся заросшій волосами, густо бородатый Ко-
робочкинъ. Каззлось, это какой-нибудь рабь. плѣнный вар-
варъ съ далекаго сѣвера оберегаеіъ добродѣтель и честь лю-
бимой султанской одал стки. Когда силуэты и тѣни осмѣли-
вались черезчуръ назойливо приближаться ко входу въ па-
латку, студентъ, приподнимаясь и сжимая богатырской рукой
свою дубину, рычалъ протодьяконской октавой:
— Легче на поворотахъ, гражданеі ЛегчеІ А то всѣ ко-
сти переломаюі И это было подобно рыканью льва въ пусты-
нѣ. Силуэты мгновенно исчезали.
Ханна, лежа въ густыхъ потемкахъ, имѣя подъ головою
вмѣсто подушки сложенный въ нѣсколько разъ мѣшокъ» на
могла заснуть.
Время бѣжало, догорала ночь, не возвращался Леонардъ*
Безсонница Ханны превращалась мало по малу въ тревогу.
Онъ обѣщаль вернуться самое позднее черезь часъ-полто-*
ра, а вотъ ужа минуло добрыхъ три - четыре, уже блѣднѣютъ
звѣзды, становясь изъ золотыхъ и серебряныхъ молочными а
его нѣтъ какъ нѣтъі И холодный комочекъ безпокойства все
росъ, да росъ. Ханна рѣшила отправиться на поиски Леонар-
да, пока еще таборъ спитъ, пока еще спятъ на канонерскихъ
лодкахъ комиссары. Чго съ нимъ? Упалъ впотьмахъ въ ка-
кую нибудь яму, расшибся? Воображеніе, пришпоренное лю-
бовью, рисовало всякіе ужасы. Пойти одной—велико будетъ
испытаніе истрепаннымъ нервамъ, да и въ случаѣ несчастья,
какая отъ нея Леонарду помощь, отъ нея —слабой женщины?
Взять съ собой студента? Но взять — значитъ посвя-
тить во все. Н между тѣмъ Леонардъ желзлъ, чтобы на
знала объ этомъ ни одна живая душа. Но развѣ можно все
предвидѣть? Не долго колебалась Ханна.
— Ксробочкинъ!
— Есть! —И что-то большое, теплое наполнило всю па-
латку.
— Слушайте, Коробсчкинъ... Ближе!... Дайте в^ше ухоі
Вотъ такъ! Слушайте! Раймондъ Рсіймонцо-ичъ отправился
туда, понимаете, на гору.. Долженъ давно вернуться и нѣтъ!
Мнѣ страшно. Можетъ быть что нибудь оуч ло ъ? О<. г упился»
сломалъ ногу, мучится, потерялъ сознаніе? Пойд ге искать
его? Хорошо? Но если вы не хотите, то я одна лий /.
— Что вы, Господь съ вами! Крещеный я человѣкъ, или
нѣтъ? Даже обидно!..,
—т Не сводитесь... Я самл не сѵс^1
— Сію минуточку. Веревку згтьа у на чсяк’й случай...
Вещь полезная —веревка, никогда не помѣшаетъ. Гогъ г ли-
бы еще огарокъ!
И они вышли и, какъ-бы гуляя, безъ всякихъ заботъ,
двинулись черезъ сонный лаіерь пьлзтокъ ѵ приказъ. Очу-
тившись за чертою, бросились едва-ли не бѣгомъ къ под-
ножью скалы. Тамь с. лы починули Ханну. Дрэжа, схвэчен*
ная волненіемъ, съ ногъ валилась. Корэб'чк» и?, неуклюже
крѣпко схватилъ ее въ охапку и такъ дзин;л<я впередъ, на
гору, словно держалъ передъ собой не человѣка. анегсцькую
куклу. И когда исчезъ со сиоей ношей въ руииахт, очутился
въ каменномъ хаосѣ обвалившихся стѣнъ и башенъ, Ханна,
овладѣвшая собой, сказала:
— Благодарю вась. Не нгдо больше! Теперь я сама...*—
V что-то милое, дѣтское было въ этомъ — . е ерь я сама*.
Они подавали голосъ въ надеждѣ у.чыынъ откликъ. Но
откликомъ было ихъ собственное эхо, повторенное дважды-
сначала руинами, а потомъ гдѣ-то дальше, тамь, /дЬ ксре
сходится съ небесами. Тщательно осматривали каждую пядь. I
земли, поросшей бурьяномъ, посыпанной щебнемъ и придай І
ленной обломками тяжелыхъ гранитныхъ плитъ. ПобывалйЯ
тамъ, гдѣ уцѣлѣлъ громадный каминъ, такъ напоминающій^
языческій жертвенникъ. Въ другое время Ханна залюбоваласцД
бы имъ, теперь-же не до того! Вся ушла въ поиски.
Если-бы не студентъ, Ханна оказалась-бы затерянной, безч*
помощной средь суровыхъ, одичавшихъ развалинъ. ТолькМ
зрительная память, память художницы помогала ей разбирать-
ся въ этомъ сумбурѣ, гдѣ природа побѣдила уже давнымъ- е
давно творенія человѣческихъ рукъ, и гдѣ межъ башенныхъ
зубцовъ повыростали юныя березки.
Въ концѣ концовъ подошли къ мѣсту, куда Леонард|И
впотьмахъ едва не свалился. Увидѣли идущія внизъ каменныв>
ступени, увидѣли на одной изъ нихъ оторванный мужской
каблукъ.
— Свѣжій каблѵкъ,—замѣтилъ, поднимая, Коробочкинъ,4И
совсѣмъ сьѣжійі Не иначе, какъ Раймондъ Раймондовичт»
потерялъ.
— Покажите Правый, лѣвый?...
— Съ правой ботинки...
— Дайте сюда! Боже, какое счастье! Но что съ нимъ?
Хотя я теперь за него спокойна!...
И вся ея послѣдняя фраза, и такое твердое удареніе н< '
словѣ .теперь*, были не понятны Коробочкину. Да онъ и
хотѣлъ вдумываться въ смыслъ. Онъ хотѣлъ отыскать ЛеоНД
нарда, къ которому еще въ Кронштадтѣ почувствовалъ не
малую пріязнь. Н здѣсь, на морскомъ берегу, пріязнь эта вы-
росла и окрѣпла въ безграничную преданность.
Онъ сказалъ:
— Я не смѣю посягать на лавры Пинкертона и Шерлока
Хочьмса, но вижу, что намъ надо искать Раймонда Раймондо-
вича тамъ внизу. Если вамъ жутко спускаться—я одинъ... Ан
вы подождите.
— Ни за что! Я умерла бы отъ нетерпѣнія!
— Ну, въ такомъ разѣ будьте добреньки слѣдовать
иной.
— Коробочкинъ, а вы не допускаете,—молвила Ханна,-мЛ
что онъ попалъ въ западню и насъ могутъ встрѣтить какіЛЯ
нибудь люди?
— Чго вы, что вы, богиня изящныхъ искусствъ! Откуда <
здѣсь взяться какимъ-нибудь людямъ? Здѣсь, я думаю, и кры-л
сы всѣ позыдгхли. И порядочныхъ привидѣній, пожалуй, ке*
лачемъ не заманишь...
Подъ каменнымъ узкимъ сводомъ студентъ еле-еле прДИ
тисчивалъ себя, широкаго, громаднаго, сгибаясь въ три поги-
бели Да что студенть! Ханна и та не могла вызрямиться.
р На пуги массивная, окованная желѣзомъ дверь. Студентъ
поднаперъ богатырскимъ плечомъ своимъ,—никакого успвхеі
230
— Вы думаете онъ тамъ?—спросила Ханна.
— А гдѣ-же ему больше быть? А каблукъ?
— Да, каблукъі
— Чортъ возьми, не видалъ еще такихъ дверей! Романа
тика средневѣковая какая-то, а не дверь! Ни тебѣ замка, ни
тебѣ ручки. Э, была не была!—и студентъ изо всѣхъ силъ
эабарабанилъ громадными волосатыми кулачищами своими.
Кончилъ и приникъ. Уловилъ въ отвѣтъ слабое:
— Кто тамъ?
— Друзья, Раймондъ Раймондовичъ, друзья!... Слышите,
богиня, отозвался! Вотъ и на душѣ полегчало... Слушайте»,
слушайте...
— Ханна съ вами?—донеслось оттуда.
— Со мной, со мной!... Богиня, подайте-же голосъ!
— Леонардъ! Что съ вами?
— Ничего! Маленькая слабость, а такъ въ порядкѣ все.
Коробочкинъ, откройте дверь, тамъ внизу справа рычажокъ
есть.
Студентъ, опустился на четвереньки и такъ потянулъ
рычажекъ, что дверь мгновенно распахнулась.
И тотчасъ-же Леонардъ поспѣшилъ предупредить:
— Не отпускайте ее. Попридержите, а то опять захлоп-
нется. Студентъ изображалъ изъ себя ка- іатиду, подпирая
дверь всей тяжестью своей туши, а Ханна бросилась къ Лео-
нарду. Онъ привлекъ ее къ себѣ, свѣтилъ фонарикомъ. Она
смотрѣла въ его лицо ищущими, полными любви глазами.
— О. какой у васъ видъ! Вы какъ будто на нѣсколько
лѣтъ постарѣли!
— Постарѣешь! Эта проклятая дверь. Я уже считалъ
себя погибшимъ, замурованнымъ. Если-бы не вы, не вы и не
Коробочкинъ. Я вамъ обязанъ спасеніемъ. И за это Коробоч-
кинъ я въ свою очередь, я сдѣлаю все, чтобы спасти васъ.
— Меня? Отъ чего? —удивился студентъ.
— Вамъ единственному, Коробочкинъ, открою тайну, ко-
торой до сихъ поръ мы владѣемъ только вдвоемъ, я да Ханна.
Мало этого, если мы уцѣлѣемъ, если нгмъ суждено это, мы
будемъ богатѣйшими людьми, мы заткнемъ за поясъ всѣхъ
графовъ Монте-Кристо.--
Коробочкинъ продолжая напирать спиною на дверь, смо-
трѣлъ во всѣ глаза на Леонарда.
— Пари держу! Вы думаете, что передъ вами сумас-
шедшій? Отчасти, пожалуй, еы правы. Было съ чего рехнуть-
ся! Потомъ, потомъ все объясню. А сейчасъ не будемъ терять
ни одной минуты драгоцѣннаго времени. Между прочимъ, я
утратилъ понятіе сейчасъ о времени. Самъ не знаю, сколько
пробылъ безъ сознанія? Что сейчасъ ночь, утро, день? За
вами никто не слѣдилъ?
— Ни одна живая душа, Раймондъ Раймондовичъ. А на
дяорЬ сейчасъ разсвѣтъ.
— Слава Боту! На зарѣ у людей самый крѣпкій соі
Поспѣшимъ-же! Но, Ханна, Ханна, что я сдѣлалъ! Вы буі
меня проклинать. Скарабей,.» Вы понимаете, каблукъ... Ялі
готовъ покончить съ собой!
— Безумецъ! Изъ-за такого пустяка! Кстати, вотъ оиі
меня этотъ сейфъ.
— Нашли? Гдѣ? Какое счастье!
— У самаго спуска!
— Не можетъ бытъ! Отчего-же я почувствовалъ, что <
каблука, нѣтъ много позже? Шалили нервы и весь я 64
взвинченъ, приподнятъ. Идемъ-же отсюда, идемъ! Вотъ ті
Закройте дверь, Ксрсбочкинъ! /Л, на всякій случай, надо
маленькую нишу, гдѣ скрытъ рычажекъ, замаскирс^іі
еще слабъ. Голубчикъ, сбѣгайте наверхъ и принесите ме/И
щебню, песку и тому подобной всякой всячины. В когдф
детъ надо, мы все это выгребемъ,
Коробочкинь кинулся на свѣтъ Божій, всклоченной |
ловою своею второпяхъ ударяясь о каменный сводъ.
Въ этой головѣ, какъ птицы въ клѣткѣ, бились поля
недоумѣнія коротенькія мысли и хотя онъ убѣдился, что Л
нардъ въ здравомъ умѣ и въ свѣжей памяти, но все чтяС
говорилъ, было такимъ загадочнымъ, такимъ неяснымъ 1
студента.
Черезъ четверть часа, никѣмъ не замѣченные, съ р
ныхъ сторонь сошлись они у своей палатки.
——
15. ПЛАНЪ СПАСЕНІЯ.
До даухъ часовъ дня Леонардъ спалъ, какъ уби^иМ
его пробужденію готовъ былъ горячій обѣдъ, изготовлем*
Корсбочкинымъ. Вообще, этстъ съ виду такой дикій, гру
ватый Коробочкинъ, для Ханны и Леонардо былъ всѣмъ, 1
шительно всѣмъ, начиная отъ позаргі и горничной и кон
тѣлохранителемъ и ночнымъ сторожемъ.
За обѣдомъ Леонардъ, насыщаясь, возстановлялъ ЕсВ
упавшія силы, а потомъ увелъ сгоравшаго нетерпѣніемъ^
дента далеко за разметавшійся вдоль берега таборъ и съ г
зу на глазъ, въ одиночествѣ, безъ страха быть подслуШ
нынъ,-только и было свидѣтелей, что на пескѣ ихъ соб
венныя рѣзкія тѣни,—посрятилъ его въ исторію бомбъ и ц
дьявольской колонизаціи безымяннаго острова. Студентъ?
нрерыеалъ. Онъ каменѣлъ истуканомъ, громадный, кос
тый. босой-, весь въ лохмотьяхъ, сквозь которыя просвзчіив
мускулистое богатырское тЬло.
Налетавшій морской вѣтеръ трепалъ его длинные золс
и густую бороду. При внѣшнемъ оцепѣненіи, внутри проис
дила мучительная работа.
Уже Леонардъ кончилъ давно, уже пауза вытянулас^З
232
нуты въ двѣ и лишь тогда Коробочкинъ тихо заговорилъ,
выжимая откуда-то изв*-утри:.
—Позвольте, Раймондъ Раймондовичъ... Значитъ всѣ мы
обреченные? Про себя не говорю. Кому я нуженъ и какой изъ
меня толкъ? Ну, а вотъ эти—профессора? Эгогъ замѣчательный
инхсенеръ, этотъ художникъ, картины котораго украшаютъ
заграничныя галлереи? А госпожа Вечера, особа выдающейся
красоты и выдающагося таланта? А эти скромныя тихія по-
лчки въ ветхихъ рясахъ? А этотъ ксендзъ съ блѣднымъ аске-
тическимъ лицомъ, который все молится и перебираетъ четки?
Значитъ всѣ?
— Конечно всѣ! Что за вопросъ! Какой вы странный,
Коробочкинъ!—съ нетерпѣніемъ и досадою отвѣтилъ Лео-
нардъ.
— Та-акъ,—задумался студентъ.—А не приходило вамъ
-'въ голову, что спасаясь только втроемъ, мы совершаемъ...
— Величайшую подлость?—подхватилъ Леонардъ. — Это
мнѣ и Ханна говорила, такая-же чистая сердцемъ, какъ и вы.
Съ точки зрѣнія высшей христіанской морали,—конечно под-
тюсть! Съ точки зрѣнія житейской логики, мы будемъ правы
пругомъ. Смотрите на это, какъ на стихію, наводненіе вулка-
ническое дѣйство, землетрясеніе. Гибнутъ десятки тысячъ,
а крохотная горсточка уцѣлѣваетъ какимъ-то чудомъ. Такъ и
мы. Смотрите дальше и глубже, Коробочкинъ... Если мы спа-
и-^емся и спасемъ хотя-бы часть найденныхъ мною сокровищъ,
какія перспективы! Наше богатство мы можемъ употребить
на высокую святую цѣль. Самую высокую, самую святую цѣль
нашихъ дней—борьбы съ большевиками, борьбы смертельной,
^ездддіаднойі Я увѣренъ, Коробочкинъ, намъ удастся весьма
чувствительно имъ отомстить и за всѣ ихъ злодѣянія, вообще,
и за это послѣднее самое чудовищное изъ всѣхъ злодѣяній,
въ частности. Какъ, спросите вы? Мало-ли какъ? Мы купимъ
продажную міровую печать и по нашему заказу сна будетъ
__клеймить большевиковъ...
Обладая колоссальными средствами, намъ легко создать
цѣлый рядъ покушеніи на видныхъ главарей ксммунизма,
какъ въ самой Совдепіи, такъ и заграницей. Овладѣвъ обще-
ственнымъ мнѣніемъ Европы, мы сможемъ снарядить на эти-
же самыя деньги цѣлый экспедиціонный корпусъ для сверже-
г-иякдакхи подлыхъ и гнусныхъ преступниковъ. Я сказалъ все.
А теперь скажите вы, остаетесь-ли при вашемъ прежнемъ
мнѣніи, или довѣрчиво протягиваете мнѣ руку?
— Вы правы, Раймондъ Раймондовичъ, — т,вердо, съ
убѣжденіемъ вымолгилъ студентъ, — вотъ вамъ моя рука, — и
громадной волосатой лапищей своею онъ до боли стиснулъ
Леонарду пальцы.
Союзъ быль заключенъ. Студентъ оказался прямо неза-
мѣнимымъ сообщникомъ. Всю ближайшую ночь, не смыкая
глазъ, таскалъ онъ туда наверхъ Доски, жерди, бревна, гвозди,
233
веревки для сооруженія плота. Одну ихъ самыхъ отдаленныхъ
полуразвалившися башенъ онъ сдѣлалъ и своимъ складомъ
и своей верфью. Начиная отъ сизыхъ полупотемокъ разсвѣта
и до восхода солнца, пару часовъ каждое утро отдавалъ ра-
ботѣ по сооруженію плота. Возлѣ башни онъ вырылъ яму и
когда готовъ быль плотъ, закопалъ его. на случай, если бомба
сброшена будетъ на гору, чтобы спасти свой .корабль* отъ
уничтоженія. Ихъ-же ссбственное спасеніе Леонардъ рисо-
валъ такъ:
— Когда пробьетъ часъ, мы вмѣстѣ съ нашими запа-1
сами воды и пищи заберемся въ то самое подземелье, гдѣ я
нашелъ сокровища, и тамъ будемъ отсиживаться. Если-бъ да-І
же какая-нибудь шальная бомба разбилась на вершинѣ скалы, |
газы не проникнутъ къ намъ, ибо убѣжище наше по крайней
мѣрѣ на тридцать — сорокъ метровъ глубины. Механизмъ две-1
ри мы испортимъ, оставивъ ее плотно прикрытой. Но самое
главное -гранитная плита, почти герметически закрывающая
люкъ. Нѣсколько сутокъ намъ придется жить средь крсмѣш-*
ной тьмы, поэтому будемъ энергично запасаться спичками, I
огарками и лучинами.
— Это уже я беру на себяі Объ этомъ, Раймондъ Рай-
мондовичъ, не безпокойтесьі—тряхнулъ головою студентъ,—з
я и мѣшковъ и разныхъ тряпокъ понатаск-ю, чтобы устроитъ
ложе для вашей невѣсты, да и чтобы намъ было что подъ
голову сунуть. На одномъ кулакѣ нѣсколько дней не очень- и
то сладко спать! Я вотъ я хочу спросить, Раймондъ Раймон-
довичъ, какъ и когда мы узнаемъ, что они—эти самые прокля-
тущіе газы—потеряли свою чертовскую силу?
— Какъ и когда? Послѣ трехъ—четыре*^ О*начнемъ
дѣлать вылазки.
— Вылазки^ Гм... а это не опасно?
— Ничуть! Я же вамъ сказалъ, если-бъ газовый снарядъ,
даже угодилъ въ развалины и если-бъ даже и дверь и люкъ
были открыты, газы такъ низко въ глубину не спустятся. И-
вверхъ и внизъ они имѣютъ свой предѣлъ.
— Э. да чего въ самомъ дѣлѣ допытываюсьі Тамъ вид-
нѣе будетъ!—махнулъ рукою студентъ.
Всѣ трое—Ханна, Коробочкинъ и Леонардъ—очутились въ
положеніи какихъ-то авгуровъ, какихъ-то волшебныхъ маговъ,'
посвященныхъ таинственными высшими силами въ то, что за* і
дернуто непроницаемой завѣсою для трехъ тысячъ обыкнс--
венныхъ смертныхъ. Смертные жили сегодняшнимъ днемъ
жадно, чувственно и все болѣе и болѣе проникались кѢрою въ
долгую осѣдлость свою на этомъ островѣ. И, к**ъ всегда,
рождались все новые и новые слухи изъ „освѢдтЗмленныхъ ис-
точниковъ*. Говорили, чго къ осени американцы навезутъ'
мороженой свинины, вагонъ какао и цѣлыя горы теплаго
бѣлья и платья.
Инженеръ, создавшій замѣчательный по своей воздуш-
234
мости и длинѣ мостъ, училъ сооружать печи изъ консервныхъ
жестянокъ и мечталъ объ артезьянскомъ колодцѣ, дабы имѣть
свою собственную прѣсную воду и не зависѣть отъ Петер-
бурга. Построены были походная церковь и костелъ, гдѣ ут-
ромъ и вечеромъ служили скромные, тихіе попики и ксендзы
съ блѣдными аскетическими лицами. У Коробочкина какъ и у
Ханны съ Леонардомъ бывали подступы, когда хотѣлось кри-
чать, кричать съ дикимъ безумнымъ изступленіемъ:—Сумас-
шедшіе! Останозитесь! Не надо ни этихъ печей, ни артезьян-
скаго колодца, ни мороженой свинины, ни теплаго бѣлья, ни
вашихъ безстыдныхъ вакханалій на пескѣ въ теплыя ночи.
Ничего этого не надо!... ч
Но приходилось молчать и зорко, неусыпно высматри-
вать, выжидать роковой моментъ.
ѣ У студента было одно сомнѣніе:
— А что если нагрянутъ ночью и насъ застукаютъ
врасплохъ?
Леонардъ разсѣялъ это сомнѣніе.
— Наивный-же вы человѣкъ, Коробочкинъ! Сами чуть
не пять лѣтъ маялись по совѣтскимъ тюрьмамъ, а до сихъ
поръ не изучили большевиковъ. Не ночью, а именно въ сія-
ніи солнечнаго дня прилетятъ они, чтобы, какъ можно сни-
зившись, ясно видѣть плоды свсей работы! Кромѣ летчиковъ
несомнѣнно будутъ на аппаратахъ еще какіе нибудь высоко-
поставленные коммунисты. Можетъ быть самъ Троикій пожа-
луетъ и какъ экспертъ и какъ любитель сильныхъ ощущеній,
желающій взвинтить свои притупившіеся нервы. А вы, —
ночью!...
— Дд^я хморозилъ глуло^ть, — покорно сознался сту-
дентъ. \
Обыкновенно комиссары, исполнявшіе хозяйственныя и
административныя должности на островѣ до самаго вечера,
въ это утро уже къ полудню съ озабоченнымъ видомъ сѣли
въ двѣ шлюпки и направились къ канонерскимъ лодкамъ*
Леонардъ угадалъ, что они уже не вернутся больше. А когда
канонерскія лодки снялись съ якоря и стали уходить, все
болѣе и болѣе разжимая кольцо вокругъ острова, не было
уже никакихъ сомнѣній. А для Ханны. Леонарда и Коробоч-
кина— это было сигналомъ. И всѣ трое, вразбивку, стараясь
быть не земѣченными, двинулись къ своему убѣжищу и от-
Ъда, съ вершины скалы каждый бросилъ нѣмой, скорбный,
проъ^льный взглядъ на копошащійся внизу таборъ.
Условлено было сойтись у той самой полуобзалившейся
башни, у поднт»чц,я которой былъ зарытъ плотъ. Коробочкамъ,
обладавшій прекраснымъ зрѣніемъ, углядѣлъ на фонѣ ясной
и чистой лазури небесъ двѣ точки, приближавшіяся изъ Пе-
тербурга. Черезъ минуту другую обѣ едва замѣтныя течки
приняли очертанія птицъ.
235
— ЛетятъІ—вымолвилъ тихо Коробочкинъ, весь прони-
занный какой то знобящей дрожью,
— Летятъ,—повторили за нимъ Леонардъ и Ханна, тоже
похолодѣвшіе, дрожащіе.
А еще черезъ нѣсколько минутъ два аэроплана кружи-
лись высоко надъ островомъ. Замерли на мгновеніе точно въ
раздумьѣ и упали внизъ, какъ падаетъ ястребъ на свою на-
мѣченную жертву.
16. .ГОСТИНЦЫ*.
Леонардъ не ошибся, предположивъ, что, быть можетъ,
самъ Троцкій пожелаетъ быть свидѣтелемъ .генеральной ре-
петиціи". Да. онъ сидѣлъ за спиной летчика, сидѣлъ вь ко-
жаномъ шлемѣ, въ замшевой подбитой мѣхомъ курткѣ и въ
теплыхъ мягкихъ сапогахъ. Изъ подъ нижней части шлема,
закрывавшей подбородокъ, торчалъ впередъ сатанинскій клокъ.
Не хотѣлъ Бронштейнъ ограничиться одной наблюдательской
ролью,—это было бы скучно для него, активнаго, полнаго ки-
пучей энергіи и темперамента. Онъ повернетъ рычагъ и бом-
ба, покинувъ плотно охватывающее ее гнѣздо, устремится
внизъ. Историческая бомба, историческій моментъ, историче-
скій полетъ историческаго товарища Троцкаго.
Еще бы, лѣтопись коммунизма кровавыми буквами впи-
шетъ на скрижаляхъ своихъ этотъ полетъ, передъ которымъ
поблѣднѣютъ и живые свѣточи Нерона, Варфоломѣевская
ночь и подвиги святой инквизиціи и даже всѣ чудовищныя
шесгилѣтнія злодѣйства въ Совдепіи.
Какъ азартный игрокъ, намѣревающійся сорвать банкъ,—
этотъ банкъ-власть надъ Европой,—готовился Бронштейнъ къ
генеральной репетиціи.
Повезетъ, сбудется обѣщанное Кнобельсдорфомъ, само-
держецъ Совдепіи дастъ цѣлый рядъ спектаклей въ Варшавѣ,
Лодзи. Гроднѣ. Бѣлостокѣ, Пи искѣ.
И когда въ нѣсколько дней раздавленная Польша будетъ
лежать во прахѣ, онъ предъявитъ свой ультиматумъ Парижу.
Онъ возьметъ съ него контрибуцію, которая не снилась ни-
когда завоевателямъ древняго и новаго міра.
Но контрибуція контрибуціей, а тріумфъ тріумфомъ. Онъ
пропуститъ подъ Аркой Заѣзды конный корпусъ Буденнаго и
самъ будетъ впереди на бѣломъ конѣ. И такъ они пройдутъ
церемоніальнымъ маршемъ по Елисеіскимъ полямъ до пло-
щади Согласія, гдѣ свалятъ имперіалистическій обелискъ и на
мѣстѣ его воздвигнутъ бронзовый монументъ завоевателю
буржуазной Европы Льву Троцкому.
Садясь на коломяжском ь аэродромѣ въ аппаратъ, Брон-
штейнъ чуть было не сказалъ летчику: .Ты везешь цезаря и
его счастье*. Хотя кремлевско-бердичавскій цезврь и былъ
увѣренъ въ летчикѣ-коммунистѣ, однако, для большей увѣ
се
ренности, наканунѣ вся семья летчика была арестована подъ
угрозой гибели въ тягчайшихъ пыткахъ, если съ аэропланомъ
.что-нибудь случится*, или онъ по .ошибкѣ* залетитъ не
туда, купа слѣдуетъ.
Другимъ аппаратомъ управлялъ германскій пилогъ, а
наблюдателемъ былъ баронъ Кнобельсдорфъ.
Радостно, безмятежно весело начала бѣлогвардейская ко-
лонія свой шестой день пребыванія на Безымянномъ островѣ.
Такого яГаркого, знойно-ослѣпительнаго утра еще не было.
Еще далеко до полудня, а горячій воздухъ, напоенный солн-
цемъ дрожалъ, переливался, струился, перерождая людей сла-
быхъ тѣломъ, превращая чуть ли не въ богатырей, а слабыхъ
духомъ наполняя живительной бодростью.
Трудъ чередовался съ лѣнивымъ, сладострастнымъ без-
дѣльемъ. Одни звонко стучали топорами, заканчивая построй-
ку барака, другіе подъ наблюденіемъ инженера выводили лег-
кія, изящныя печи изъ консервныхъ коробокъ, третьи съ брон-
зовымъ загорѣвшимъ тѣломъ растянулись на пескѣ безъ
мысли и желаній, слѣдя, какъ плывутъ въ небесахъ облака,
четвертые купались въ морѣ. Смѣхъ, плескъ нѣжащей тѣло
воды, фонтаны жидкихъ алмазиковъ и такое настроеніе, какое
только можетъ дать волшебный день на морѣ. Сплетались и
расплетались хороводы женскихъ тѣлъ, и красивыхъ плавной
пропорціональной полнотой, и гибко худощавыхъ, дѣвическихъ,
и потемнѣвшихъ, коричневыхъ отъ солнца, и молочно бѣлыхъ,
не поддающихся загару. Вдоль спины, рукъ и грудей, какъ
сверкающій жемчугъ скользили крупныя, влажныя капли.
Аэропланы были замѣчены тогда лишь, когда сверху съ
ясныхъ высей донеслось ихъ гудѣніе. И веселье овладѣло и
безъ того веселымъ жизнерадостнымъ таборомъ, овладѣло
сотнями обнаженныхъ тѣлъ, рѣзвящихся, плавающихъ, флир-
тующихъ откровеннымъ флиртомъ, лѣсныхъ и морскихъ по-
лузвѣрей, не знающ хъ что такое стыдъ, а можетъ быть и
утратившихъ понятіе о немъ.
И громкія привѣтствія жаворонками понеслись туда, въ
напоенную солнцемъ, воздухомъ и нѣжно-прозрачной голубо-
«атостью бездонную высь.
Наиболѣе восторженные, легковѣрные, за эти шесть
дней ставшіе друзьями совѣтской власти, кричали!
— Какой милый сюрпризъі
— Гостинцы, гостинцы! Они будутъ бросать намъ го-
стинцы!
И шесть тысячъ глазъ, и молодыхъ, и старческихъ, и
совсѣмъ юныхъ, мужскихъ и женскихъ съ одинаковымъ, ра-
достнымъ любопытствомъ и ожиданіемъ слѣдили за кружа-
щимися аэропланами. И вдругъ планирующій спускъ... Съ гро-
мадной высоты оба аппарата упали внизъ съ такой стреми-
тельной силою, что островитяне шарахнулись во всѣ стороны.
237
боясь катастрофы, боясь, что погибнутъ подъ обломками. Но въ
пятидесяти метрахъ надъ землей оба аэроплана задержались,
словно встрѣтивъ какое-то невидимое препятствіе. Эго было
такь близко, что сидѣвшіе въ аэропланахъ могли ясно видѣть
и группы, и отдѣльныя фигуры островитянъ, могли оцѣнить
красивое сложеніе купальщицъ. А снизу отчетливо были вид-
ны головы въ кожаныхъ шлемахъ, сообщавшихъ лицамъ,
что-то суровое и чужое.
И вотъ, неуловимое, искрометное блеснуло разъ и дру-
гой и упало на пляжъ и въ центръ лагеря. И внизу никто ни-
чего не понялъ. И когда разбились стеклянные шары и на
мѣстѣ ихъ, какъ волшебнымъ чудомъ, выросли изъ подъ зем-
ли двѣ нарядные клуба дыму, напоминающіе гигантскія сѣро-
жемчужныя, розоватыя хризантемы. И тогда еще никто ни-
чего не понялъ. Хризантемы разростались и вширь и ввысь
съ невѣроятной быстротой. Газы темнѣли, становились гуще,
зловѣщѣй, непроницаемѣй, заслоняя солнце, создавая ночь,
превращая аэропланы въ фантастическихъ птицъ. Люди зады-
хались, падали, корчились, точно въ борьбѣ съ жидкимъ, пла-
вающимъ въ воздухѣ спрутомъ. Паникою смѣнилась жизне-
радостность легковѣрныхъ, ждавшихъ «гостинцевъ". Это и
были «гостинцы-, но такіе, какихъ не придумалъ-бы и самъ
сатана. Спасались, кто куда могъ, кого куда гналъ животный
инстинктъ. Купальщицы и купальщики бросались въ открытое
море, тонули, но и тонущихъ и плывущихъ настигалъ разбух-
шій до безумныхъ размѣровъ спрутъ. Инженеры, офицеры-
артиллеристы нѣсколькими секундами ранѣе, чѣмъ другіе со-
образивъ вь чемъ дѣло, устремились со всѣхъ ногъ кь скалѣ.
Но уже на полъ пути, настигнутые газами, падали въ судо-
рогахъ, катались по землѣ, вгрызаясь въ нее зубами, разры-
вая пальцами, какъ эго дѣлаетъ когтями смертельно раненый
звѣрь.
Не прошло и пяти минутъ, уже и самый островъ и вода
все было покрыто густымъ, шевелящимся туманомъ. Надъ
этимъ туманомъ разрушенія и смерти высилась скала съ
потемнѣвшими руинами.
И молодые, и старые и тѣ, кто доживалъ свой вѣкъ и
тѣ, у кого впереди было все, красивые, и некрасивые, умные
и глупые, добрые и злые умиргли въ одинаковыхъ жесточай-
шихъ мукахъ. Они еще цѣплялись за жизнь агонизировали,
еще гаснущее сознаніе съ подробностями удивительной чет-
кости рисовало картины дѣтства, рисовало все прошлое, всю
жизнь, а уже лотались и вытекали глаза и нѣжная атласис-
тая кожа красавицъ покрывалась, какъ у прокаженныхъ, гное-
точивыми ранами. А еще черезъ нѣсколько минутъ кожа от-
валивалась вмѣстѣ съ изъѣденнымъ струпьями мясомъ, обна-
жая черепа, грудныя клѣтки, ребра, кисти рукъ, ступни ногъ.
Неодушевленные предметы боролись за свое существованіе
дольше, но и ихъ постигала судьба человѣка. Крѣпкіе просма
238
ленные брезенты превращались въ легкую, какъ бумажный
пепелъ труху. Проржавѣли насквозь желѣзныя печи, изъ гер-
метически закупоренныхъ банокъ вытекали кон ервы, словно
просачиааясь не черезъ металлъ, а сквозь губчатую оболочку.
Рушились деревянные бараки и выростали на ихъ мѣстѣ гру-
ды мелкой древесной пыли. На нѣсколько частей перегорали,
теряя вѣсъ, желѣзныя строительныя балки.
И правъ былъ Кнобельсдорфъ, говорившій еще раньше
Троцкому и другимъ, что эго царство разрушеній, страданій
и смерти не достигнетъ большей высоты, какъ десять—пят-
надцать метровъ. И, дѣйствительно, оба аэроплана, кружив-
шіеся надъ землей въ какихъ нибудь пятидесяти метрахъ, ку-
пались въ ясномъ солнечномъ воздухѣ, обвѣваемые соле-
нымъ вѣтромъ. И черное курево газовъ не только не подни-
малось близко къ нимъ, а, наоборотъ, по мѣрѣ дѣйств’я сво-
его, распространялось въ ширину, какъ все растущій и расту-
щій кругъ.
Черезъ четверть часа этотъ кругъ захватывалъ уже площадь
воды и суши, на которой помѣстились бы такіе города, какъ
Брюссель, Миланъ, Марсель, Кіевъ, Барцелона, Варшава,
Канонерскимъ лодкамъ пришлось во имя самосохране-
нія уйти, увеличить поясъ блокады. Н еще дальше подобно
бѣлымъ крыльямъ гигантскихъ птицъ, надувались паруса фин-
скихъ рыбачьихъ лодокъ. Фины поражены были невиданнымъ,
неслыханнымъ появленіемъ осѣвшей нз морѣ чудовищной
тучи въ такой ясный, безоблачный сверкающій день. Нашлись
пожелавшіе приблизиться смѣльчаки, но загремѣли съ кано-
нерскихъ лодокъ маленькіе полуторадюймоаые .гочкисы-, и
фины кинулись на всѣхъ парусахъ подъ защ іту сво іхъ бере-
говыхъ батарей. Перепуганные, съ искаженными лицами, дро-
жащими голосами разсказывали эти бывалые морскіе полки о
-спустившейся на море непроницаемой тучѣ. И не хотѣли вѣ-
рить сначала, такъ какъ нз нзбѣ ни облочка, но потомъ и
финскіе моряки и чины пограничной стражи съ 'помощью,
морскихъ биноклей убѣдились, что это не фантазія, а дѣйст-
вительность. Береговые форты и пограничные блогхаузы тотъ-
часъ же соединились по телефону съ Гельсингфорсомъ. Оттуда
оффиціально данъ былъ приказъ ни подъ какимъ видомъ
не проникать в*ь совѣтскія территоріальныя воды а неоффи-
ціально были начаты приготовленія кь тщатель юй развѣдкѣ.
Весь день и всю ночь шевелилась туча, съ поднимавшейся
изъ ея центра скалой. И шевелилась бы еще нѣсколько пней
и ночей, если-бъ не вздулась и не потемнѣла бирюзовая гларь
небесъ и не хлынулъ потокомъ тропическій, нѣсколько часовъ
продолжавшійся ливень.
Дождливые потоки развѣяли газы прибили ихъ къ водѣ
и сушѣ. И когда воздух.ъ очистился, холодный ужасъ являло
собою зрѣлище острова, кишевшаго тремя тысячами разложив-
шихся труповъ. Вь морѣ далеко отнесенное отъ берега, пла-
239
вало изуродованное гніющее человѣческое мясо вмѣстѣ съ
миріадами большихъ и малыхъ дохлыхъ рыбъ, всплывшихъ
на поверхность, однѣ—оглушенныя, другія въ усыпленномъ
видѣ. Живыя рыбы съ жадностью бросались на эту добычу и»,
отвѣдавъ ее, тугь-жѳ мгновенно издыхали.
--
17. БИТОЕ СТЕКЛО.
Хотя Коробочкинъ и понатаскалъ огарковъ, но ихъ наде
-было беречь, экономить. Зажигали свѣтъ на нѣсколько ми-
нутъ во время ѣды, а все остальное время,—и днемъ и ночью
въ этомъ гранитномъ ящикѣ царила негіроглядная^точь,—-си-
дѣли впотьмахъ. Глаза такъ привыкли къ темнотѣ, что раз-
личали не только общія линіи, силуэты, но даже и черты ли-
ца и какое то даже подобіе цвѣтовъ и оттѣнковъ.
Ханна и Леонардъ убѣждались все болѣе и болѣе, какъ
хорошо, что съ ними студентъ, такой сильный въ своей пер-
вобытной наивности варвара. Здѣсь въ этой кромѣшной тьмѣ
онъ дѣйствовалъ на нихъ удивительно успокаивающе. Имъ
казалось, что возлѣ нихъ близко довѣрчиво трется большая,
теплая и пушистая собака.
Всѣ трое очутились въ самой фантастической обстанов-
кѣ. Ужъ чего фантастичнѣй! Выложенное гранитомъ подзе-
мелье монументальностью своею напоминало такія сооруже-
нія, какъ храмъ Сфинкса подъ Каиромъ, видѣнный и Ханной
V Леонаодомъ. Тугъ-же,—протянуть руку,—ларецъ сокров щъ
неисчислимой цѣнности. И не какія нибудь банальныя сокро
нища, а легендарная добыча легендарныхъ пиратовъ. И вотъ
они —Леонардъ, Ханна» Коробочкинь—собственники этого зэло*
того пояса съ густой чешуей изъ самоцзѣтныхъ каменьевъ,
тгижъ жемчужныхъ нитокъ, которыя надо вынимать полными
пригоршнями, эгихъ брилліантовъ, изумрудовъ, рубиновъ, въ
твердую гущу которыхъ можно погрузить руки по самый
ЛОКОТЬ.
И, какъ ни странно, это безумное богатство ничуть не
волновало его новыхъ обладателей. Во первыхъ, оно было до
того сказочно, что утрачивалось даже сознаніе его объема,
той единицы со можествомъ нул.ей, которая могла бы хоть
приблизительно оцѣнить въ любой европейской валютѣ, оцѣ-
нить содержимое ларца, во-вторыхъ, необычайность условій
-все это притупляло человѣческую жадность, стремленіе къ
обладанію матеріальными благами.
Тамъ, внизу готовится, а можетъ быть и свершилось уже
неслыханное злодѣяніе, уносящее тысячи жертвъ. И не ка-
кихъ-нибудь отвл ученныхъ жертвъ, а тѣхъ самыхъ людей, съ
которыми Леонардъ, Ханна и Коробочкинъ цѣлую недѣлю
были въ самомъ тѣсномъ общеніи. Сюда, въ эготъ мракъ
2Ж)
гранитныхъ стѣнъ, они принесли съ собою оттуда съ песча-
наго берега ихъ лица, блескъ глазъ, сіяніе улыбокъ, звукъ
знакомыхъ рѣчей. И одно сознаніе, на какія всѣ они обрече-
ны муки, наполняло холодомъ, лишало радости сознан я, жи-
вучаго эгоистическаго сознанія, что сами Леонардъ, Ханна и
Коробочкинъ избѣжали ихъ кошмарной судьбы, если и не
навсегда то хоть на время.
Вотъ почему Ханна, вся съ головы до ногъ женщина,
любящая украшать себя, любящая драгѵцѣнные камни, даже
не поинтересовалась заглянуть въ ларецъ, какъ ни упраши-
валъ ее Леонардъ. Сейчасъ волшебный ларецъ ин ересовалъ
ее въ такой-же мѣрѣ, какъ если бы наполненъ былъ би-
тымъ стевпрмъ.
— Все это радуетъ, волнуетъ, восхищаетъ. — говорила
Ханна,—когда есть полная гармонія, но если я должна спать
на грубыхъ мѣшкахъ, прикрываться ими, и считать за счастье,
что поверхъ лифа у меня солдатская гимнастерка, добытая
стараніями Коробочкина, если я должна экономить каждый
. глотскъ воды и ни одной капли не мсгу использовать для
своего обычнаго туалета, совершавшагося даже въ тюрьмѣ,
то право же не интересны мнѣ всѣ эти брилліанты! Сейчасъ
для меня они—толченое стекло. Сейчасъ, а потомъ'буду схо-
дить по нимъ съ ума, если, если этому .потомъ- суждено
осуществиться.
Когда бросивъ прощальный взглядъ на разметавшійся
внизу таборъ, всѣ трое поспѣшили въ свое убѣжише, уже
черезъ нѣсколько минутъ Коробочкинъ, напряженно вслуши-
ваясь при миганіи оплывающаго старка, спрашивалъ Лео*
нардъ.
— Раймондъ Раймондовичъ, что же не слышно разрыва^—
онъ былъ блѣденъ, стучали зубы и тряслась его прогсдьяксн-
ская борода.
— Захотѣли вы... Во первыъ, сюда къ нтмъ врялъ-ли
донесся бы зв,къ тяжелаго снгряда, а зф.в.юрыхъ, эти бомбы—
стеклянныя. Онѣ разбиваются при встрѣчѣ съ твердымъ пре-
пятствіемъ и сила звука—самая ничтожная.
— Такъ, такъ, да. да, разумѣется! В егда глупость какую-
нибудь выпалю,—бормоталъ студентъ, все еще дрожа гро-
маднымъ тѣломъ своимъ и на попвда- зубъ на зубъ.
Видъ его дѣйствовалъ угнетающе на и безъ того изму-
ченную. потрясенную Ханну. Замѣтивъ это, Леонардъ пога-
силъ огарокъ, нащупавъ предварительно въ карманѣ спички.
Но и въ густой тьмѣ преслѣдовалъ его студентъ.
— Какъ вы думаете... уже?
— Но почемъ же я могу знать, Коробсчкинъ? Ры и себя
самого и насъ только нервируетеі Эти ваши терзаюшге воп-
росы безцѣльны и только мучаютъ. Возьмите себя вь рукиТ
У меня самого на душѣ адъ, но видите—крѣплюсь.
241
— Что же мнѣ дѣлать?
— Постарайтесь уснуть! Это самое лучшее! Послѣ не-
человѣческаго напряженія этихъ дней вамъ необходимъ сонъ,
•онъ и сонъ! Ложитесь, закройте глаза, думайте, что у вашихъ
ногъ переливается золотистая рожь, а надъ вашей головой
плывуть бѣлыя облака. Думайте такъ и заснете..,,
И, дѣйствительно, немного спустя студентъ, сломленный
безсонницею двухъ—трехъ послѣднихъ сутокъ, уже храпѣлъ во
сю, раскинувшись на голыхъ гранитныхъ плитахъ.
Хтнна довѣрчиво прижалась къ своему Леонарду и сей-
часъ это было нѣжнѣе, дороже самыхъ бурно-пламенныхъ
.ласкъ. Онъ тихо проводилъ рукою по ея лицу, чувствуя, какъ
вздрагиваютъ рѣсницы, по волосамъ, пахнущимъ морской во-
дой и соленымъ воздухомъ и ему казалось, что отъ этихъ
успокаивающихъ прикосновеній она задремлетъ. И когда уже
совсѣмъ затихла возлѣ него теплая, гибкая, вдругъ спросила:
— А тѣ тамъ? Долго будутъ они... умирать?
— Ханна, зачѣмъ это? Зачѣмъ эти самоистязанія?..,
— Я хочу знать! Скажите, долго?..
— Нѣсколько минутъ, во всякомъ случаѣ...
— Несчастные... Значитъ они успѣютъ понять, какъ ихъ
вѣроломно чудовищно обманули, успѣютъ бросить проклятіе
своимъ палачамъ. Ахъ, если-бъ эти проклятія...
— Довольно, слышите! Я запрещаю вамъ говорить! Вы
и Коробочкинъ — малые дѣти...
— Ну хорошо, на буду, не буду...—и, положивъ къ нему
голову на колѣни, черезъ минуту она дышала ритмичнымъ
дыханьемъ спящей. И ее, какъ и студента послѣ долгихъ фи-
зическихъ и моральныхъ напряженій мгновенно подкосилъ сонъ.
Часовъ ни у кого не было. А время въ темнотѣ и не-
подвижности обманчиво. Часы могутъ сойти за..рекунду и на-
оборс'гъ. Все зависитъ всецѣло отъ настроенія. Что могло
замѣнить до нѣкоторой степени часы, это промежутокъ вре-
мени ртъ одного принятія пищи до другого, исчисляемый обы-
кновенно пятью-шестью часами. И вотъ послѣ десятой тра-
пезы, этакъ примѣрно спустя шестьдесятъ два часа, рѣшено
было на военномъ совѣтѣ, что Коробочкинъ можетъ сдѣлать
ылазку.
— Будьте, осторожны, не увлекайтесь! — напутствовалъ
•го Леонардъ, — прячьтесь, пользуйтесь каждымъ укрыті-
емъ. Если васъ замѣтять — мы погибли!...
— Кто замѣтить? — спросилъ студентъ, уже подымая
богатырскимъ плечомъ своимъ тяжелую гранитную плиту.
— Вотъ вопросъ? Разумѣется не погибшія всѣ до одной
жертвы, а палачи ихъ, которые могутъ нести сторожевую
службу гдѣ-нибудь въ морѣ. Малѣйшая подозрительная точка,
мелькнувшая «въ развалинахъ и, вы понимаете?
— Понимаю, Раймондъ'Раймондовичъ, весьма даже пб-
нимаю,—отозвался студентъ уже сверху, уже кладя плиту на
ея обычное мѣсто.
И опять гнетущее безмолвіе, гнетущій мракъ глубоко
схороненнаго подземнаго царства. И чудилось Леонарду н
Ханнѣ, что Коробочкинъ ушелъ не за нѣсколько сотъ
шаговъ, а поглотилъ его какой-то совѣмъ другой и далекій
міръ. И, въ самомъ дѣлѣ, развѣ то, что Коробочкинъ дол-
женъ принести имъ, не будетъ такимъ страшнымъ, леденя-
щимъ кровь, сводящимъ съ ума, передъ чѣмъ поблѣднѣетъ
самая яркая фантастика самыхъ отдаленныхъ, самыхъ вол-
шебныхъ міровъ. Ждали съ сжигающимъ все существо нетер-
пѣніемъ. Ханна не выпускала рукъ Леонарда изъ своихъ
и все время ощущалъ онъ горячее нервное пожатіе тонкихъ,
длинныхъ пальцевъ. Думалось, что на вѣки сгинулъ студентъ,
хотя отсутствіе его и получаса не продолжалось. Возвраще-
ніе его походило на бѣгство. Да оно и было бѣговомъ.
Ханна и Леонардъ, зажегши одинъ изъ послѣднихъ огар-
ковъ, услышали надъ головою топотъ ногъ. Коробочкинъ съ
страшной силою отшвырнулъ плиту и громадный, всклокочен-
ный, какимъ-то дикимъ звѣремъ скатился внизъ. Онъ дышалъ,
вѣрнѣе запыхался, какъ могучій кузнечный мѣхъ. Все это вмѣ-
стѣ съ его перекошеннымъ лицомъ и трясущейся бородой не
предвѣщало ничего хорошаго, И, дѣйствительно, скорѣй дур-
ное, чѣмъ хорошее было въ первыхъ словахъ его:
— Къ острову подплываетъ моторная лодка.
— Много людей?
— Человѣкъ пять—шесть.
— Больше чѣмъ надо, чтобы покончить съ двумя не-
вооруженными бѣлогвардейцами, —соображалъ Леонардъ, при-
звавъ на помощь всю свою дисциплину духа.—Васъ замѣтили?
— Не думаю. Нѣтъ.. Хотя...
— Ваши впечатлѣнія отъ катастрофы?
— Газовъ нѣтъ, разсѣяло, ливень былъ! Потопъ!... Лужи,—
настоящія маленькія озера, и въ водѣ и на мокромъ пескѣ
трупы, безъ конца трупы...
— Д лагерь?
— И слѣдъ простылъ! Ни бараковъ, ни палатокъ, ничего!
Ужасъ одинъ! Какая-то мокрая, безформенная каша. Что намъ
дѣлать? Мы погибли!—зарычалъ студентъ.
— До этого еще дапеко,—возразилъ Леонардъ, — если
они васъ не замѣтили, имъ и въ голову не придетъ искать
кого-нибудь здѣсь. Что-же касается цѣли ихъ посѣщенія—она
вполнѣ естественна. Желаніе убѣдиться въ достигнутыхъ ре-
зультатахъ генеральной репетиціи, судя по вашимъ словамъ,
болѣе чѣмъ удачной. Но мы должны быть готовы ко всякимъ
случайностямъ. И вотъ... Слушайте внимательно...—и какъ то
особенно зазвучалъ сразу окрѣпшій, строгій и важный голосъ
Леонарда.—Не знаю какъ вы, Коробочкинъ, но ни я, ни Ханна
живыми не отдадимся... Если за нами придутъ сюда... Вы
243
знаете, какъ я люблю ее? Это мое солнце, это все для меня
на свѣтѣ, но я скорѣе самъ задушу ее и тогда уже погибну
съ болѣе спокойнымъ сознаніемъ, чѣмъ если-бъ...— И дрог-
нулъ и осѣкся его голосъ, и взглядъ Ханны былъ взглядомъ
полнаго одобренія.
Коробочкинъ, тотъ обидѣлся даже:
— Раймондъ Раймондовичъ, вы меня за какую то тру-
сливую дрянь считаете! Умирать, такъ умирать вмѣстѣ! Не
подлецъ же я, слава тебѣ Господи? И вамъ преданъ, такъ
преданъ!—Чуть ли не со слезами повторилъ студентъ.
— Знаю, знаю, Коробочкинъ, знаю и вѣрю! Славный, хо-
рошій вы,,. Да вотъ что... Въ случаѣ провала, слишкомъ боль-
шимъ тріумфомъ было бы для этой сволочи унаслѣдовать послѣ
насъ ларецъ съ сокровищами. Поэтому, сейчасъ-же, не теряя
ни минуты, необходимо его закопать Но усггѣтьбы,—у насъ
есть готовая вырытая яма лишняя, рядомъ съ мѣстомъ, гдѣ
закопали плотъ... Куда подошла моторная яхта?
— Къ пристани. Бывшей пристани» потому что газы и ее
уничтожили.
— Прекрасно! Оттуда васъ никто не увидитъ. Если очи
пойдутъ прямо на гору, то не успѣютъ подняться и до поло-
вины, какъ вы уже спрячете всѣ концы. Если они получатъ въ
видѣ трофеевъ наши черепа, то ужъ навѣрное не получатъ
нашихъ брилліантовъ. Ну, живо! Берите ларецъ и маршъ! Я
бы самъ это продѣлалъ, да не хватитъ силъ...
И вновь провалился Коробочкинъ въ далекое тридесятое
царство, и вновь остались вдвоемъ въ темномъ безмолвіи
гранитнаго убѣжища своего Леонардъ и Ханна. И вновь по-
тянулись долгіе, какъ вѣчность, мгновенія, секунды, минуты.
И вновь неизвѣстно черезъ какой промежутокъ времени
__^Лрспѣшно скатился большимъ косматымъ звѣремъ студентъ.
— Зарылъ! И такъ землю притопталъ кругомъ, — ни
одинъ красный Шерлокъ Холмсъ ничего не пронюхаеть .. А
только они...
— Что они?
— Направляются! Сюда... Я не утерпѣлъ и ползкомъ,
ползкомъ на брюхѣ... Я то ихъ вижу, они меня нѣтъ! И ви-
жу—шестеро поднимаются и у каждаго по карабину.
Молчаніе, такое тягостное, липкое, холодное, что даже
огарокъ и тотъ пе всталъ мигать й какъ-то затихъ безпокой-
нымъ язычкомъ пламени.
— Что-жъ,—вымолвилъ наконецъ глухимъ, сдавленнымъ,
чужимъ голосомъ Леонаодъ.—Черезъ нѣсколько минутъ наша
* сульба рѣшится. Сомнительно, чтобы они добрались до насъ...
хыя ..
— Да!—спохвитился Леонардъ,—какая жалость, что мы
испортили механизмъ и дверь свободно открывается...
— Ну, не совсѣмъ свободно! — возразилъ студентъ. — Я
ее приперъ напослѣдокъ оревномъ, съ нашей стороны, ра-
эумѣется. Если начнутъ долбить, таранить—откроютъ! А такъ—
ничего, кулаки и приклады выдержитъ. А намъ теперь оста-
лось молиться Богу...
И всѣ трое однимъ желаніемъ, одною мыслью, однимъ
движеніемъ опустились на колѣни...
—цг "Ч---
18. СЕНСАЦІЯ.
Или Коробочкинъ второпяхъ кое-какъ приладилъ бревно,
или эти шестеро оказались молодцами хоть куда, или еще
что нибудь, но только и самъ Коробочкинъ и Леонардъ съ
Ханною учуяли надъ собою шаги и скорѣй угадали, чѣмъ
услышали неясный говоръ. Всѣ колебанія, всѣ попытки ухва-
титься за призракъ спасенія исчезли, разсѣялись. Послѣдняя
гримаса судьбы, и какая гримаса!
Непостижимымъ чудомъ,—пусть это чудо,, пусть безум-
ное счастье, не въ названіи дѣло, — избѣжали сни участи
трехъ тысячъ полуразложившихся труповъ, устлавшихъ безы-
мянный островъ. И, нѣтъ ни чуда, ни счастья, ничего нѣтъі
Есть шесть человѣкъ съ карабинами и трое безоружныхъ и
въ числѣ ихъ женщина.
И когда чьими-то усиліями приподнята была закрывав-
шая люкъ плита, когда узники похолодѣли такъ, что имъ са-
мимъ своя собственная кровь почудилась ледяной, вдругъ
оттуда, сверху—не большевицкое, а человѣческое, русское и
русское хорошаго, былой Императорской арміи, тона:
— Дорогой полковникъ, все это весьма романтично, весь-
ма... И будетъ совсѣмъ романтично, если спустившись, мы
найдемъ здѣсь нѣсколько окованныхъ желѣзомъ боченковъ
золота.
— Ну, если таковые и были, то эта красная шпана давно
похозяйничала здѣсь. А впрочемъ... Вашими бы устами...—и;
ослѣпительный снопъ лучей электрическаго фонарика забѣ-
гавшій сверху и пронзившій египетскую тьму подземелья
былъ какъ-бы продолженіемъ неоконченной фразы:
— Боже мой! Здѣсь люди! Господа, кто вы?
Не сразу отвѣтили, потому что не сразу смѣнилось на-
строеніе. Ждали большевиковъ, ждали, какъ судьбу, мечтая
обь одномъ какъ о милости, только бы не достаться живыми
и вдругъ... Но и это .вдругъ* было нѣсколько секундъ подъ
сомнѣніемъ.
Красные волки такъ безпредѣльно коварны, такъ умѣютъ
рядиться въ овечью и всякія иныя шкуры, что всегда можно
заподозрить подлогъ, вѣроломство, гнусность...
Вотъ почему Леонардъ отвѣтилъ не сразу:
— Насъ трое уцѣлѣвшихъ отъ катастрофы, свидѣтелями
которой вы только что были.
— А вы не знаете случайно, Леонардѣ погибъ вмѣстѣ
со всѣми?—спросилъ голосъ, за минуту передъ этимъ обра-
щавшійся къ кому*то со словами .дорогой полковникъ*.
24»
— Леонардъ—я,—вашъ покорный слуга!
— Вы? Такъ вотъ гдѣ я васъ нашелъ!—Теперь уже и Лео-
нардъ узналъ голосъ знакомаго ротмистра Поливанова.
Теперь уже въ подземельѣ вмѣсто трехъ человѣкъ, было
девять. Не успѣвали задавать вопросы, не успѣвали отвѣчать.
Все выяснилось съ первыхъ-же словъ, съ первыхъ-же без-
порядочныхъ восклицаній.
Изъ Гельсингфорса тщательно слѣдили за всѣми пере-
литіями безымяннаго острова. И лишь только дошла вѣсть о
дьявольской работѣ газовыхъ бомбъ, полковникъ Эльвенгренъ
съ тайнаго вѣдома высшаго командованія, но за свой соб-
ственный рискъ и страхъ, сорганизовалъ маленькую, въ са-
момъ дѣлѣ, очень рискованную экспедицію. Чтобы отказаться
черезчуръ великъ былъ соблазнъ. Еще-бы не соблазнъ?
Убѣдиться лично, убѣдиться въ самомъ безчеловѣчномъ, са-
момъ отвратительномъ злодѣяніи большевиковъ и это ихъ
злодѣяніе заклеймить передъ всѣмъ свѣтомъ во множествѣ
фотографическихъ снимковъ и очезидческихъ протоколовъ.
Это въ случаѣ успѣха, а не повезетъ—большевики могутъ либо
потопить лодку, либо взять ее въ плѣнъ со всѣмъ экипажемъ,
что несомнѣнно еще хуже.
Эльвенгренъ взялъ съ собою пять человѣкъ: двухъ офи-
церовъ финскаго генеральнаго штаба, Поливанова, корреспон-
дента французскихъ газетъ и фотографа — американца, пред-
ставителя нью-іоркскихъ иллюстрированныхъ изданій. Пока
Эльвенгренъ, идя со своими спутниками въ буквальномъ
смыслѣ слова по трупамъ, поднимался на гору, углубляясь
оттуда подъ землю, американецъ, изумленный кошмарнымъ
зрѣлищемъ, профессіонально упоенный небывалой сенсаціей,
все щелкалъ, да щелкалъ большимъ висѣвшимъ у него на
груди ^кодакомъ". Но главная сенсація ожидала его впереди.
Опытный фотографъ увидѣлъ ее не въ мертвыхъ, а въ жи-
выхъ. Въ этихъ трехъ людяхъ, избѣжавшихъ общей участи.
И онъ снималъ, снималъ съ увлеченіемъ Ханну, Леонарда и
Норобочкина, снималъ ихъ вмѣстѣ, поставивъ ихъ въ рядъ,
снималъ порознь и въ деталяхъ, что-бъ получить большія
головы и во весь ростъ и дѣлая поясныя фотографіи.
Этотъ сухой, длинный и крѣпкій какъ боксеръ пятиде-
сятилѣтній человѣкъ, съ бритымъ костистымъ лицомъ и сѣ-
дыми волосами, говорилъ:
— Своими американскими подошвами истопталъ вес*
свѣтъ! Я фотографировалъ двадцать шесть большихъ и ма-
лыхъ войнъ въ пяти частяхъ свѣта. На островахъ Фиджи я
снималъ танецъ людоѣдовъ, только что полакомившихся че-
ловѣческимъ мясомъ. Но такіе снимки, что далъ мнѣ этотъ
маленькій сѣверный островъ, могли дать только большевики,
перещеголявшіе самыхъ свирѣпыхъ дикарей—каннибаловъ.
Миніатюрный пухленькій французъ не хотѣлъ ни за чт*
отстать отъ своего американскаго товарища по оружію и.
246
гдѣ только могъ, щелкалъ такимъ-же миніатюрнымъ, какъ и
онъ самъ, „кодакомъ*. Онъ предвкушалъ, какіе длинные, под-
робные интервью съ Леонардомъ, его невѣстою и этимъ гро-
маднымъ всклокоченнымъ чудовищемъ напишетъ онъ для
своихъ газетъ.
А чудовище, успѣвшее откопать ларецъ, несло его на
плечѣ, замыкая шествіе .изъ Эльвенгрена, Колибанова, двухъ
финскихъ офицеровъ, одѣтыхъ въ спортивные костюмы, Лео-
нарда и Ханны.
Не успѣли они сойти со скалы, какъ всѣхъ ихъ охватило
густое, кружащее голову зловоніе. Это былъ сладковатый за-
лахъ разлоложившейся падали и чего-то еще, — видимо не
успѣвшихъ окончательно испариться газовъ.
Въ сіяніи солнечнаго дня былъ особенно ужасенъ видъ
острова смерти. Даже Эльвенгренъ, обладавшій крѣпкими
нервами и тотъ болѣзненно морщился. Ханна шла закрывъ
лицо руками. Леонардъ бережно велъ ее.
Безпорядочными, истлѣвшими трупами лежало мясо, ря-
домъ со скелетами. Эти мужскіе и женскіе почернѣвшіе ске-
леты были скрючены, кого въ какомъ положеніи застала му-
чительная, превосходящая самыя мучительныя пытки, смерть.
Коробочкинъ случайно наступилъ босой ногой,—онъ шелъ бо-
сикомъ и въ лохмотьяхъ.—на чей-то улыбающійся отврати-
тельною улыбкою черепъ. И нога растоптала его до самой
земли съ такой-же легкостью, какъ если-бъ это была груда
пепла. Все—и скелеты, и черепа, и желѣзныя строительныя
балки — все обратили въ пепелъ газы профессора Штейн-
баха.
Надо было спѣшить. Можно съ минуты на минуту ожи-
дать появленія большевиковъ, имѣвшихъ много причинъ и
основаній интересоваться этимъ, отнынѣ историческимъ, ост-
ровомъ. Никакъ не могъ Эльвенгренъ оторвать француза и
американца отъ фотографированія. Оба увлеклись, точно азарт-
ные игроки, уничтожая послѣдніе запасы пленокъ. Эльвен-
гренъ, въ концѣ концовъ, пригрозилъ, что оставитъ ихъ на
произволъ судьбы. И лишь это кое-какъ охладило ихъ кор-
респондентскій пылъ.
И спасители и спасенные уже въ небольшой мотор-
ной яхтѣ съ финскимъ флагомъ. Черезъ минуту легкая, свѣт-
ло коричневая яхта, горя на солнцѣ металлическими частями,
неслась съ бѣшеной быстротою, оставляя позади себя длин-
ный водяной вѣеръ и оглушительно треща моторомъ.
И, какъ громъ среди яснаго неба,—ужъ чего яснѣе: хоть-
бы самое крохотное облачко, — одинъ пушечный выстрѣлъ,
другой. Яхту преслѣдовалъ глубоко сидѣвшій въ водѣ мино-
носецъ — истребитель.
Ханна забилась въ истерикѣ.
•— Не безпокойтесь! Уйдемъ, какъ отъ стоячаго, — угѣ-
2
шалъ ее Эльвенгренъ. — Мы можемъ развить скорость до
восьмидесяти километровъ въ часъ.
Первый снарядъ разорвался далеко позади яхты, второй-
же впереди и такъ близко, чго густой фонтанъ воды теп-
лымъ душемъ окатилъ пассажировъ. Миноносецъ, преслѣдуя
яхту, обстрѣлялъ ее еще нѣсколько разъ, но вскорѣ, убѣдив-
шись, что одинаково невозможно и догнать ее и попасть въ
маленькую, съ безумной скоростью мчавшуюся мишень, по-
вернулъ обратно. Черезъ’ два съ половиной часа яхта, уже
Дезъ всякихъ приключеній, вошла въ Гельсингфорскую бухту.
19. ТРІУМФЪ
Леонардъ, только-только сойдя на берегъ, поспѣшилъ
къ лучшему ювелиру и, не торгуясь, сбылъ ему нѣсколько
жемчужныхъ зеренъ изъ своей неисчерпаемой сокровищницы.
И уже къ вечеру всѣ трое одѣты были съ ногъ до головы.
накупленъ былъ запасъ бѣлья и еще осталось деньгами около
двухъ милліоновъ финскихъ марокъ.
Трудно было экипировать студента. На его здоровеннЯ
фигуру съ превеликимъ трудомъ нашелс* го овый костю ЛЯ
Да и тотъ при малѣйшемъ движеніи трещалъ по всѣмъ швамм
Длинныя, большія руки вылѣзали далеко изъ коротенькиИ
рукавовъ, а брюкъ хватило немного ниже колѣнъ» За шесЯ
лѣтъ своихъ тюремныхъ скитаній Коробочкинъ отвыкъ оД
европейскаго платья, да въ сущности никогда и не привыкайИ
къ нему.
— Раймондъ Раймондовичъ, самочувствіе у меня дурфія
кое!—жаловался студентъ. — Ну, прямо болванъ — болваноіЯ
Все узкоі И воротничекъ жметъ и ботинки жмутъ — того: й
гляди все на тебѣ полопается!
— То-ли дѣло босикомъ и въ лохмотьяхъ? — дразни
•го Леонардъ, чисто выбритый, надушенный, изящно одѣт
и успѣвшій обзавестись моноклемъ. — Нѣтъ, голубчикъ, ;
вольно вамъ дикимъ Робинзономъ щеголятьі Пора и въ <
ропейца обратиться. Тѣмъ болѣе, вы будете, да и тепз
уже есть, однимъ изъ самыхъ моднымъ людей въ Европѣ.г
— Это почему?
— Да потому, что вы одинъ изъ трехъ уцѣлѣвшихъ. |
— Такъ развѣ это моя заслуга?
— Дѣло не въ оцѣнкѣ вашихъ заслугъ, а въ самс|ЯЯ
фактѣ. Впрочемъ, увидите сами...
Коробочкинъ „увидѣлъ* къ вечеру того-же дня. Фото-
графы, сотрудники финскихъ газетъ, иностранные корреспон-
денты—всѣ атаковали его въ гостиницѣ, требуя, чтобы онъ
озировалъ и описывалъ свои впечатлѣнія.
Переводчикомъ между смущеннымъ, готовымъ прова-
литься сквозь землю студентомъ и толпою жадныхъ до сен-
сацій интервьюеровъ былъ Леонардъ. Онъ самъ натравливалъ
248
на Коробочкина этихъ людей. Въ свой антибольшевицкій ла-
герь Леонардъ успѣлъ перетянуть даже и тѣхъ западныхъ
журналистовъ, которые до сихъ поръ относились къ совѣтской
власти скорѣй благосклонно. Зная секретъ и цѣну этой „бла-
госклонности-, Леонардъ щедро заплатилъ самымъ неприми-
римымъ, моментально сдѣлавъ ихъ ручными и полетѣли те-
леграммы во всѣ концы, живописуя испытаніе бомбъ профес-
сора Штейнбаха надъ тысячами русскихъ людей. А вслѣдъ за
телеграммами въ видѣ безпощадно разоблачающихъ докумен-
товъ посланы были фотографіи, снятыя амераканцемъ на ост-
ровѣ.
Сначала американецъ хотѣлъ приберечь ихъ для своихъ
нью-іоркскихъ газетъ, но и тутъ Леонардъ сломилъ его уп-
рямство, заплативъ кругленькій, даже въ долларахъ круглень-
кій кушъ, за право напечатать пятьдесятъ — шестьдесятъ фо-
тографій въ европейскихъ изданіяхъ. Словомъ, агитація во всю
и сразу поставлена была на широкую ногу.
Совѣтская миссія въ Гельсингфорсѣ поджаривалась на
медленномъ огнѣ безсильнаго бѣшенства. То-же самое въ
неизмѣримо крупнѣйшемъ масштабѣ происходило въ Москвѣ
и Петербургѣ. Никто не предвидѣлъ, не ожидалъ такой по-
трясающей огласки. Самое большее — допускалась возмож-
ность смутныхъ и робкихъ слуховъ. И, вотъ, не угодно-ли,
вмѣсто робкихъ и смутныхъ слуховъ—оглушительный, треску-
чій скандалъ на весь міръ! И надо же, чтобы это какъ разъ
наканунѣ полнаго признанія совѣтовъ Англіей, и если не при-
знанія, то, во всякомъ случаѣ, торговаю союза съ Франціей.
Нечего сказать, хорошая, и какъ разъ кстати реклама — эти
изуродованные трупы, и въ одиночку и цѣлыми грудами, эти
свидѣтельскія показанія американца, ’и француза, трехъ фин-
скихъ офицеровъ и трехъ счастливцевъ, чудомъ избѣжавшихъ
общаго поголовнаго истребленія.
Зиновьевъ-Апфельбаумъ рвалъ и металъ, узнавъ, что
Леонардъ и Ханна живы живехоньки и находятся въ Гельсинг-
форсѣ. Но еще больше раалъ и металъ Троцкій, узнавъ, что
они прихватили съ собою найденный въ подземельяхъ замка
набитый сверху до низу драгоцѣнностями ларецъ. Трудно ска-
зать, кто изъ нихъ былъ отвратительнѣй и гнуснѣй въ
этой роли хищниковъ, упустившихъ мимо самаго носа лакомую
добычу—Зиновьевъ или Троцкій.
Первымъ движеніемъ Троцкаго было немедленно раз-
стрѣлять адмирала Альтфатера,— какъ онъ смѣлъ тогда, вя
время посѣщенія острова солгать докладывая, что найти тамъ
что-нибудь цѣнное и думать нечего.
Альтфатеръ валялся въ ногахъ у Бронштейна, подметая
длинной сѣдою бородою своей кремлевскій паркетъ, обѣщая
вѣрной службою искупить свою неосвѣдомленность.
— ВстаньтеІ—приказалъ ему Троцкій, вдоволь насладив-
шись его униженіемъ и своимъ собственнымъ величіемъ,—
24>
встаньтеі Вы перепачкали вашъ адмиральскій сюртукъ, а этимъ
дѣлу не поможешь. Помните же, никогда не слѣдуетъ болтать
зря, когда не знаете навѣрное. Вы привыкли лгать своему Ни-
колаю, но я вамъ не Николай,—и Бронштейнъ погрезилъ
пальцемъ сверху внизъ стоявшему передъ нимъ на колѣняхъ
адмиралу,—весь ужасъ, по крайней мѣрѣ, главный ужасъ не
въ томъ, что совѣтская власть лишилась десяти — пятнадцати
фунтовъ драгоцѣнныхъ камней, а въ томъ, что эти драгоцѣн-
ные камни очутились у такого смертельнаго врага нашего,
какъ французскій агентъ Леонардъ. Я велю Чичерину пос-
лать финляндскому правительству ноту съ требованіемъ воз-
вращенія всѣхъ этихъ сокровищъ. Ноту пошлемъ, но сильно
сомнѣваюсь въ успѣхѣ.
Троцкій не ошибся. Финляндское правительство не от-
вѣтило даже на Чичеринскій запросъ, обойдя молчаніемъ и
ларецъ и жалобу, что нѣкоторыя финскія судна, вопреки доб-
рососѣдскимъ отношеніямъ, позволяютъ себѣ не только бро
• сатъ якорь у самыхъ береговъ совѣтской Россіи, но и выса-
живать на ея территоріи финскихъ офицеровъ и какихъ-таш
подозрительныхъ чужеземцевъ. И то и другое — съ цѣлямИ
явно шпіонскаго характера.
Дней черезъ десять Леонардъ и Ханна въ обществѣ КоИ
робочкина и Колибанова прибыли въ Варшэву. Тамъ уже всЯ
было извѣстно и появленіе Леонарда, при жизни ставшаго
легендарнымъ, встрѣчено было соотвѣтствующимъ образомъИ
Французское посольство вмѣстѣ съ военной миссіей устроило
ему пышный обѣдъ въ Полоніи, на который онъ отвѣтилтИ
еще болѣе пышнымъ обѣдсмъ въ Бристолѣ..
Вообще, настроеніе создалось приподнятое. Многіе гоЯ
•орили, что въ воздухѣ пахнетъ порохомъ, и что послѣ «гекеЕ
ральной репетиціи**, возмутившей не только весь цизклизоН
ванный міръ, но и даже полудикое населеніе Востока, войнЯ
съ Совдепіей неизбѣжна.
20. ВЪ ПЛЪНУ У ЧЕРНИ.
Такого-же ^приблизительно мнѣнія былъ и одинъ молоЯ
дой польскій ротмистръ, сидѣвшій въ служебномъ кабинетѣ-'
Винарскаго въ обществѣ хозяина, Колибанова и Леонарда.
— Милый ротмистръ, я вполнѣ васъ понимаю,—улыбался
Винарскій и узенькими глазами и инквизиторскимъ лицомъ
своимъ.-—Вамъ страшно хочется врубиться вмѣстѣ съ вашимъ
лихимъ эскадрономъ въ самую гущу большевиковъ и гнать
ихъ до Москвы. Красивый порывъ, благородный порывъ! Къ
сожалѣнію, такіе какъ вы, желающіе силой оружія уничто-
жить власть преступной грабительской шайки, въ меньшинствѣ!
Европа открещивается отъ крестоваго похода на эту безбож-
ную и преступную погань. Видите эту груду газеГъ? Здѣсь
французскія, англійскія, итальянскія, бельгійскія и даже испан-
скія, помѣстившія фотографіи чудовищнаго злодѣйства, учи-
250
неннаго совѣтскими ггэами и обширный негодующій текстъ
къ этимъ фотографіямъ. Но цѣна этому негодованію — спро-
сите Леонарда сколько переводилъ онъ телеграфными чеками
и тѣмъ, кто писалъ и тѣмъ, кто помѣщалъ на своихъ столб-
цахъ эти потоки благороднаго негодованія. Ни въ одной — не
прочтете вы и не увидите, чтобы хотя-бы одно какое-нибудь
изъ правительствъ культурнаго запада оффиціально заклейми-
ло послѣднее преступленіе большевиковъ. Ни одно! Всѣ на-
ложили на свои уста печать молчанія и всѣ думаютъ объ од-
номъ, какъ-бы поспѣшить завязать съ совѣтами торговыя
сношенія, пока тамъ окончательно не укрѣпились нѣмцы...
Какъ-бы не притти къ шапочному разбору.
— Неужели никто не высказалъ порицанія? — изумился
ротмистръ, помрачнѣвшій отъ мысли, что врядъ-ли суждено
ему будетъ, по образному выраженію Винарскаго, врубиться
со своимъ эскадрономъ въ гущу большевиковъ и гнать ихъ
до Москвы.
— НиктоІ Ни одна изъ. великихъ державъ, ни одна изъ
маленькихъ экзотическихъ республикъ!
— НиктоІ —подхватилъ Леонардъ, таксй-же элегантный,
какимъ былъ мѣсяцъ назадъ въ этомъ-же самомъ кабинетѣ,
но съ значительно похудѣвшимъ, болѣе одухотвореннымъ ли-
цомъ и съ головой, успѣвшей замѣтно посеребриться послѣ
всѣхъ ужасовъ Гороховой, Кронштадта, и безымяннаго ост-
рова. — Я вамъ скажу больше,—продолжалъ онъ, — какъ ни
печальніх сознаться, а необходимо! Пожалуй, во всей Европѣ
совѣтское правительство самое сильное, самое твердое, мо-
гущее привести въ исполненіе любое изъ своихъ рѣшеній.
Въ Совдепіи рабочіе пикнуть не смѣютъ! Забастовки караются’
массовыми разстрѣлами, какъ за государственную измѣну.
Тамъ рабочій долженъ знать свое прямое дѣло и не смѣетъ,—
да и не мечтаетъ объ этомъ—вмѣшиваться въ политику. Это
въ такъ называемой рабоче крестьянской республикѣ. А те-
перь возьмите буржуазныя правительства Запада. Всѣ они въ
плѣну у своихъ рабочихъ и даже не у рабочихъ въ лучшемъ
значеніи слова, а у темной, подкупной и подкупаемой черни.
Ллойдъ-Джорджъ — этотъ демагогъ и шарлатанъ, нѣсколько
лѣтъ флиртовавшій съ Совдепіей, давно уже отдалъ этой са-
мой черни въ плѣнъ могущественную Великобританію. Допу-
стимъ недопустимое. Допустимъ, что Англія вдругъ захо-
тѣла-бы выступить противъ совѣтовъ акгивно, съ оружіемъ,
съ помощью своей арміи и своего флота? Готовъ голову
дать на отсѣченіе, еще до открытія военныхъ дѣйствій всѣ
желѣзныя дороги остановились-бы, и чернь изъ сочувствія
московскимъ товарищамъ своимъ не выпустила-бы изъ ан-
глійскихъ портовъ ни одного военнаго корабля, ни одного
транспорта съ войсками и аммуниціей. Вотъ до чего они сами
себя довели! Сами надѣли петлю на свою собственную шею,
потому что весь государственный аппаратъ зависитъ не отъ
251
яучшихъ гражданъ страны, а отъ худшихъ, самыхъ что ни на
есть подонковъ! Развѣ это не петля? Увы, Англія не въ оди-
ночествѣ. Такъ, или приблизительно такъ вездѣ, за исключе-
ніемъ, пожалуй, Италіи, гдѣ великій Муссолини надѣлъ на
чернь желѣзный намордникъ и этимъ спасъ родину свою въ
«амый критическій моментъ отъ неизбѣжной гибели,..
—• Вотъ бы намъ такого Муссолини, что-бъ обуздалъ-бы
и нашу распустившуюся чернь, — съ болью замѣтилъ Ви-
нарскій.
— Диктаторъ нужёнъ, смѣлый, сильный! За такимъ пош-
ла-бы вся армія—молвилъ, вспыхивая ротмистръ, сжимая ме-
таллическій эфесъ кавалерійской сабли своей.
— Сомнѣваюсь, — покачалъ головой Лйонардъ,—сильные
и смѣлые люди, гдѣ они? Въ наши дни это рѣдкая недося-
гаемая роскошь! Но я перехожу къ моменту, господа. Вотъ
вамъ послѣднія событія. Я сдѣлалъ все, чтобы раздуть ихъ.
.И раздулъ! Нѣтъ уголка на земномъ шарѣ, гдѣ-бы не опи-
санъ былъ во всѣхъ подробностяхъ эпизодъ удѵшенія трехъ
тысячъ русскихъ ядовитыми газами. Мало эго: о. Подобно
всѣмъ наглецамъ, которымъ нечего терять, соіѣтсчіе само-
держцы раскрыли свои карты, сбросили свои маски. Они за-
являютъ въ своихъ газетахъ: „Да, мы п оизвел-і генеральную
репетицію. Мы принесли ей въ жертву около трехъ тысячъ
бѣлогвардейцевъ. Но если-бы путь міровой революціи велъ
не черезъ три тысячи, а черезъ три милліона буржуазныхъ
труповъ, мы не остановились-бы передъ этимъ. Освобожде-
ніе трудящихся массъ мы готовы купить цѣною поголов-
наго уничтоженія всей буржуазіи, населяющей нашу планету.
Да мы съ удовольствіемъ отмѣчаемь, что генеральная ре-
петиція превысила всѣ наши ожиданія и теперь мы готовы
къ бою со всѣмъ капиталистическимъ міромъ и ни на минуту
йё сомнѣваемся въ успѣхѣ. Мы готовимся къ тріумфальному
шествію на Западъ. На нашей дорогѣ лежитъ бѣлая помѣ-
щичья Польша и мы ее сметемъ! Сначала сметемъ, а потомъ
сдѣлаемъ ее красной*... Такъ говорятъ на столбцахъ своихъ
газетъ не какіе нибудь коммунистическіе писаки, а Троцкій,
Зиновьевъ, Чичеринъ и всѣ остальные мерзавцы, дѣлающіе
внѣшнюю и внутренюю политику Совдепіи. Въ своемъ откро-
венномъ цинизмѣ они дошли до того, что уже смакуютъ ограб-
леніе парижскихъ, брюссельскихъ и лондонскихъ банковъ и
ювелирныхъ магазиновъ. Они мечтаютъ свалить въ самомъ
сердцѣ Парижа Вандомскую коллонну и поставить, вмѣсто
нея, монументъ Карлу Марксу. Европа все это слышитъ, чита-
етъ, знаетъ и молчитъ какъ жалкій, потерявшій способность
двигаться паралитикъ, готовый встрѣтить нападеніе смертель-
наго врага съ тупой, блуждающей идіотской улыбкой. Вы ска-
жете, а Франція? Да, Франція проявила максимумъ энергіи.
Но въ чемъ этотъ максимумъ? Въ аэропланахъ, и днемъ и
ночью кружащихся надъ Варшавой? Въ военномъ снаряженіи,
252
которое идетъ къ намъ черезъ Данцигъ? Немного, но спаси-
бо и за этоі Благодарить мы должны Пуанкарэ и Фоша. Н*
мнѣ извѣстно, что за спиною Пуанкарэ и Фоша ведется ин-
трига. Скобелевъ, глава торговой миссіи въ Парижѣ, бросаетъ
громадныя деньги, чтобы черезъ вліятельныхъ проходимцевъ ‘
купить не только нейтралитетъ Франціи, но и ея благосклон-
ность къ Совдепіи, благосклонность, граничащую съ при-
знаніемъ.,.
— /А такъ какъ хорошо извѣстно,- продолжалъ Леонардъ,--
что въ республиканскихъ странахъ политику дѣлаетъ не стоя*
щее у власти меньшинство, а находящееся за кулисами про-
ходимческое большинство,—да, да, это, къ сожалѣнію, такъ-
то, право-же я самъ полу-французъ, нисколько не удивлюсь,
узнавъ въ одинъ прекрасный день, что Франція полъ давле-
ніемъ темныхъ силъ, стремящихся къ владычеству надъ мі-
ромъ, оставила Польшу на произволъ судьбы и бросилась въ
объятія Совдепіи, не Россіи, а именно Совдепіи.
— Ну, не думаю,—протянулъ Винарскій.
— Я самъ не думаю, вѣрнѣе, не хочу думать! Да и, во-
обще, не будемъ гадать о томъ, что можетъ случиться. Эт*
самое безпокойное занятіе и, если-бъ не пришлось къ слову.;.
Вотъ лучше вернемся къ дѣйствительности. Нельзя сказать,
чтобы она переливала всѣми цвѣтами радуги. Со дня на день
могутъ прилетѣть красные пираты и. умудренные опытомъ
генеральной репетиціи, дать первый парадный спектакль въ
Варшавѣ.
— Зубы обломаютъ, и еще какъ! — возразилъ ротмистръ,—
маши и французскіе летчики встрѣтятъ ихъ гдѣ-нибудь надъ
пустой равниной и сбросятъ сверху внизъ вмѣстѣ съ ихъ ап-
паратами, вмѣстѣ съ ихъ бомбами
— Дай Богъ, это и мое горячее желаніе! — подхватилъ
Леонардъ,—но все же подвергать себя риску, я не имѣю ни
малѣйшей охоты. Довольно съ меняі Сытъ по горло и Петер-
бургомъ и Кронштадтомъ и безымяннымъ островомъ. Доволь-
но! Я еще хочу жить и для борьбы съ большевиками и для
женшины, которую люблю больше всего на свѣтѣ и для са-
маго ссбя,—и съ этими словами спѣшно простившись съ Ви-
нарскимъ и ротмистромъ, Леонардъ покинулъ кабинетъ шефа
политической полиціи.
Вмѣстѣ съ Ханной и Коробочкинымъ онъ рѣшилъ уѣ-
хать въ Сербію. Тамъ, располагая колоссальными деньгами,^
онъ создастъ добровольческій корпусъ, даже цѣлую армію,
для освобожденія Россіи, пока большевики еще не оконча-
тельно ее погубили.
Вечеромъ онъ былъ у Ханны, въ ея мастерской на улицѣ
Шопена. Тѣ же этюды, тѣ-же драпировки на стѣнахъ, моль-
берты, тотъ-же эскизъ—символъ революціи — торжествующая
обезьяна въ треугольной шляпѣ. Все то же самое. Все, только
253
«амвѵХанна другая, такая своя, близкая, любящая, покорная,
тихая...
Леонардъ нѣжно поднесъ къ губамъ ея бѣлую точеную
руку со скарабеемъ на пальцѣ.
— Этотъ мистическій жукъ принесъ намъ счастье. Всѣ
эти ужасы, всѣ эти кошмары сгинули, какъ недобрый, же-
стокій сонъ. И вотъ мы съ тобой вмѣстѣ, навсегда,—шептала
Ханна, прижимаясь къ нему горячимъ тѣломъ своимъ и го-
рячимъ вспыхнувшимъ лицомъ. Дрогнули на щекахъ наивныя
дѣтскія ямочки. И такъ знакомо чернѣла подведенная тушью
родинка. Обнявъ Ханну, отвѣчая на ея поцѣлуи, онъ тихо го-
ворилъ надъ ея теплымъ маленькимъ порозовѣвшимъ ухомъ:
— Завтра мы уѣдемъ отсюда. Я повезу тебя на Адріа-
тическое побережье въ Рагузу. Темъ отдохнемъ отъ всѣхъ
волненій и бурь, тамъ далматинецъ—ксендзъ обвѣнчаетъ насъ.
Тамъ съ этаго эскиза ты напишешь свою „Революцію*. Я хочу,
чтобы это была большая, талантливая картина. И она будетъ
таковою! Въ парижскихъ салонахъ къ веснѣ мы ее выставимъ
и ты сразу создашь себѣ громкое имя... Хорошо? Поѣдемъ?
— Милый, с> тобою хоть на край свѣта!
— А пока въ Рагузу!—улыбаясь отвѣтилъ онъ, увлекая
ее стыдливую, трепещущую въ глубину мастерской, гдѣ подъ
ковровымъ балдахиномъ—шатромъ ждала ихъ, давно терпѣ-
ливо ждала широкая восточная оттаманка...
21. ТРИДЦАТЬ ДВЪ БОМБЫ.
— Итакъ, у насъ всего на всего тридцать двѣ аййбы.
Всего! А я думалъ больше... Хотя и этого скромнаго, коли-д
—» чества вполнѣ довольно, чтобы отъ Польши, какъ отъ* госу-
дарства, камня на камнѣ не осталось! А ну-ка, оберъ лейте*™
мантъ Веберъ, возьмите карандашъ и бумагу! — приказалъ, — '
какъ полковникъ онъ приказывалъ младшему по чину,—Кно-
бельсдорфъ, пуская сигарный дымъ въ носъ вертѣвшемуся
около него Чезе. Или баронъ, подобно всѣмъ жестокимъ лю-
дямъ, потерялъ всякую мѣру въ своихъ издѣвательствахъ
надъ обезьяной, или сегодня она была особенно не въ духѣ,
но только Чезе принималъ шутки Кнобельсдорфа нетерпѣли-
во и злобно, какъ-то особенно щелкая плоскими, желтыми
клыками, сжимая косматые кулаки, а маленькіе бѣгающіе глаз-
•У ни наливались кровью.
— Готово?
— Есть, господинъ полковникъ!—отвѣчалъ Веберъ, отодви-
гая мѣшавшій ему большей тяжелый семи-зарядный авіатор-
скій „Смитъ и Вессонъ*.
— Пишите въ одну вертикальную колонну, какъ если-бы
жисали ресторанный счетъ. Да это и будетъ счетъ, который
мы, нѣмцы, предъявимъ черезъ своихъ совѣтскихъ лакеевъ
254
зазнавшейся, играющей въ великодержавность Польшѣ. На*
чинайте!
Варшава 7.
Лодзь 4.
Бѣлостокъ 3.
Г родно 4.
Львовъ 3.
• Краковъ 5.
Пинскъ 3.
Ровно 3.
Подведите черту, подсчитейтеі Тридцать двѣ?
— Такъ точно тридцать двѣ, господинъ полковникъ!
— О» да вы не только чемпіонъ тяжелой атлетики, мом
дорогой лейтенантъ, а еще и недурной математикъ.
— Господинъ полковникъ шутитъ...
— Нисколько! Есть много солидныхъ образованныхъ лю-
дей, не твердыхъ въ арифметикѣ и не могущихъ сразу отвѣ-
тить, сколько будетъ четырежды восемь. Да, кто-бы подумалъ,
что содержимое этихъ портативныхъ чемодановъ способно
уничтожить страну, по территоріи и населенію почти равную
Франціи? Но и до Франціи мы доберемся! Польша — этапъ,
первое предостереженіе. Вы можете представить себѣ эффектъ,
когда восемь аэроплановъ взлетятъ на воздухъ шумно, стре-
м тельно, какъ вспугнутое лягавой собакой стадо куропатокъ
и въ одинъ день сметутъ съ лица земли восемь главнѣйшихъ цент-
ровъ. О, теперь уже Ханнѣ и Леонарду не уйти отъ моей
мести!... Чудеса не повторяются. Газы профессора Штейнбэха
пощадившіе эту милую парочку въ день испытанія бомбъ,
настигнутъ ее въ Варшавѣ. ” • ,
Разговоръ этотъ происходилъ въ Ляховцахъ, большомъ
мѣстечкѣ на Волыни. Раньше тихія, сонныя Ляховцы никому
не были извѣстны, кромѣ охотниковъ, пріѣзжавшихъ пострѣ-
лять утокъ, въ несмѣтномъ количествѣ водившихся въ гус-
тыхъ, высокихъ камышахъ Ляховецкаго пруда, но потомъ,
начиная съ семнадцатаго года, Ляховцы были чуть-ли не
сплошнымъ театромъ военныхъ дѣйствій. То большевики вы-
гоняли изъ мѣстечка украинцевъ, то украинцы выгоняли боль-
шевиковъ. и тѣхъ и другихъ выгоняли поляки. Рижскій
миръ отдалъ Ляховцы большевикамъ вмѣстѣ съ отошед-
шей къ нимъ частью Волыни.
Сейчасъ-же за мѣстечкомъ тянулся обширный зеленый,
розный лугъ, являвшій собой всѣ надлежащія удобства для
великолѣпнаго аэродрома, Здѣсь и рѣшено было устроить
базу для намѣченныхъ воздушныхъ набѣговъ. Десять гигант-
скихъ палатокъ — ангаровъ вытянулось въ одну линію. Цѣ-
лый батальонъ красноармейцевъ несъ охранную службу. Вы-
брошенные далеко впередъ конные дозоры никого не допу-
скали къ ангарамъ. Штабъ авіаціоннаго отряда помѣщался въ
зданіи бывшаго винокуреннаго завода на берегу пруда. Сна-
255
чала, давнымъ давно, этотъ большой каменный, двухъ-этаж-
ный домъ съ облупившимися колоннами былъ помѣщичьей
усадьбой. Лѣтъ пять — десять назадъ послѣдній владѣлецъ
усадьбы панъ Доморацкій разорился и уступилъ за гроши
родовое гнѣздо свое еврею Вишняку, превратившему помѣ-
щичій палацо въ винокуренный заводъ. Когда началась рево-
люція, бѣжавшіе съ фронта дезертиры два дня и двѣ ночи
грабили заводъ. Одни перепивались, другіе тонули въ сорока-
ведерныхъ бочкахъ со спиртомъ.
Съ тѣхъ поръ винокуреніе уже больше не возобновля-
лось и даухъ-этажный домъ, кое-какъ наспѣхъ приведенный
въ порядокъ, былъ отведенъ подъ штабъ авіаціоннаго отряда
особаго назначенія. Комиссары и летчики изъ вѣрноподданныхъ
коммунистовъ размѣстились гдѣ попало, а самую большую,
самую удобную комнату заняли втроемъ Кнобельсдорфъ, Ве-
беръ со своими чемоданами смерти и Чезе.
Для почетныхъ и сановитыхъ гостей, ожидавшихся со
дня на день, какъ Зиновьевъ, главковерхъ Каменевъ, а мо-
жетъ-быть и самъ Троцкій, былъ реквизированъ бѣлый, чи-
стенькій подъ черепичною крышею, изъ пяти комнатъ до-
микъ Ляховецкаго ксендза, лучшій въ мѣстечкѣ. Ксендзу пред-
ложено было въ теченіе двухъ часовъ оставить свое убѣжи-
ще, въ которомъ онъ хозяйничалъ болѣе четверти вѣка.
Задолго до пріѣзда всесильныхъ совѣтскихъ сатраповъ,
въ Ляховцахъ уже работала чрезвычайка, хватая и разстрѣли-
вая въ сосѣднемъ лѣсу тѣхъ гражданъ, которые, по ея мнѣ-
нію, могли быть опасными божкамъ краснаго Олимпа, бож-
камъ, отличавшимся подлой трусостью, — особенная трусость
палачей, убійцъ, гіенъ и шакаловъ.
Въ два—три дня грязное, забытое людьми и Богомъ мѣ-
стечко юго-западнаго края стало неузнаваемымъ. Населеніе,
еогнаодое на трудовую повинность, не только вымело всѣ
улицы, базарную площадь, самые отдаленные закоулки, но
еще и выбѣлило заново дома и хаты, предусмотрительно
расцвѣченные красными флагами.
Заработала походная электрическая станція, снабжавшая
свѣтомъ и домикъ ксендза и бывшій винокуренный заводъ,
соединенные телефонной связью не только между собой, но
и съ аэродромомъ.
Вотъ откуда и въ какихъ условьяхъ предполагала совѣт-
ская власть начать военныя дѣисівія рука объ руку съ Гер-
маніей противъ всей Западной Европы.
Если-бъ началось развертываніе многочисленныхъ армій,
усиленныхъ мощной арт^л іео ей, е^ ли-бъ впередъ брошенъ
бы'іо км^лерійскій корпусъ Буденнаго, вытаптывающій поля,
сжигающій города и села,—это была бы война, самая обык-
новенная война, и это не было-бы такъ зловѣще жутко.
Н зловѣщее и жуткое было именно въ чрезмѣрной
скромности приготовленій для завоеванія міромъ. Десятокъ
аэроплайовъ и тридцать двѣ бомбы въ двухъ чемоданахъ. Вотъ
и всеі Это не былъ походъ вождей, солдатъ, бойцовъ, ге-
роевъ, это не были даже безпорядочные орды Совдепіи, под-
гоняемыя пулеметами, желаніемъ пограбить и голодомъ. Это
былъ походъ сатаны, грозившій культурному Западу превра-
щеніемъ его въ мертвую, зачумленную пустыню.
Надвигалась одна изъ самыхъ величайшихъ трагедій въ
исторіи человѣчества вообще, и большевизма въ частности.
И, какъ всегда въ такихъ случаяхъ, дѣйствующія лица, участ-
ники, забывая о трагическомъ, помнили обыденное, мелкое,
житейское.
Вотъ почему наканунѣ открытія военныхъ дѣйствій, су*
лившихъ рядъ такихъ катастрофъ, передъ которыми безсиль*
на и немощна даже слѣпая стихія, баронъ Кнобельсдорфъ.
только что распредѣлившій бомбы на каждый^ изъ восьми
городовъ Польши, забавлялся съ Чезе, пуская чему дымъ въ
глаза, въ носъ и въ ротъ, тормоша и въ своемъ жестокомъ
упоеніи вырывая чуть ли не цѣлыя пучки густой обезьяньей
шерсти.
Оберъ-лейтенантъ предупреждалъ:
— Господинъ полковникъ, я вамъ совѣтую не дразнить
сегодня моего Чезе. Онъ мягкій, ласковый, позволяетъ про-
дѣлывать надъ собой какія угодно штуки, но иногда на него
находитъ... У французовъ въ иностранномъ легіонѣ такое са-
мочувствіе называютъ „кафаръ“. Вотъ и у Чезе „кафаръ*. Я
его изучилъ хорошо и съ утра по первому взгляду могу оп-
редѣлить,— „кафаръ** у него, или нѣтъ. Бывали случаи, к--
на меня, можете представить себѣ, на ме
еще .какъ!...
Кнобельсдорфъ высокомѣрно отвѣтилъ съ б/м
въ глазу моноклемъ:
— Э, полно, дорогой мой оберъ-лейтеііантз
не повѣрю, чтобы обезьяна, если это не дикая лЬс
осмѣлилась аттакозать человѣка, да еще въ такихъ, какъ сей-
часъ комнатныхъ условіяхъ, Чезе, ЧезеІ Ты слышишь, какіе
ужасы разсказываетъ про тебя господинъ оберъ-лейтенантъ?
Онъ хочетъ меня тобой запугать. Но я на изъ пугливыхъ,
слышишь, не изъ пугливыхъ!—протянулъ Кнобельсдорфъ и.
стиснувъ зубы, съ блѣднымъ, жестокимъ лицомъ, крѣпко схва-
тилъ обезьяну за большое мягкое ухо и потянулъ къ себѣ.
Чезе вырвался необыкновенно сильнымъ стремительнымъ
броскомъ небольшого тѣла своего и разъяренный, съ още-
тинившейся на головѣ и на лбу шерстью подпрыгивалъ на
одномъ мѣстѣ смѣшно и нелѣпо, словно раскапризничавшійся
ребенокъ.
— Берегитесь, господинъ баронъ, теперь и я, атлетъ, не *,
удержу этого чертенка! Берегитесь!...
И7
Кнобельсдорфъ съ презрительной улыбкой стоялъ, не
двигаясь. Оберъ-лейтенантъ, весь на чеку, слѣдилъ за малѣй-
шимъ движеніемъ Чезе. Обезьянѣ хорошо знакомъ былъ тя-
желый металлическій предметъ, лежавшій на краю стола. Въ
южной Африкѣ Чезе былъ свидѣтелемъ, и не разъ, такой
картины: Веберъ что-то очень скоро и очень гнѣвно гово-
ритъ на невѣдомомъ человѣческомъ языкѣ чернокожему ди-
карю, расписавшему себѣ тѣло жирными красками. Потомъ
Веберъ выхватываетъ изъ-за пояса такой самый металлическій
• предметъ, нажимаетъ пальцемъ язычекъ, показывается корот-
кій огонь, раздается шумъ, какъ если-бъ это щелкнулъ бичъ
плантатора, и черный человѣкъ падаетъ, чтобы уже никогда не
встать больше.
И подъ низкимъ, скошеннымъ лбомъ Чезе мгновенно
промелькнуло, что если онъ схватитъ со стола этотъ красивый
сверкающій предметъ и направитъ въ человѣка, пропахнувшаго
сигарами, а также имѣющаго кромѣ двухъ глазъ, еще тр<
прозрачный и круглый, то покажется огонь, щелкнетъ пл
торскій бичъ и некому больше будетъ мучить бѣднаго
"Какъ мучали его въ Варшавѣ, потомъ въ Петербургѣ, а
перь мучаютъ здѣсь, въ Ляховцахъ. ,
И съ неуловимой, чисто обезьяньей быстротой,—Вебь.
не' успѣлъ помѣшать,—-схватилъ Чезе револьверъ и, думая
что цѣлитъ въ ненавистнаго Кнобельсдорфа, а на самомъ дѣ-
лѣ, держа «Смитъ и Вессонъ" въ другомъ направленіи, от-
крылъ огонь, успѣвъ дать одинъ за другимъ два выстрѣла.
Оберъ-лейтенантъ навалился сзади на своего питомца и
схватилъ обезьянью руку вмѣстѣ съ револьверомъ. Кнобельс-
дорфъ посцьшилъ на помощь оберъ - лейтенанту. Но они и
здачемъ не могли справиться съ обезьяной. Уступая имъ весь-
ма значительно въ силѣ, она въ десятки разъ превосходила
ихъ ловкостью, цѣпкостью и выносливостью физической боли.
Два человѣка и звѣрь, сплетясь въ одинъ клубокъ, ка-
тались по ковру. У оберъ-лейтенанта шла глубокая царапина
черезъ весь лобъ, а у Кнобельсдорфа насквозь прокушена
была щека. Разсвирѣпѣвшій баронъ выхватилъ свой браунингъ
и нанесъ такой страшный ударъ, что у Чезе хрустнулъ че-
репъ и на время, а можетъ быть и навсегда, обезьяна утра-
і- тила способность такъ разрушительно владѣть своими когтя-
ми и зубами. .Рядъ конвульсивныхъ движеній, послѣдняя су-
дорога и обезьяна сразу вдругъ стала такой жалкой, безпо-
мощной, маленькой. Веберъ, тяжело дыша, перепачканный,
поднявшись во весь громадный ростъ свой, вытирая ладонью
окровавленный лобъ, произнесъ съ глухимъ укоромъ:
< — Что вы надѣлали, господинъ полковникъ?
“ А что надѣлала эта мерзавка? Шрамъ останется на
всю жизнь!—огрызнулся баронъ, держа платокъ ѵ прокушен-
ной щеки.
228
И оба почувствовали вдругъ необыкновенную тяжесть въ
ногахъ, въ рукахъ, во всемъ существѣ и такое же что-то тя-
желое затрудняло дыханіе, туманило голову, туманило взглядъ,
туманило мысль. Но это ничуть не было похоже на слабость,
упадокъ силъ послѣ борьбы съ обезьяной. Они съ ужасомъ
поняли то, чего не могли понять и замѣтить во время схват-
ки съ Чезе, длившейся около минуты. Веберъ и Кнобельс-
дорфъ смотрѣли другъ на друга, какъ сквозь туманъ, и съ
каждымъ мгновеніемъ ѣдкій туманъ этотъ-—все гуще и гуще.
Узенькой шипящей струйкой выливался онъ изъ американ-
скаго чемодана, въ которомъ Чезе, теперь бездыханный тру-
пикъ, стрѣляя, сдѣлалъ пулевое отверстіе. Большая крупно-
калиберная пуля, пронизавъ тонкую металлическую броню че-
модана, разбила стеклянную бомбу, а можетъ-быть и не одну
и не двѣ, а нѣсколько. Сквозь разъѣдающій все и вся, какъ
мучительная отрава, туманъ, доносятся голоса, доносится то-
потъ бѣгущихъ. Это штабные спѣшатъ на выстрѣлы, узнать
|кчемъ дѣло?...
Первымъ движеніемъ обезумѣвшихъ оберъ-лейтенанта и
В&льсдорфа было вырваться поскорѣй изъ комнаты и
Ѣ-Жісь, нестись впередъ безъ оглядки. Но газы дѣлали свое
и не только убѣжать отъ нихъ, но и выползти, выка-
Искаться по звѣриному не было никакой возможности. СлоЬ-
Ж охваченные, оплетенные миріадами щупальцевъ жидкаго
гспрута, корчились на коврѣ оба нѣмца. Могучій организмъ
Вебера не хочетъ сдаваться газамъ профессора Штейнбаха.
Задыхающійся, почти уже безъ всякаго сознанія, безъ воли,
безъ души, силою, животной силой однихъ богатырскихъ му-
скуловъ своихъ, доползъ Веберъ до порога, съ послѣднимъ
сверхъ-естественнымъ напряженіемъ поднялъ руку, пытаясь
открыть дверь. Но на это его уже не хватило. Онъ захрипѣлъ,
онъ рвалъ на себѣ жилетъ, рубаху, и газы, проникшіе въ гор-
ло глубже и дальше покрывали мгновенными язвами всѣ
внутренности... Голоса и топотъ все ближе и ближе.
Штабные—ихъ было пять,—распахнули дверь и тотчасъ-
же хлынувшіе густой и широкой волною газы ошеломили
ихъ и, когда они кинулись въ паникЬ прочь, настигли ихъ и
сбили съ ногъ.
Черезъ нѣсколько минутъ- все мѣстечко было окутано
темной тучей. Она ширилась все дальше и дальше прямо съ
какой-то горячечной быстротою. Конные патрули искали спа-
сенія въ бѣшеномъ карьерѣ. Но и лошади и всадники, на-
стигаемые газами всѣхъ тридцати двухъ бомбъ, падали, по-
гибая въ корчахъ и въ невыразимыхъ страданіяхъ.
А еще черезъ нѣсколько минутъ и отъ аэродрома ни-
чего не осталось. Брезентные ангары превратились въ пепелъ.
Та же учасіь постигла крылья аэроплановъ; воспламенился
бензинъ и десять аэроплановъ сгорѣли, какъ десять гигант-
скихъ ослѣпительныхъ факеловъ.
‘Л
•А' ѵ 229
л
На сотни верстъ въ окружности погибло все живое—
люди, скотъ, лошади. Рушились дома и хаты. Сады и лѣса
обнажились отъ густой листвы и голые стояли, какъ въ глу-
бокую осень. Вѣковые дубы и сосны, какъ подгнившіе, падали
на землю и разсыпались, точно изъѣденные прожорливыми
фантастическими червями. Участи Ляховцевъ подверглись де-
сятки селъ и деревень. Погибли еще уѣздный городъ Заславль,
большія богатыя мѣстечки—Шепетовка, Михля, /Антонины,
Крапивное, Каськовъ, Грицевъ и Бѣлгородка. Человѣческія
жертвы вмѣстѣ съ жителями и красными гарнизонами исчис-
лялись сотнями тысячъ. Въ этотъ-же самый день высокіе
гости на нѣсколькихъ автомобиляхъ направлялись къ Ляхов-
цамъ, чтобы поспѣть къ одному изъ величайшихъ историче-
скихъ моментовъ. Й они чуть-чуть не поспѣли къ .моменту",
хотя и совѣмъ другому, чѣмъ тотъ, какого они ожидали. За
десятки верстъ увидѣли они передъ собой черную тучу, ох-
ватившую полгоризонта и, сообразивъ въ чемъ дѣло, уга-
давъ преждевременную катастрофу, повернули назадъ и, ко-
лотя шофферовъ въ спину браунингами, рукоятками шашекъ,
требовали развитія максимальной скорости.
22. ВМЪСТО ЭПИЛОГА.
Въ Рагузѣ, въ этой жемчужинѣ Адріатики все было такъ
чисто, изящно, именно изящно и живописно, безъ конца жи-
вописно. Куда не глянь—чарующій видъ; будь это море, будь
это башни старинной крѣпости, помнившей времена венеціан-
скаго владычества, будь это маленькая площадь, миніатюр-
ностью своей похожая на площадь оперныхъ и балетныхъ
декорацій.
Средь этой солнечной и морской благодати переживали
медовый мѣсяцъ свой Ханна и Леонардъ. Любовь не только
не вытѣснила у Ханны желанія создать картину, а, наоборотъ,
ярче и сильнѣе окрыляла творческіе порывы.
Въ Рагузѣ найти студію нельзя было даже при сказоч-
ныхъ средствахъ Леонарда. Ханна писала свою „Революцію"
въ свѣтломъ іномерѣ гостиницы съ тремя, выходившими на
сѣверъ окнами.
Холстъ въ два съ половиной метра длины и въ высоту
около двухъ метровъ былъ не только покрытъ смѣлой, та-
лантливой композиціей, рисованной углемъ, но уже кое гдѣ
Ханна подмалевала и центральную фигуру обезьяны и пред-
меты, сообщающіе тронному залу хаотическій безпорядокъ.
И уже по этому началу всякій, понимающій въ живопи-
си, сказалъ-бы, что картина обѣщаетъ быть произведеніемъ
исключительнаго таланта какъ по богатой техникѣ, такъ и по
не менѣе богатому замыслу.
Ханна въ бѣломъ рабочемъ хитонѣ, эффектно подчер-
кивавшемъ южную красоту ея, бросивъ послѣдній прищурен-
230
ный взглядъ на картину, складывала пучекъ длинныхъ кистей
въ овальное отверстіе горящей жирными, свѣжими красками
палитры.
Вошелъ Леонардъ сіяющій, радостный, съ кипой газетъ
въ одной рукѣ и съ письмомъ въ другой. <
— Раймондъ, что съ тобой? Что случилось?
— Что случилось? Ханна, я всегда вѣриль въ законъ
возмездія, но сейчасъ по прочтеніи этихъ газетъ, по прочте-
ніи этого письма... Вижу, ты горишь вся и я не буду тебя му-
чить. Нѣсколько дней назадъ Совдепія, избравъ своимъ плац-
дармомъ уголокъ Волыни, готовилась,—ты догадываешься, —
къ воздушному нападенію на Варшаву и еще на цѣлый рядъ
городовъ. Что и какъ случилось,—этого никто не знаетъ, это -
погребено... Словомъ, бомбы, предназначенныя для уничтоженія
Польши, уничтожили цѣлый совѣтскій уѣздъ... И тамъ-же въ
этой катастрофѣ погибъ Кнобельсдорфъ.
— Что ты говоришь? Навѣрное? О, какое счастье!—и съ
глубокимъ вздохомъ Ханна схватилась за сердце, — для пол-
наго безмятежнаго счастья, нашего счастья, необходимо было,
чтобы этотъ человѣкъ пересталъ существовать. Да, ты правъ,
есть законъ возмездія! Есть! Въ данномъ-же случаѣ вдвойнѣ!
Судьба, Господь Богъ, или какая-го высшая сила, не знаю, но
только и я отомщена и, во вторыхъ, онъ погибъ отъ тѣхъ
самыхъ бомбъ, которыя предназначилъ другимъ. Одинъ ужасъ!
Только подумать, что могло-бы статься съ бѣдной, несча-
стной Польшей, если-бъ счастье не покинуло этихъ извер-
говъ! А письмо?
— Отъ Винарскаго. А пишетъ онъ... Вб-первыхъ, сооб-
щаетъ все, что я сказалъ сейчасъ, а затѣмъ шлетъ тебѣ свой
горячій привѣтъ. Да, маленькая новость! Этотъ славный, хоро-
шій Колибановъ женился на Ахматовой, золотистой блондинкѣ.
Надо будетъ послать имъ привѣтственную телеграмму. А за-
тѣмъ, затѣмъ Инночка Вогакъ производитъ впечатлѣніе на всю
Варшаву. Этотъ милый, бѣдовый сорванецъ катается по горо-
ду верхомъ въ бѣлоснѣжной черкескѣ и съ такой-же бѣло-
снѣжной папахой на головѣ. Конечно, за лошадью бѣгаетъ
неизмѣнный и вѣрноподданный Рексъ.
— Это въ самомъ дѣлѣ должно быть красиво,—улыбну-
лась Ханна,—вообще, въ этой дѣвочкѣ что-то есть свое, ин-
тересное, самобытное. Что еще пишетъ Винарскій?
— Вотъ его заключительныя слова: „Ждите на-дняхъ Ко-
робочкина... Итакъ, слѣпой, непостижимый случай спасъ Поль-
шу. Это спасеніе граничитъ съ чудомъ. Ну, а если бъ этого
чуда не было? Если-бъ, вмѣсто большевицкаго уѣзда, всѣ
главнѣйшіе города погибли, обратились въ вымершую, пусты-
ню? Если бъ?.. Неужели Европа даже послѣ этого не ударитъ
палецъ о палецъ, что-бы свергнуть власть разбойниковъ и
злодѣевъ? Неужели?—И этимъ вопросомъ онъ заканчиваетъ свой
маленькій посткриптумъ.
— Я ты какъ полагаешь? Твое мнѣніе?—задумчиво спро-
сила Ханна.
— Мое мнѣніе—Европы нѣтъ! По крайнѣй мѣрѣ, той
культурной, просвѣщенной Европы, на которой мы воспиты-
вались. Есть сборище торгашей безъ чести, безъ чувства дол-
га и совѣсти, готовыхъ съ подлымъ и гнуснымъ лицемѣрі-
емъ закрыть глаза на всѣ преступленія большевиковъ, толь-
ко бы поживиться за ихъ счетъ, вкрнѣе, за ' счетъ Россіи и
' присвоить себѣ хотя-бы частицу краденнаго, смоченнаго сле-
зами и кровью. Это кошмаръ, отъ котораго хочется дико по-
звѣриному выть, но, увы, это именно такъ!
— Да, ты правъ,—тихо согласилась Ханна.—Европа такъ
постыдно и низко пала,—дальше некуда! И въ этомъ паденіи
она еще гаже и омерзительнѣй въ своей внѣшней благопри-
стойности, чѣмъ сами большевики, эти откровенные палачи
и бандиты...
КОНЕЦЪ.