/
Author: Толстой Л.Н.
Tags: отдельные религии философия христианство православие философия религии избранные произведения
ISBN: 5-7020-0363-2
Year: 1992
Text
евангелие
ТОЛСТОГО
ИЗБРАННЫЕ РЕЛИГИОЗНО-ФИЛОСОФСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ Л.Н.ТОЛСТОГО
Новости
Москва, 1992
ББК 86.3
Е 13
Е 13 Евангелие Толстого. — Избранные религиозно-философские произведения Л.Н.Толстого. — М.: Изд-во «Новости», 1992. — 448 с.
ISBN 5—7020—0363—2
В сборник религиозно-философских произведений Л.Н.Толстого вошли работы, многие из которых долгие годы не переиздавались. Писатель смотрит на христианство как на «учение, дающее смысл жизни».
Книга рассчитана на массового читателя.
0301020000 Е Без объявл.
067(02)-92
ББК 86.3
’’УЧЕНИЕ ХРИСТА, ИЗЛОЖЕННОЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ”, ’’УЧЕНИЕ 12-ти АПОСТОЛОВ”, ”В ЧЕМ МОЯ ВЕРА”, ’’ЗАКОН НАСИЛИЯ И ЗАКОН ЛЮБВИ” печатаются по текстам Полного собрания сочинений Л.Н.Толстого в 90 томах
’’КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ” печатается по тексту того же издания с учетом редакционной правки в издании ’’Евангелие Толстого” под редакцией В.Г. и А.К.Чертковых, издание кн-ств ’’Свобода” и ’’Единение”, М., 1918 г. При этом ’’Введение” и ’’Заключение” опущены, а ’’Предисловие” дается в извлечениях.
© Издательство ’’Новости”, составление, 1992
© А.Жарков, худ. оформитель, 1992
Когда мы реабилитируем Льва Толстого?
Эпоха гласности и плюрализма вернула нам часть русского духовного наследия, оказавшегося за рубежом или похороненного на родине в спецхранах. Произведения В.Соловьева, В.Вернадского, Н.Бердяева, П.Флоренского, С.Булгакова, Д.Мережковского, И.Бунина и даже очерки ”буревестника революции” М.Горького наконец приходят к русскому читателю, для которого и создавались.
Но нет среди возвращаемых авторов того, кто высоко стоял в этой ”могучей кучке” нашей культуры, на кого она вольно или невольно ориентировалась, ”оглядывалась” (Чехов говорил Бунину: ”Вот умрет Толстой, все пойдет к черту!”), — нет Льва Толстого! Как будто и не было в России такого мыслителя — автора первоклассных философских сочинений о самых важных сторонах духовного развития человека (проблемы человеческой индивидуальности, идея Бога как идея нравственная и метафизическая, бессмертие души, природа человеческого разума, человеческая свобода и ее границы, учение о благе, о добре и зле, о смысле жизни, вопросы культуры и цивилизации и др.). Назову хотя бы главные из них: ”В чем моя вера?”, ”О жизни”, ”Соединение, перевод и исследование четырех Евангелий”, ”Царство Божие внутри вас”, ”Христианское учение”, ”Путь жизни”, ”Закон насилия и закон любви”, ”Что такое религия и в чем сущность ее?”, ”Религия и нравственность”. И все они до сих пор не изданы для массового читателя.
Для трех поколений советских людей и не существовало великого мудреца, духовидца и пророка
з
Толстого, а был лишь ”великий писатель земли русской”, который по совместительству числился еще и ”помещиком, юродствующим во Христе, непротивленцем злу насилием”. Да и по сей день иные официальные наши философы продолжают вменять ему в вину пресловутые ”грехи толстовщины”.
Какие же это идеи Толстого нанесли вред русскому обществу? Уж не христианская ли его проповедь непротивления злу насилием, которую злонамеренно путают с ”непротивлением злу” вообще? А между прочим, сам Толстой специально проясняет этот вопрос в одной из своих главных религиозных работ — в ”Царстве Божием внутри вас”:
”Вопр. — Следует ли слово непротивление принимать в самом его обширном смысле, т.е. что оно указывает на то, чтобы не делать никакого сопротивления злу?
Отв. — Нет, оно должно быть понимаемо в точном смысле наставления Спасителя, т.е. не платить злом за зло. Злу должно противиться всякими праведными средствами, но никак не злом”.
Или, может быть, повредило обществу толстовское отрицание церкви, которое иные церковники безосновательно толковали как вообще безбожие Толстого”антихриста”? Но и тут они лукавили. Сам Толстой в ответ на его отлучение от церкви писал Синоду, что распространение в русском обществе его ”еретических” взглядов сильно преувеличено. ”...Мне хорошо известно, — утверждает он, — что людей, разделяющих мои взгляды, едва ли есть сотня, и распространение моих писаний о религии, благодаря цензуре, так ничтожно, что большинство людей, прочитавших постановление Синода, не имеет ни малейшего понятия о том, что мною писано о религии, как это видно из получаемых мною писем”.
Да, в ”обрядоверие”, в которое выродилась Русская православная церковь, он точно не верил. В какого же Бога верил Толстой?
”Верю я в следующее, — писал он Синоду, — верю в Бога, которого понимаю как дух, как любовь, как начало всего. Верю в то, что он во мне и я в Нем. Верю в то, что воля Бога яснее, понятнее всего выражена в учении человека Христа, которого понимать Богом и которому молиться считаю величайшим ко4
щунством. Верю в то, что истинное благо человека — в исполнении воли Бога, воля же Его в том, чтобы люди любили друг друга и вследствие этого поступали бы с другими так, как они хотят, чтобы поступали с ними, как и сказано в Евангелии, что в этом весь закон и пророки. Верю в то, что смысл жизни каждого отдельного человека поэтому только в увеличении в себе любви; что это увеличение любви ведет отдельного человека в жизни этой ко все большему и большему благу, дает после смерти тем большее благо, чем больше будет в человеке любви, и вместе с тем и более всего другого содействует установлению в мире Царства Божия, то есть такого строя жизни, при котором царствующие теперь раздор, обман и насилие будут заменены свободным согласием, правдой и братской любовью людей между собою. Верю, что для преуспеяния в любви есть только одно средство: молитва — не молитва общественная в храмах, прямо запрещенная Христом (Матфей VI, 5—13), а молитва, образец которой дан нам Христом, уединенная, состоящая в восстановлении и укреплении в своем сознании смысла своей жизни и своей зависимости только от воли Бога”.
Такая вера не имеет ничего общего ни с ”антихристизмом”, приписанным Толстому церковью, В.Соловьевым, Н.Бердяевым и К°, ни с ”утонченной поповщиной”, приписанной ему Лениным и К°. И эта вера — не ”выдумка” Толстого, не разрушительная ”ересь”, как считает церковь, она основана на самом коренном учении Христа. В Евангелии от Иоанна сказано, как Иисус при встрече с самаритянкой говорит ей: ”Поверь Мне, что наступает время, когда не на горе сей, и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу. Вы не знаете, чему кланяетесь: а мы знаем, чему кланяемся... Но настанет время, и настало уже, когда истинные поклонники будут поклоняться Отцу в духе и истине, ибо таких поклонников Отец ищет Себе: Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине”.
В этом — ключ к подлинному христианству. Здесь Евангелие фиксирует момент перехода Иисуса от веры иудеев в личного Бога, то есть еврейского племенного бога Яхве, к безличному и безнациональному Богу как Духу и Истине. От авторитарной храмовой религии Ветхого завета, требующей касты жрецов, выступаю5
щих корыстными посредниками между Богом и человеком, к христианской религии, являющейся делом каждого человека, требующей от него постоянной духовной работы, величайшего напряжения его совести, разума, нравственной воли. То есть той самой работы по нравственному совершенствованию, которую Толстой воспринял как главный завет Христа: ”Должно вам родиться свыше”.
”Христос, — цитирует Толстой Герберта Ньютона, — не основывал никакой церкви, не устанавливал никакого государства, не дал никаких законов, никакого правительства, ни внешнего авторитета, но он старался написать закон Бога в сердцах людей с тем, чтобы сделать их самоуправляющимися”.
Переход от личного Бога к безличному — это длительный всемирно-исторический процесс взросления духа человеческого, идущий уже несколько веков, и не только в христианстве. Один из последователей Толстого, В.Плюснин, спросил его, есть ли существенная разница между буддизмом и христианством. ”Настоящим христианством?” — уточнил тот. ”Да”. — ”Никакой, — ответил Толстой. — Как там, так и тут проповедь Бога любви, отрицание личного Бога”.
Но главный для нас и всего человечества нравственно-философский урок Толстого — это его предупреждение против человеческого своеволия. То есть об опасности для человека выйти из-под материнского контроля и руководства Природы, ее Разума, ее Провиденциального начала, то есть ее замысла насчет нас. Мы все — сыны одного Бога — Отца жизни, и мы должны исполнять Его волю. А Его воля есть любовь, братская любовь всех людей. Таков смысл проповеди Толстого, как бы воспринятой им из уст Христа. Но он видел, что это откровение не проникает в ожесточившиеся сердца людей. ”Живешь в идеальном мире добра, а кругом правительство, революционеры, грубые поступки народа... сознательное непризнание духовных начал (нравственных начал, духовной природы)”, — сокрушался он в беседе с близкими.
Вот это игнорирование духовных начал и привело Россию к катастрофе.
Мы думаем, что кризис нашей жизни разразился теперь, а многие даже считают, что это произошло случайно, в связи с перестройкой. Нет, кризис разра6
зился еще при Толстом. И вот как он характеризовал его:
— Да, удивительный закон возмездия, казнящий наверное тех, кто извращает закон Бога.
Вся Россия стонет от ужаса вырвавшихся наружу, ничем не сдерживаемых зверских инстинктов, побуждающих людей совершать самые ужасные, бессмысленные убийства...
Положение России ужасно. Но ужаснее всего не материальное положение, не застой промышленности, не земельное неустройство, не пролетариат, не финансовое расстройство, не грабежи, не бунты, не вообще революция. Ужасно то душевное, умственное расстройство, которое лежит в основе всех этих бедствий. Ужасно то, что большинство русских людей живет без какого бы то ни было нравственного или религиозного, обязательного для всех и общего всем закона: одни, признавая религией отжившие, не имеющие уже никакого разумного смысла, ни, главное, обязательного для поведения значения, старинные верования, руководятся в жизни только своими соображениями и вкусами; другие же, признавая ненужность каких-либо верований (религии), точно так же руководятся только своими самыми разнообразными соображениями и желаниями. Так что большинство людей, действующих теперь в России, под предлогом самых разноречивых соображений о том, в чем заключается благо общества, в сущности руководятся только своими эгоистическими, почти животными побуждениями.
Трудно поверить, что это написано не теперь, а 80 лет назад! Значит, почти целый век наша государственность, наша философия, наша религия живут в условиях ”душевного, умственного расстройства”. И вот результат этого духовного и нравственного вакуума: все устали от бессмысленности происходящего. ”Во что верить?” кричит старшее поколение. ”Кому верить?” — кричит молодое.
”Верьте себе!” — отвечает Толстой.
”...Верьте только себе, — завещал он молодежи пред вратами смерти, — и не бойтесь несогласия со взглядами и мыслями людей, окружающих вас, если только несогласные с ними ответы ваши на представляющиеся вам вопросы основаны не на ваших личных желаниях, а на желании исполнить назначение своей 7
жизни, исполнить волю той силы, которая послала вас в жизнь. Верьте себе, особенно когда ответы, представляющиеся вам, подтвержаются теми вечными началами мудрости людской, выраженной во всех религиозных учениях и в наиболее близком вам учении Христа в его высшем духовном значении...
Верьте себе и живите так, напрягая все свои силы на одно: на проявление в себе Бога, и вы сделаете все, что вы можете сделать и для своего блага, и для блага всего мира.
Ищите Царствия Божия и правды его, а остальное приложится вам. Да, верьте себе в то великой важности время, когда в первый раз загорится в вашей душе св.ет сознания своего божественного происхождения. Не тушите этот свет, а всеми силами берегите его и давайте ему разгореться. В этом одном, в разгорании этого света — единственный великий и радостный смысл жизни всякого человека”.
Борис СУШКОВ кандидат искусствоведения
КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Это краткое изложение Евангелия есть извлечение из большого сочинения, которое лежит в рукописи и не может быть напечатано в России.
Сочинение состоит из 4-х частей.
1) Изложение того хода моей личной жизни и моих мыслей, которые привели меня к убеждению о том, что в христианском учении находится истина.
2) Исследование христианского учения по толкованиям церкви вообще, апостолов, соборов и так называемых отцов церкви и доказательства ложности этих толкований.
3) Исследование христианского учения не по этим толкованиям, а только по тому, что дошло до нас из учения Христа, приписываемого ему и записанного в Евангелиях, перевод четырех Евангелий и соединение их в одно.
4) Изложение настоящего смысла христианского учения, причин, по которым оно было извращено, и последствий, которые должна иметь его проповедь.
Это краткое изложение Евангелия есть сокращение третьей части. Соединение четырех Евангелий сделано мною по смыслу учения. При этом соединении мне не пришлось почти отступать от того порядка, в котором изложены Евангелия /.../
В большом изложении каждое отступление от обычного перевода, каждое вставленное разъяснение, каждый пропуск объяснены и доказаны сличением разных вариантов Евангелий, контекстами, филологическими и другими соображениями. В этом кратком изложении все эти доказательства и опровержения лож9
ного понимания церкви, так и подробные примечания с ссылками опускаются на том основании, что, как бы ни были точны и правильны рассуждения о каждом отдельном месте, рассуждения эти не могут убедить в истинности понимания смысла учения. Доказательства истинности понимания находятся не в рассуждениях об отдельных местах, а в единстве, ясности, простоте, полноте учения и в соответствии его с внутренним чувством каждого человека, ищущего истины.
Относительно вообще всех отступлений в моем изложении от принятого церквами текста читатель должен не забывать того, что столь привычное нам представление о том, что Евангелия, все четыре, со всеми своими стихами и буквами суть священные книги, есть, с одной стороны, самое грубое заблуждение, с другой — самый грубый и вредный обман. Читатель должен помнить, что Иисус никогда сам не писал никакой книги, как Платон, Филон или Марк Аврелий, даже никогда, как Сократ, не передавал свое учение грамотным и образованным людям, а говорил тем безграмотным людям, которых он встречал в жизни, и что только гораздо после его смерти хватились люди, что то, что он говорил, было очень важно и что не худо бы записать кое-что из того, что он говорил и делал. и почти через 100 лет начали записывать то, что слышали о нем. Читатель должен помнить, что таких записок было очень, очень много, что многие пропали, многие были очень плохи и что христиане пользовались всеми ими и понемногу отбирали то, что им казалось лучше и толковее, что, выбирая эти наилучшие Евангелия, церкви, по пословице: ”не выберешь дубинки без кривинки”, должны были захватить в том, что они вырезали из всей огромной литературы о Христе, и много кривинки; что много есть мест в канонических Евангелиях столь же плохих, как и в отвергнутых апокрифических, и что в апокрифических есть кое-что хорошее. Читатель должен помнить, что священно может быть учение Христа, но никак не может быть священно известное количество стихов и букв, и не могут сделаться священными именно такие-то книги от первой до последней строчки только потому, что люди скажут, что они священны. Только наш русский читатель из образованье людей, благодаря русской цензуре, может игнорировать 100-летний труд историчесю
кой критики и наивно говорить о том, что Евангелия Матфея, Марка и Луки, так, как они есть, написаны евангелистами каждое отдельно и вполне. Читатель должен помнить, что говорить это в 1880 году, игнорируя все, что выработано по этому предмету наукой, — все равно, что в прошлом столетии было говорить о солнце, вертящемся вокруг земли. Читатель должен помнить, что Евангелия синоптические, как они дошли до нас, есть плод медленного нарастания посредством списывания и приписывания, и соображений тысяч разных умов и рук человеческих, а никак не произведения вдохновения святого духа евангелистам. Что приписывание Евангелий апостолам есть басня, не только не выдерживающая критики, но не имеющая даже никакого основания, кроме желания благочестивых людей, чтобы это так было. Евангелия отбирались, прибавлялись и толковались веками, все дошедшие до нас Евангелия IV века писаны слитным письмом, без знаков, и потому и после IV и V веков подлежали самым разнообразным чтениям, и что таких разночтений евангельских книг насчитывают до пятидесяти тысяч. Все это должен помнить читатель, чтобы не сбиться на тот привычный нам взгляд, что Евангелия, как они понимаются теперь, так точно и пришли к нам от святого духа. Читатель должен помнить, что не только не предосудительно откидывать из Евангелий ненужные места, освещать одни другими, но, напротив того, предосудительно и безбожно не делать этого, а считать известное число стихов и букв священными.
Только люди, не ищущие истины и не любящие учение Христа, могли установить такой взгляд на Евангелия.
С другой стороны, я прошу читателя моего изложения Евангелия помнить то, что, если я не смотрю на Евангелия как на священные книги, сошедшие к нам с неба от святого духа, — я не смотрю также на Евангелия, как только на памятники истории религиозной литературы. Я понимаю и богословский и исторический взгляд на Евангелия, но я смотрю на них иначе, и потому прошу читателя, при чтении моего изложения, не сбиться ни на церковный взгляд, ни на привычный в последнее время образованным людям исторический взгляд на Евангелия, который я не имел и который на11
хожу одинаково неполным. Я смотрю на христианство не как на исключительное божественное откровение, не как на историческое явление, я смотрю на христианство, как на учение, дающее смысл жизни. Я был приведен к христианству не богословскими, не историческими исследованиями, а тем, что пятидесяти лет от роду, спросив себя и всех мудрецов моей среды о том, что такое я и в чем смысл моей жизни, и получив ответ: ты случайное сцепление частиц, смысла в жизни нет, и сама жизнь есть зло, — я был приведен тем, что, получив такой ответ, я пришел в отчаяние и хотел убить себя; но вспомнив то, что прежде, в детстве, когда я верил, для меня был смысл жизни, и то, что люди верующие вокруг меня — большинство людей, не развращенных богатством, — веруют и живут настоящею жизнью, я усомнился в правдивости ответа, данного мне мудростью людей моей среды, и попытался понять тот ответ, который дает христианство людям, живущим настоящей жизнью. И я стал изучать христианство, и изучать в христианском учении то, что руководит жизнью людей. Я стал изучать то христианство, приложение которого я видел в жизни, и стал сличать это приложение с его источником. Источник христианского учения были Евангелия, и в Евангелиях я находил объяснение того смысла, который руководил жизнью всех людей, живущих настоящею жизнью. Но, изучая христианство, я рядом с этим источником чистой воды жизни нашел незаконно соединенную с ним грязь и тину, которая одна заслоняла для меня его чистоту; рядом с высоким христианским учением я нашел связанное с ним чуждое ему безобразное учение еврейское и церковное. Я находился в положении человека, который бы получил мешок вонючей грязи и только после долгой борьбы и труда нашел бы, что в этом мешке, заваленном грязью, действительно лежат бесценные жемчужины, понял бы, что он не виноват в своем отвращении к вонючей грязи, и не только не виноваты, но достойны любви и уважения те люди, которые собрали и хранили этот жемчуг вместе с грязью, но все-таки не знает, что ему делать с теми драгоценностями, которые он нашел перемешанными с грязью. Я находился в мучительном состоянии до тех пор, пока не убедился, что жемчужины не срослись с грязью и могут быть очищены.
12
Я не знал света, думал, что нет истины в жизни, но убедившись в том, что люди живы только этим светом, я стал искать источник его и нашел его в Евангелиях, несмотря на лжетолкования церквей. И, дойдя до этого источника света, я был ослеплен им и получил полные ответы на вопросы о смысле моей жизни и жизни других людей, ответы, вполне сходящиеся со всеми мне известными ответами других народов и, на мой взгляд, превосходящие все.
Я искал ответа на вопрос жизни, а не на богословский и исторический, и потому для меня совершенно было все равно: Бог или не Бог Иисус Христос, и то, от кого исшел святой дух и т.п., и одинаково не важно и не нужно было знать, когда и кем написано какое Евангелие и какая притча, и может или не может она быть приписана Христу. Мне важен был тот свет, который освещает 1800 лет человечество и освещал и освещает меня; а как назвать источник этого света, и какие материалы его, и кем он зажжен, мне было все равно.
И я стал вглядываться в этот свет и откидывать все, что было противно ему, и чем дальше я шел по этому пути, тем несомненнее становилась для меня разница между истиной и ложью. В начале моей работы у меня еще были сомнения, были попытки искусственных объяснений, но чем дольше я шел, тем тверже и яснее становилось дело и несомненнее истина. /.../
Задача, которую им (историкам. — Ред.) предстоит решить, состоит в следующем: 1800 лет тому назад явился какой-то нищий и что-то поговорил. Его высекли и повесили, и все про него забыли, как были забыты миллионы таких же случаев, и лет 200 мир ничего не слыхал про него. Но оказывается, что кто-то запомнил то, что он говорил, рассказал другому, третьему. Дальше, больше, и вот миллиарды людей умных и глупых, ученых и безграмотных не могут отделаться от мысли, что этот, только этот человек был Бог. Как объяснить это удивительное явление? Церковники говорят, что это произошло оттого, что Иисус точно был Бог. И тогда все понятно. Но если он не был Бог, то как объяснить, что именно этот простой человек признан всеми Богом?
И ученые /.../ старательно разыскивают все подробности об условиях жизни этого человека, не заме13
чая того, что, сколько бы ни отыскали подробностей (в действительности же ровно ничего, кроме того, что у Иосифа Флавия и в Евангелиях, не отыскали), если бы они даже восстановили всю жизнь Иисуса до мельчайших подробностей и узнали, когда что ел и где ночевал Иисус, вопрос о том, почему он, именно он имел такое влияние на людей, остался бы все-таки без ответа. Ответ не в том, в какой среде родился Иисус, кто его воспитывал и т.п., и еще менее в том, что делалось в Риме и что народ был склонен к суеверию и т.п., а только в том, что проповедывал этот человек такое особенное, что заставило людей выделить его из всех других и признать его Богом тогда и теперь. Казалось бы, что если хочешь это понять, то первое, что надо сделать, это постараться понять учение этого человека, и понять, само собою разумеется, именно его учение, а не те грубые толкования его учений, которые распространились и распространяются после него. А этого-то и не делают. Эти ученые историки христианства так обрадовались тому, что они поняли, что Иисус не был Бог, и так им хочется доказать, что учение его не божеское и потому необязательно, что, забывая то, что чем больше они докажут то, что он был простой человек и что учение его не божеское, тем дальше они будут от разумения занимающего их вопроса, они все силы напрягают на то, чтобы доказать, что он был простой человек, что потому учение его не божеское. Чтобы видеть ясно это удивительное заблуждение, стоит вспомнить Ренана и учеников его. /.../
Дело не в том, чтобы доказать, что Иисус не был Бог и что потому учение его не божеское, и не в том, чтобы доказать, что он не был католик, а в том, чтобы понять, в чем состояло то учение, которое было так высоко и дорого людям, что проповедника этого учения люди признали и признают Богом. Вот это-то я пытался сделать; и для себя по крайней мере сделал. И вот это я и предлагаю моим братьям.
Если читатель принадлежит к огромному большинству образованных, воспитанных в церковной вере людей, но отрекшихся от нее вследствие ее несообразностей с здравым смыслом и совестью (остались ли у такого человека любовь и уважение к духу христианского учения, или он, по пословице: ”осердясь на блох, и шубу в печь”, считает все христианство вредным суе14
вернем), я прошу такого читателя помнить, что то, что отталкивает его, и то, что представляется ему суеверием, не есть учение Христа, что Христос не может быть повинен в том безобразном предании, которое приплели к его учению и выдавали за христианство; надо изучать только одно учение Христа, как оно дошло до нас, т.е. те слова и действия, которые приписываются Христу и которые имеют учительное значение. Читая мое изложение, такой читатель убедился, что христианство не только не есть смешение высокого с низким, не только не есть суеверие, но есть самое строгое, чистое и полное метафизическое и этическое учение, выше которого не поднимался до сих пор разум человеческий и в кругу которого, не сознавая того, движется вся высшая человеческая деятельность: политическая, научная, поэтическая и философская. Если читатель принадлежит к тому ничтожному меньшинству образованных людей, которые держатся церковной веры, исповедуя ее не для внешних целей, а для внутреннего спокойствия, я прошу такого читателя, прежде чем читать, решить в душе вопрос о том, что ему дороже: душевное спокойствие или истина? Если спокойствие, то прошу его не читать; если же истина, то прошу его помнить, что учение Христа, изложенное здесь, несмотря на одинаковость названия, есть совершенно другое учение, чем то, которое он исповедует, и что потому отношение его, исповедующего церковную веру, к этому изложению учения Христа есть то же, как отношение магометанина к проповеди христианства, что вопрос для него не в том, согласно ли, или несогласно предлагаемое учение с его верою, а только в том, какое учение согласнее с его разумом и сердцем — его ли церковное учение, составленное из согласования всех писаний, или одно учение Христа. Вопрос для него только в том, хочет ли он принять новое учение, или оставаться в своей вере.
1 Если же читатель принадлежит к людям, внешне йсповедующим церковную веру и дорожащим ею не потому, что они верят в истину ее, а по внешним соображениям, потому что они считают исповедание и проповедание ее выгодным для себя, то пусть такие люди помнят, что сколько бы у них ни было единомышленников, как бы сильны они ни были, на какие бы престолы ни садились, какими бы ни называли себя 15
высокими именами, они не обвинители, а обвиняемые, — не мною, а Христом. Такие читатели пусть помнят, что им доказывать нечего, что они уже давно сказали, что имели сказать, что если бы они даже и доказали то, что хотят доказать, то доказали бы только то, что доказывают каждый для себя все сотни отрицающих друг друга исповеданий церковных вер; что им не доказывать нужно, но оправдываться. Оправдываться в кощунстве, по которому они учение Иисуса Бога приравняли к учениям Эздры, соборов и Феофилактов и позволяли себе слова Бога перетолковывать и изменять на основании слов людей. Оправдываться в клевете на Бога, по которой они все те изуверства, которые были в их сердцах, свалили на Бога Иисуса и выдали их за его учение. Оправдываться в мошенничестве, по которому они, скрыв учение Бога, пришедшего дать благо миру, подставили на его место свою святодуховскую веру и этою подставкою лишили и лишают миллиарды людей того блага, которое принес людям Христос, и, вместо мира и любви, принесенных им, внесли в мир секты, осуждения и всевозможные злодейства, прикрывая их именем Христа.
Для этих читателей только два выхода: смиренное покаяние и отречение от своей лжи или гонение тех, которые обличают их за то, что они делали и делают.
Если они не отрекутся от лжи, им остается одно: гнать меня, на что я, оканчивая свое писание, готовлюсь с радостью и со страхом за свою слабость.
Глава I
СЫН БОГА
ЧЕЛОВЕК — СЫН БОГА, БЕССИЛЕН ВО ПЛОТИ И СВОБОДЕН ДУХОМ
СОДЕРЖАНИЕ I ГЛАВЫ
Иисус был сын неизвестного отца. Не зная отца своего, он в детстве своем называл отцом своим Бога. В то время был в Иудее пророк Иоанн. Иоанн проповедывал пришествие Бога на землю. Он говорил, что если люди переменят свою жизнь, будут считать всех людей равными между собою, не будут вредить, а будут помогать друг другу, то Бог сойдет на землю и на земле установится его царство. Услыхав эту проповедь, Иисус удалился от людей в пустыню, чтобы понять смысл жизни человека и его отношение к бесконечному началу всего, называемому Богом. Не зная своего плотского отца, Иисус отцом своим признавал Бога.
Пробыв в пустыне несколько дней без пищи, Иисус стал томиться голодом и подумал: я сын Бога всемогущего и потому должен быть всемогущ так же, как и он; но вот я хочу есть, и хлеб не является по моей воле, стало быть я не всемогущ. На это он сказал себе: я не могу из камней сделать хлеба, но могу воздержаться от хлеба. И потому, если я не всемогущ во плотщ я всемогущ по духу — могу победить плоть; и потому я сын Бога не по плоти, но по духу.
Но если я сын духа, — еще сказал он себе, — то я могу отрешиться от плоти и уничтожить ее. И на это он отвечал: я рожден духом во плоти. Такова была воля моего отца, и потому я не могу противиться воле его.
Но если ты не можешь удовлетворить твоим желаниям плоти и не можешь отречься от плоти, — еще сказал он себе, — то ты должен работать для плоти и наслаждаться всеми теми радостями, которые она 17
дает тебе. И на это он отвечал: я не могу удовлетворить желаний плоти и не могу отрешиться от плоти; но жизнь моя всемогуща в духе отца моего, и потому во плоти я должен служить и работать одному духу — отцу.
И убедившись в том, что жизнь человека только в духе отца, Иисус вышел из пустыни и начал проповедывать людям свое учение. Он говорил, что в нем дух, что отныне небо отверсто, и силы небесные соединились с человеком, наступила для людей жизнь бесконечная и свободная, что люди все, как бы они ни были несчастны по плоти, могут быть блаженны.
Рождение Иисуса Христа вот как было: мать его Мария была обручена Иосифу. Но прежде чем они стали жить, как муж с женою, оказалась Мария беременна. Иосиф же был человек добрый и не хотел ее осрамить; он принял ее в жены и не имел с нею дела, пока она не родила сына своего первого, и назвали его Иисус (Матфей 4 18, 19, 24, 25).
И мальчик рос и мужал; и был разумен не по годам (Лука II, 40).
Было Иисусу уже 12 лет, и пошли раз Мария с Иосифом к празднику в Иерусалим и взяли с собой мальчика. Отошел праздник, и пошли они домой и забыли про мальчика. Потом вспомнили и подумали, что он ушел с ребятами, и спрашивали про него дорогой. Мальчика нигде не было, и вернулись они за ним в Иерусалим. И уже на третий день нашли они мальчика в церкви — сидит с учителями, спрашивает их и слушает. И все удивляются разуму его.
Мать увидела его и говорит: что ты с нами сделал? Вот мы с отцом твоим горюем, ищем тебя. А он сказал им: где же вы искали меня? Разве не знаете, что сына надо искать в доме отца?
И они не поняли слов его, не поняли, кого он называет отцом своим (Лука II, 41—50).
И после этого Иисус жил у матери и слушался ее во всем. И подвизался и в возрасте и разуме. И все думали, что Иисус — сын Иосифа. И так жил он до 30 лет (Лука II, 51, 52; III, 23).
В то время объявился в Иудее пророк Иоанн.
18
Иоанн жил в степи Иудейской на Иордане. Одежда Иоанна была из верблюжьего волоса, подпоясана ремнем, а питался он корой древесной и зельем {Матфей III, 1; Марк I, 4; Матфей III, 4).
Он призывал народ к перемене жизни, чтобы избавиться от заблуждения, и в знак перемены жизни купал народ в Иордане {Марк I, 4).
Он говорил: голос взывает к нам; проложите в глуши путь Богу, уровняйте путь ему. Сделайте так, чтобы все было ровно, чтобы не было ни впадин, ни возвышений, ни высокого, ни низкого. Тогда Бог будет в вас, и все найдут спасение свое {Лука III, 4—6).
И спрашивал его народ: что нам делать? Он отвечал: у кого две одежи, тот отдай тому, у кого нет. И у кого есть пища, отдай тому, у кого нет. Приходили к нему откупщики и спрашивали: нам что делать? Он сказал им: ничего против положенного не вымогайте. И спрашивали воины: как нам быть? Он сказал: никого не обижайте, не плутуйте. Будьте довольны тем, что вам отпускается {Лука III, КЗ—14).
И приходили к нему иерусалимцы и все иудеи поблизости Иордана. И каялись ему в своей неправде, и в знак перемены жизни он купал их в Иордане. И православные и старообрядцы пришли тоже к Иоанну, но тайно. Он узнал их и сказал: вы, змеиная порода, или почуяли и вы, что не отбыть вам воли Божьей, так одумайтесь и перемените же свою веру. И если хотите переменить веру, то пускай по плодам вашим видно будет, что вы одумались. Уж и топор положен подле дерева. Если дерево приносит дурной плод, его срубают и бросают в огонь. Я в знак перемены вашей веры очищаю вас в воде, но после этого купанья вы должны очиститься еще духом. Дух очистит вас, как хозяин очищает гумно свое: пшеницу соберет, а мякину сожжет. Иисус пришел из Галилеи на Иордан, чтобы выкупаться у Иоанна, и выкупался и слушал проповедь Иоанна {Матфей III, 5—8, 10—13).
И от Иордана он пошел в пустыню и там познал силу духа {Матфей IV, 1).
Иисус пробыл в пустыне 40 дней и 40 ночей без питья и еды. И голос плоти его сказал ему: Если бы ты был сын всемогущего Бога, то ты по своей воле мог бы сделать хлебы из камней, но ты не можешь этого 19
сделать, стало быть ты не сын Бога {Матфей IV, 2, 3; Лука IV, 3).
Но Иисус сказал себе: если я и не могу сделать из камней хлеба, то это значит, что я не сын Бога плоти, но сын Бога духа. Я жив не хлебом, а духом. И дух мой может пренебречь плотью. Но голод все-таки мучил его, и голос плоти еще сказал ему: если ты жив только духом и можешь пренебречь плотью, то ты можешь отрешиться от плоти, и дух твой останется жив {Лука IV, 4).
И ему представилось, что он стоит на крыше храма и голос плоти говорит ему: если ты сын Бога духа, то бросься с храма, ты не убьешься. А невидимая сила сохранит тебя, поддержит и избавит от всякого зла {Лука IV, 9, 10).
Но Иисус сказал себе: я могу пренебречь плотью, но не могу отрешиться от нее, потому что я рожден духом во плоти. Такова была воля отца моего духа, и я не могу противиться ему. Тогда голос плоти сказал ему: если ты не можешь противиться отцу своему в том, чтобы не броситься с храма и отрешиться от плоти, то ты не можешь также противиться отцу в том, чтобы голодать, когда тебе хочется есть. Ты не должен пренебрегать похотьми плоти. Они вложены в тебя, и ты должен служить им {Лука IV, 11).
И Иисусу представились все царства земные и все люди, как они живут и трудятся для плоти, ожидая от нее награды. И голос плоти сказал ему: вот видишь, они работают мне, и я даю им все, чего они хотят. Если будешь работать мне, и тебе то же будет {Лука IV, 5—7).
Но Иисус сказал себе: отец мой не плоть, а дух. Я им живу, его знаю в себе всегда, его одного почитаю и ему одному работаю, от него одного ожидая награды {Лука IV, 8).
Тогда искушение прекратилось, и Иисус познал силу духа {Лука IV, 13).
И познав силу духа, Иисус вышел из пустыни и пришел опять к Иоанну и был с ним. И когда Иисус уходил от Иоанна, Иоанн сказал про него: это — спаситель людей {Лука IV, 14; Иоанн I, 36).
По этим словам Иоанна два ученика Иоанна оставили своего прежнего учителя и пошли за Иисусом.
Иисус увидал, что они идут за ним, остановился и 20
говорит: что вам надо? Они сказали ему: учитель! мы хотим быть с тобой и узнать твое учение.
Он сказал: пойдемте со мной, и все скажу вам. Они пошли с ним и пробыли с ним, слушая его до десятого часа {Иоанн /, 37—39).
Одного из этих учеников звали Андрей. У Андрея был брат Семен. Послушав Иисуса, Андрей пошел к своему брату Семену и говорит ему: мы нашли того, про которого писали пророки и Моисей, того, который возвестит нам наше спасение. Андрей взял с собой Семена и привел его тоже к Иисусу. Этого брата Андреева Иисус прозвал Петр — значит камень. И эти оба брата стали учениками Иисуса. Потом, уже перед входом в Галилею, Иисус встретил еще Филиппа и позвал его с собой. Филипп был из Вифсаиды, односелец Петру и Андрею. Когда Филипп узнал Иисуса, он пошел и разыскал брата своего Нафанаила и говорит ему: мы нашли избранника Божия, про которого писали пророки и Моисей. Это — Иисус, сын Иосифа из Назарета. Нафанаил удивился тому, что тот, про кого писали пророки, был из соседней деревни, и говорит: мудрено, чтобы посланник Божий был из Назарета. Филипп говорит: пойдем со мной, сам увидишь и услышишь. Нафанаил согласился и пошел с братом и свидился с Иисусом; и когда услыхал его, то сказал Иисусу: да, теперь я вижу, что это правда, что ты сын Бога и царь Израилев. Иисус сказал ему: узнай то, что важнее этого. Отныне узнаете, что небо открыто и что люди могут быть в общении с силами небесными. Отныне Бог уже не будет особенный от людей {Иоанн I, 40—49, 51).
И пришел Иисус на родину в Назарет. И в праздник вошел, как всегда, в собрание и стал читать. Ему дали книгу пророка Исаии. Он развернул ее и стал читать. В книге написано было: Дух владыки во мне. Он избрал меня на то, чтобы возвестить благо несчастным и разбитым сердцем, на то, чтобы возвестить связанным свободу, слепым — свет и измученным — спасение и отдых. На то, чтобы возвестить всем время милости Бога. Он закрыл книгу, отдал слуге и сел; и все ждали, что он скажет. И он сказал: теперь это писание исполнилось в ваших глазах (Лука IV, 16—21).
21
Г л а в а II
БОГ — ДУХ
И ПОТОМУ ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН РАБОТАТЬ НЕ ПЛОТИ, НО ДУХУ
СОДЕРЖАНИЕ II ГЛАВЫ
Считавшие себя православными иудеи почитали Бога внешнего, плотского творца. По их учению этот внешний Бог сделал с ними уговор. По уговору Бог обещал иудеям помогать им, а иудеи обещали почитать его, и главным условием уговора было соблюдение субботы. Иисус отверг соблюдение субботы. Он сказал: суббота есть человеческое установление. Живой человек в духе своем важнее всех внешних обрядов. Соблюдение обряда субботы, как и всякое внешнее богопочитание, в самом себе заключает обман. Нельзя ничего не делать в субботу. Доброе дело человек должен делать всегда, и если суббота мешает исполнению доброго дела, то значит, что суббота есть ложь.
Другим условием уговора с Богом православные иудеи считали необщение с неверными. На это Иисус сказал, что Бог от людей хочет не жертв, а любви между собою.
Еще условием уговора они считали правила об омовении и очищении. И на это Иисус сказал, что Бог не требует чистоты внешней, а требует только милосердия и любви к людям. При этом Иисус сказал, что внешние обряды вредны и самое церковное предание есть зло. Церковное предание делает то, что люди отбрасывают самые важные дела любви, как, например, любовь к матери и отцу, и оправдывают это церковным преданием.
Обо всем внешнем, обо всех правилах прежнего закона, определяющего те случаи, в которых человек оскверняется, Иисус сказал: знайте все, что ничто не может осквернить человека извне; оскверняет человека только то, что он думает. После этого Иисус пришел в Иерусалим, тот город, который считался священным, и в храм, в котором православные считали, что живет сам Бог, и сказал, что жертв Богу приносить не нужно, 22
что человек важнее храма, что нужно только любить ближнего и помогать ему.
Потом Иисус сказал еще, что поклоняться Богу не нужно ни в каком особенном месте, а нужно служить отцу делом и духом. Дух нельзя видеть и показать. Дух есть сознание человеком своей сыновности духу бесконечному. Храм не нужен. Храм истинный есть мир людей, соединенных любовью. Он сказал, что все внешнее богопочитание не только ложно и вредно, когда оно содействует делам зла, как богопочитание иудеев, предписывающее убийства и допускающее пренебрежение родителей, но оно вредно потому, что человек, исполняющий внешние обряды, считает себя правым и освобождает себя от дел любви. Он сказал, что только тот человек стремится к добру и творит дела любви, который чувствует свое несовершенство. Чтобы делать дела любви, надо считать себя несовершенным. А внешнее богопочитание вводит в обман самодовольства. Все внешнее богопочитание не нужно и должно быть отброшено. Нельзя соединить дел любви с исполнением обрядов и нельзя в виде внешнего богопочитания творить дела любви. Человек — сын Бога по духу и потому должен служить отцу духом.
Случилось, что раз в субботу Иисус шел с учениками через поле. Ученики проголодались и дорогой рвали колосья, растирали в руках и ели. А по учению православных, Бог установил с Моисеем завет о том, чтобы все соблюдали субботу и в субботу ничего бы не делали. По учению православных, того, кто работал в субботу, Бог велел побить камнями (Матфей XII, 1; Марк II, 23; Лука VI, 7).
Увидали православные, что ученики трут колосья в субботу, и говорят: так не годится делать в субботу. В субботу нельзя работать, а вы растираете колосья. Бог установил субботу и велел за нарушение казнить смертью (Матфей XII, 2).
Иисус услыхал это и говорит: если бы вы понимали, что значат слова Бога: хочу любви, а не жертвы, — вы бы не обвиняли за то, в чем нет вины. Человек важнее субботы (Матфей XII, 7, 8).
23
Случилось в другой раз в субботу, что, когда Иисус учил в собрании, подошла к нему больная женщина и просила помочь ей. И Иисус стал лечить ее {Лука XIII,
10— 12).
Тогда православный староста церковный рассердился за это на Иисуса и сказал народу: в законе Бога сказано: есть шесть дней в неделе на то, чтобы работать. А Иисус на это спросил православных законников: что же, по вашему закону нельзя и помогать человеку в субботу? И они не знали, что ответить {Лука XIII, 14; XIV, 3, 6).
Тогда Иисус сказал: обманщики! разве каждый из вас не отвязывает скотину от яслей и не водит поить в субботу? И если у кого завалится овца в колодезь, ведь побежит всякий и вытащит, хотя и в субботу. Человек ведь много лучше овцы. А говорите, что человеку нельзя помочь. Что же, по-вашему, надо делать в субботу — доброе или злое? Спасать душу или губить? Добро надо делать всегда, и в субботу {Матфей XII,
11— 12; Лука XIV, 5).
Увидал раз Иисус откупщика за сбором. Откупщика звали Матфеем. Иисус заговорил с ним, и Матфей понял его, полюбил его учение, и позвал к себе в гости, и сделал ему угощение. Когда Иисус пришел к Матфею, пришли приятели к Матфею — откупщики и неверные, и Иисус не погнушался ими и сел сам и ученики его. И вот православные увидали это и говорят ученикам Иисуса: как же это ваш учитель ест с откупщиками и заблудшими? А по учению православных, Бог велел не общаться с неверными. Иисус услыхал это и говорит: тому, кто хвалится здоровьем, не нужно лекаря, а тому, кто болен, нужен. Поймите, что значат слова Бога: любви хочу, а не жертвы. Мне нельзя учить перемене веры тех, которые считают себя православными, а я учу тех, которые считают себя заблудшими {Матфей IX, 9—13).
Пришли к Иисусу православные законники из Иерусалима. И увидали они, что ученики его и сам он едят хлеб неумытыми руками. И стали православные законники осуждать его за это. Потому что сами они строго ведут по церковному преданию, как мыть посуду, и если не вымоют, не станут есть. И также с торгу ничего не станут есть, если не вымоют {Матфей XV, 1—4; Марк VII, I, 2, 4).
24
И спросили его православные законники: отчего же вы не по церковному преданию живете и неумытыми руками берете и едите хлеб? (Марк VII, 5).
И он отвечал им: как же вы-то по своему церковному преданию нарушаете заповедь Божию? Бог сказал вам: чти отца и мать. А вы выдумали, что всякий может сказать: я отдаю Богу то, что отдавал родителям. И тогда можете не кормить отца и мать. Так-то церковным преданием разрушаете заповедь Божию. Обманщики! правду сказал про вас пророк Исаия: ”3а то, что народ этот только на словах припадает ко мне и языком почитает меня, тогда как сердце его далеко от меня. И за то, что страх его передо мной — только человеческое повеление, которое он выучил наизусть, за это я над народом этим сделаю удивительное, необыкновенное дело: мудрость его мудрецов пропадет и разум его разумников померкнет. Беда тем, которые заботятся о том, чтобы скрывать свои желания от Вечного, и которые делают свои дела во мраке”. Так и вы, оставляете то, что важно в законе, то, что заповедь Божия, и соблюдаете свое человеческое предание — чашки обмывать. И Иисус созвал весь народ и сказал: слушайте все и понимайте. Ничего нет такого на свете, чтобы, входя в человека, могло бы поганить его, но то, что выходит из него, вот это поганит человека. Пусть будет у тебя в душе любовь и милосердие, и тогда все чисто будет. Старайтесь понять это (Матфей XV, 3, 7—9; Марк VII, 8, 10—12, 14—16).
И когда он вернулся домой, ученики спросили его, что значат эти слова. И он сказал: неужели и вы не поняли этого? Разве вы не понимаете, что все внешнее, плотское не может осквернить человека? Потому что входит к нему не в душу, но в брюхо. В брюхо входит, а с калом выходит вон. Только то может осквернить человека, что из человека, из души его выходит. Потому что из души человека выходит зло: блуд, похабство, убийство, воровство, корысть, злоба, обман, наглость, зависть, клевета, гордость, всякая дурь. Все это зло из души человека, и оно только может осквернить человека (Марк VII, 17—21, 23).
После этого подошла пасха, и пришел Иисус в Иерусалим и вошел в храм. В притворе храма стояла скотина: коровы, быки, бараны, и были сделаны садки с голубями, были за лавками менялы с деньгами. Все 25
это нужно было, чтобы подавать Богу. Убивали и подавали в храм. В этом была молитва иудеев, так, как их учили православные законники. Иисус вошел в храм, свил кнут, и повыгнал всю скотину из притвора, и голубей всех повыпустил, и деньги все рассыпал. И велел, чтобы ничего этого не носили в храм. Он сказал: пророк Исаия сказал вам: дом Бога не храм в Иерусалиме, а весь мир людей Божьих. А пророк Иеремия тоже сказал вам: не верьте лживым речам о том, что здесь дом Вечного, не верьте этому, а перемените свою жизнь и не судите лживо, не угнетайте странника, вдову, сироту, не проливайте безвинной крови и не приходите в дом Бога и не говорите: теперь мы спокойно можем делать пакости. Не думайте, чтобы вертеп разбойников мог быть домом отца {Иоанн II, 13—17).
И заспорили иудеи и говорят ему: ты говоришь, что наше богоугождение неправильно; чем ты это докажешь? И, обратившись к ним, Иисус сказал: разорите храм этот, и я в три дня взбужу новый, живой храм. И иудеи сказали: как же ты сделаешь сейчас новый храм, когда этот строился сорок шесть лет? {Иоанн И, 18—20).
И Иисус сказал им: я говорю вам про то, что важнее храма. Вы бы не говорили этого, если бы понимали, что значат слова пророка: ”Я, Бог, не радуюсь вашим жертвам, но радуюсь вашей любви между собой”. Живой храм — это весь мир людей, когда они любят друг друга. И тогда в Иерусалиме много людей поверили в то, что он говорил. А сам он не верил ни во что внешнее, потому что знал, что все в человеке. Ему не нужно было, чтобы кто-нибудь учил его об человеке, потому что он знал, что в человеке — дух {Матфей XII, 6, 7; Иоанн II, 23—25).
И пришлось раз Иисусу проходить через Самарию. Проходил он мимо села самарийского Сихар, подле того места, которое дал Иаков сыну своему Иосифу. Был там колодезь Иаковлев. Иисус уморился от дороги и сел у колодезя. А ученики его пошли в город за хлебом. И приходит от Сихара женщина за водой. Иисус попросил у нее напиться. Она и говорит ему: как же так, ты просишь у меня напиться? Ведь вы, иудеи, с нами, самарянами, не общаетесь. А он и говорит ей: если бы ты знала меня и знала то, чему я учу, ты 26
бы не говорила этого, а подала бы мне пить, а я бы дал тебе воды жизни. Кто твоей воды напьется, тот опять захочет пить. А кто моей воды напьется, навсегда будет доволен, и эта моя вода приведет его в жизнь вечную {Иоанн IV, 4—10, 13, 14).
Женщина поняла, что он говорит про божественное, и говорит ему: я вижу, что ты пророк, хочешь научить меня. Но как же тебе научить меня божественному, когда ты иудей, а я самарянка. Наши на этой горе молятся Богу, а вы, иудеи, говорите, что только в Иерусалиме дом Бога. Нельзя тебе научить меня божественному, потому что у вас одна вера, а у нас другая. Иисус и говорит ей: поверь мне, женщина, пришло уж время, что не на этой горе'и не в Иерусалиме людй будут молиться отцу. Потому что, если молятся Богу, то молятся тому, кого не знают, а если молятся отцу, то молятся тому, кого нельзя не знать. Пришло время, что настоящие почитатели Бога будут почитать не Бога, а отца в духе и делом. Таких отцу нужно почитателей. Бог — это дух, и почитать его надо в духе и делом {Иоанн IV, 19—24).
Женщина не разобрала, что он сказал ей, и говорит: слыхала я, что посланец Божий придет, тот, кого называют помазанник. Он тогда все расскажет. Иисус и говорит ей: это я, тот самый, что говорит с тобой. Ничего не жди больше {Иоанн IV, 25, 26).
После того пришел Иисус в Иудейскую землю и там жил с учениками и учил. В то время Иоанн учил людей подле Салима и купал в реке Эноне, потому что Иоанн еще не был посажен в темницу {Иоанн III, 22—24).
И зашел между учениками Иоанна и учениками Иисуса спор о том, что лучше: очищение ли Иоанново в воде, или учение Иисусово. И пришли к Иоанну и сказали ему: вот ты очищаешь водой, а Иисус только учит; и все идут к нему. Что ты скажешь о нем? Иоанн сказал: человек сам собой не может ничему учить, если Бог не научит его. Кто говорит земное, то земное и есть, а если кто говорит от Бога, то — от Бога. Доказать ничем нельзя: от Бога ли слова, которые говорят, или не от Бога. Бог — это дух; его нельзя мерить и нельзя доказать. Кто поймет слова духа, тем самым и доказывает, что он от духа. Отец, любя сына, все передал ему. Кто верит в сына, тот имеет жизнь; а кто не 27
верит в сына, тот не имеет жизни. Бог есть дух в человеке {Иоанн III, 25—28, 32—36).
После этого пришел к Иисусу один правоверный и зазвал к себе завтракать. Он вошел и сел за стол. Правоверный заметил, что он не умылся перед завтраком, и подивился. Иисус и говорит ему: вы, правоверные, снаружи все моете: а внутри-то чисто ли у вас? Будь милостив к людям, и все чисто будет {Лука XI, 37—39).
И пока он сидел в доме у правоверного, пришла женщина городская, она была неверная. Она узнала, что Иисус в доме у правоверного, и пришла туда же и принесла склянку с духами. И стала на колени у ног его, заплакала и слезами обливала его ноги, вытирала волосами и поливала духами из склянки. Увидал это правоверный и подумал себе: едва ли он пророк. Когда бы он точно был пророк, он бы узнал, какая такая женщина омывает ему ноги; он бы узнал, что это — неверная, и не позволил бы ей дотрагиваться до себя {Лука VII, 37—39).
Иисус догадался, обернулся к нему и говорит: сказать тебе, что я думаю? — Скажи, — говорит. Иисус и говорит: вот что: два человека считали себя должными одному хозяину: один пятьсот денег, а другой пятьдесят. И не бцло чем отдать ни тому, ни другому. Хозяин и простил обоим. Ну, как по твоему разуму, какой будет более любить хозяина и ухаживать за ним? Тот и говорит: известно, тот, кто больше был должен. Иисус показал на женщину и говорит: так-то ты и эта женщина. Ты считаешь себя правоверным и потому малым должником; она считает себя неверною и потому большим должником. Я пришел к тебе в дом, ты не дал мне воды ноги умыть; она слезами умывает и волосами отирает мои ноги. Ты не поцеловал меня, а она целует мои ноги. Ты не дал мне масла голову помазать, а она дорогими духами мажет мне ноги. Тот, кто считает себя правоверным, тот и не будет делать дел любви. А кто считает себя неверным, тот и будет делать дела любви. А дела любви избавляют от всех заблужений. И сказал ей: да, ты избавилась от твоих заблуждений. И сказал Иисус: все дело в вере в то, кто каким считает себя. Кто по вере своей считает себя добрым, тот не будет добр; а кто по 28
вере своей считает себя дурным, тот хорош (Лука VII, 40—48).
И еще Иисус сказал: пришли раз в храм молиться два человека; один — правоверный, другой — откупщик неверный. Правоверный так молился: благодарю тебя, Господи, за то, что я не такой, как другие: не скряга я, не обманщик, не распутник, не такой негодяй, как этот откупщик. Пощусь два раза в неделю и из имения десятину отдаю. А откупщик стал поодаль и не смел на небо глянуть, и только бил себя по груди и приговаривал: Господи! оглянись на меня, негодного. Что же? ведь этот был лучше правоверного, потому что, кто возвышается, тот принизится, а кто принижается, тот возвысится (Лука XVIII, 10—14).
После этого пришли к Иисусу ученики Иоанна и говорят: отчего мы и правоверные постимся много, а ученики твои не постятся? А по правоверному закону Бог велел поститься. И сказал им Иисус: пока жених на свадьбе, никто не печалится. Только когда нет жениха, тогда печалятся.
Если есть жизнь, то не должно печалиться. Нельзя соединить внешнего богопочитания с делами любви. Нельзя соединить старого учения — внешнего богопочитания — с моим учением — дел любви к ближнему. Соединить мое учение с старым все равно, что отодрать лоскут от новой одежды и нашить на старую. И новую разорвешь и старую не починишь. Надо принять или все мое, или все старое. И приняв мое учение, нельзя удержать старое: очищение, посты, субботы. Как нельзя новое вино вливать в старые мехи, а то разорвутся мехи и вино вытечет. Но вино новое надо вливать в мехи новые, и то и другое цело будет (Лука V, 33—38).
И на Иисусе исполнилось пророчество Исаии: народ был во тьме и вдруг увидал свет. Люди жили во мраке смерти, и для них воссиял свет. И сбылось другое пророчество Исаии: вот оно, дитя мое возлюбленное. Душа моя на него радуется. Потому что в нем дух мой, и он возвестит народам правду. Он не спорит и не кричит, и голоса его не слыхать на улицах. Для того, чтобы правда восторжествовала над ложью, он соломинки не перервет и ночника не задует. В его учении надежда людей. И много народу шло за ним (Матфей IV, 14, 16, 18—20, 25).
29
И он ходил по городам и селам, возвещая истинное благо (Матфей VIII, 7).
Глава III
НАЧАЛО РАЗУМЕНИЯ
ОТ ДУХА ОТЦА ПРОИЗОШЛА ЖИЗНЬ ВСЕХ ЛЮДЕЙ
СОДЕРЖАНИЕ III ГЛАВЫ
Ученики Иисуса спрашивают Иисуса о том, в чем состоит то царство Божие, которое он проповедует. Иисус отвечает: царство Божие, которое я проповедую, есть то же, которое проповедывал Иоанн. Оно состоит в том, что все люди, несмотря ни на какие плотские беды, могут быть блаженны.
И Иисус говорит народу: Иоанн первый проповедывал народу царство Божие не во внешнем мире, а в душе людей: православные ходили слушать его, но не поняли ничего, потому что они понимают только то, что сами выдумывают о внешнем Боге и свои выдумки проповедуют и удивляются, что никто их не слушает. Иоанн же проповедывал истину царства Божия внутри людей и потому он более всех сделал. Он сделал то, что с его времени стали не нужны закон и пророки и все внешнее богопочитание. Со времени его учения открылось, что царство Бога в душе людей и что каждый человек по своей силе может быть в царстве, в воле Бога отца.
На вопрос о том, когда придет царство Бога, Иисус говорит, что царство Бога невидимо и не находится во внешнем, а оно в душах людей. Начало и конец всего — в душе человека.
И разъясняя смысл царства Бога, Иисус говорит: Каждый человек, кроме своей плотской жизни, кроме понятного ему зачатия от плотского отца в утробе плотской матери, сознает в себе дух свободный, разумный и независимый от плоти. Этот-то дух бесконечный и исшедший из бесконечного есть начало всего и то, что мы называем Богом. Мы знаем его только 30
в себе. Этот дух есть начало нашей жизни, и его надо поставить выше всего, им надо жить. Сделав этот дух основой жизни, мы получаем истинную, бесконечную жизнь. Тот отец дух, который послал этот дух в людей, не мог послать его затем, чтобы обмануть людей, чтобы люди, сознавая в себе бесконечную жизнь, потеряли бы ее. Если есть в человеке этот бесконечный дух, то он должен давать бесконечную жизнь. И потому человек, je этом духе полагающий свою жизнь, и имеет жизнь бесконечную. Человек, не в этом духе полагающий свою жизнь, не имеет жизни. Люди могут сами выбирать жизнь и смерть. Жизнь в духе, смерть в плоти. Жизнь духа есть добро, свет; жизнь плоти — зло, тьма. Верить в дух — значит творить дела добра; не верить — значит творить дела зла. Добро есть жизнь, зло есть смерть. Бога, внешнего творца, начала всех начал, мы не знаем. Все, что мы можем представить себе о нем, это то, что он посеял в людях дух, и посеял, как сеет севец, везде, не разбирая земли, и семя, попавшее на хорошую землю, растет, а на неудобную — погибает. Только дух дает жизнь людям, и от людей зависит удержать или потерять ее. Зла не существует для духа. Зло — это подобие жизни. Есть только живое и не живое. Зло — не живое. Таково представление о всем мире людей; но для каждого человека есть сознание царства небесного в душе. Каждый может по своему произволу войти или не войти в него. Чтобы войти в него, надо верить в жизнь духа. Верующий в жизнь духа имеет жизнь бесконечную.
После этого пришли ученики Иоанна спросить Иисуса: тот ли он, про которого говорит Иоанн; открывает ли он царство Божие и обновляет ли он людей духом? {Матфей XI, 2—3).
Иисус отвечает и говорит: посмотрите, послушайте и расскажите Иоанну, наступило ли царство Бога и обновляются ли люди духом. Расскажите ему, как я проповедую царство Бога. В пророчествах сказано, что когда наступит царство Бога, то все люди будут блаженны. Ну и скажите ему, что мое царство Бога такое, что нищие блаженны. И что всякий, кто понимает меня, делается блажен {Матфей XI, 4—6).
31
И, отпустив учеников Иоанна, Иисус начал говорить народу о том, какое царство Божие возвещал Иоанн. Он сказал: когда вы ходили креститься к Иоанну в пустыню, чего вы ходили смотреть? Законники православные ходили тоже, но не понимали того, что возвещал Иоанн. И они ни во что сочли его. Эта порода, православные законники, то только и считают правдой, что они сами выдумывают и слушают друг от друга, и тот закон, который они сами выдумали. А что Иоанн говорил, что я говорю, они не слышат и не понимают. Из того, что говорил Иоанн, они поняли только то, что он постился в пустыне, и говорят: в нем бес. Из того, что я говорю, они поняли только то, что я не пощусь, и говорят: он ест и пьет с откупщиками и развратниками, друг им. Они, как ребята на улице, друг с дружкой болтают и дивятся, что никто их не слушает. И видна их мудрость по делам их (Матфей XI, 16—19).
Если бы вы хотели посмотреть на человека, разодетого в богатую одежду, так ведь эти здесь, во дворцах живут. Так чего же вы не видали в пустыне? Вы думаете, что вы ходили за тем, что Иоанн был такой же пророк, как другие? Не думайте этого. Иоанн был не такой пророк, как другие; он был больше всех пророков. Те предсказывали то, что может быть. Он возвестил людям то, что есть: что царство Божие и было и есть на земле. Верно говорю вам: не рождался человек больше Иоанна. Он объявил царство Божие на земле и потому он выше всех. Закон и пророки — все это нужно было до Иоанна. А с Иоанна и по сие время возвещается, что царство Божие на земле и что, кто делает усилие, тот и входит в него (Матфей XI, 8—11; Лука XVI, 16).
И пришли к Иисусу православные и стали спрашивать его, как же и когда придет царство Божие? И он отвечал им: царство Божие, какое я проповедую, не такое, какое проповедывали прежние пророки. Они говорили, что придет Бог с различными видимыми явлениями, а я говорю про такое царство Божие, которого пришествия нельзя видеть глазами. И если скажут вам: вот оно пришло или придет, или вот оно здесь, вы им не верьте. Царство Божие не во времени или в месте каком-нибудь. Оно, как молния, — и здесь, и там, и везде. И нет ему ни времени, ни места, потому 32
что царство Бога, то, какое я проповедую, — внутри вас {Лука XVII, 20—24).
После этого один православный из начальников еврейских, Никодим, пришел к Иисусу ночью и говорит: ты не велишь соблюдать суббот, не велишь чистоту соблюдать, не велишь приносить жертвы, поститься; храм уничтожил, про Бога говоришь, что он — дух, и про царство Божие говоришь, что оно внутри нас. Какое же это царство Бога? И Иисус отвечал ему: пойми ты, если человек зачат с неба, то в нем должно быть небесное. Никодим не понял этого и сказал: как же может человек, если он зачат от плоти отца и состарился, опять влезть в брюхо матери и сначала зачаться? {Иоанн III, 1—4).
И Иисус отвечал ему: пойми ты, что говорю. Я говорю, что человек, кроме плоти, зачат еще от духа, и потому всякий человек зачат от плоти и духа, и потому в нем может быть царство небесное. От плоти — плоть. От плоти не может родиться дух: только от духа может быть дух. Дух — это то, что живет в тебе, и живет свободно и разумно, и то, чему ты не знаешь ни начала, ни конца, и это чувствует в себе всякий человек. И потому, чему же ты удивился, что я сказал тебе, что мы должны быть зачаты с неба? {Иоанн III, 5—8).
Никодим сказал: все-таки не верю, чтобы это могло быть так. Тогда Иисус сказал ему: какой же ты учитель, когда не понимаешь этого! Пойми ты, что не мудрости какие-нибудь толкую я; я толкую то, что мы все знаем, уверяю в том, что мы все видим. Как же ты будешь верить в то, что на небе, если ты не веришь в то, что на земле, что в тебе самом. На небе ведь никто не был, а есть только на земле человек, сошедший с неба и сам небесный. Вот этого-то самого небесного сына в человеке и надо возвысить, чтобы всякий верил в него и не погибал, но имел бы жизнь небесную. Ведь не для погибели людей, а для блага людей дал Бог людям сына своего, такого же, как он. Он дал ведь его для того, чтобы всякий верил в него и не погибал, а имел бы жизнь бесконечную. Ведь не затем же он произвел сына своего — жизнь, в мир людей, чтобы уничтожить мир людей, но он затем произвел сына своего — жизнь, чтобы мир людей был жив им. Кто в нем полагает жизнь, тот не умирает, а кто не полагает 33
в нем жизнь, тот сам себя уничтожает тем, что не положился на то, что есть жизнь (Иоанн III, 9—18).
Разделение (смерть) в том и состоит, что жизнь пришла в мир, но люди сами идут прочь от жизни. Жизнь есть свет людей. Свет пришел в мир, но люди предпочли тьму свету и не идут к свету. И потому, кто дурное делает, тот не идет к свету; так что не видны его дела, и тот лишает себя жизни. А кто в истине живет, тот идет к свету, так что дела его в свете, и тот имеет жизнь и соединяется с Богом. Царство Бога надо понимать не так, как вы думаете, что для всех людей в какое-нибудь время и в каком-нибудь месте придет царство Бога, а так, что во всем мире всегда одни люди, те, которые полагаются на небесного сына человеческого, делаются сынами царства, а другие, которые не полагаются на него, уничтожаются. Отец того духа, который в человеке, есть отец только тех, которые признают себя его сынами. И потому для него существуют только те, которые удержали в себе то, что он дал им (Иоанн III, 19—21).
И после этого стал Иисус толковать народу про то, что есть царство Бога, и толковал он это притчами. Он сказал: отец дух сеет в мире жизнь разумения, все равно как хозяин сеет семена на своем поле. Он сеет по всему полю, не разбирая, какое куда попадет. И вот попадают одни зерна на дорогу, и прилетят птицы и поклюют. А другие на камни, и на камнях хоть и прорастут, да повянут, потому что укорениться негде. А еще иные попадают в полыни, и полыни задавят хлеб, и взойдет колос, да не нальет. А иные попадут на хорошую землю, те восходят и наверстывают за пропащие зерна и выколосневаются и наливают; и какой колос дает сам-сто, какой сам-шестьдесят, какой самтридцать. Так-то и Бог рассеял дух в людях, в иных он пропадает, а в иных родит сторицею. Эти-то люди и составляют царство Бога (Матфей XIII, 3—8).
Так царство Бога не такое, как вы думаете, что придет Бог царить над вами. Бог только посеял дух, и царство Божие будет в тех, которые хранят его. Бог не правит людьми и, как хозяин, бросит семена в землю и сам не думает о них. Семена сами бухнут, прорастают, выходят в зелень, трубку, колос и наливают зерно. И только когда поспело, хозяин посылает серпы, чтобы сжать ниву. Так и Бог дал миру сына своего — 34
духа, и дух сам растет в мире, и сыны духа составляют царство Бога {Марк IV, 26—29).
Кау баба, пустив в дежу закваску, смешает с мукой и уж не ворочает ее, а ждет, чтобы она сама закисла и поднялась. Пока люди живут, Бог не вступает в их жизнь; он дал в мире дух, и дух сам живет в людях и составляет царство Бога. Для духа нет ни смерти, ни зла. Смерть и зло для плоти, а не для духа {Матфей XIII, 33).
Царство Бога вот к чему применить: хозяин посеял хорошие семена на своем поле. Хозяин — это дух отец; поле — это мир; семена хорошие — это сыны царства Бога. Вот лег хозяин спать, и пришел враг и насеял на поле кистерю. Враг — это соблазн, кистерь — это сыны соблазна. Вот пришли к хозяину работники и говорят: или ты плохие семена сеял? У тебя на поле много кистерю вышло. Пошли нас, мы выполем. А хозяин говорит: не надо; а то вы станете полоть кистерь, да и потопчете пшеницу. Пускай растут вместе. Придет жатва, тогда велю жнецам отобрать кистерь и сожгу, а пшеницу уберу в сарай. Жатва — это конец жизни людской, а жнецы — это силы небесные. И сожгут кистерь, а пшеница очистится и соберется. Так и при конце жизни пропадет все, что было обман времени, и останется одна настоящая жизнь — в духе. Для духа отца зла нет. Дух блюдет то, что нужно ему, а что не от него, того нет для него. Царство Божие — как невод. Невод протянут по морю и захватит всякой рыбы. А потом, когда вытащат, отберут дрянных и кинут в море. Так будет и при конце века: сила небесная отберет хорошее, а дурное бросится {Матфей XIII, 24—30, 47—48).
И как он кончил говорить, стали у него ученики его спрашивать: как понимать эти притчи? И он сказал им: притчи эти надо понимать надвое. Ведь все притчи эти я говорю к тому, что есть одни, как вы, ученики мои, которые одни понимают, в чем царство Божие; понимают, что царство Божие внутри каждого человека, понимают, как войти в него; а другие не понимают этого. Другие глядят и не видят, и слушают и не понимают. Потому что ожирело их сердце. Вот я говорю эти притчи надвое, и тем и другим. Тем я говорю о Боге, о том, что такое для Бога его царство, и они могут понимать это. Вам же я говорю о том, что такое 35
для вас царство Бога, то, которое внутри вас. И вы смотрите — понимайте как следует притчу о сеятеле. Для вас притча вот что значит. Всякий, кто. понял смысл царства Бога, но не принял его в сердце свое, к тому приходит зло и похищает посеянное; это семя — на дороге. На камне посеянное — это тот, кто тотчас с радостью принимает. Но нет в нем корня, а только временем принимает, а найдет теснота, гонение из-за смысла царства, тотчас и отказывается. В полынях посеянное — это тот, кто понял смысл царства, но заботы мирские и жадность к богатству душит в нем смысл, и он не дает плода. А на хорошей земле — это тот, кто понял смысл царства и принял его в сердце свое. Этот родит плод, который сам-сто, который сам-шестьдесят, который сам-тридцать. Потому кто держит, тому дастся многое, а кто не держит, у того последнее отнимется. И потому смотрите, как понимаете притчи. Понимайте так, чтобы не поддаваться обманам, обидам и заботам, а чтобы принести плод сам-тридцать, сам-шестьдесят и сам-сто. Царство небесное в душе разрастается из ничего, но дает все. Оно, как семечко березовое, самое маленькое из зерен, когда вырастет, то больше всех деревьев, и птицы небесные вьют на них гнезда {Матфей XIII, 10—12, 15—23, 31; Лука VIII, 18).
Глава IV
ЦАРСТВО БОГА
И ПОТОМУ ВОЛЯ ОТЦА ЕСТЬ ЖИЗНЬ И БЛАГО ВСЕХ ЛЮДЕЙ
СОДЕРЖАНИЕ IV ГЛАВЫ
Иисусу жалко было людей за то, что они не знают истинного блага, и он учил их. Он говорил: блаженны те, у кого нет собственности, нет славы и нет заботы об этом; а несчастны те, которые ищут богатства и славы, потому что нищие и угнетенные — в воле отца, а богатые и славные ищут только награды от людей в этой временной жизни. Чтобы исполнить волю отца, 36
надо не бояться быть нищим и презренным, надо радоваться этому, чтобы показать людям, в чем истинное благо.
Чтобы исполнить волю отца, дающего жизнь и благо всем людям, надо исполнять пять заповедей.
Первая заповедь. Не обижать никого и делать так, чтобы ни в ком не возбудить зла, потому что от зла заводится зло.
Вторая заповедь. Не любезничать с женщинами, не оставлять той жены, с какой сошелся, потому что оставление жен и перемена их производит все распутство на свете.
Третья заповедь. Ни в чем не клясться, потому что ничего нельзя обещать, так как человек весь во власти отца, и клятвы берутся для злых дел.
Четвертая заповедь. Не противиться злу, терпеть обиду и делать еще больше того, чем то, что требуют люди: не судить и не судиться, потому что человек сам полон ошибок и не может учить других. Мщением человек только учит других тому же.
Пятая заповедь. Не делать различия между своим отечеством и чужим, потому что все люди — дети одного отца.
Соблюдать эти пять заповедей должно не для того, чтобы заслужить похвалу от людей, а для себя, для своего блаженства. Ни молиться, ни поститься не нужно. Молиться не нужно потому, что отец знает все, что людям нужно. И просить его не о чем; надо только сгцараться быть в воле отца. Воля же отца в том, чтобы ни на кого не иметь злобы. Поститься не нужно: люди постятся только для похвалы от людей; а похвала от людей не может дать блаженства. Заботиться нужно только о том, чтобы быть в воле отца, а остальное все будет само собою. Если о плотском заботиться, то уже нельзя заботиться о царстве небесном. И без заботы об еде и одежде человек будет жив. Отец дает жизнь. Заботиться надо только о том, чтобы в настоящем часе быть в воле отца. Отец дает детям то, что им нужно. Желать можно только силы духа, которую дает отец. Пять заповедей определяют путь в царство небесное. Один только этот узкий путь ведет в жизнь вечную. Ложные учители, волки в овечьих шкурах, всегда стараются сбить людей с этого пути. Надо остерегаться их. Узнать ложных учителей всегда мож37
но, потому что они учат злу во имя добра. Если они учат насилию, казням — они ложные учители. По тем делам, которым они учат, можно узнать их.
Исполняет волю отца не тот, кто призывает имя Бога, а тот, кто делает дела добра. Так что, кто исполняет эти пять заповедей, тот будет иметь несомненную жизнь, которую никто не отнимает от него, а кто не исполнит, тот будет иметь жизнь такую, которая скоро отнимется у него, так что ничего не останется. Учение Иисуса удивляет и прельщает весь народ тем, что оно признает всех свободными. Учение Иисуса было выполнением пророчества Исаии о том, что избранник Божий принес свет людям и победил зло, и восстановил правду кротостью, смирением и добром, а не насилием.
И Иисус ходил по городам и селениям и поучал всех блаженству исполнения воли отца. Иисусу жалко было людей за то, что они погибают, не зная, в чем истинная жизнь, и мечутся и мучатся, сами не зная зачем, как заброшенные овцы без пастуха {Матфей IX, 35—36).
Раз собралось к Иисусу множество народа, чтобы слушать его учение, и он взошел на гору и сел. Ученики окружили его. И Иисус начал учить народ о том, в чем состоит воля отца {Матфей V, 1—2).
Он сказал: блаженны нищие, бездомные, потому что они в воле отца. Если они и поголодают, они насытятся; если и погорюют и поплачут, они утешатся. Если люди презирают их и отстраняют и гонят отовсюду, пусть они радуются этому, потому что так гоняли всегда людей Божиих. И они получат награду небесную. Но горе богачам, потому что они получили уже все, чего желали, и больше ничего не получат. Теперь они довольны, но будут и голодны. Теперь они веселы, но будут и печальны. Если все величают их, горе им, потому что все величают только обманщиков. Блаженны нищие, бездомные, но блаженны только тогда, когда они не по виду только нищие, но и по душе, как соль хороша толькотогда, когда не по виду только похожа на соль, но когда солона сама по себе {Лука VI, 21—26).
38
Так и вы, нищие, бездомные, учители мира, вы блаженны, если вы знаете, что истинное счастье в том, чтобы быть бездомным и нищим. Если же вы нищие только по виду, то вы, как соль несоленая, никуда уже не годитесь. Вы свет миру, и потому не прячьте своего света и показывайте его людям. Ведь зажегши свет, не ставят его под лавку, а ставят на стол, чтобы он светил всем в горнице. Так и вы, не скрывайте своего света, а делами показывайте его так, чтобы люди видели, что вы знаете истину, и, глядя на ваши добрые дела, понимали бы отца вашего небесного. И не думайте, что я освобождаю вас от закона. Я учу не освобождению от закона, а я учу исполнению вечного закона. Пока есть люди под небом, есть и вечный закон. Закона тогда только не будет, когда люди сами собою все будут исполнять по вечному закону. И вот я даю вам заповеди вечного закона. И если кто освободит себя хоть от одной из коротких заповедей этих и научит других тому, что можно освобождать себя от них, тот последним будет в царстве небесном; а кто исполнит и тем научит других, тот большим будет в царстве небесном. Потому что если ваша добродетель будет не больше добродетели книжников православных, то уж никак не будете в царстве небесном {Матфей V, 13—20).
Вот эти заповеди:
В прежнем законе сказано: не убей. А если кто убьет другого, то того нужно судить. А я вам говорю, что стоит суда всякий, кто рассердится на брата своего. И еще больше виноват тот, кто скажет бранное слово брату своему. Так что если хочешь молиться Богу, то вспомни прежде, нет ли человека, который бы имел что-нибудь против тебя, и если вспомнишь, что хоть один человек считает, что ты обидел его, оставь свою молитву и поди прежде помирись с братом, тогда уж молись. Знайте, что Богу не нужно ни жертвы, ни молитвы, а нужен мир, согласие и любовь между вами. И что нельзя вам ни молиться, ни думать о Боге, если есть у вас хоть один человек, с которым вы не в любви. Так вот первая заповедь'. Не сердитесь, не бранитесь, а побранились — помиритесь и делайте так, чтобы ни один человек не имел бы на вас обиды {Матфей V, 21—22).
В прежнем законе сказано: не прелюбодействуй. И 39
если хочешь отпустить жену, то дай ей разводную; а я говорю вам, что если любуешься красотою женщины, то ты уже прелюбодействуешь. Всякое распутство губит душу, и потому лучше тебе отказаться от плотской утехи, чем погубить свою жизнь. И если отпустишь жену свою, то кроме того, что ты распутник, ты еще и ее вгоняешь в распутство и того, кто с ней свяжется. И потому, вот вторая заповедь'. Не думай, чтобы любовь к женщине было хорошо. Не любуйся женщинами, а живи с той, с которой ты сошелся, и не оставляй ее (Матфей XIX, 7, 9).
В прежнем законе сказано: не произноси имени Господа Бога твоего напрасно, не призывай Бога твоего во лжи (Лев. XIX, 12). Не бесчести имени Бога твоего. Не клянитесь мною в неправде так, чтобы осквернить Бога вашего. А я говорю вам, что всякая клятва есть осквернение Бога, и потому вовсе не клянитесь. Человеку нельзя обещать ничего, потому что он весь во власти отца. Он волоса не может одного из седого сделать черным; как же он вперед поклоняется, что то-то и то-то сделает, и поклянется Богом. Всякая клятва есть осквернение Бога, потому что если человеку придется исполнять клятву, противную воле Божией, то выйдет, что он обещался поступать против его воли, и потому всякая клятва есть зло. А когда спрашивают тебя о чем-нибудь, говори да, если да; нет, если нет; все же то, что еще прибавишь, будет зло. И потому третья заповедь: Никогда никому ни в чем не клянись. Говори: да, когда да; нет, когда нет; и знай, что всякая клятва есть зло (Матфей V, 34, 36—37).
В прежнем законе сказано (Исх. XXI, 21 и 22): что, кто погубит душу, должен отдать душу за душу, око за око, зуб за зуб, руку за руку, вола за вола, раба за раба и еще многое другое. А я вам говорю: злом не борись со злом и не только не бери судом вола за вола, раба за раба, душу за душу, а вовсе не противься злу. Если кто хочет судом взять у тебя вола, дай ему другого; кто хочет высудить у тебя кафтан, отдай рубаху, кто выбьет у тебя из одной скулы зуб, подставь ему другую скулу. Заставят тебя сработать на себя одну работу, сработай две. Берут у тебя именье — отдавай. Не отдают тебе денег, не проси. И потому: не судите, не судитесь, не наказывайте, и вас не будут су40
дать и наказывать. Спускайте всем, и вам спустят, потому что если вы будете судить людей, и они вас будут судить. Вам нельзя судить, потому что вы, все люди, слепы и не видите правды. Как же с засоренными глазами будешь разглядывать соринку в глазу брата? Прежде самому надо глаза прочистить; а у кого глаза чисты? Разве слепой может водить слепого? Оба упадут в яму. Так и те, кто судят и наказывают, как слепые водят слепых. Те, кто судят и присуждают к насилиям, ранам, увечьям, смерти, хотят учить людей. Но что же может выйти из их учения иного, как только то, что ученик выучится и вполне станет как учитель. Что же он будет делать, когда выучится? То самое, что делает учитель: насилие, убийства. И не думайте в судах найти справедливость. Любовь к справедливости отдавать на суды человеческие, все равно что драгоценный жемчуг бросать свиньям: они затопчут его и разорвут вас. И потому четвертая заповедь: Как бы тебя ни обижали, не противься злу, не суда и не судись; не жалуйся и не наказывай {Матфей V, 38—41; Лука VI, 30, 37, 39; Матфей VII, 1, 3, 6).
В прежнем законе сказано: делай добро людям своего народа и делай вред чужим. А я говорю вам: любите не одних земляков, но и людей чужих народов. Пускай чужие ненавидят вас, пускай нападают на вас, обижают вас; хвалите их и делайте им доброе. Если вы только к землякам хороши, то этак и все хороши к своим землякам; и от этого-то и бывают войны. А вы ко всем народам будьте равны, и вы будете сынами отца. Все люда — его дети, стало быть, все вам братья. И потому вот пятая заповедь: К чужим народам соблюдайте то же, что я сказал вам соблюдать между собою. Для отца всех людей нет ни разных народов, ни разных царств: все братья, все сыны одного отца. Не делайте различия между людьми по народам и царствам {Матфей V, 43, 44, 46).
Так вот: 1) Не сердитесь и будьте в мире со всеми; 2) не забавляйтесь похотью блудной; 3) не клянитесь никому ни в чем; 4) не противьтесь злу, не судите и не судитесь и 5) не делайте различия между разными народами и любите чужих так же, как своих.
Все эти заповеди в одном: все то, что желаете, чтобы делали для вас люда, то делайте им {Матфей VII, 12).
41
Исполняйте эти заповеди не для похвалы людской. Если для людей делаете, то от людей вам и награда. А если не для людей, то награда вам от отца небесного. Так что если делаешь добро людям, то не труби о нем перед людьми. Так делают обманщики, чтобы их хвалили люди. Они получают чего желают. А если делаешь добро людям, то делай так, чтобы никто не видел, чтобы левая рука не знала, что делает правая. И отец твой увидит это и даст тебе то, что тебе нужно (Матфей VI, 1^1).
И если хочешь молиться, то не делай, как обманщики молятся. Обманщики любят молиться в церквах, на виду у людей. Они делают это для людей и от людей и получают за это то, чего желают. А если хочешь молиться, зайти туда, где бы тебя не видал никто, и молись отцу своему духу; и отец увидит то, что в твоей душе, и даст тебе то, чего ты желаешь в духе. Кто молится, тот не болтает языком, как притворщики. Отец твой знает, что тебе нужно, прежде чем ты рот разинешь (Матфей VI, 5—8).
Молитесь только так: Отец наш безначальный и бесконечный, как небо! Пусть будет свято только твое существо. Пусть будет власть только твоя, так, чтобы воля твоя совершалась безначально и бесконечно на земле. Дай мне пищу жизни в настоящем. Ошибки мои прежние загладь и сотри так же, как и я заглаживаю и стираю все ошибки братьев моих, чтобы я не попал в соблазн, избавился от зла. Потому что твоя власть и сила и твое решение (Матфей VI, 9—13).
Если молитесь, то прежде всего ни на кого не держите зла. А если вы не прощаете людям неправду, то и отец не простит вам вашу неправду (Марк XI, 25—26).
Если поститесь, терпите, не выказывайте этого людям; так делают обманщики, чтоб люди видели и хвалили их. И люди хвалят их, и они получают, чего желают. А ты не так делай; ты если терпишь нужду, так ходи с веселым лицом, чтоб люди не видели; а отец твой увидит и даст тебе то, что тебе нужно. Не припасайте себе припасов на земле. На земле и червь точит, и ржавчина есть, и воры крадут; а припасайте себе богатство небесное. Небесное богатство ни червь не точит, ни ржавчина не ест, ни воры не крадут. Где будет ваше богатство, там будет и сердце ваше (Матфей VI, 16—21).
42
Телу свет — глаз, а душе свег — сердце. Если глаз твой темен, то все тело будет во тьме. Если же свет твоего сердца темен, то вся душа твоя будет во тьме. Нельзя служить вместе двум хозяевам. Одному угодишь, другого обидишь. Нельзя служить Богу и плоти. Либо земной жизни будешь работать, либо Богу. Поэтому не заботьтесь о том, что будете есть и пить и чем одеваться. Ведь жизнь мудренее пищи и одежды, а Бог дал вам ее (Матфей VI, 22—25).
Посмотрите на тварь Божью, на птиц: они не сеют, не жнут, не собирают, а Бог питает их. Перед Богом человек не хуже птицы. Если Бог дал жизнь человеку, то сумеет и пропитать его. А ведь вы сами знаете, что, как вы ни хлопочите, вы ничего не можете для себя сделать. Не можете ни на час увеличить своего века. И об одежде зачем вам заботиться. Цветы полевые не работают, не прядут. А разукрашены так, что и Соломон во всей роскоши своей никогда так не разукрасил себя. Что же, если Бог траву ту, что нынче растет, а завтра скосят, так разукрасил; то что же он вас не оденет? Не заботьтесь и не хлопочите, не говорите, что надо думать о том, что будем есть и чем оденемся. Это всем людям нужно, и Бог знает эту нужду вашу, Так и не заботьтесь о будущем. Живите настоящим днем. Заботьтесь о том, чтобы быть в воле отца. Желайте того, что одно важно, а остальное все само придет. Старайтесь только быть в воле отца. Так и не заботьтесь о будущем. Когда придет будущее, тогда будет и забота. Довольно зла и в настоящем (Матфей, 26—34).
Просите — и дастся вам. Ищите — и найдете. Стучите — и отворят вам (Лука XI, 9).
Разве есть такой отец, чтобы он сыну дал камень вместо хлеба или змею вместо рыбы. Так как же мы, злые люди, умеем давать детям нашим то, что им нужно, а отец ваш на небе не дает вам того, что вам истинно нужно, если вы просите у него? Просите, и отец небесный даст жизнь духа тем, которые просят его. Узок путь в жизнь, но входите узким путем. Вход в жизнь один только: он узкий и тесный. А кругом поле велико и широко, но оно ведет в погибель. Узкий путь один ведет в жизнь; и немногие находят его (Матфей VII, 9—11, 13—14).
Но не робей, малое стадо! Отец предназначил вам 43
царство. Только берегитесь лживых пророков, учителей; они приходят к вам в овечьих шкурах, а внутри они волки хищные. По плодам, по тому, что родится от них, вы узнаете их. С репейника не собирают винограда и с осины яблок. А доброе дерево добрые плоды и растит. А дурное дерево дурные плоды растит. Так вот по плодам их учения узнавайте их (Лука XII, 32; Матфей VII, 15—17).
Человек добрый из доброго сердца своего выводит все доброе. А злой человек из злого сердца своего выводит злое, потому что от избытка сердца уста говорят. И потому, если учителя учат делать другим людям то, что дурно для вас самих: учат насилиям, казням, войнам, — знайте, что это лжеучители (Лука VI, 45).
Потому что не тот, кто говорит: Господи, Господи! войдет в царство небесное, а тот, кто исполняет волю отца небесного. Они скажут: Господи! Господи! Мы учили по твоему учению и мы по твоему учению изгоняли зло. Но я отрицаюсь от них и говорю им: нет, я никогда не признавал и не признаю вас. Подите от меня прочь: вы делаете беззаконие (Матфей VII, 21—23),
Итак, всякий, кто слышал эти мои заповеди: не сердиться, не распутничать, не клясться, не противиться злу, не различать свой народ от чужих, слышит эти заповеди и исполняет их, тот, как разумный человек, строит дом свой на камне. И дом его устоит против всех бурь. А тот, кто слышит эти заповеди мои и не исполняет их, тот, как глупый человек, строит дом на песке. Как придет буря, так и завалит дом, и все погибнет (Матфей VII, 24—27).
И весь народ удивлялся на это учение, потому что учение Иисуса было совсем другое, чем учение православных законников. Православные законники учили закону, которому надо повиноваться; а Иисус учил, что все люди свободны. И на Иисусе Христе исполнилось пророчество Исаии. То, что люди жившие во тьме, во мраке смерти, увидали свет жизни и что тот, кто принес этот свет правды, не сделает никакого насилия и вреда людям, что он кроток и смирен. Что он для того, чтобы внести правду в мир. Не спорит, не кричит, что громкого голоса его не слыхать. Что он не перервет соломинки и ночника не задует. И что вся на44
дежда людей на учение его {Лука IV, 32; Матфей IV, 14, 16; XII, 19—21).
Глава V
ИСТИННАЯ ЖИЗНЬ
ИСПОЛНЕНИЕ ЛИЧНОЙ ВОЛИ ПРИВОДИТ к СМЕРТИ, ИСПОЛНЕНИЕ ВОЛИ ОТЦА ДАЕТ ЖИЗНЬ ИСТИННУЮ
СОДЕРЖАНИЕ V ГЛАВЫ
Мудрость жизни состоит в том, чтобы признавать свою жизнь сыном духа отца.
Люди задают себе цели жизни плотской и, достигая этих целей, мучают себя и других. Признав учение о жизни духа и покоряясь и смиряясь во плоти, люди найдут полное удовлетворение в жизни духа, той самой, которая одна и предназначена им.
Случилось раз Иисусу попросить у женщины чужой веры напиться. Женщина отказала ему под предлогом, что она с ним другой веры. На это Иисус сказал ей: если бы ты понимала, что у тебя просит пить живой человек, тот, в котором дух отца, то ты бы не отказала, а искала бы того, чтобы, сделав добро, соединиться духом с отцом, и дух отца дал бы тебе воду не такую, от которой опять захочется пить, а такую, которая даст жизнь вечную. Молиться Богу нигде нельзя, а можно только служить тем, в ком есть дух его, служить ему делами любви.
И Иисус сказал ученикам: истинная пища человека в том, чтобы исполнять волю отца духа. Исполнение этой воли всегда возможно. Вся жизнь наша есть собирание плодов жизни, которую посеял в нас отец. Плоды — это добро, которое мы делаем людям. Ожидать ничего не нужно, нужно не переставать жить, делая добро людям.
После этого случилось Иисусу быть в Иерусалиме. В Иерусалиме была купальня, при которой лежал больной, ничего не делая, ожидая исцеления от чуда. Иисус подошел к слабому и сказал ему: не дожидайся 45
исцеления от чуда, а сам живи, сколько в тебе есть силы, и не ошибайся в смысле жизни. Слабый послушался Иисуса, встал и пошел. Увидав это, православные стали упрекать Иисуса за то, что он сказал, и за то, что в субботу поднял расслабленного. Иисус сказал им: я ничего нового не сделал. Я сделал только то, что делает наш общий отец дух. Он живет и живит людей, а я то же сделал. И это есть призвание всякого человека. Всякий человек имеет свободу и может жить или не жить. Жить — это значит исполнять волю отца, т.е. делать добро другим; не жить — значит исполнять свою волю и не делать добро другим. Во власти каждого делать то или другое и получить жизнь или уничтожить ее.
Жизнь истинная людей подобна вот чему. Хозяин дает рабам своим долю своего драгоценного имения и велит каждому работать над тем, что он дал ему. Одни работают, другие нет и скрывают данное им. Хозяин спрашивает расчет и тем, кто работал, дает еще больше того, что они имели, а у тех, кто не работал, отбирает последнее.
Драгоценная доля имущества хозяина — это дух жизни в человеке, сын отца духа. Тот, кто работает в жизни для жизни духа, тот получает жизнь не кончающуюся; кто не работает, тот лишается той, которая была дана ему.
Жизнь истинная есть только жизнь общая всех, а не жизнь одного. Все должны работать для жизни других.
После этого пошел Иисус в пустынное место, и пошло за ним много народа. К вечеру пришли ученики и сказали: чем накормить весь этот народ? Между народом были такие, у которых ничего не было, а были такие, у которых было взято хлеба и рыбы. Тогда Иисус сказал ученикам: дайте весь хлеб, что у вас есть. Он взял хлебы, отдал ученикам, а те отдали другим, другие стали то же делать. И все ели из чужого, и все не съели того, что было, и все были довольны. И Иисус сказал: так вот и делайте. Не то нужно, чтобы себе каждому добывать пищу, а нужно то, что велит дух в человеке: отдавать другим что есть. Пища человека настоящая — это дух отца. Люди живы только духом.
Все то, что есть жизнь, всему тому должно слу46
жить, потому что жизнь не в том, чтобы делать свою волю, а волю отца жизни. А воля отца жизни та, чтобы вся та жизнь духа, которая есть в каждом, осталась бы в нем и чтобы все удержали бы в себе жизнь духа до смертного часа. Отец, источник всей жизни, дух. Жизнь только в исполнении воли отца, и потому для исполнения воли духа нужно отдавать свою плоть. Плот есть пища для жизни духа. Только отдавая свою плоть, дух живет.
После этого Иисус выбрал учеников и послал их повсюду проповедывать свое учение о жизни духа. Посылая их, он сказал: вы проповедуйте жизнь духа и потому отрешитесь вперед от всех похотей плоти — не имейте ничего своего. Будьте готовы на гонения, лишения, страдания. Вас будут ненавидеть те, которые любят жизнь плоти, и будут мучить и убивать вас, но вы не бойтесь. Если вы исполняете волю отца, то вы имеете жизнь духа, и никто не может отнять ее у вас.
Ученики пошли и, когда вернулись, объявили, что везде учение зла побеждено ими.
Тогда православные сказали Иисусу, что учение его если и побеждает зло, то оно само есть зло, так как люди, исполняющие его, должны терпеть страдания. На это Иисус сказал: зло не может побеждать зло. Если зло побеждается, то оно побеждается только добром. Добро — это есть воля отца духа, общая всем людям. Каждый человек знает, что есть добро для него. Если он делает это для других людей, если он делает то, что есть воля отца духа, то он делает добро. И поэтому исполнение воли отца духа есть добро, хотя бы оно и было сопряжено с страданием и смертью тех, которые исполняют ее.
И возрадовался Иисус о силе духа и сказал: Признаю дух отца началом всего небесного и земного, потому что то, что скрыто было от умных и мудрецов, то открывается несмысленным только тем, что они признают себя сыновьями отца. Все заботятся о плотском благе, заложились в такой воз, какой им не свезти, и надели на себя ярмо такое, какое не по них сделано. Поймите мое учение и следуйте ему, и вы узнаете покой и радость в жизни. Я даю вам другое ярмо и 47
другой воз: жизнь духовную. Запрягитесь в нее, и вы научитесь от меня спокойствию и блаженству. Будьте покойны и кротки сердцем и найдете блаженство в жизни вашей. Потому что мое учение — это ярмо по вас сделано, и исполнение моего учения — это воз легкий, и ярмо по вас сделано {Матфей XI, 25, 28—30).
Шел раз Иисус в город Самарийский Сихар, близко того поля, которое Иаков дал сыну своему Иосифу. И был там колодезь Иакова. Иисус устал с дороги и сел у колодезя. И пришла женщина из Самарии за водой. И сказал ей Иисус: дай мне напиться. А ученики Иисусовы ушли в город купить пищи. И сказала ему самарянка: как же ты, еврей, просишь у меня пить? Евреи ведь не общаются с самарянами {Иоанн IV, 5-9).
И сказал ей Иисус: Если бы ты понимала, что дал Бог людям и кто просит у тебя пить, я бы дал тебе воды жизни. И сказала женщина: у тебя и ведра нет, и колодезь глубок, как же ты мне дашь воды жизни? Разве ты больше отца нашего Иакова? Он дал этот колодезь и сам из него пил, и дети его, и скот его {Иоанн IV, 10—12).
И отвечал Иисус: тот, кто напьется этой воды, тот опять будет жаждать, а кто напьется той воды, которую я дам, тот уже не будет знать жажды никогда. Но вода, которую я дам, родит в нем ключ воды, текущей в жизнь вечную. И сказала женщина: дай мне такой водьц чтобы не нужно было пить и не нужно было ходить за водой {Иоанн IV, 13—15).
И Иисус сказал: поди призови мужа своего и приходи сюда. И сказала ему женщина: вижу, что ты пророк. Отцы наши здесь, на этой горе молятся Богу, а вы говорите, что в Иерусалиме место Божие, где надо молиться. И сказал ей Иисус: поверь мне, женщина, что и не на этой горе и не в Иерусалиме молятся отцу. Пришло время, когда молятся по-настоящему, отцу в жизни духа и делом. И отцу нужно таких поклонников. Отец — это дух, и ему надо молиться в духе и делом. И сказала женщина: знаю, что придет мессия, и когда придет, все скажет нам. И сказал Иисус: я все говорю тебе. И пошла женщина и призвала людей {Иоанн IV, 16—28).
В то время вернулись ученики с хлебом и спросили Иисуса, хочет ли он есть? И он сказал: у меня есть пи48
ща, которой вы не знаете. Они подумали, что кто-нибудь приносил ему есть. Но он сказал: пища моя то, чтобы делать волю того, кто дал мне жизнь, и совершить то, что он поручил мне. Не говорите: еще есть время, как говорит пахарь, дожидаясь жатвы. Тот, кто исполняет волю отца, тот всегда доволен и не знает ни голода, ни жажды. Исполнение воли Бога удовлетворяет человека всегда, несет награду в самом себе. Нельзя говорить: я после исполню волю отца. Пока есть жизнь, всегда возможно и должно исполнение воли отца. Жизнь наша есть то поле, которое засеял Бог; а наше дело собирать его плоды. И если мы собираем плоды, то получаем награду — жизнь невременную. Истинно то, что не мы сами даем себе жизнь, а кто-то другой. И если мы трудимся для собирания жизни, то мы, как жнецы, получаем награду. Я учу вас собирать эту жизнь, которую отец дал вам {Иоанн IV, 31—38).
Пришел раз Иисус в Иерусалим. И была тогда в Иерусалиме купальня. И говорили про эту купальню, что сходит в нее ангел, и от этого вода в купальне начнет играть, и что кто, если первый, после того, как вода взыграется, окунется в купальню, тот, чем бы ни был он болен, выздоровеет. И были наделаны около купальни навесы. И под навесами этими лежали больные и ждали, когда взыграется вода в купальне, чтобы окунуться в нее {Иоанн V, 1—4).
И был там человек, тридцать восемь лет в слабости. Иисус спросил, что он? Человек и рассказал, что он уже тридцать восемь лет хворает и все ждет того, чтобы попасть в купальню первому, когда вода взыграется, чтобы вылечиться, но вот уже тридцать восемь лет не может попасть первым, все прежде его войдут в купальню и выкупаются. И Иисус увидал, что он стар, и сказал ему: хочешь выздороветь? Тот сказал: хочу, да нет у меня человека, чтобы внести меня в воду вовремя. Все прежде кто-нибудь войдет. И сказал ему Иисус: проснись, забери постель и иди. И слабый взял постель и пошел. А была суббота. И сказали православные: нельзя тебе собирать постель — нынче суббота. Он сказал: кто меня поднял, тот и велел мне собрать постель. Расслабленный пошел и сказал православным, что это Иисус его вылечил. И рассердились православные и гнали Иисуса за то, что он делал такие дела в субботу {Иоанн V, 5—11, 15—16).
49
И Иисус сказал: то, что отец всегда делает, то и я делаю. Истинно говорю вам: сын сам собою ничего не может делать. Он делает только то, что он понял от отца. Что отец делает, то и он делает. Отец любит сына и этим самым научил его всему, что сыну нужно делать. Отец мертвым дает жизнь, так и сын дает жизнь кому хочет, потому что как дело отца есть жизнь, так и дело сына должно быть жизнь. Отец не присудил людей к смерти, но дал людям власть по их воле — умирать или жить. И они будут жить, если будут почитать сына как отца {Иоанн V, 17, 19—23).
Верно говорю вам: что тот, кто понял смысл моего учения и поверил в общего отца всех людей, тот уже имеет жизнь и избавлен от смерти. Те, которые поняли смысл жизни человеческой, те уже ушли от смерти и будут всегда жить. Потому что как отец живет сам собою, так и сыну дал жизнь в самом себе. И дал ему свободу. Этим-то он и сын человеческий. Отныне все смертные разделятся надвое. Одни, те, которые делают добро, найдут жизнь; а те, которые делают зло, уничтожатся. И это не я решаю, а это то, что я понял от отца. И решение мое верно, потому что я решаю так не для того, чтобы делать то, что мне хочется, но для того, чтобы все делали то, чего хочет отец всех {Иоанн V, 24—30).
Если бы я уверял всех, что мое учение истинно, то это не утвердило бы мое учение. Но есть то, что утверждает мое учение, это те дела, которым я учу. Они показывают, что я не от себя учу, а от отца всех людей. И отец мой, тот, который научил меня, он подтверждает истину моих заповедей в душах всех. Но вы голоса его не хотите понимать и знать. И смысла этого голоса не держитесь. То, что в вас есть дух, сошедший с неба, этому-то не верите. Вникните в смысл ваших писаний. Вы найдете в них то же, что и в моем учении, — заповеди о том, чтобы жить не для себя только, а делать добро людям. Отчего же вы не хотите верить в мои заповеди, в те, которые дают жизнь всем людям? Я учу вас во имя общего отца всем людям, и вы не принимаете мое учение, а если кто вас будет учить во имя свое, вы тому поверите. Нельзя верить тому, что люди говорят друг другу, а можно верить только тому, что в каждом человеке есть сын, такой же, как отец {Иоанн V, 31, 36—40, 44).
50
И чтобы не думали люди, что царство небесное есть что-либо видимое, а чтобы понимали, что царство Бога состоит в исполнении воли отца и что исполнение воли отца зависит от усилия каждого человека, чтобы понимали люди, что жизнь дана не для себя лично, но для исполнения воли отца, и что только исполнение воли отца спасает от смерти и дает жизнь, — Иисус сказал притчу (Лука XIX, 11—12).
Он сказал: Был один богатый человек, и надо было ему уехать из дома своего. Перед отъездом призвал он рабов своих и роздал им десять талантов — каждому по одному — и сказал им: пока я буду в отлучке, работайте каждый над тем, что я дал. Но случилось, что, когда он уехал, некоторые жители этого города сказали: не хотим более служить ему. Вот как вернулся богатый человек из отлучки, призвал он тех рабов, которым дал деньги, и велел сказывать, что каждый сделал с его деньгами. Пришел первый и говорит: вот, хозяин, на твой один я заработал десять. И сказал ему хозяин: хорошо, добрый слуга, ты в малом был верен, я над большим тебя поставлю, будь заодно со мной во всем моем богатстве. Пришел другой раб и сказал: вот, хозяин, на твой талант я заработал пять. И сказал ему хозяин: хорошо сделал, добрый раб, будь заодно со мной во всем моем именье. Пришел еще один и говорит: вот твой талант, я его спрятал в платок и зарыл. Потому что я боялся тебя. Ты человек строгий: берешь, где не клал, и собираешь, где не сеял {Лука XIX, 12—21).
И хозяин сказал ему: глупый раб! твоими словами буду судить тебя. Ты говоришь, что от страха передо мной спрятал свой талант в землю и не работал над ним. Если ты знал, что я строг и беру там, где не давал, так зачем же ты не сделал того, что я велел тебе сделать? Если бы ты работал на мой талант, именья бы прибавилось, и ты исполнил бы то, что я велел тебе. А теперь ты не сделал того, зачем тебе дан был талант, и потому тебе нельзя владеть им. И велел хозяин взять талант у того, кто не работал над ним, и отдать тому, кто больше работал. И тогда слуги сказали ему: господин, у тех и так много. А хозяин сказал: дайте тем, кто много работал, потому что тому, кто блюдет то, что есть, тому прибавится, а у того, кто не блюдет, и последнее отнимется. Тех, что не хотел быть в моей 51
власти, выгоньте вон, чтобы их не было (Лука XIX, 22—25; Матфей XXV, 25—30).
Хозяин — это начало жизни, дух отец. Рабы его — это люди. Таланты — это жизнь духа. Как хозяин не сам работает над своим именьем, а велит рабам работать, каждому по себе, так и дух отец вложил дух жизни в людей, дал им веление работать для жизни людей и оставил их одних. Пославшие сказать, что они не признают власти хозяина, — это непризнающие духа жизни. Возвращение хозяина и требование отчета — это уничтожение жизни плотской и решение судьбы людей: имеют ли они еще жизнь кроме той, которая была дана им. Одни, те рабы, которые исполняют волю хозяина, работают над тем, что дано им, и на деньги зарабатывают деньги, это те люди, которые, получив жизнь, понимают, что жизнь есть воля отца и должна служить жизни других. Глупый и злой раб, спрятавший свой талант и не работавший над ним, — это те люди, которые исполняют только свою волю, а не волю отца, и не служат жизни других. Рабы, исполнившие волю и работавшие для увеличения хозяйского именья, становятся участниками всего именья хозяина, а рабы, не исполнившие волю и не работавшие на хозяина, лишаются того, что им дано было. Люди, исполнявшие волю отца и служившие жизни, становятся участниками жизни отца и получают жизнь, несмотря на уничтожение жизни плотской. Не исполнившие волю и не служившие жизни лишаются той жизни, которую имели, и уничтожаются. Те, которые не хотели признавать власть хозяина, тех для хозяина не существует; он изгоняет их. Люди, которые не признают в себе жизнь духа, тех нет для отца.
После этого пошел Иисус в пустынное место. И пошло за ним много народа. И взошел он на гору и сел там с учениками. И увидал, что много идет народа, и сказала откуда бы нам достать хлеба, чтобы накормить весь народ этот? Филипп сказал: и двухсот динариев недостанет, если всем хоть понемногу дать. У нас только есть немного хлеба и рыбы. И сказал другой ученик: у них есть хлеб, я видел вот у мальчика пять хлебов и две рыбки (Иоанн VI, 1—9; Матфей XIV, 17).
И сказал Иисус: велите им всем лечь на траву. И 52
взял Иисус хлебы, что были у него, и отдал ученикам и им велел отдавать другим; и так все стали отдавать друг другу, что было, и все насытились, и еще осталось много. На другой день пришел опять народ к Иисусу, и он сказал им: вот вы приходите ко мне не потому, что вы чудеса видели, а потому что ели хлеб и насытились. И сказал им: работайте не пищу тленную, но пищу вечную, такую, которую дает только дух сына человеческого, запечатленный Богом. Иудеи сказали: что же надо делать, чтобы делать дело Божие? И сказал Иисус: дело Божие в том, чтобы верить в ту жизнь, которую он дал вам. Они говорят: дай нам доказательство, чтобы мы тебе поверили, что ты делаешь. Отцы наши ели манну в пустыне. Бог хлеб с неба дал им есть, так и написано. Иисус отвечал им: истинный хлеб небесный — дух сына человеческого, тот, который дает отец. Потому что питание человека — это дух, сошедший с неба. Он-то и дает жизнь миру. Мое учение дает истинное питание людям. Тот, кто последует мне, тот не будет голодать, а тот, кто верит в мое учение, тот не будет никогда знать вражды. Но я уже сказал вам, что вы видели это и не верите {Иоанн VI, 10—11, 26—36).
Вся та жизнь, которую отец дал сыну, вся она окажется в моем учении, и всякий верующий в него будет участником в ней. Так как я сошел с неба не затем, чтобы делать то, что мне хочется, а делать волю отца, того, который дал мне жизнь. Воля же отца, пославшего меня, в том, чтобы всю ту жизнь, которую он дал мне, я сохранил бы и не погубил бы из нее ничего. И потому в том и воля отца, пославшего меня, чтобы всякий видящий сына и верующий в него имел бы жизнь вечную. И учение мое даст жизнь в последний день {Иоанн VI, 37—40).
Евреи смутились тем, что он сказал, что его учение сошло с неба. Они говорили: ведь это Иисус — сын Иосифа, мы знаем его отца и мать, как же он говорит, что его учение сошло с неба? И сказал им Иисус: не судите о том, кто я и откуда пришел. Мое учение истинно не потому, что я, как Моисей, буду вас уверять, что Бог на Синае говорил со мной, но оно истинно потому, что оно в вас тоже. Всякий, кто верит моим заповедям, верит не потому, что я говорю, а потому, что общий наш отец притягивает его к себе, и учение мое 53
дает ему жизнь до последнего дня. И в пророках написано, что все будут научены Богом. Всякий, кто поймет отца и научится понимать его волю, тот этим самым отдастся моему учению. Того, чтобы кто-нибудь видел или видит Бога, этого никогда не было, а тот, кто от Бога, тот видел и видит отца. Кто верит мне, тот имеет жизнь вечную. Мое учение есть питание жизни. Отцы ваши ели манну, пищу прямо с неба, и то умерли. А истинное питание жизни, сошедшее с неба, таково, что, кто питается им, тот не умрет. Мое учение есть питание жизни, сшедшее с неба. Кто им питается, тот живет вечно. И питание это, которому я учу, — это плоть моя, которую я отдаю для жизни всех людей {Иоанн VI, 41—51).
Евреи совсем не поняли того, что он сказал, и стали спорить о том, как можно отдавать и зачем свою плоть для питания людей. И сказал им Иисус: если не будете отдавать свою плоть для жизни духа, то и не будет в вас жизни. Тот, кто не отдает свою плоть для жизни духа, у того нет жизни настоящей. То во мне, что отдает плоть для духа, то только живет. И потому наша плоть есть истинная пища для жизни настоящей. То только, что во мне поедает мое тело, то, что отдает плотскую жизнь за жизнь истинную, то только я, истинно я, то во мне, и я в нем. И как по воле отца я живу во плоти, так точно и по воле моей будет жить то, что живет во мне. И некоторые ученики, услыхав это, сказали: жестокие эти слова, и трудно их понять. И Иисус сказал им: вы так спутаны, что вам кажется трудным то, что я говорю о том, чем был, и есть, и всегда будет человек. Человек есть дух во плоти, и дух только дает жизнь, а плоть не дает жизни. В словах, которые кажутся вам так мудрены, я ведь больше ничего не сказал, как то, что дух есть жизнь {Иоанн VI, 52—61, 63).
Потом Иисус выбрал из своих близких семьдесят человек и послал их в те места, где хотел сам побывать. Он сказал им: много людей не знают блага настоящей жизни, всех мне жалко и всех желаю научить. Но как хозяина не хватает на жатву своего поля, так и я не успею. Идите вы по разным городам и везде разглашайте исполнение воли отца. Говорите, что воля отца в пяти заповедях: 1-е, не сердиться, 2-е, не распутничать, 3-е, не клясться; 4-е, не противиться злу и 54
5-е, не делать различия между людьми. И потому во всем сами исполняйте эти заповеди {Лука X, 1—3).
Я посылаю вас, как овец среди волков. Будьте мудры, как змеи, и чисты, как голуби. Первее всего, ничего не имейте своего, ничего не берите с собою: ни мешка, ни хлеба, ни денег, только платье на теле да обувь. Потом не делайте различия между людьми, не выбирайте хозяев, куда вам заходить. А в какой первый придете дом, в том и оставайтесь. Когда придете в дом, поздоровайтесь с хозяевами. Если примут вас, оставайтесь, не примут — идите в другой дом {Матфей X, 16; Лука X, 4; Марк VI, 10).
За то, что вы будете говорить, вас возненавидят и будут на вас нападать и гонять. И когда выгонят, вы идите в другую деревню, а из той выгонят — идите еще в другую. Будут вас гонять, как волки гоняют овец, но вы не робейте, терпите до последнего часа. И будут на суды водить вас и судить, и будут сечь вас, и будут водить вас к начальникам, чтоб вы оправдались перед ними. И когда вас будут водить на суды, не робейте и не придумывайте, что вам сказать: дух отца скажет в вас, что нужно сказать. Не обойдете еще всех городов, как уже поймут люди ваше учение и обратятся к нему. Так и не бойтесь. То, что скрыто в душах людей, то выйдет наружу. То, что вы скажете двоим или троим, то разойдется между тысячами. А главное, не бойтесь тех, которые могут убить ваше тело: душам вашим они ничего не могут сделать. Так и вы не бойтесь их. А бойтесь того, чтобы не уничтожились тела и души, если вы отступите от исполнения воли отца, вот чего бойтесь. За копейку пять воробьев отдают, а те не помрут без воли отца. И волос с головы не падет без воли отца. Так чего же вам бояться, если вы в воле отца {Матфей X, 22, 23, 19, 23, 26—31).
В мое учение все не поверят. А те, кто не поверит, возненавидят его, потому что оно лишает того, что они любят, и сделается раздор. Учение мое, как огонь, запалит мир. И оттого должен сделаться раздор в мире. Сделается раздор в каждом доме. Отец с сыном, мать с дочерью, и семейные сделаются ненавистниками того, кто поймет мое учение, и будут убивать их. Потому что тот, кто поймет мое учение, для того не будет ничего значить: ни отец, ни мать, ни жена, ни де55
ти, ни все его имущество (Матфей X, 34; Лука XII, 49—53; XIV, 26).
И тогда ученые правоверные пришли из Иерусалима и пошли к Иисусу. Иисус был в одной деревне, и множество народа набилось в дом и стояло кругом. Правоверные стали говорить народу, чтобы они не слушали учения Иисуса, что Иисус бесится, что если жить по его заповедям, то в народе будет еще больше зла, чем теперь. Они говорили, что он злом изгоняет зло. Иисус призвал их и сказал: вы говорите, что я изгоняю зло злом. Но никакая сила не может сама себя уничтожить. Если бы она сама себя уничтожала, то ее бы и не было. Вы изгоняете зло угрозами, казнями, убийствами, и зло все-таки не уничтожается, именно потому, что не может пойти само на себя; но я изгоняю зло не тем, чем вы, — стало быть, не злом. Я изгоняю зло тем, что призываю людей исполнять волю духа отца, дающего жизнь всем. Пять заповедей выражают волю духа, дающего благо и жизнь. И потому они уничтожают зло. И это вам и доказательство, что они истинны. Если бы люди не были сыны одного духа, нельзя бы было победить зло, как нельзя войти в дом сильного и разграбить его. Чтобы разграбить дом сильного, надо прежде связать сильного. И так связаны люди единством духа жизни (Матфей XII, 15, 24, 26—29).
И потому говорю вам, что всякая ошибка людская и всякое ложное толкование не взыщется; но ложное толкование о святом духе, дающем жизнь всем, не простится людям. Если кто скажет слово против человека, то это еще ничего, но если кто скажет слово против того, что есть святого в человеке, о духе, то это не может пройти ему даром. Меня браните сколько хотите, но не называйте злом те заповеди жизни, которые я открыл вам. Не может пройти даром человеку то, что он добро будет называть злом. Надо быть заодно с духом жизни или против него. Надо служить духу жизни и добра во всех людях, а не в себе одном. Или вы считаете, что жизнь и благо есть добро для всего мира, тогда любите жизнь и благо для всех, или считайте жизнь и благо злом, и тогда не любите жизни и блага и для себя; или вы считайте дерево хорошим и плод его хорошим, или вы считайте дерево дурным и плод 56
его дурным. Потому что по плоду ценится дерево (Матфей XII, 31, 32, 30, 33).
Г л а в а VI
ЛОЖНАЯ ЖИЗНЬ
И ПОТОМУ, ЧТОБЫ ПОЛУЧИТЬ ЖИЗНЬ ИСТИННУЮ, ЧЕЛОВЕК ДОЛЖЕН НА ЗЕМЛЕ ОТРЕЧЬСЯ ОТ ЛОЖНОЙ ЖИЗНИ ПЛОТИ И ЖИТЬ ДУХОМ
СОДЕРЖАНИЕ VI ГЛАВЫ
Для жизни духа не может быть различия между семейными и чужими.
Иисус говорит, что мать и братья его ничего не значат для него как мать и братья, ему близки только те, кто исполняет волю общего отца.
Блаженство и жизнь человека зависит не от семейных отношений, а от жизни духа.
Иисус говорит, что блаженны те, кто держат разумение отца. Для человека, живущего духом, нет дома. Животные имеют дома, но человек живет духом и полному не может иметь дома. Иисус говорит, что у него нет места, определенного ему. Для исполнения воли отца не нужно определенного места, оно везде и всегда возможно.
Плотская смерть не может быть страшна для человека, отдавшегося воле отца, потому что жизнь духа не зависит от смерти плоти. Иисус говорит, что тот, кто верит в жизнь духа, не может ничего бояться.
Никакие заботы не могут помешать человеку жить духом. На слова человека о том, что он будет исполнять учение Иисуса после, но что прежде ему нужно похоронить отца, Иисус отвечает: мертвые только могут заботиться о похоронах мертвых; живые же живут всегда исполнением воли отца.
Заботы о семейных и домашних делах не могут мешать жизни духа. Тот, кто заботится о том, что выйдет для его плотской жизни из исполнения воли отца, 57
тот делает то же, что пахарь, который пашет и глядит не вперед, а назад.
Заботы о радостях жизни плотской, которые кажутся столь важными людям, суть мечта. Одно настоящее дело жизни есть возмещение воли отца, внимание ей и исполнение ее. На упрек Марфы о том, что она одна заботится об ужине, а сестра ее Мария, не помогая ей, слушает учение, Иисус отвечает: напрасно ты упрекаешь ее. Заботься, если тебе нужно то, что дает забота, но оставь тех, которые не нуждаются в плотских удовольствиях, делать то одно дело, которое нужно для жизни.
Иисус говорит: тот, кто хочет получить истинную жизнь, состоящую в том, чтобы исполнять волю отца, тот прежде всего должен отказаться от своих личных желаний. Тот не только не должен строить жизнь свою так, как ему хочется, но тот должен быть готов на всякий час переносить всякие лишения и страдания.
Тот, кто хочет устроить свою жизнь плотскую, как ему хочется, тот погубит истинную жизнь исполнения воли отца.
И нет выгоды приобретать для плотской жизни, если приобретение это губит жизнь духа.
-Более всего губит жизнь духа: корыстолюбие, приобретение богатств. Люди забывают, что, сколько бы они ни приобретали богатств и имуществ, они всякий час могут умереть, имение их не нужно для их жизни. Смерть висит над каждым из нас. Болезнь, убийства от людей, несчастные случаи всякую секунду могут прекратить жизнь. Смерть плотская есть неизбежное условие всякой секунды жизни. Если человек живетк то он должен на каждый час своей жизни смотреть как на отсрочку, которая по милости чьей-то дана ему. И это надо помнить и не говорить, что мы не знаем этого. Мы знаем и предвидим все, что на земле и на небе случается, а той смерти, которая, мы знаем, ждет нас каждую секунду, это мы забываем. Если же мы не будем забывать этого, то мы не можем отдаваться жизни плоти, не можем рассчитывать на нее. Для того, чтобы следовать моему учению, надо расчесть выгоды служения плотской жизни, своей воле и выгоды исполнения воли отца. Только тот, кто ясно расчел это, только тот может быть моим учеником. А кто разочтет, тот не будет жалеть мнимого блага и мнимой 58
жизни для получения истинного блага и истинной жизни. Жизнь истинная дана людям, и люди знают ее и слышат ее зов, но, постоянно увлекаясь минутными заботами, лишают себя ее. Жизнь истинная подобна пиру, который сделал богач и пригласил на него гостей. Он зовет гостей так же, как голос духа отца зовет к себе всех людей. Но гости одни занялись торговлей, другие — хозяйством, третьи — семейными делами и не пошли на пир; только нищие, не имеющие забот плотских, пошли на пир и получили счастье. Так и люди, отвлекаясь заботами плотской жизни, лишают себя жизни истинной. Тот, кто не откажется совсем от всех забот и страхов жизни плотской, тот не может исполнять волю отца, потому что нельзя служить немного себе и немного отцу. Надо расчесть, выгодно ли служить своей плоти, можно ли устроить свою жизнь, как самому хочется? Надо сделать то же, что делает человек, когда строит дом или собирается воевать. Он разочтет, может ли он докончить, может ли победить. И если видит, что не может, то уж не тратит даром ни трудов, ни войск. А то даром погубит и будет посмехом людям. Если бы можно было устроить плотскую жизнь, как хочется, тогда бы надо служить плоти. Но так как нельзя, то уже лучше оставить все плотское и служить духу. А то будет ни то ни се. Плотской жизни не устроишь и жизнь духа потеряешь. И потому, чтобы исполнять волю отца, надо совсем отрешиться от плотской жизни.
Плотская жизнь — это то порученное нам чужое, мнимое богатство, которое мы должны употребить так, чтобы получить свое истинное богатство.
Если у богатого человека будет жить приказчик и будет знать, что сколько бы он ни служил хозяину, хозяин разочтет его и оставит ни с чем, то приказчик этот умно поступит, если, пока еще он управляет чужим богатством, сделает добро людям. Тогда, если и отставит его хозяин, те, кому он сделал добро, примут его и будут кормить. То же должны делать люди с своей плотской жизнью. Плотская жизнь есть то чужое богатство, которым они управляют только на время. Если они хорошо употребят это чужое богатство, то получат свое истинное.
Если мы не отдадим ложное имущество наше, то не дастся нам истинное. Нельзя служить ложной жиз59
ни плоти и духу; надо служить тому или другому. Нельзя служить богатству и Богу. То, что велико перед людьми, — то мерзость перед Богом. Перед Богом богатство есть зло. Богатый уж тем виноват, что он ест много и роскошно, когда нищие голодают у дверей его. И все знают, что собственность, которую не отдаешь другим, есть неисполнение воли отца.
Подошел раз к Иисусу православный, начальник и богатый, и стал хвастать, что он исполнил все заповеди закона. Иисус напомнил ему о том, что есть заповедь любить всех людей как самого себя, что в этом состоит воля отца. Начальник сказал, что он и это исполнил. Тогда Иисус сказал ему: это неправда; если бы ты хотел исполнять волю отца, ты не имел бы собственности. Нельзя исполнять волю отца, если у тебя есть свое имущество, которое ты не отдаешь другим.
И Иисус сказал ученикам: людям кажется, что без собственности нельзя жить, а я вам говорю, что истинная жизнь состоит в том, чтобы отдавать свое другим.
Один человек, Закхей, услыхал учение Иисуса и поверил ему и, пригласив в дом свой Иисуса, сказал ему: отдаю половину имения нищим и вчетверо отдам всякому, кого я обидел. И Иисус сказал: вот человек, который исполняет волю отца, потому что нет того положения, в котором бы была исполнена воля Божия, но вся жизнь наша есть исполнение ее, а этот человек исполняет волю отца.
Добро нельзя мерить ничем; нельзя сказать, кто сделал больше, кто меньше. Вдова, которая отдает последнюю полушку, отдает больше, чем богатый, дающий тысячи. Нельзя мерить его и тем, что полезно и бесполезно.
Образцом того, как нужно делать добро, пусть будет та женщина, которая пожалела Иисуса и безумно пролила ему на ноги масла дорогого на 300 рублей. Иуда сказал, что она глупо сделала, что на это можно бы накормить многих. Но Иуда был вор, он солгал и, говоря о пользе плотской, думал не о нищих. Нужна не польза, не количество, а нужно всегда, всякую минуту исполнение воли отца — всегда, всякую минуту любить других и отдавать им свое.
60
И пришли раз к Иисусу мать и братья его и не могли никак свидеться, потому что много было народа около Иисуса. И один человек увидал их, подошел к Иисусу и говорит: твои семейные, мать и братья, стоят наружу, хотят с тобою повидаться. И Иисус сказал: мать моя и братья мои те, кто понял волю отца и исполняет ее {Лука VIII, 19—21; Матфей XII, 46).
И женщина одна сказала: блаженна та утроба, которая выносила тебя, и те сосцы, которые ты сосал. Иисус сказал на это: блаженны всегда только те, которые поняли разумение отца и хранят его {Лука XI, 27—28).
И сказал один человек Иисусу: пойду вслед за тобою, куда бы ты ни пошел. И Иисус сказал ему на это: идти за мной некуда: у меня нет ни дома, ни места, где бы я жил. У зверей только есть логова и норы, а человек везде дома, если он живет духом {Лука IX, 57—58).
И случилось раз Иисусу плыть с учениками в лодке. Он сказал: переедем на ту сторону. Поднялась на озере буря и стала заливать их, так что чуть не потопила. А он лежал на корме и спал. Они взбудили его и говорят: учитель! что ж, или тебе все равно, что мы погибаем? И когда буря затихла, он сказал: что это вы так робки? Нет в вас веры в жизнь духа {Марк IV, 35, 37—38, 40).
Одному человеку Иисус сказал: следуй за мной. И человек сказал: у меня старик отец; прикажи мне прежде похоронить его, тогда я пойду за тобой. И сказал ему Иисус: пускай мертвые хоронят мертвых, а ты, если хочешь быть жив, исполняй волю отца и разглашай ее {Лука IX, 59—60).
И еще один человек сказал: я хочу быть твоим учеником и буду исполнять волю отца, как ты велишь, но позволь мне прежде устроить домашних. И Иисус сказал ему: если пахарь смотрит назад, то нельзя ему пахать. Сколько ни смотри назад, пока смотришь назад, пахать нельзя. Надо обо всем забыть, кроме о той борозде, какую ведешь, тогда только можно пахать. Если ты рассуждаешь о том, что выйдет для жизни плотской, то ты не понял жизнь настоящую и не можешь жить ею {Лука IX, 61—62).
После этого случилось раз, что зашел Иисус с уче61
никами в одну деревню. И женщина одна, Марфа, пригласила его к себе в дом. И была у Марфы сестра Мария, и села она у ног Иисуса и слушала его учение. А Марфа хлопотала об том, чтобы было хорошее угощение. И подошла Марфа к Иисусу и говорит: тебе и дела нет, что сестра моя одну меня оставила служить. Скажи ей, чтобы и она поработала со мной. И на ответ сказал ей Иисус: Марфа, Марфа, заботишься и хлопочешь обо многих делах, а одно только дело нужно. И Мария выбрала то одно, что нужно и чего никто не отнимет от нее. Для жизни нужна только одна пища духа (Лука X, 38—42).
И сказал Иисус всем: кто хочет идти вслед меня, тот пусть откажется от своей воли и пусть будет готов на всякие лишения и страдания плоти на каждый час; тогда только он может идти вслед меня. Потому что тот, кто хочет заботиться о своей плотской жизни, тот погубит истинную жизнь. А кто если и погубит плотскую жизнь, исполняя волю отца, тот спасет истинную жизнь. Потому что какая же выгода человеку, если он и весь мир заберет, а жизнь свою загубит или повредит (Лука IX, 23—25).
И сказал Иисус: берегитесь же богатства, потому что не от того твоя жизнь, что у тебя больше, чем у других. Был богатый человек, и родилось у него много хлеба. И думает он себе: дай перестрою амбары, выстрою большие и соберу туда все мои богатства. И скажу душе моей: вот тебе, душа, всего вволю, отдыхай, ешь, пей и живи в свое удовольствие. И сказал ему Бог: глупый, в нынешнюю ночь возьмут твою душу, и все, что ты припас, другим останется. Так-то бывает со всяким, кто готовит для плотской жизни, а не живет в Боге (Лука XII, 15—21).
И сказал им Иисус: вот вы рассказываете, что Пилат убил галилеян. Что же, разве галилеяне эти были чем-нибудь хуже других людей, что это случилось с ними? Нисколько. Все мы такие, и все мы так же погибнем, если не найдем спасения от смерти. Или те восемнадцать человек, каких задавила башня, когда завалилась, разве они были особенные, хуже всех других жителей иерусалимских? Нисколько. Если мы не спасемся от смерти, не нынче-завтра точно так же погибнем. Если мы не погибли еще, как те, то нам надо думать про себя вот как: у человека растет в саду яблоня. 62
Приходит хозяин в сад, посмотрел яблоню и видит: нет на ней плода. Хозяин и говорит садовнику: вот три года хожу, и яблоня эта все холостая. Надо срубить ее, а то что она напрасно место портит. А садовник говорит: погодим еще хозяин, дай я ее окопаю, обложу навозом и посмотрим на лето. Может, даст плод. А и на лето не даст, ну тогда срубим. Так-то и мы; пока живы плотью и не приносим плоды жизни духа, и мы бесплодная яблоня. Только по милости чьей-то мы оставлены еще на лето. А не принесем плода, так же погибнем, как тот, кто амбар построил; как галилеяне, как восемнадцать задавленных башней и как все не приносящие плода погибают, умирая навсегда смертью (Лука ХИГ, 2—8).
Чтобы понять это, не нужно никакой мудрости, всякий это сам видит. Ведь не то, что в домашних делах, айв том, что на всем свете делается, умеем мы рассуждать и вперед угадывать. Если ветер с запада, мы говорим: к дождю, — и так и бывает. А ветер с полдня, мы говорим: к вёдру, — и так и бывает. Что же, мы погоду узнавать умеем, а того вперед угадать не можем, что все мы помрем и погибнем и что одно спасение для нас — жизнь духа, исполнение его воли (Лука XII, 54—56).
И шло с Иисусом много народа, и он еще раз сказал всем: тот, кто хочет быть моим учеником, тот пусть ни во что считает отца, и мать, и жену, и детей, и братьев, и сестер, и все свое имущество, и пусть на всякий час будет готов на все. И только тот, кто делает, что я, только тот следует моему учению и только тот спасается от смерти. Потому что всякий, прежде чем что-нибудь начать, разочтет: выгодно ли то, что он делает, и если выгодно, то делает, а не выгодно, то бросает. Всякий, кто строит дом, прежде ведь сядет и сочтет: сколько нужно денег, сколько у него есть и достанет ли докончить. Чтобы не случилось того, что начал строить — и не кончил, и люди смеются. Так же и тот, кто хочет жить жизнью плотской, должен прежде рассчитать: может ли он докончить то, чем он занят? И всякий царь, если хочет воевать, то прежде подумает: может ли он с десятью тысячами идти войной против двадцати тысяч. Если разочтет, что не может, то пошлет послов и замирится, а не станет уже воевать. Так и всякий человек, пускай прежде, чем от-
63
даться жизни плотской, подумает: может ли он воевать против смерти? или она сильнее его? и тогда не лучше ли ему вперед замириться. Так-то всякий из вас должен прежде разобраться с тем, что он считает своим: семейство, деньги, именье. И когда он разочтет, какая от этого польза, и поймет, что нет никакой, тогда только он может быть моим учеником (Лука XIV, 25—33).
И услыхав это, один человек сказал: хорошо, как есть жизнь духа. А то как мы все отдадим, а жизни этой и нет. На это Иисус сказал: неправда, всякий знает жизнь духа. Вы все знаете, что исполнение воли отца дает жизнь. Вы знаете это, но не делаете этого не потому, что сомневаетесь, но потому что отвлекаетесь от истинной жизни ложными заботами и отговариваетесь от нее. Вы вот что делаете: хозяин приготовил обед и послал звать гостей, но гости стали отказываться. Один сказал: я землю купил, надо пойти поглядеть. Другой сказал: быков купил, надо попытать. Третий сказал: я женился и буду свадьбу играть. И пришли работники и сказали хозяину, что никто не идет. Хозяин тогда послал работников звать нищих. Нищие не отказались и пришли. И когда пришли, то и еще осталось место. И хозяин послал звать еще и говорит: поди уговаривай всех, чтоб пришли ко мне на обед и чтобы у меня было больше народа; а те, кто отказались за недосугом, те не попали на обед (Лука XIV, 15—16, 18—23).
Все знают про то, что исполнение воли отца дает жизнь, но не идут потому, что их отвлекает обман богатства. Тот, кто отдает ложное, временное богатство для жизни истинной в воле отца, сделает то же, что сделает умный приказчик. Был один человек приказчиком богатого хозяина, и видит приказчик, что вот-вот хозяин сгонит его и останется приказчик без хлеба и приюта. И подумал себе приказчик: дай вот что сделаю: раздам потихоньку из хозяйского мужикам, сбавлю им долги и тогда, если прогонит меня хозяин, мужики попомнят мое добро и не оставят меня. И так и сделал приказчик: призвал мужиков, должников хозяйских, и переписал им расписки. Кто должен 100 — написал 50; кто 60 — написал 20 и другим то же. И вот узнал про это хозяин и говорит себе: а что же? ведь он умно сделал. А то бы ему по миру идти. Мне убыток 64
сделал, а по расчету умно сделал. Потому что в плотской жизни мы все понимаем, в чем расчет верный, а в жизни духа не хотим понимать. Так-то и нам надо поступать с неправедным и ложным богатством. Отдавать его затем, чтобы получить жизнь духа. И если мы таких пустяков, как богатство, жалеем для жизни духа, так и не дастся она нам. Если мы ложное богатство не отдадим, так и не дастся нам наша собственная жизнь. Нельзя служить зараз двум господам: Богу и богатству; воле отца и своей воле. Либо однохму, либо другому. И слышали это православные. А православные любили богатство, и они насмехались над Иисусом (Лука XVI, 1,3, 5—6, 8—14).
А он сказал им: вы думаете, что потому, что вас за богатство почитают люди, что вы и точно почетны? Нет, Бог не смотрит наружу, а смотрит на сердце. То, что перед людьми высоко, то блевотина перед Богом. Теперь царство небесное на земле, и велики те, кто входят в него. А входят в него не богатые, а те, которые ничего не имеют. И это всегда так было и по вашему закону, и по Моисею, и по пророкам тоже. Слушайте, что по вашей вере — богатые и нищие. Был человек богач. Рядился, гулял, веселился каждый день. И был бродяга Лазарь в коросте. И Лазарь приходил на двор к богачу, думал: не останутся ли объедки от богача; но и объедков Лазарю не доставалось: богачевы собаки все подъедали, да и еще и Лазарю облизывали струпья. И умерли оба — и Лазарь и богач. И вот в аду увидал богач издалека-далека Авраама, и смотрит — и Лазарь коростовый с ним сидит. Богач и говорит: Авраам батюшка, вон с тобой Лазарь коростовый сидит: он у меня валялся под забором. Тебя я беспокоить не смею. Пришли ко мне Лазаря коростового, пускай бы он палец в воде помочил и дал мне глотку освежить. Потому горю в огне. А Авраам говорит: за что же мне к тебе в огонь Лазаря посылать? Ты в том мире, что желал, то и имел, а Лазарь только горе видел, так ему теперь надо радоваться. Да и хотел бы сделать, да нельзя, потому между нами и вами пропасть большая, и перейти ее нельзя. Мы живые, а вы мертвые. Тогда богач говорит: ну так, батюшка Авраам, пошли Лазаря коростового хоть ко мне в дом. У меня пятеро братьев, жалко мне их. Пусть он все расскажет им и покажет, как вредно богатство. А 65
то как бы и они не попали в эту муку. А Авраам говорит: все бы лучше, если бы кто из мертвых воскрес и к ним пришел, они бы лучше одумались. А Авраам сказал: если же Моисея и пророков не слушают, хоть и мертвый воскреснет, и того не послушают (Лука XVI, 15—17, 19—30).
Что надо делиться с братом и делать добро людям, это все знают. И весь закон Моисея, и все пророки только это же и говорили. Вы знаете это, но не можете делать, потому что любите богатство. И подошел к Иисусу богатый начальник из православных и сказал ему: ты учитель благой, что мне сделать, чтобы получить жизнь вечную? Иисус сказал: за что называешь меня благим? Благ только отец. А если хочешь иметь жизнь, то исполняй заповеди. Начальник и говорит: заповедей много — какие? Иисус и говорит: не убивай, не блуди, не крадь, не лги да еще чти отца твоего, исполняй его волю и люби ближнего, как самого себя. А православный начальник и говорит: эти все заповеди я исполняю с детства, а я спрашиваю еще, что нужно сделать по твоему учению? Иисус посмотрел на него, на его богатое платье, улыбнулся и говорит: одного маленького дела ты не доделал, ты не исполнил того, что ты говоришь. Если хочешь исполнять эги заповеди: не убий, не блуди, не крадь и не лги и, главное, заповедь - люби ближнего, как себя, то сейчас же продай все именье и отдай нищим, тогда исполнишь волю отца. Услыхал это начальник, нахмурился и отошел, потому что ему жалко было своего именья. И Иисус сказал ученикам: вот видите, что никак нельзя быть богатому и исполнять волю отца. Ученики ужаснулись на эти слова. А Иисус еще раз повторил и говорит: да, дети, нельзя тому, у кого есть свое именье, быть в воле отца. Скорее верблюд в ушко иголки пройдет, чем то, чтобы тот, кто полагается на богатство, исполнил волю отца. И они еще пуще ужаснулись и говорят: как же после этого? И жизнь свою уберечь нельзя. А он говорит: человеку кажется, что нельзя без собственности уберечь свою жизнь, но Бог и без собственности уберегает жизнь человека (Марк X, 17—27).
Один раз шел Иисус через город Иерихон. И был в этом городе начальник откупщиков, богач, и звали его Закхей. Этот Закхей слышал про учение Иисуса и по66
верил в fiero. И когда он узнал, что Иисус в Иерихоне, он захотел увидать его. Народу около было так много, что нельзя было пропихаться до него. А Закхей был мал ростом. Тогда он забежал вперед и влез на дерево, чтобы повидаться с Иисусом, когда он будет проходить мимо дерева. И точно, проходя мимо, Иисус увидал его и, узнав, что он верит его учению, сказал: слезай с дерева и иди домой, я приду к тебе. Закхей слез, прибежал домой, приготовил встречу Иисусу и с радостью принял его. Народ стал судить и говорить про Иисуса: вот пошел в дом к откупщику, плуту. А тем временем Закхей сказал Иисусу: вот, господин, что я сделаю. Половину именья отдам нищим, а из остального заплачу вчетверо всем тем, кого я обидел. И сказал Иисус: вот и спасся ты: был мертв, а стал жив, пропадал и нашелся, потому что ты делом, как Авраам, когда он хотел заколоть сына своего, показал свою веру. Потому что в том вся жизнь человека, чтобы отыскивать и спасать в душе своей то, что погибает. Жертву нельзя мерить величиною ее {Лука XIX, 1—10).
Случилось раз, что Иисус с учениками сидел против кружки. В кружку клали люди свое именье для Бога. И подходили к кружке богатые люди и клали помногу. И подошла одна нищая, вдова, и положила две полушки. И Иисус показал на нее и сказал ученикам: вот видите, что вдова эта, нищая, положила две полушки; а она больше всех положила. Потому что те клали то, что им не нужно для жизни, а эта положила все, что у нее было, всю жизнь свою положила {Лука XII, 41- 44).
Случилось Иисусу быть в доме Симона шелудивого. И вошла в дом женщина. И был у этой женщины кувшин с дорогим цельным маслом на 300 рублей. Иисус сказал ученикам, что близка смерть его. Услыхала это женщина и пожалела его, и захотела показать ему свою любовь и помазать ему голову маслом. И забыла она все и что стоит масло, и разбила весь кувшин, и помазала ему голову и ноги, и пролила все масло. И стали ученики судить между собою о том, что дурно она сделала. И Иуда, тот, что после выдал Иисуса, сказал: вот даром сколько пропало добра! Можно бы продать это масло за триста рублей и сколько нищих оделить! И стали ученики укорять женщину, и 67
она смутилась и не знала, хорошо или дурно она сделала. Тогда Иисус сказал им: напрасно вы смущаете женщину: она истинно добро сделала, и напрасно поминаете об нищих. Если хотите делать добро нищим, делайте — они всегда есть. Зачем же говорить о них? Если жалеете нищих, идите, жалейте их, делайте добро им; а она меня пожалела и добро сделала настоящее, потому что отдала все, что имела. Кто из вас знать может, что нужно, что не нужно? Почем вы знаете, что не нужно пролить на меня масло? Она облила меня маслом так, хоть чтобы приготовить тело мое к похоронам, и затем это нужно. Она истинно исполнила волю отца, забыла себя и пожалела другого, забыла плотские расчеты и отдала все, что имела {Матфей XXVI, 6—11, 13).
И Иисус сказал: учение мое есть исполнение воли отца, а исполнять волю отца можно только делом, а не словами. Если один сын на приказания отца все говорит: ”слушаю, слушаю”, а не делает того, что велит отец, то ведь он не исполняет воли отца. А если другой сын хоть и скажет, ”не хочу слушаться”, а потом пойдет и сделает по приказу отца, то ведь он исполнил волю отца. Так-то и в людях: не тот в воле отца, кто говорит: я в воле отца, — а тот, кто делает то, что хочет отец {Матфей XXI, 28—29).
Глава VII
Я И ОТЕЦ — ОДНО
ИСТИННОЕ ПИТАНИЕ ЖИЗНИ БЕСКОНЕЧНОЙ ЕСТЬ ИСПОЛНЕНИЕ ВОЛИ ОТЦА И СОЕДИНЕНИЕ С НИМ
СОДЕРЖАНИЕ VII ГЛАВЫ
В ответ на требование от иудеев доказательств истинности его учения Иисус говорит: истинность моего учения доказывается тем, что я учу не от себя, но от общего всем отца. Я учу тому, что хорошо для отца всех людей и потому для всех людей.
Делайте то, что я говорю, исполняйте пять запове68
дей и увидите, что правда то, что я говорю. Исполнение пяти заповедей изгоняет все зло из мира, и потому верно, что они истинны. Явно, что тот, кто учит тому, что есть не его личная воля, а воля того, кто послал его, явно, что тот учит правде. Закон Моисея учит исполнению воли людей, и потому он полон противоречий; мое же учение учит тому, чтобы исполнять волю отца, и потому оно все сводится к единству.
Иудеи не поняли его и искали внешних доказательств о том, сам ли он есть Христос, о котором писано в пророчествах. На это он сказал им: не разбирайте того, кто я и обо мне ли писано в ваших пророчествах, а вникните в мое учение, в то, что я говорю об общем нам отце. Мне как человеку не надо верить, но надо верить тому, что я говорю во имя общего всем людям отца. Не разбирать надо по внешности то, откуда я, а надо следовать моему учению. Тот, кто последует моему учению, тот получит истинную жизнь. Доказательств моего учения не может быть. Оно есть свет. И как свет нельзя освещать, так нельзя доказывать истинность истины. Учение мое — свет; и кто видит его, тот имеет свет и жизнь и тому доказывать нечего. А кто во тьме, тот должен идти к свету.
Но иудеи опять спрашивали его: кто он по плоти? Он сказал им: я — то, что я говорил вам сначала. Я человек, сын отца жизни. Только тот, кто поймет о себе то же самое и будет исполнять волю общего отца, только тот перестанет быть рабом, а сделается свободным. Потому что только ошибка, принимающая плотскую жизнь за жизнь настоящую, делает нас несвободными. Тот, кто поймет истину в том, что жизнь только в исполнении воли отца, только тот станет свободным и бессмертным. Так же, как раб в доме хозяина остается не всегда, а сын остается всегда, так же и человек, живущий рабом плоти, остается в жизни не всегда; а человек, исполняющий духом волю отца, остается в жизни всегда.
Чтобы понимать меня, вы должны понимать то,что отец мой не то, что отец ваш, тот, которого вы называете Богом. Ваш отец есть Бог плотский, а мой отец — дух жизни. Ваш отец Бог есть Бог мстительный человекоубийца, тот, который казнит людей; а мой отец дает жизнь. И потому мы разного отца дети. Я ищу истины, а вы хотите убить меня за это, в угоду 69
Богу вашему. Бог ваш — это дьявол, начало зла, и если вы ему служите, то вы служите дьяволу. Мое же учение то, что мы сыны отца жизни, и тот, кто поверит моему учению, тот не увидит смерти. Иудеи сказали: как же может человек не умереть, если все самые угодные Богу люди, Авраам и тот умер? Как же ты можешь говорить, что ты и те, кто поверят твоему учению, не умрут?
На это Иисус отвечал: я ничего от себя не говорю. Я говорю про то самое начало жизни, которое вы называете Богом и которое в людях. Это начало я знаю и не могу не знать, и знаю его волю и исполняю ее, и про это-то начало жизни я говорю, что оно было, и есть, и будет и что для него нет смерти. Требование доказательств истинности моего учения подобно тому, как бы люди стали требовать доказательств у слепого о том, почему и как он увидал свет.
Исцеленный слепой, оставаясь тем же человеком, каким он был прежде, мог бы сказать только то, что он был слеп, а теперь видит. Точно то же и больше ничего не может сказать тот человек, который не понимал прежде смысла своей жизни и понял его. Такой человек сказал бы только то, что он прежде не знал истинного блага жизни, а теперь знает его. И как исцеленный слепой, если ему скажут, что он исцелен неправильно, что человек, который исцелил его, грешник, что ему надо исцелиться иначе, исцеленный ничего не может сказать иного, как то, что я не знаю ничего о правильности исцеления и грешности исцелившего; о другом лучшем исцелении я знаю одно, что был слеп, а теперь вижу.
Точно так же и постигнувший смысл учения об истинном благе, исполнении воли отца, ничего не может сказать о том: правильно ли это учение, грешник ли тот, кто открыл его, и можно ли узнать еще лучшее благо, — он скажет: прежде не видел смысла жизни, а теперь вижу его и больше ничего не знаю.
И Иисус сказал: учение мое есть пробуждение спавшей дотоле жизни, кто поверит в мое учение, тот пробуждается к жизни вечной и живет после смерти.
Учение мое ничем не доказывается, но люди отдаются моему учению потому, что оно одно обещает всем людям жизнь. Как овцы идут за пастухом, который дает овцам корм и жизнь, так люди принимают 70
мое учение, потому что оно дает жизнь всем. И как овцы не идут за вором, который перелезает в овчарню, и шарахаются от него, так и люди не могут верить в те учения, которые учат насилиям и казням. Мое учение есть дверь для овец, и все те, кто пойдет за мною, найдут истинную жизнь. Как пастухи, только те хороши, которые сами хозяева и любят овец и отдают свою жизнь за овец, а плохи наемные, те, которые не любят овец, так и учитель тот только истинный, который не жалеет себя, а плохой тот, который только о себе заботится. Мое учение в том, чтобы не жалеть себя, а отдавать свою плотскую жизнь за жизнь духа, и я учу этому и исполняю это.
Иудеи все не понимали его и все искали внешних доказательств о том, что он ли Христос, или нет и потому верить ли им ему, или нет. Они говорили: не мучай нас и скажи прямо: ты ли Христос, или нет? И на это Иисус отвечал им: не словам надо верить, но делам. По тем делам, которым я учу, поймете, истинно ли я учу, или нет. Делайте, что я делаю, а не разбирайте слов. Исполняйте волю отца, и тогда вы все соединитесь со мною и с отцом, потому что я сын человеческий — то же, что и отец. Я не Христос, а больше Христа, я то же, что вы называете Богом и что я называю отцом. Я и отец — одно. И в вашем писании сказано, что Бог сказал людям: вы Боги. Всякий человек по духу сын отца. И если он живет, исполняя волю отца, то он соединяется с отцом. Если я исполняю его волю, то отец во мне и я в отце.
После этого Иисус спросил учеников, как они понимают его учение о сыне человеческом. Симон Петр отвечал ему: твое учение в том, что ты сын Бога жизни, что Бог — это жизнь духа в человеке.
И сказал ему Иисус: не я один, но и все люди; и открыл это людям не я, а общий отец людей. На этом разумении зиждется истинная жизнь людей. Для этой жизни нет смерти.
После этого иудеи старались присудить Иисуса к смерти, и Иисус ушел в Галилею и жил с своими родными {Иоанн VII, 1).
Пришел иудейский праздник обновления сени. И 71
братья Иисуса собрались идти на праздник и стали звать с собой Иисуса. Они не верили в учение и говорили ему: вот ты говоришь, что иудейское служение Богу неправильно, а что ты знаешь настоящее служение Богу делом. Если точно ты думаешь, что никто кроме тебя не знает истинного служения Богу, так вот пойдем с нами на праздник; там народу будет много, — вот там при всем народе и объяви, что учение Моисея ложно. Если все тебе поверят, тогда и ученикам твоим будет видно, что ты прав. А то что же скрываться. Ты говоришь, что наше служение Богу ложно, что ты знаешь истинное служение Богу. Ну и покажи его всем {Иоанн VII, 2—5).
И Иисус сказал им: для вас есть особенное время и место для служения Богу, а для меня нет особенного времени для служения Богу. Я всегда и везде работаю Богу. Я это самое и показываю людям, показываю им, что их служение Богу ложное, и за это-то они и ненавидят меня. Вы идите на праздник, а я пойду, когда вздумаю. И братья ушли, а он остался и пришел уже после, в середине праздника. И иудеи смущались тем, что он не почитает их праздника и не пришел. И много спорили об его учении. Одни говорили, что он правду говорит, а другие говорили, что он только смущает народ {Иоанн VII, 6—12).
В половину праздника Иисус вошел в храм и стал учить народ о том, что их служение Богу ложное, что Богу надо служить не в храме и жертвами, а в духе и делом, исполнением пяти заповедей. Все слушали его й дивились, что он, не учившись, знает всю мудрость. И Иисус, услыхав то, что они удивлялись его мудрости, сказал им: мое учение — не мое, но того, кто меня послал. Если кто захочет исполнять волю того духа, который послал нас в жизнь, тот узнает, что это не я выдумал, а что это учение от Бога. Потому что тот, кто от себя выдумал, тот ищет того, что ему кажется, а тот, кто ищет того, что кажется тому, кто его послал, тот справедлив и нет в нем неправды. Ваш закон Моисея не закон отца, и оттого те, кто следует ему, не исполняют закона отца и делают зло и ложь. Я учу вас исполнению одной воли отца, и в моем учении не может быть противоречия. А ваш письменный закон Моисея весь исполнен противоречий. Не судите по 72
внешности, а судите по духу {Иоанн VII, 14—19, 21—24).
И многие сказали: однако вот говорили, что он ложный пророк, а вот он закон осуждает, и никто ничего не говорит ему.
Может быть, и в самом деле он настоящий, может быть, и начальники признали его.
Только по одному нельзя верить ему, что сказано, когда придет посланник от Бога, то никто не будет знать, откуда он, а мы знаем, откуда он родом и всю его родню. Народ все не понимал его учения и все искал доказательств.
Тогда сказал им Иисус: знаете меня и откуда я по-плотскому, но не знаете, откуда я по духу. Вот того-то, от кого я по духу, того вы не знаете, а того только надо знать.
Если бы я сказал, что я Христос, вы поверили бы мне, человеку, а не поверили бы отцу, который во мне и в вас. А надо верить одному отцу.
Я здесь между вами не на долгое время моей жизни, указываю вам путь к тому источнику жизни, из которого я исшел.
А вы спрашивали у меня доказательств и хотите засудить меня. Если вы не знаете этого пути, то, когда меня не будет, вы уже никак не найдете его. Не обсуживать меня надо, а надо идти за мной. Кто будет делать то, что я говорю, тот узнает, правда ли то, что я говорю вам.
Тот, для кого жизнь плотская не стала пищей духа, тот не ищет истины, как жаждущий — воды, тот не может понять меня. Тот же, кто жаждет истины, тот иди ко мне и пей. И тот, кто поверит в мое учение, тот получит жизнь истинную. Тот получит жизнь духа {Иоанн VII, 25—29, 33—34, 38—39).
И многие поверили в его учение и говорили: то, что он говорит, истина и от Бога. Другие не понимали его и все искали по пророчествам доказательств того, что он послан от Бога. И многие спорили с ним, но никто не мог оспорить его. Ученые правоверные послали своих помощников состязаться с ним. Но помощники их вернулись к православным архиереям и сказали: ничего не можем с ним сделать. И архиереи сказали: что же вы не уличили его? И те отвечали: никогда ни один человек не говорил так, как он. Тогда сказали право73
славные: это ничего не значит, что его нельзя оспорить и что народ верит в его учение. Мы не верим, и никто из начальников не верит. А народ проклятый, он был всегда глуп и неучен, всякому верит. И сказал архиереям Никодим, тот, кому Иисус растолковывал свое учение: нельзя осудить человека, не выслушав его и не поняв, к чему он ведет. А они сказали ему: нечего судить и слушать. Мы знаем, что пророк не может быть из Галилеи {Иоанн VII, 40, 42—52).
В другой раз Иисус говорил с православными и сказал им: доказательств истинности моего учения не может быть, как не может быть освещения света. Учение мое есть свет настоящий, при котором люди видят, что хорошо и что дурно, и потому доказать учение мое нельзя; оно доказывает все остальное. Кто пойдет за мной, тот не будет во тьме, а у того будет жизнь. Жизнь и свет одно и то же. Но правоверные сказали: ты один это говоришь. И он отвечал им: если я и один говорю это, то все-таки моя правда, потому что я знаю, откуда я пришел и куда иду. По моему учению есть смысл жизни, по вашему же его нет. Кроме того, я не один учу, а тому же самому учит отец мой, дух. Они сказали: где твой отец? Он сказал: вы не понимаете моего учения и потому не знаете моего отца. Не знаете, откуда вы и куда идете. Я веду вас, а вы, вместо того чтобы идти за мной, разбираете, кто я, и потому не можете прийти к спасению и жизни, к которой я веду вас. И вы погибнете, если останетесь в этом заблуждении и не пойдете за мной {Иоанн VII, 12—14, 18—19, 21, 24).
И иудеи спросили: кто ты? Он сказал: с самого начала говорю вам: я сын человеческий, признающий отцом своим дух; и то, что понял от отца, то и говорю миру. И когда возвеличите в себе сына человеческого, тогда узнаете, что такое я, потому что я делаю и говорю не от себя, как человек, но то, чему научил меня отец, то говорю, тому учу. И тот, кто послал меня, тот всегда со мною, и отец не оставит меня, потому что делаю его волю. Тот, кто будет держаться разумения моего, кто будет исполнять волю отца, тот будет истинно научен мною. Для познания истины нужно делать добро людям. Тот, кто делает зло людям, тот любит тьму и идет к ней; кто творит добро людям, тот идет к свету. И потому, чтобы понять учение мое, 74
надо творить дела добра. Тот, кто будет делать добро, тот познает истину, тот будет свободен от зла и смерти. Потому что всякий, кто заблуждается, тот делается рабом своего заблуждения. А как раб в доме хозяина не живет всегда, а сын хозяина всегда в доме, так и человек, если заблудился в жизни и делается рабом своих заблуждений, не живет всегда, а умирает. Только тот, кто в истине, только тот остается жив всегда. Истина же в том, чтобы быть не рабом, а сыном. Так что если будете заблуждаться, то будете рабами и умрете. А будете в истине, то будете сынами свободными и будете живы (Иоанн VIII, 25—26, 28—29, 31—32, 34—36).
Вы про себя говорите, что вы сыны Авраама, что вы знаете истину. А вы вот хотите убить меня, потому что не понимаете моего учения. И выходит, что я говорю то, что понял от своего отца, а вы хотите делать то, что вы поняли от вашего отца. Они сказали: наш отец Авраам. Сказал им Иисус: если бы вы были сыны Авраама, вы бы его дела и делали. А вы вот хотите убить меня за то, что я- сказал вам то, что понял от Бога. Авраам так не делал. Стало быть, вы не Богу служите, а служите своему отцу — другому. Они сказали ему: мы не выблядки, а мы все одного отца дети, все Боговы. И сказал им Иисус: если бы ваш отец был один со мною, то вы любили бы меня, потому что я от отца исшел. Я ведь не сам от себя родился. Вы не одного со мной отца дети, вы оттого моих слов и не понимаете и не вмещается в вас мое разумение. Если я от отца и вы от того же отца, то не можете желать убить меня. Если же вы желаете убить меня, то мы не от одного отца (Иоанн VIII, 37—43).
Я от отца добра, Бога, а вы от дьявола, от отца зла. Вы хотите похоти вашего отца дьявола делать; он всегда и был убийца и лгун, и нет в нем истины. Если он что говорит, дьявол, то он говорит свое личное, а не общее всем, и он отец лжи. Поэтому вы слуги дьявола и сыны его. Вот видите, как легко обличить вас в заблужении. Если же я заблуждаюсь, то обличите меня. Если же нет заблуждения во мне, то отчего мне не верите? И стали иудеи ругать его и говорили, что он бешеный. Он сказал: я не бешеный, но я почитаю отца, а вы хотите убить меня, стало быть, вы не братья мне, а другого отца дети. Не я утверждаю то, 75
что я прав, но истина говорит за меня. И потому повторяю вам: тот, кто учение мое постигнет и совершит, тот не увидит смерти. И иудеи сказали: ну разве неправду мы говорим, что ты бешеный самарянин? Ты сам себя обличаешь. Пророки умерли, Авраам умер, а ты говоришь, что ктб совершит твое учение, то не увидит смерти. Авраам умер, а ты не умрешь? Или ты больше Авраама? (Иоанн VIII, 44, 46, 48—53).
Иудеи все рассуждали о том, что он Иисус из Галилеи, важный или не важный пророк, и забывали все то, что он говорил им, что он ничего не говорит о себе, как человеке, но говорит о духе, который был в нем. И Иисус сказал: я ничем себя не делаю. Если бы я говорил о себе, о том, что мне кажется, то все, что я говорил бы, ничего бы не значило, но есть то начало всего, которое вы называете Богом, вот про него-то я говорю. А вы не знали и не знаете настоящего Бога, а я знаю его. И не могу сказать, что не знаю его. Я был бы лгун, такой же, как вы, если бы сказал, что не знаю его. Я знаю его и знаю его волю и исполняю ее. Авраам, ваш отец, видел и радовался на мое разумение. Иудеи сказали: тебе пятьдесят лет, как же ты мог жить при Аврааме? Он сказал: прежде чем был Авраам, было разумение добра, то, про что я говорю вам. Иудеи схватили камни, чтобы побить его, но он ушел от них (Иоанн VIII, 54—59).
И по дороге увидал Иисус человека темного от рождения. И спросили ученики: кто виноват в том, что человек этот от рождения темный? он или родители его, за то, что не научили его? И отвечал Иисус: не виноваты ни родители его, ни он сам, но в том дело Божие, чтоб был свет там, где была тьма. Если есть мое учение, то оно светит миру. И Иисус открыл темному учение о том, что он сын Бога духа, и, познав это учение, темный познал свет. И те, которые прежде знали человека этого, не узнали его. Он был похож на прежнего, но стал другим человеком. Он же сказал: я тот же, но Иисус открыл, что я сын Бога, и мне открылся свет, и я увидел то, что не видал прежде. Призвали этого человека к правоверным учителям. А была суббота. И спрашивали его правоверные, как он стал понимать все, когда прежде был темный. Он сказал: не знаю как, но знаю, что теперь все понимаю. Они сказали: ты это не по-Божьи понимаешь, потому что это 76
сделал Иисус в субботу; да и не может человек мирской просвещать людей. И стали они спорить. И потом спросили у просвещенного: что ты об нем думаешь? Он сказал: думаю, что он пророк {Иоанн IX, 1—3, 5—9, 11—17).
Иудеи не поверили тому, что он прежде был темный, а теперь просветился, пока не позвали его родителей и не спросили их. Это ли ваш сын, тот, который от рождения был темный. Как же он теперь просветился? Родители сказали: мы знаем, что это наш сын и темный был от рождения. А как теперь просветился, мы не знаем. Он уже большой, спросите его самого. Позвали правоверные в другой раз того человека и сказали: молись настоящему нашему Богу, а тот человек, что тебя просветил, тот человек мирской и не от Бога, мы верно знаем. И просвещенный сказал: о том, что от Бога ли тот человек, или нет, этого я не знаю. Одно знаю, что прежде не видел света, а теперь вижу. И правоверные опять спросили: что он с тобой сделал, как просветил тебя? Он сказал: я уже говорил вам^ но вы не верите. Если хотите быть его учениками, то я расскажу вам опять. И они стали ругать его и сказали: ты его ученик, а мы ученики Моисея. С Моисеем говорил сам Бог. А про этого и не знаем, откуда он. И отвечал человек и сказал: это-то и удивительно, что он просветил меня, а вы не знаете, откуда он. Бог не слушает грешников, а тех, кто чтит Бога и исполняет его волю. Не может быть никогда, чтобы человек тот, который не от Бога, мог бы просветить темного человека. Если бы он не был от Бога, он бы ничего не мог сделать. И рассердились правоверные и сказали: ты весь погряз в заблуждениях и хочешь нас учить. И выгнали его вон {Иоанн IX, 18—21, 24—31, 33—34).
И сказал Иисус: учение мое есть пробуждение жизни. Кто верит в мое учение, тот, несмотря на то, что умирает плотски, остается жив, и всякий кто живет и верит в меня, тот не умрет {Иоанн XI, 25).
И еще в третий раз Иисус учил народ. Он говорил: люди отдаются моему учению не потому, что я сам доказываю его. Нельзя доказывать истину. Истина доказывает все остальное. Но люди отдаются моему учению потому, что оно единое и знакомое людям и обещает жизнь. Мое учение для людей, как знакомый голос пастуха для овец, когда он входит к ним дверью, и 77
собирает их, чтобы вести на пастбище. Вашему же учению никто не верит потому, что оно чуждо людям, и люди видят в нем ваши похоти. Оно для людей то же, что для овец вид человека не входящего в дверь, но перелезающего через ограду. Овцы не знают его, а чуют, что он разбойник. Мое учение единое истинное, как единая дверь для овец. Все ваши учения закона Моисеева, все ложь, все как воры и разбойники для овец. Кто отдается моему учению, тот найдет жизнь истинную, так же овцы выйдут и найдут корм, если пойдут за пастухом. Потому что йор только затем приходит, чтобы красть, грабить и губить, а пастух затем, чтобы дать жизнь. И одно мое учение обещает и дает жизнь истинную. Пастухи бывают такие, для которых овцы составляют их жизнь и которые отдают жизнь свою за овец, — это пастухи настоящие. А бывают наемники, такие, которые не заботятся об овцах, потому что они наемники и овцы не ихние, такие, что если идет волк, то бросают и бегут от них, а волк губит овец. Это не настоящие; так и учители бывают не настоящие, такие, которым нет дела до жизни людей, и настоящие — такие, которые душу свою отдают за жизнь людей. Я — такой учитель. Учение мое в том, чтобы жизнь свою отдавать за людей. Никто не отнимет ее от меня, но я сам свободно отдаю ее за людей, чтобы получить жизнь истинную. Эту заповедь я получил от отца моего. И как знает меня отец, так и я знаю отца, и потому жизнь свою кладу за людей. За то и любит меня отец, что я исполняю его заповеди. И все люди, не только здесь и теперь, но все поймут мой голос и все сойдутся в одно и будут едины все люди и едино их учение (Иоанн X, 1—3, 5, 7—18).
И иудеи окружили его и сказали: все, что ты говоришь, трудно понять и не сходится с нашим писанием. Не мучай нас, а просто и прямо скажи нам: ты ли тот мессия, который по нашему писанию должен прийти в мир? И отвечал им Иисус: я уже говорил вам, кто я, но вы не верите. Если не верите моим словам, то верьте моим делам, по ним поймете, кто я и для чего я пришел. Но вы не верите, потому что не идете за мной. Кто идет по мне и делает то, что я говорю, тот понимает меня. И кто понимает мое учение и исполняет его, тот получает жизнь настоящую. Отец мой соединил их со мной, и никто не может разъединить нас. Я 78
и отец — одно. И иудеи оскорбились этим и взялись за камни, чтобы побить его. Но он сказал им: я много добрых дел показал вам, открыл учение рб отце моем; за какое же из этих добрых дел хотите побить меня? Они сказали: не за добро хотим побить тебя, но за то, что ты, человек, делаешь себя Богом. И отвечал им Иисус: да ведь это самое сказано в вашем писании. Сказано, что сам Бог сказал дурным правителям: вы Боги. Если он уже порочных людей назвал Богами, то почему вы считаете кощунством то, чтобы называть сыном Бога то, что Бог любя послал в мир. Всякий человек по духу есть сын Бога. Если я не живу по-божески, то не верьте, что я сын Бога, если же живу по-божески, то по моей жизни верьте^ что я в отце, и тогда поймете, что отец во мне и я в нем (Иоанн X, 24—38).
И сказал Иисус: учение мое есть пробуждение жизни. Кто верит в мое учение, тот, несмотря на то, что умирает плотски, остается жив, и всякий, кто живет и верит в меня, тот не умрет (Иоанн XI, 25).
И стали спорить иудеи. Одни говорили, что он беснуется. Другие говорили: не может бешеный просвещать людей. И иудеи не знали, что с ним делать, и не могли присудить его. И пошел он опять за Иордан и оставался там. И многие поверили в его учение и говорили, что оно истинно так же, как учение Иоанна. И так многие верили в его учение (Иоанн X, 20—21, 39—42).
И спросил раз Иисус учеников своих: скажите, как люди понимают мое учение о сыне Бога и сыне человеческом? Они сказали: одни понимают так, как учение Иоанна, другие так же, как пророчество Исаии, еще другие говорят, что похоже на учение Иеремии, понимают, что ты пророк. Он сказал: а вы как понимаете о моем учении? И сказал ему Симон Петр: помоему, твое учение в том, что ты избранный сын Бога жизни. Ты учишь тому, что Бог есть жизнь в человеке. И сказал ему Иисус: счастлив ты, Симон, что понял это. Человек не мог открыть тебе этого, но понял ты это, потому что Бог в тебе открыл тебе это. Не плотское рассуждение и не я своими словами открыл тебе это, а Бог отец мой прямо открыл тебе это. И на этом основывается то собрание избранных людей, для которых нет смерти (Матфей XVI, 13—18).
79
Глава VIII
ЖИЗНЬ НЕ ВО ВРЕМЕНИ
И ПОТОМУ ИСТИННАЯ ЖИЗНЬ ЕСТЬ только ЖИЗНЬ В НАСТОЯЩЕМ
СОДЕРЖАНИЕ VIII ГЛАВЫ
На сомнения учеников о том, какая будет им награда за то, что они отрекутся от плотской жизни, Иисус отвечает: для человека, понявшего смысл учения, не может быть награды, во-первых, потому, что человек, отрекаясь от своих родных, близких, от своего имущества во имя того же учения, приобретает во сто раз больше близких и больше имущества, а во-вторых, потому, что человек, ищущий награды, ищет того, чтобы у него было больше, чем у другого, а это самое противное учение исполнения воли отца. Для царства небесного нет большего и меньшего: все равны. Те, которые ищут награды за добро, подобны работникам, которые бы требовали себе большую плату, чем ту, за которую уговорился с ними хозяин, только за то, что они по своему суждению достойнее других. Наград и наказаний, униженья и превознесенья нет для того, кто понимает ученье. Ни выше, ни важнее один другого никто не может быть по учению Иисуса. Всякий может исполнять волю отца, но от этого ни один не делается старше или важнее, или лучше другого. Так считаются только цари и те, кто им служит. По моему учению, говорит Иисус, не может быть старших, потому что тот, кто хочет быть лучше, должен быть всем слуга, потому что в том учение, что человеку дана жизнь не затем, чтобы ему служили, но чтобы он всю свою жизнь отдавал для служения другим людям. И тот, кто не последует этому и не возвысит себя, тот упадет ниже того, где он был.
Для того, чтобы не думать о наградах и возвышении себя, надо понимать то, в чем состоит смысл жизни. Смысл жизни в исполнении воли отца; воля же отца в том, чтобы то, что он дал, вернулось к нему. Как пастух бросает все стадо и идет искать пропащую овцу и как женщина перероет все, чтобы найти потерянную 80
копейку, так и деятельность отца является нам в том, что он притягивает к себе то, что было его.
Надо понимать, в чем жизнь истинная. Жизнь истинная всегда проявляется в том, что потерянное возвращается к своему, что спавшее просыпается. Люди, имеющие жизнь истинную, вернувшиеся к своему началу, если они имеют истинную жизнь, не могут по-человечески считаться о том, кто лучше и кто хуже, а, будучи участниками жизни отца, могут только радоваться возвращению потерянного к отцу. Если бы сын, сбившись с пути и уйдя от отца, раскаялся бы и вернулся к отцу, то неужели другие сыновья отца могли бы завидовать радости отца и не радоваться возвращению брата?
Для того, чтобы верить учению, чтобы переменить свою жизнь и исполнять учение, нужны не доказательства внешние, не обещание наград, но нужно ясное понимание того, что есть истинная жизнь. Если люди думают, что они полновластные хозяева жизни, что жизнь им дана для плотской утехи, то, очевидно, всякое дело жертвы для другого будет им казаться поступком, достойным награды, и без награды они не уступят ничего. Если бы у оброчников, которые забыли то, что им дан сад с условием отдавать плоды хозяину, потребовали бы без награды оброка, они бы прогнали сборщика оброка, и если бы еще и еще напоминали им об оброке, они бы убили его. Так смотрят и те люди, которые признают себя хозяевами жизни и не понимают, что жизнь есть дар разумения, которое требует исполнения своей воли. Для того, чтобы верить и делать, нужно понимать, что человек не может ничего сделать сам, что если он отдает свою плотскую жизнь для добра, то он ничего не делает такого, за что бы следовало благодарить и награждать его. Нужно понимать, что, делая добро, человек делает только то, что обязан, чего не может не исполнять. Только понимая так свою жизнь, человек может верить так, чтобы делать истинные дела добра.
В этом понимании жизни и состоит царство небесное, которое я проповедую. Это царство небесное — невидимое, не такое, которое является где-нибудь так, чтобы было можно указать его. Царство небесное в разумении людей. Мир весь жил и живет по-старому: едят, пьют, торгуют, женятся, умирают и рядом с 81
этим в душах людей живет царство небесное. Царство небесное — это есть разумение жизни, как дерево весной, растущее само из себя.
Истинная жизнь исполнения воли отца не та, что прошла, не та, что будет, а жизнь теперь. И потому для жизни надо никогда не ослабевать. Люди поставлены беречь жизнь не прошлую, не будущую, а ту, в какой они живут, и в ней исполнять волю отца всех. Если они упускают эту жизнь, не исполняя волю отца, то не вернут, как караульщик, поставленный затем, чтобы караулить всю ночь, не исполнит своего дела, если он заснет хоть на минуту, потому что в эту минуту может прийти вор. И потому всю силу свою человек должен перенести в этот час, в нем только исполнение воли отца. Воля же отца есть жизнь и благо всех людей, и потому исполнение воли есть добро всех людей. Только те живут, которые делают добро. Добро людям есть жизнь, соединяющая с общим отцом.
Иисус сказал: кто не готов на все плотские страдания и лишения, тот не понял меня. Кто приобретет все лучшее для жизни плотской, тот погубит истинную жизнь. А кто погубит свою плотскую жизнь, исполняя мое учение, тот получит жизнь истинную (Матфей X, 38—39).
И на эти слова сказал ему Петр: вот мы послушали тебя, отбросили все заботы, все имущество и пошли за тобой. Какая нам будет за это награда? Иисус сказал ему: всякий, кто отказался от дома, сестер, братьев, отца, матери, жены, детей, от полей для моего учения, получает во сто раз больше и сестер, и братьев, и полей, и всего, что нужно, и, кроме того, еще в этой жизни получает жизнь вне времени. Наград в царстве небесном нет. Царство небесное есть цель и награда. В царстве небесном все равны: нет ни первых, ни последних (Матфей XIX, 27; Марк X, 29—31).
Потому что царство небесное вот на что похоже. Хозяин дома пошел с утра нанимать рабочих в сад. Нанял рабочих по гривне в день и пришел в сад, заставил работать. И опять пошел в обед и еще нанял и послал в сад работать, и ввечеру еще нанял и послал работать. И со всеми уговорился по гривне. Пришло 82
время к расчету, хозяин и велел всех рассчитать поровну. Прежде тем, которые пришли последними, а после первым. Вот увидали первые, что последним дают по гривне. И подумали, что им больше дадут; но первым дали тоже гривну. Они взяли и говорят: что же, те только одну упряжку работали, а мы все четыре, как же нам поровну? это несправедливо. А хозяин подошел и говорит: что вы ворчите, разве я обидел вас? За что нанял, то и отдаю. Ведь у нас за гривну уговор был? Возьмите свое и идите. А если я последнему хочу дать то же, что и вам, разве я не властен в своем? Или оттого, что видите, что я добр, так вам завидно стало? В царстве небесном нет ни первых, ни последних — всем одно (Матфей XX, 1—3, 8—16).
Подошли раз к Иисусу два ученика его: Иаков и Иоанн, и говорят: учитель! обещай нам, что ты сделаешь нам то, о чем мы попросим тебя. Он говорит: чего вы хотите? Они говорят: чтобы мы были равны с тобою. Иисус сказал им: вы сами не знаете, чего просите. Жить вы можете так же, как я, очиститься от плотской жизни можете так же, как я, но сделать вас такими жё, как я, — не в моей власти. Каждый человек может своим усилием войти в волю отца. Услыхав это, другие ученики рассердились на двух братьев за то, что они хотели быть такими же, как учитель, и старшими из учеников. Иисус же подозвал их и сказал: если вы, братья Иоанн и Иаков, просили меня сделать вас такими же, как я, для того, чтобы быть старшими учениками, то вы ошибались, если же и вы, другие ученики, сердитесь на них за то, что эти двое хотят быть старше вас, то и вы ошибаетесь. Только в мире считаются цари и начальники кто старше, чтобы им управлять народами. А между вами не может быть ни старших, ни младших. Между вами, для того чтобы быть большим другого, надо быть всем слугою. Между вами кто хочет быть первым, тот считай себя последним. Потому что в том воля отца о сыне человеческом, что он не затем живет, чтобы ему служили, но чтобы самому служить всем и отдавать свою плотскую жизнь как выкуп за жизнь духа (Матфей XX, 20—27; Марк X, 36, 45).
И сказал Иисус народу: отец ищет спасения того, что гибнет. Он радуется ему так же, как радуется пастух, когда найдет одну пропадавшую овцу. Когда про83
падет одна, он оставляет девяносто девять и идет спасать пропащую. И если пропадет копейка у бабы, то ведь всю избу выметет и ищет, пока найдет. Отец любит сына и зовет его к себе (Матфей XVIII, 11—12; Лука XV, 8, 10).
И сказал им еще притчу о том, что нельзя возвыситься тем, кто живет в воле Божьей. Он сказал: если тебя позовут на обед, то не садись в передний угол; а то залезешь в передний угол, а придет кто почетнее тебя, хозяин и скажет: выдь оттуда и пусти того, кто получше тебя. Тогда хуже постыдишься. А ты лучше сядь на самое последнее место. Тогда хозяин найдет тебя и позовет на почетное; тогда тебе честь будет. Так и в царстве Бога нет места гордости. Кто себя возвышает, тот этим самым себя роняет; а кто себя принижает, тот этим самым себя поднимает в царстве Бога (Лука XIV, 8—11).
Было у одного человека два сына. Меньшой и говорит отцу: батюшка! отдели меня. И отец отделил его. Взял меньшой свою часть и пошел на чужую сторону и промотал все именье и стал бедствовать. И попал он на чужой стороне в свинопасы. И так голодал, что с свиньями желуди ел. И раздумался он раз о своем житье и говорит: зачем я отделился и ушел от отца. У отца всего было много. У отца и работники сыто едят. А я вот с свиньями один корм ем. Дай-ка пойду к отцу, паду ему в ноги и скажу: виноват, батюшка, перед тобой и не стою тебе сыном быть. Возьми меня хоть в батраки. Подумал и пошел к отцу. И как он только подходить стал, тотчас издали узнал его отец и сам навстречу побежал к нему, обнял его и стал целовать. Сын и говорит: батюшка, виноват перед тобою, не стою тебе сыном быть. А отец и слушать не стал и говорит работникам: несите скорее одежду самую лучшую и сапоги самые хорошие, оденьте и обуйте его. И бегите, ловите теленка поеного и убейте, будем веселиться о том: что сын мой этот был мертвый, а теперь живой стал, пропадал, а теперь нашелся. Пришел большой брат с поля и, как стал подходить, слышит: дома песни и играют. Он подозвал мальчика и говорит: что это у нас веселье идет? А мальчик говорит: разве ты не слыхал, брат твой вернулся. И отец твой радуется и велел теленка поеного убить на радости, что сын вернулся. Большой брат 84
обиделся и не пошел в дом. А отец вышел к нему и зовет его. А он сказал отцу: вот, батюшка, я сколько лет на тебя работаю и приказа твоего не ослушаюсь, а ты для меня никогда теленка поеного не резал. А меньшой брат ушел из дому, да все именье прогулял с пьяницами, а ты ему теперь теленка зарезал. Отец и говорит: ведь ты всегда со мной, и все мое — твое. И тебе надо не обижаться, а радоваться, что брат твой в мертвых был и живой стал, пропадал и нашелся (Лука XV, 11—13, 15—18, 20—32).
Хозяин насадил сад, обделал, устроил его, все сделал для того, чтобы сад давал как можно больше плодов. И послал в этот сад работников, чтобы работали, собирали плоды и по уговору платили ему за сад. Хозяин — это отец, сад — это мир, работники — это люди. Отец только затем и послал в мир сына своего, сына человеческого, чтобы люди отдавали отцу разумение жизни, которое он вложил в них. Пришел срок, хозяин послал работника за оброком. Отец не переставая говорил людям о том, что они должны исполнять его волю. Работники отогнали посланца хозяина ни с чем и продолжали жить, воображая, что сад их собственный, что они сами по своей милости сидят в нем. Люди отогнали от себя напоминание о воле отца и продолжали жить каждый для себя, воображая, что они живут для радостей плотской жизни. Тогда хозяин послал еще и еще послал любимцев своих, сына своего, чтобы напомнить работникам их долг. Но работники совсем одурели и вообразили себе, что если они убьют хозяйского сына, который напоминает им о том, что сад не ихний, то их совсем оставят в покое. Они и убили его. Люди не любят и напоминания о том духе, который живет в них и показывает им на то, что он вечен, а они не вечны; и они убили, насколько могли, сознание духа, завернули в платочек и зарыли гривну, данную им (Марк XII, 1—7).
Что же делать хозяину? Больше ничего, как изгнать тех работников и прислать других. Что же делать отцу? Сеять, пока будет плод. Он то и делает. Люди не понимали и не понимают, что то сознание духа, которое есть в них и которое они прячут, потому что оно мешает им, что это разумение есть их жизнь. Они выбрасывают тот камень, на котором все держится. И те, кто не возьмут за основу жизнь духа, те не входят в 85
царство небесное и не получают жизни. Чтобы иметь веру и получить жизнь, надо понимать свое положение, а не ждать наград (Матфей XXI, 40—43).
Тогда ученики сказали Иисусу: умножь в нас веру; скажи нам такое, чтобы мы сильнее верили в жизнь духа и не жалели бы жизни плотской? Вот сколько надо отдать, и все надо отдавать для жизни духа. А награды, ты сам говоришь, нет. И на это Иисус сказал им: если бы у вас была вера такая же, как вера в то, что из зерна березового вырастает большое дерево, если бы так же верили в то, что в вас есть единственный зародыш духа, из которого вырастает жизнь истинная, вы бы не просили меня умножить в вас веру. Вера не в том, чтобы поверить во что-нибудь удивительное, а вера в том, чтобы понимать свое положение и то, в чем спасение. Если ты понимаешь свое положение, то ты не будешь ждать награды, а будешь верить в то, что поручено тебе. Когда хозяин с работником возвращается с поля, то ведь он не сажает работника за стол. А велит убрать скотину, да приготовить себе поужинать, а уже потом говорит работнику: садись ты, пей и ешь (Лука XVIII, 5—8).
Хозяин не станет благодарить работника, что он сделал то, что должно. И работник, если он понимает, что он работник, не обижается, а работает, веря в то, что он получит то, что ему следует. Так-то и вы, исполняйте волю отца и думайте, что мы негодные работники, только что должно было, то сделали, и не ожидайте награды, а довольствуйтесь тем, что получаете то, что вам следует. Не об этом надо заботиться, чтобы верить в то, что будет награда и будет жизнь; это не может быть иначе, но надо заботиться о том, чтобы не погубить эту жизнь, не забыть то, что она дана нам для того, чтобы мы принесли плоды ее, и исполнять волю отца. И потому будьте всегда готовы, как слуги, ожидающие хозяина, чтобы тотчас же, когда он придет, отворить ему. Слуги не знают, когда он вернется: рано или поздно, и всегда должны быть готовы. И если они встретят хозяина, то исполнили волю его, и им хорошо. То же самое и в жизни. Всегда, всякую минуту настоящего надо жить жизнью духа, не думая о прошедшем и будущем и не говоря себе: тогда или там-то я сделаю то-то. Если бы хозяин знал, когда придет вор, то он не спал бы, так и вы не спите, никог86
да, потому что для жизни сына человеческого нет времени, и он живет только в настоящем и не знает, когда начало и конец его жизни {Лука XVIII, 9—10; XII, 35—39).
Жизнь наша то же, что жизнь раба, которого хозяин оставил старшим в своем доме. И хорошо рабу тому, если он делает волю хозяина всегда. Но если он скажет: хозяин не скоро придет, и забудет дело хозяина, то хозяин вернется врасплох и прогонит его {Матфей XXIV, 45—46, 48, 50).
Итак, не унывайте, а всегда в настоящем живите духом. Для жизни духа нет времени. Смотрите за собой, чтобы не отягчать себя и не отуманивать пьянством, объядением, заботами, чтобы не пропустить время спасения. Время спасения, как сеть, накинута на всех; оно всегда. И потому прежде всего живите жизнью сына человеческого {Марк XIII, 33; Лука XXI, 34).
Царство небесное вот на что похоже: Пошли десять девиц с плошками встречать жениха. Пять было умных, а пять глупых. Глупые взяли плошки, да не взяли масла. А умные взяли плошки и на запас масла. Пока ждали жениха, они задремали. Когда пришел жених, глупые увидели, что у них мало масла. И пошли искать купить, а пока они ходили, жених пришел. И умные девицы, у которых было масло, вошли с ним, и двери затворились. Только на то нужно было ходить девицам, чтобы встретить жениха с плошками, а они забыли про то, что не то дорого, чтобы горели плошки, но чтобы они горели вовремя. А для того, чтобы они горели, надо было им гореть не переставая. Жизнь только затем, чтобы возвысить сына человеческого, а сын человеческий всегда. Он не во времени, и потому, служа ему, надо жить вне времени, в одном настоящем. И потому делайте усилия в настоящем, чтобы войти в жизнь духа, если не будете делать усилия, не войдете. Будете говорить: мы то-то говорили, но не будет добрых дел, и не будет всей жизни. Потому что сын человеческий, как дух единый, окажется для каждого тем, что он сделал для него {Матфей XXV, 1—7, 10; Лука XIII, 24—25; Матфей XVI, 27).
Люди все разделятся тем, как они служат сыну человеческому. И своими делами они разделятся надвое, как делят в стаде овец и козлов. Одни будут живы, 87
другие погибнут. Те, которые служили сыну человеческому, те и получат то, что принадлежало им от начала мира, жизнь ту, которую они сохранили. Сохранили же они жизнь тем, что служили сыну человеческому. Голодного кормили, голого одевали, странника принимали, заключенного посещали. Они жили сыном человеческим, чувствовали, что он один во всех людях, и потому любили его. Те же, которые не жили сыном человеческим, те не служили ему, не понимали, что он один во всех, и потому не соединились с ним и потеряли жизнь в нем, и погибли {Матфей XXV, 32, 34—35).
Г л а в а IX
СОБЛАЗНЫ
ОБМАНЫ ВРЕМЕННОЙ ЖИЗНИ СКРЫВАЮТ ОТ ЛЮДЕЙ ИСТИННУЮ ЖИЗНЬ В НАСТОЯЩЕМ
СОДЕРЖАНИЕ IX ГЛАВЫ
Человек родится с знамением истинной жизни исполнения воли отца. Дети живут ею, на детях видно, в чем воля отца. Чтобы понять учение Иисуса, надо понять жизнь детей и быть такими же, как они. Дети живут всегда в воле отца, не нарушая пяти заповедей. Они бы никогда и не нарушали их, если бы старшие не вводили их в соблазны. Вводя детей в соблазн нарушения заповедей, люди губят детей. Соблазняя детей, люди делают с ними то же, что сделал бы человек, навязав другому жернов на шею и бросив его в реку. Если бы не было соблазнов, мир был бы счастлив. Мир несчастлив только от соблазнов. Соблазны — это зло, которое делают люди для мнимого блага временной жизни. Соблазны губят людей, и потому надо жертвовать всем для того, чтобы не впасть в соблазн. Соблазн против первой заповеди состоит в том, что люди считают себя чистыми перед людьми, а других в долгу перед собой. Чтобы не впасть в этот соблазн, люди должны помнить, что все люди всегда в беско88
нечном долгу перед отцом и что очиститься от этого долга они могут, только прощая своим братьям. И потому люди должны прощать людям обиды, не смущаясь тем, что обидчик еще и еще раз обидит.
Сколько бы раз человек ни был обижен, он должен прощать и прощать, не поминая зла, потому что царство небесное возможно только при прощении. Если мы не прощаем, то мы делаем то же, что сделал должник. Должник в большом долгу пришел к хозяину и стал просить милости. Хозяин простил ему все. Должник пошел и стал душить своего должника, того, который ему немного был должен. Ведь мы, чтобы иметь жизнь, должны исполнять волю отца; от отца же мы просим прощения за то, что не вполне исполнили его волю, и надеемся получить это прощение. Так что же мы делаем, если не прощаем? Мы делаем то, чего боимся для себя. Воля отца — это благо, а зло — это то, что отделяет нас от отца, так как же нам не постараться потушить зло как можно скорее, потому что зло губит нас и лишает жизни. Зло завязывает нас в плотской погибели. Насколько мы развяжем это зло, настолько мы приобретаем жизнь. Если зло не разделяет нас и мы соединены любовью, то мы имеем все, чего можем желать.
Соблазн против второй заповеди в том, что мы думаем, что женщина сотворена для плотской утехи и что, оставив одну жену и взяв другую, мы получаем больше утехи. Чтобы не впасть в этот соблазн, надо помнить то, что воля отца не в том, чтобы человек утешался прелестью женскою, а в том, чтобы каждый, избрав жену, соединился с нею в одно тело. Воля отца в том, чтобы у каждого мужа была жена, а у каждой жены был муж. Если один муж будет держаться одной жены, то у всех будут жены и у всех мужья. А потому кто переменяет жену, тот лишает жену мужа и вызывает другого мужа оставить свою и взять оставленную. Можно не иметь жены, но иметь больше одной жены нельзя, потому что, имея другую жену, нарушаешь волю отца, состоящую в соединении одного мужа с одной женой.
Соблазн против третьей заповеди состоит в том, что люди для блага временной жизни учредили власти и требуют от людей клятвы в исполнении дел власти. Чтобы не впасть в этот соблазн, люди должны пом99
нить, что они не обязаны ни перед кем, кроме как перед Богом, за свою жизнь. На требования властей люди должны смотреть, как на насилия и, по заповеди непротивления злу, отдавать и исполнять то, чего требуют от них власти: имущество и труд, но не могут обещаниями и клятвами связывать свои поступки в будущем. Клятвы, которые вымогают от людей, делают их дурными. Человек, признавший жизнь в воле отца, не может обещаться за свои поступки, потому что для такого человека нет ничего святее его жизни.
Соблазн против четвертой заповеди в том, что люди, предаваясь злобе и мести, думают, что они этим исправляют людей. Если человек обидит другого, то люди думают, что надо наказать его, и думают, что правда состоит в том, что присуждают люди. Чтобы не впасть в этот соблазн, надо помнить то, что люди призваны не судить, а спасать друг друга. И что судить о неправде других они не могут, потому что сами исполнены неправды. Одно, что они могут делать, — это учить других примером чистоты, прощения и любви.
Соблазн против пятой заповеди в том, что люди думают, что есть различие между людьми своего и чужих народов и что потому необходимо защищаться от чужих народов и вредить им. Чтобы не впасть в этот соблазн, надо знать, что все заповеди сходятся в одной: исполнять волю отца, давшего жизнь и благо всем людям, и потому делить добро всем людям без всякого различия. Другие люди и делают еще различие между народами, воюют; человек, исполняющий волю отца, делает добро всякому человеку, из какого бы народа он ни был.
Чтобы не впасть ни в один из обманов людских, человек должен думать не о плотском, а о духовном. Если человек понял, что жизнь его только в том, чтобы быть теперь в воле отца, то ни лишения, ни страдания, ни смерть не могут быть страшными для него. Только тот получает истинную жизнь, кто на всякий час готов отдать свою плотскую жизнь для исполнения воли отца. И для того, чтобы все поняли, что есть истинная жизнь, та, для которой нет смерти. Иисус сказал: жизнь вечную не надо понимать так, что это будет жизнь, подобная теперешней, где-нибудь и когда-нибудь. Для жизни истинной в воле отца нет ни 90
места, ни времени. Нельзя себе представить жизнь истинную во времени и в лицах. Те, которые пробудились к жизни истинной, живут в воле отца, а для воли отца нет ни времени, ни места. Они живы для отца. Если они и умерли для нас, то они живы для Бога. И потому одна заповедь заключает в себе все: любить всеми силами начало жизни и потому всякого человека, носящего в себе это начало.
И Иисус сказал: это начало жизни и есть тот Христос, которого вы ждете. Разумение того начала жизни, для которого нет разных лиц, нет времени и места, и есть тот сын человеческий, которому я учу.
Все, что скрывает от людей это начало жизни, есть соблазн. Есть соблазн книжников, старообрядцев — не поддавайтесь им; есть соблазны царской власти — не поддавайтесь им; и есть еще самый лютый соблазн — учителей веры, называющих себя православными. Берегитесь этого соблазна более всех других, потому что они-то, эти самозванные учители, придумав ложное богопочитание, отманивают вас от истинного Бога. Они, вместо служения отцу жизни делом, поставили слова и учат словам, а сами ничего не делают, и потому вам нечему научиться у них, кроме слов. А отцу нужны не слова, а дела. Им и нечему учить, потому что они сами ничего не знают, но им нужно для выгоды своей выставлять себя учителями. А вы знаете, что никто не может быть учителем других. Всем учитель один — владыка жизни, разумение. А эти самозваные учители, думая учить других, сами лишают себя истинной жизни и другим мешают познать ее. Они учат угождать своему Богу внешними обрядами и думают, что клятвой могут привести к вере. Они заняты одной внешностью. Им бы только было бы похоже на веру, а то, что в сердцах людей, о том .они не думают. И потому они, как гробы нарядные: снаружи красно, а внутри мерзость. Они на словах почитают святых и мучеников, а они те самые люди, которые и прежде убивали и мучили и теперь убивают и мучают святых. От них все соблазны в мире, потому что они под видом добра выставляют зло. Их соблазн — корень всех соблазнов, потому что они надругались над тем, что есть святого в мире. Долго еще они не обратятся, и будут продолжать свои обманы, и будут увеличивать зло в мире; но придет время, и разрушатся все храмы, 91
все внешнее богопочитание, и люди поймут и соединятся любовью в служении одному отцу жизни исполнением его воли.
Привели раз к Иисусу детей, но ученики стали отгонять детей. Иисус увидал, что ученики гонят детей, огорчился и сказал: напрасно вы детей отгоняете. Они самые лучшие люди, потому что дети все живут в воле отца. Они-то уже наверно в царстве небесном. Вам не гонять их надо, а учиться у них, потому что для того, чтобы жить в воле отца, надо жить так, как живут дети. Дети всегда исполняют пять заповедей, которые я дал вам: дети не ругаются, не держат зла на людей, дети не блудят, дети не клянутся ни в чем, дети не противятся злу, ни с кем не судятся, дети не знают различия между своим народом и чужим, и потому они лучше больших и в царстве небесном. Если не откажетесь от всех соблазнов плоти и не сделаетесь такими же, как дети, не будете в царстве небесном. Только тот, кто понимает, что дети лучше нас, потому что не нарушают воли отца, только тот понимает мое учение (Матфей XIX, 13—14; Лука XVIII, 17; Матфей XVIII, 3,5}.
А кто понимает мое учение, тот только понимает волю отца. Нам нельзя презирать детей, потому что они лучше нас и души их чисты перед отцом и всегда с ним. И ни один ребенок не погибает по воле отца. Все погибают только от людей, потому что люди отманивают их от истины. И потому надо беречь их и не отманивать их от их отца и жизни истинной. И дурно делает тот человек, который отманивает их от их чистоты. Отманивать ребенка от добра, соблазнить его гневом, блудом, клятвой, судом, войной так же дурно, как повесить такому ребенку жернов на шею и бросить в воду. Трудно, чтобы выплыл, а скорее потонет. Так же трудно ребенку выбраться из соблазна, в который введет его взрослый. Мир людей несчастен только от соблазнов. Соблазны везде в мире, всегда были и будут, и человек погибает от соблазнов. И потому все отдай, всем пожертвуй, только бы не попасть в соблазн. Лисица попадется в капкан, то отвертит лапу и уйдет, и лапа заживет, и она останется жива. Так и ты 92
делай. Все отдай, только бы не завязнуть в соблазне. Берегитесь же соблазна против первой заповеди: не иметь зла на людей, в том, что люди обижают нас и мы хотим мстить им {Лука IX, 48; Матфей XVIII, 10, 14, 16, 7—8; Лука XVII, 3).
Если тебя обидит человек, помни, что он сын одного отца и брат тебе. Если он обидел тебя, поди усовести его с глазу на глаз. Если послушает тебя, то тебе выгода: у тебя новый брат будет. Если не послушает, то позови с собой двух или трех, чтобы они уговорили его. И если покается, прости ему. И если семь.раз обидит тебя и семь раз скажет: прости, — прости его. Если же не послушает, то скажи собранию людей, верующих в мое учение. Если и собрания не послушает, то прости его и не имей с ним дела. Потому что царство Бога вот к чему применить. Стал царь считаться с своими оброчниками. И привели ему оброчника такого, что должен был миллион рублей. И нечем было ему отдать. И надо бы царю за это продать все его именье, жену, детей и его самого. Но стал оброчник просить милости у царя. И царь помиловал его и простил весь долг. И вот этот-то оброчник пошел домой и увидал мужика. Должен ему был этот мужик пятьдесят копеек. Схватил его царский оброчник, стал душить и говорит: давай, что ты мне должен. И пал мужик ему в ноги и говорит: потерпи на мне, все отдам тебе. Но оброчник не помиловал, а посадил мужика в замок, чтобы сидел, пока не отдаст всего. Увидали это другие мужики и пошли к царю и сказали, что сделал оброчник. Тогда призвал царь оброчника и говорит ему: я тебе, злая собака, весь оброк простил, потому что ты умолил меня. И тебе надо миловать должника своего за то, что я тебя помиловал. И прогневался царь и отдал оброчника на пытку, пока не отдаст всего оброка своего. Так-то и отец сделает с вами, если не простите от всего сердца всем тем, кто виноват перед вами {Матфей XVIII, 15—16; Лука VII, 3—4; Матфей XVIII, 17, 23—35).
Ведь ты знаешь, что если затеется ссора с человеком, так лучше с ним помириться, не доходя до суда. Ты знаешь и делаешь так потому, что знаешь — дойдешь до суда, то больше потеряешь. Ну, то же самое и со всякой злобой. Если ты знаешь, что злоба худое дело и удаляет тебя от отца, так поскорее развязывайся с 93
злобой и мирись. Ведь сами знаете, что, как завяжетесь на земле, таковы и будете перед отцом. А как развяжетесь на земле, будете развязаны и перед отцом. Вы поймите, что если двое или трое соединены на земле учением моим, то все, чего они ни желают, они все то уже имеют от отца своего. Потому что где двое или трое соединены во имя духа в человеке, то дух человека и живет в них {Матфей V, 25; XVIII, 18—20).
Берегитесь соблазна против второй заповеди, в том, что люди переменяют жен. Подошли раз к Иисусу православные учители и, выпытывая его, сказали: можно ли человеку оставлять свою жену? Он сказал им: с самого начала человек сотворен самцом и самкой, это воля-отца. И оттого человек оставляет отца и мать и прилепляется к жене. И сливаются муж и жена во одно тело. Так что жена для человека то же, что плоть его. Потому человек не должен нарушать естественный Божий закон и разделять то, что соединено. По вашему, Моисееву, закону сказано, что можно бросить жену и брать другую, но это неправда. По воле отца это не так. И я говорю вам, что, кто бросает жену, тот вгоняет в распутство ее и того, кто с ней свяжется. И, бросая жену свою, разводит на свете распутство. И сказали Иисусу ученики: слишком трудно навек оставаться с одной женой. Если так надо, то лучше уж вовсе не жениться. Он сказал им: можно и не жениться, но только надо понимать, что это значит. Если кто хочет жить без жены, тот будь совсем чистый и не касайся женщин. Бывают и такие люди, что совсем не касаются женщин, а кто любит женщин, тот сойдись с одной женой, не бросай ее и на других не приглядывайся {Марк X, 2; Матфей XIX, 3—6, 8—12).
Берегитесь же. Соблазн против третьей заповеди в том, что люди заставляют исполнять обязательства и клясться. Подошли раз сборщики податей к Петру и спросили его: что же учитель ваш, или не платит подати? Петр сказал: нет, не платит, и пошел рассказал Иисусу, что его остановили и сказали ему, что все обязаны платить подати. Тогда Иисус сказал ему: царь ведь не берет с своих сыновей подати, и, кроме царя, они никому не обязаны платить. Так? Так вот так же и мы. Если мы сыновья Бога, то мы никому, кроме Бога, ничем не обязаны и свободны от всяких обязательств. А если требуют с тебя подати, то отдай, но не потому, 94
что ты обязан, но потому, что нельзя противиться злу. А ю противление злу произведет худшее зло (Матфей XVII, 24—25, 27).
В другой раз правоверные сошлись с царскими чиновниками и пошли к Иисусу, чтобы уловить его в словах. Они сказали ему: ты вот учишь всему по правде. Скажи нам, что обязаны мы платить подати царю или нет? Иисус понял, что они хотят осудить его в том, что он не признает обязательства к царю. Он сказал им: покажите то, чем платите подати царю. Они подали ему монету.
Он посмотрел на монету и говорит: это что же тут, чье обличье и чья надпись?
Они говорят: царево. Он и говорит: так вот и отдавайте царю то, что царево, а то, что Божье, душу свою, никому не отдавайте, кроме как Богу. Деньги, имущество, труд свой, все отдавайте тому, кто будет просить его у вас, но душу свою никому не отдавайте, кроме Бога (Матфей XXII, 16—21).
Правоверные же учители ваши повсюду разъезжают и заставляют людей клясться и обещаться в том, что они будут исполнять закон. Но этим только совращают людей и делают их хуже, чем какими они были прежде. Нельзя обещаться телом за свою душу. В душе вашей Бог, и потому обещаться за Бога не могут люди перед людьми. Берегитесь же. Соблазн против четвертой заповеди в том, что люди судят и казнят людей и призывают других к участью в этих судах и казнях (Матфей XXIII, 15—16, 22).
Зашли раз ученики Иисусовы в деревню и просились ночевать. Их не пустили. Тогда ученики пришли к Иисусу жаловаться на это и говорят: чтобы громом их убило за это. Иисус говорит: все вы не понимаете, какого вы духа. Я учу не тому, как губить, а тому, как спасать людей (Лука IX, 52—56).
Раз к Иисусу пришел человек и говорит: вели брату моему отдать мне наследство.
Иисус сказал ему: меня никто не ставил судьей над вами, и я никого не сужу.
И вы никого судить не можете (Лука XII, 13—15).
Привели раз правоверные к Иисусу женщину и говорят: вот эта женщина поймана в блуде. А по закону ее следует побить камнями. Ты что скажешь? Иисус ничего не отвечал и ждал, что они одумаются. Но они
95
пристали к нему и спрашивали, что он присудит этой женщине? Тогда он сказал: кто из вас без ошибки, тот пусть первый швырнет в нее камнем. И более ничего не сказал. Тогда правоверные оглянулись на себя, и совесть укорила их, и стали передние прятаться за задних, и все отошли прочь. И остался Иисус один с женщиной. Он оглянулся и видит — никого нет. Что же, говорит женщине, или никто тебя не обвинил? Она говорит: никто. Он говорит: и я не могу тебя обвинить. Поди, да вперед не греши. Берегитесь же! Соблазн против пятой заповеди в том, что люди считают себя обязанными делать добро только своим землякам, а чужие народы считают врагами {Иоанн VIII, 3—11).
Один законник хотел соблазнить Иисуса и сказал: что мне делать, чтобы получить жизнь истинную? Иисус сказал: ты знаешь. Любить своего отца Бога и брата своего по отцу Богу, чей бы он земляк ни был, так же. И законник сказал: это хорошо бы было, если бы не было разных народов, а то как же мне любить врагов моего народа? И Иисус сказал: был один иудей. Он попал в беду: его избили, ограбили и бросили на дороге. Проходил иудей-священник, посмотрел на избитого и прошел мимо. Проходил иудей-левит, посмотрел на избитого и прошел мимо. Прошел человек из чужого, вражеского народа, самарянин. Этот самарянин увидал иудея и не подумал о том, что иудеи ни во что считают самарян, а пожалел избитого иудея. Обмыл, перевязал его раны, свез на своем осле в гостиницу. Заплатил деньги за него гостинику и обещал еще заехать заплатить за него. Так вот так поступайте с чужими пародами, с теми, которые ни во что считают, разоряют вас, и тогда получите жизнь истинную (Лука X, 25, 27, 29—35).
Иисус сказал: мир любит своих, а Божьих ненавидит, и потому люди мира: священники, начетчики, начальники будут мучить тех, которые будут исполнять волю отца. И я вот иду в Иерусалим и меня будут мучить и убьют, но дух мой не может быть убит, а будет жив (Матфей XVI, 21).
Услыхав про то, что Иисус будет замучен и убит в Иерусалиме, Петр огорчился, взял за руки Иисуса и сказал ему: если так, то не ходи лучше в Иерусалим. Тогда Иисус сказал Петру: не говори этого. То, что ты говоришь, это — соблазн. Если ты боишься за меня 96
мучений и смерти, то это значит, что ты не думаешь о божеском, о духе, а думаешь о человеческом. И, подозвав народ с учениками, Иисус сказал: тот, кто хочет жить по моему учению, тот пусть откажется от своей плотской жизни, тот пусть будет готов на все плотские страдания, потому что, кто боится за свою плотскую жизнь, тот погубит истинную жизнь, а кто пренебрегает плотской жизнью, тот спасет истинную {Марк VIII, 32—34).
И они не понимали этого. И вот подошли старообрядцы, и он объяснил всем, что значит истинная жизнь и пробуждение от смерти. Старообрядцы говорили, что после смерти плотской уже нет никакой жизни. Они сказали: как же могут все воскреснуть из мертвых? Если бы все воскресли, то тем, кто воскреснет, никак нельзя жить вместе. Вот было у нас семь братьев. Первый женился и умер. Жена вышла за второго брата, и тот помер, она вышла за третьего, и тот помер, и так до седьмого. Ну как же эти семь братьев будут жить с одной женой, если все воскреснут? Иисус сказал им: вы или нарочно путаете, или не понимаете, в чем пробуждение жизни. Люди в этой жизни женятся и выходят замуж. Те же, которые заслужат жизнь вечную и пробуждение от смерти, не женятся и не выходят замуж. Потому что и умирать уже не могут. Они соединяются с отцом {Матфей XXII, 23—25, 28; Лука XX, 34, 36).
В писании вашем сказано, что Бог сказал: я Бог Авраама, Иакова. И это Бог сказал тогда, когда Авраам и Иаков уже умерли для людей. Стало быть, те, кто умерли для людей, живы для Бога. Если есть Бог и Бог не умирает, то те, кто с Богом, те всегда живы. Пробуждение от смерти есть жизнь в воле отца. Для отца нет времени, и потому, исполняя волю отца, соединяясь с ним, человек уходит от времени и смерти. Услыхав это, правоверные уже не знали, что придумать, чтобы заставить его замолчать, и соединились с старообрядцами и вместе стали выпытывать Иисуса. И один из правоверных сказал: учитель! Какая же, по-твоему, главная заповедь во всем законе? Правоверные думали, что Иисус запутается в ответе по закону. Но Иисус сказал: главная — то, чтобы любить всей душой господа, того, во власти которого мы находимся, и другая выходит из нее: любить ближнего 97
своего, так как в нем тот же господь. В этом все, что написано во всех ваших книгах. И Иисус сказал еще: по-вашему, что такое Христос? Что он сын чей-нибудь? Они сказали: по-ихнему Христос — сын Давидов. Тогда он сказал им: как же Давид называет Христа своим господом! Христос не сын Давида и не чей сын, а Христос — это тот же самый господь, владыка наш, которого мы знаем в себе, как жизнь нашу. Христос — это то разумение, которое есть в нас (Матфей XXII, 31, 34—43).
Й Иисус сказал: смотрите, берегитесь закваски правоверных учителей. Берегитесь и закваски старообрядцев и закваски правительственной. Но больше всего берегитесь закваски самозваных правоверных, потому что в них-то весь обман (Лука XII, 1,5).
И когда понял народ, про что он говорил, он сказал: пуще всего берегитесь учения книжников — самозваных правоверных. Берегитесь их потому, что они заняли место пророка, объявляющего народу волю Бога. Они самовольно взяли на себя власть проповедывать народу волю Бога. Они проповедуют слова, а ничего не делают. И вышло то, что они только говорят: делайте то-то и то-то, а делать нечего, потому что они ничего доброго не делают, а только говорят. И говорят-то они то, чего нельзя делать. И сами ничего не делают. А только стараются удержать за собою учительство и для этого стараются выказываться: наряжаются, величаются. И потому знайте, что никто не должен называться учителем-пастырем. А самозваные православные называются учителями и этим самым мешают вам войти в царство небесное и сами не входят в него. Эти правоверные думают, что можно привести к Богу внешними обрядами, клятвами. И, как слепые, не видят, что внешнее ничего не значит, что все в душе человека. Они самое легкое, наружное делают, а что нужно и трудно: любовь, милость, правду — оставляют. Им бы только наружно быть в законе и других наружно привести к закону. И от этого они, как гробы крашеные, — снаружи чисто кажется, а внутри мерзость. Они наружно и святых мучеников чтут. А на самом деле они те самые, которые мучают и убивают святых. Они и прежде и теперь враги всего доброго. От них все зло в мире, потому что они скрывают добро и вместо добра выставляют зло. И надо 98
больше всего бояться самозваных пастырей. Потому что вы сами знаете, что всякую ошибку можно поправить. Но если люди ошибаются в том, что есть добро, то уж этой ошибки нельзя поправить. А это-то и делают самозваные пастыри (Лука XX, 45—47; Матфей XXIII, 3—5, 8, 13, 15—16, 23, 27, 28, 30—31; Марк III, 28—29).
И Иисус сказал: я хотел здесь в Иерусалиме соединить всех людей в одно разумение истинного блага, но здешние люди только умеют казнить учителей добра. И потому они останутся такими же безбожниками, какими были, и не узнают истинного Бога, пока не примут любя разумение Бога. И Иисус пошел прочь от храма. Тогда ученики его сказали ему: ну, а как же этот храм Божий со всеми украшениями, которые люди для Бога приносили в него? И Иисус сказал: верно говорю вам, что весь этот храм со всеми украшениями его разрушится и ничего от него не останется. Есть один храм Божий — это сердце людей, когда они любят друг друга. И спросили они у него: когда будет такой храм? И Иисус сказал им: это будет не скоро. Долго еще людей будут обманывать моим учением, и будут за это войны и возмущения. И будет большое беззаконие, и будет мало любви. Но когда истинное учение распространится во всех людях, тогда будет конец зла и соблазнов (Матфей XXIII, 37—38; XXIV, 7-4 12, 14).
Глава X
БОРЬБА С СОБЛАЗНАМИ
И ПОТОМУ, ЧТОБЫ НЕ ВПАСТЬ В СОБЛАЗНЫ, ДОЛЖНО В КАЖДЫЙ ЧАС СВОЕЙ ЖИЗНИ БЫТЬ В ЕДИНСТВЕ С ОТЦОМ
СОДЕРЖАНИЕ X ГЛАВЫ
Иудеи видели, что учение Иисуса разрушает государство, веру и народность, и вместе с тем видели, что опровергнуть его учение они не могут, и потому решились убить его. Невинность и справедливость останав99
ливали их, но первосвященник Каиафа придумал такой довод, по которому Иисуса должно было убить, хотя бы он был и ни в чем не виноват. Каиафа сказал: нам не нужно рассуждать о том, справедлив или не справедлив этот человек; нам надо рассуждать о том: хотим ли мы или нет, чтобы народ наш оставался отдельным иудейским народом, или хотим, чтобы он погиб и рассеялся.
Народ погибнет и рассеется, если мы оставим этого человека, а не убьем его. Довод этот решил дело, и православные приговорили Иисуса к смерти и повестили народу о том, чтобы его схватить, как скоро он появится в Иерусалиме.
Иисус, хотя и знал об этом, к празднику пасхи пошел в Иерусалим. Ученики уговаривали его не ходить, но Иисус сказал: то, что хотят сделать со мной православные, и все то, что могут сделать другие люди, не может изменить для меня истину.
Если я вижу свет, я знаю, где я и куда иду. Только тот, кто не знает истины, может бояться чего-нибудь и сомневаться в чем бы то ни было. Только тот, кто не видит, только тот спотыкается. И он пошел к Иерусалиму. По пути он остановился в Вифании. В Вифании Мария вылила на него кувшин дорогого масла. Зная то, что ему предстоит скорая плотская смерть, Иисус сказал ученикам на упреки их Марии, зачем она пролила на него столько дорогого масла, что то миро, которое она вылила, есть приготовление его тела к смерти.
Когда Иисус вышел из Вифании и пошел в Иерусалим, толпы народа встретили его и шли за ним, и это еще больше убедило православных в необходимости убить его. Они только ждали случая схватить его. И Иисус знал это. Он знал и то, что малейшее неосторожное слово его теперь против закона будет поводом к казни, но, несмотря на это, он вошел в храм и опять объявил, что прежнее богопочитание иудеев жертвами и возлияниями — ложное, и проповедывал свое учение. Но учение его, основанное на пророках, было таково, что православные все не могли найти явного нарушения закона, такого, за которое бы можно было его предать смерти, тем более что большая часть черного народа была за Иисуса. Но тут на празднике бы100
ли язычники и, услыхав про учение Иисуса, хотели поговорить с Иисусом о его учении. Ученики, услыхав про это, испугались. Они боялись, чтобы в разговоре с язычниками Иисус не выдал себя и не озлобил бы народ. Они сначала не хотели сводить Иисуса с язычниками, но потом решились сказать ему о том, что язычники хотят говорить с ним.
Услыхав это, Иисус смутился. Он понял, что проповедь его перед язычниками явно покажет его отвержение всего иудейского закона, отвлечет от него грубую толпу и даст повод православным обвинить его в общении с ненавистными язычниками. Иисус смутился, зная это, но вместе с тем он знал, что его призвание в том, чтобы объяснить людям, сынам одного отца, их единство, без различия веры. Он знал, что этот шаг погубит его плотскую жизнь, но что погибель эта даст людям истинное разумение жизни, и потому он сказал: как зерно пшеничное должно погибнуть для того, чтобы родить плод, так и человек должен отдать свою плотскую жизнь для того, чтобы родить духовный плод. Кто бережет свою плотскую жизнь, тот лишается истинной, а кто не бережет плотской, тот получает истинную. Я смущен тем, что предстоит мне, но ведь я жил до сих пор только для того, чтобы дожить до этого часа, так как же мне в этот час не сделать того, что я должен сделать? Поэтому в этот-то час пусть проявится во мне воля отца.
И обратившись к народу — к язычникам и иудеям — Иисус сказал прямо то, что он только тайно говорил Никодиму. Он сказал: жизнь людская с их разными верами и разными властями должна быть вся изменена. Все власти людские должны уничтожиться. Нужно понять только значение человека как сына отца жизни, и это разумение уничтожает все деления людские и власти и соединяет всех людей воедино. Иудеи сказали: ты разрушаешь всю нашу веру. По нашему закону, есть Христос, а ты говоришь, что есть только сын человеческий и что его надо возвысить. Что это значит? Он отвечал им: возвысить сына человеческого значит жить тем светом разумения, которое есть в людях, чтобы, пока есть свет, жить этим светом. Я не учу никакой новой вере, а только тому, что каждый знает в себе. Каждый знает в себе жизнь. И каж101
дый знает, что жизнь дана ему и всем людям отцом жизни. Учение мое только в том, чтобы любить жизнь, данную от отца всем людям.
Многие из нечиновных людей поверили Иисусу; важные же и чиновные не поверили, потому что они не хотели судить о вечном смысле его речи, а судили только о временном значении его учения. Они видели, что он отвращает от них народ, и хотели убить его, но боялись взять явно и потому хотели взять его не в Иерусалиме и днем, а где-нибудь тайно. И к ним пришел один из двенадцати учеников, Иуда Искариотский, и они подкупили его, чтобы он навел на него их служителей, когда Иисус будет не в народе. Иуда обещался им и пошел опять к Иисусу, выжидая времени, когда лучше выдать его.
В первый праздник Иисус с учениками справлял пасху, и Иуда, думая, что Иисус не знает про его измену, был с ними. Но Иисус знал, что Иуда продал его, и, когда все они сидели за столом, Иисус взял хлеб, разломил на двенадцать частей и подал по куску каждому ученику, и Иуде так же, как и другим, и, не называя никого, сказал: возьмите, ешьте мое тело. И потом взял чашу с вином, передал им, чтобы они все, и Иуда пил из нее, и сказал: один из вас прольет мою кровь. Пейте мою кровь. Потом Иисус встал и стал всем ученикам мыть ноги, и Иуде, и когда кончил, то сказал: я знаю, что один из вас предаст меня на смерть и прольет мою кровь, но я накормил и напоил его и вымыл ему ноги. Я сделал это затем, чтобы научить вас, как надо поступать с теми, которые делают вам зло. Если будете поступать так, то будете блаженны. Ученики же все спрашивали, кто из них предатель. Но Иисус не назвал его, чтобы они не наказали его. Когда же стало темно, Иисус указал на Иуду и в то же время велел ему уходить. Иуда встал из-за стола и убежал, и никто не остановил его. Тогда Иисус сказал: вот что значит возвысить сына человеческого. Возвысить сына человеческого значит быть таким же благим, как отец, не к одним любящим нас, но ко всем, и к тем, которые делают нам зло. И потому не рассуждайте об учении моем, не разбирайте его, как это делали православные, а делайте то, что я делал и теперь сделал перед вами. Одну заповедь даю вам: любите людей. Все уче102
ние моё в том, чтобы всегда и до конца любить людей. После этого на Иисуса напал страх, и он с учениками ночью пошел в сад, чтобы укрыться. И дорогой сказал им: вы все не тверды и все робки: если меня станут брать, вы все разбежитесь. На это Петр сказал ему: нет, я не оставлю тебя и буду защищать, хотя бы до смерти. И все ученики то же сказали. И тогда Иисус сказал: если так, то приготовьтесь к защите, заберите запасы, потому что придется скрываться, и заберите оружие, чтобы защищаться. Ученики сказали, что у них есть два ножа. И когда Иисус услыхал это слово о ножах, на него нашла тоска. И, зайдя в пустынное место, стал молиться и к тому же побуждал учеников; но ученики не понимали его. Иисус сказал: отец мой, дух! прекрати во мне борьбу искушения. Утверди меня в исполнении твоей воли, не хочу своей воли, чтобы защищать свою плотскую жизнь, а хочу твоей воли, чтобы не противиться злу. Ученики все не понимали его. И он сказал им: не думайте о плотском, а старайтесь подняться духом: сила в духе, плоть бессильна. И в другой раз сказал: отец мой! если неизбежны страдания, пусть они будут; но и в страданиях желаю одного, чтобы свершилась во мне не моя, но твоя воля. Ученики не понимали. И он опять боролся с искушением и, наконец, победив его и подойдя к ученикам, сказал: теперь решено, можете быть спокойны, я не буду бороться и отдамся в руки людей мира этого.
После этого стали правоверные архиереи всеми силами подыскиваться под Иисуса, чтобы как-нибудь погубить его. Они собрались в совет и стали судить. Они говорили: надо как-нибудь прекратить этого человека. Он так доказывает свое учение, что, если оставим его, все поверят в него и бросят нашу веру. Уж и теперь половина народа поверили в него. А если иудеи поверят в его учение о том, что все люди сыны одного отца и братья, что нет в нашем народе еврейском ничего особенного от других народов, то римляне совсем заберут нас, и не будет больше еврейского царства. И долго советовались правоверные архиереи и ученые и не могли придумать, что с ним делать. Они юз
не могли решиться убить его (Лука XI, 53; Иоанн XI, 47; Лука XIX, 47).
И тогда один из них, Каиафа (он был первосвященником в этот год), придумал вот что: он сказал им: Надо вот что помнить: одного человека полезно убить для того, чтобы не погиб весь народ. Если мы оставим этого человека, то народ погибнет, это я предсказываю вам, и потому лучше убить Иисуса. Если даже и не погибнет народ, то все-таки он разбредется и отойдет от единой веры, если мы не убьем Иисуса. И потому лучше убить его. И когда Каиафа сказал это, тогда все решили, что нечего думать и надо непременно убить Иисуса. Они бы и сейчас взяли Иисуса и убили бы его, но он скрывался от них в пустыне. Но в это время подходил праздник пасхи, и много народа всегда сходилось в Иерусалим к празднику. И правоверные архиереи рассчитывали на то, что Иисус с народом придет к празднику.
Вот они и повестили в народе, что если кто увидит Иисуса, то привел бы его к ним (Иоанн XI, 49—50, 52—57).
И случилось так, что за шесть дней до пасхи Иисус сказал ученикам: пойдемте к Иерусалиму. И пошел с ними. И сказали ему ученики: не ходи в Иерусалим; архиереи решили теперь побить тебя камнями. Если придешь, они убьют тебя. И Иисус сказал им: я ничего не могу бояться, потому что я живу в свете разумения. И, как всякий человек, чтобы не спотыкаться, может ходить днем, а не ночью, так всякий человек, чтоб ни в чем не сомневаться и ничего не бояться, может жить разумением. Только тот сомневается и боится, кто живет плотью; а кто живет разумением, для того ничего нет ни сомнительного, ни страшного (Иоанн XII, 1; XI, 8—10).
И Иисус пришел в деревню Вифанию подле Иерусалима к Марфе и Марии. И сестры сделали ему там ужин. И когда он сидел за ужином, Марфа служила ему. А Мария взяла фунт дорогого, цельного, пахучего масла, пролила его на ноги Иисусу и вытирала их своими волосами. И когда по всей горнице разошелся дух от масла, Иуда Искариотский сказал: напрасно Мария потратила масло дорогое. Лучше бы это масло продать на триста гривен и отдать нищим. А Иисус 104
сказал: нищие еще будут у вас, а меня уж скоро не будет. Она это хорошо сделала, она приготовила мое тело к погребению {Иоанн XII, 2—5, 8, 7).
Поутру Иисус пошел в Иерусалим. Народу было много к празднику. И когда узнали Иисуса, то окружили его, стали срывать ветки с дерев и кидали ему одежду свою на дорогу и все кричали: вот он, наш истинный царь, тот, который научил нас истинному Богу. Иисус сел на осленка и ехал на нем, а народ бежал перед ним и кричал {Иоанн XII, 12—14).
И так въехал Иисус в Иерусалим. И когда он въехал так в город, взволновался весь народ и спрашивал: кто это такой?
И те, кто знали его, отвечали: это Иисус, пророк из Назарета Галилейского.
И вошел Иисус в храм и опять повыгнал оттуда всех продавцов и покупателей {Матфей XXI, 10—11, 15).
И видели все это правоверные архиереи и говорили друг другу: смотрите, что делает этот человек. Весь народ за ним идет. Но не смели они прямо взять его из народа, потому что видели, что народ пристал к нему, и придумывали, как бы им хитростью взять его {Иоанн XII, 19; Марк XI, 18).
Между тем Иисус был в храме и учил народ. В народе, кроме иудеев, были греки-язычники. Греки слышали про учение Иисуса и понимали его учение так, что он учит истине не одних евреев, но всех людей. И потому они хотели быть тоже его учениками и сказали об этом Филиппу. А Филипп сказал Андрею. Ученики боялись сводить Иисуса с греками. Они боялись, чтобы народ не озлобился на Иисуса за то, что он не признает разницы между евреями и другими народами, и не решались долго сказать это Иисусу, но потом оба вместе сказали ему. Услыхав то, что греки желают быть его учениками, Иисус смутился. Он знал, что народ возненавидит его за то, что он не делает разницы между иудеями и язычниками, за то, что сам признает себя таким же, как язычники {Иоанн XII, 20—22).
Он сказал: пришел час объяснить то, что я понимаю под сыном человеческим. И пускай я погибну за то, что я без различия между иудеями и язычниками объясняю значение сына человеческого, но я буду го105
ворить истину. Пшеничное зерно только тогда принесет плод, когда само погибнет. Тот, кто любит свою плотскую жизнь, тот теряет жизнь истинную, а кто небрежет жизнью плотской, тот сохраняет ее в жизнь вечную. Кто хочет служить моему учению, тот пусть делает то же, что и я. А кто делает то же, что и я, тот будет награжден отцом моим. Душа моя борется теперь: отдамся ли я расчетам временной жизни или исполню волю отца теперь, в этот час. И что же, неужели теперь, когда наступил тот час, в котором я живу, я скажу: отец, избавь меня от того, что я должен делать. Не могу я сказать этого, потому что я живу теперь. И потому говорю: отец! прояви себя во мне {Иоанн XII, 23—28).
И сказал Иисус: отныне приговорен к погибели мир людей. Отныне то, что владеет этим миром, будет уничтожено. И когда будет возвеличен сын человеческий над земною жизнью, то он всех соединит в одно. И тогда иудеи сказали ему: мы понимаем по закону, что есть вечный Христос; как же ты говоришь, что должен возвеличиться сын человеческий? Что же такое значит возвеличить сына человеческого? На это Иисус отвечал им: возвеличить сына человеческого значит жить тем светом разумения, которое есть в вас. Возвеличить сына человеческого над земным значит верить в свет, пока есть свет, чтобы быть сыном разумения. Тот, кто верит в мое учение, верит не мне, но тому духу, который дал жизнь миру. И тот, кто понимает мое учение, понимает тот дух, который дал жизнь миру. Учение мое — это свет жизни, который вывел людей из тьмы. Если же кто слышит мои слова и не исполняет, то я не виню его, так как я пришел не обвинять, но спасать. Тот, кто не принимает моих слов, того обвиняет не мое учение, но разумение, которое есть в нем. Оно-то и обвиняет его. Потому что я не свое говорил, но говорил то, что внушал мне мой отец, дух, живущий во мне. То, что я говорю, — это то, что сказал мне дух разумения. И то, чему я учу, — это жизнь истинная {Иоанн XII, 31—36; 44—50).
И, сказав это, Иисус ушел и опять скрылся от архиереев. И из тех, которые слышали эти слова Иисуса, многие из сильных и богатых людей поверили в учение Иисуса, но боялись признаться перед архиереями, 106
потому что из архиереев ни один не признавался, что верит. Потому что они привыкли судить по-человечески, а не по-божески (Иоанн XII, 36, 42—43).
После того, как Иисус скрылся, архиереи и старшины опять сошлись во двор Каиафы. И стали придумывать, как бы им тайно от народа взять Иисуса и убить. Явно же они боялись схватить его. И к ним на совещание пришел один из первых двенадцати учеников Иисуса, Иуда Искариотский. И сказал: если хотите взять Иисуса тайно, так, чтобы народ не видал, то я найду время, когда с ним будет немного народу, и покажу, где он, и тогда возьмете его. Что же дадите за это мне? Они обещали ему за это тридцать рублей. Он согласился и с тех пор стал выбирать время, когда навести на Иисуса архиереев, чтобы взять его (Матфей XXVI, 3—5, 14—16).
Между тем Иисус скрывался от народа, и были с ним только ученики. Когда подошел первый праздник ”опресноков”, ученики говорят Иисусу: где же мы будем справлять пасху? Иисус и говорит: подите куданибудь в деревню и к кому-нибудь зайдите и скажите, что у нас нет времени готовить пасху, просите его пустить нас справить пасху. Ученики так и сделали: попросились в деревне к одному человеку, и он пустил их. Вот они пришли и сели за стол: Иисус и двенадцать учеников и Иуда с ними. Иисус знал, что Иуда Искариотский уже обещал выдать его на смерть, но он не обличал и не мстил за это Иуде, а как всю жизнь учил учеников любви, так и теперь любовью только укорил Иуду (Матфей XXVI, 17—20; Иоанн XIII, 1).
Когда они все двенадцать сидели за столом, он посмотрел на них и сказал: между вами сидит тот, кто предал меня. Да, тот, кто со мной пьет и ест, тот и погубит меня. И больше он ничего не сказал. Так что они и не узнали, про кого он говорил, и стали ужинать. Когда они стали есть, Иисус взял хлеб, разломил его на двенадцать частей, дал каждому из двенадцати учеников по куску и сказал: берите, ешьте — это мое тело. И потом налил в чашу вина, подал ученикам и сказал: пейте из этой чаши все. И когда они все выпили, он сказал: это моя кровь. Я проливаю ее, чтобы люди знали мое завещание прощать другим их грехи. Потому что я скоро умру и больше уже не буду с вами в 107
этом мире, а соединюсь с вами только в царстве небесном {Матфей XXVI, 21, 23; Марк XIX, 18; Лука XXII, 18).
И после этого Иисус встал из-за стола, опоясался полотенцем, взял кувшин воды. И стал всем ученикам мыть ноги. И подошел к Петру, а Петр говорит: как же это ты будешь мне мыть ноги? Иисус сказал ему: тебе странно, что я тебе мою ноги, но ты сейчас узнаешь, зачем я это делаю. Я делаю это затем, что хотя вы и чисты, но не все, а между вами есть предатель мой, которому я дал из своих рук хлеба и вина и которому хочу умыть ноги. И когда Иисус перемыл им всем ноги, он опять сел и говорит: поняли ли вы, зачем я это сделал? Я сделал это затем, чтобы вы то же самое всегда делали друг другу. Я, учитель ваш, делаю это, чтобы вы знали, как надо поступать с теми, которые делают вам зло. Если вы это поняли и будете делать, то будете блаженны. Когда я сказал, что один из вас предаст меня, я не обо всех вас говорил, потому что один только из вас, тех, кому я умыл ноги и который ел хлеб со мной, один из вас погубит меня. И, сказав это, Иисус возмутился духом и еще раз сказал: да, да, один из вас предаст меня {Иоанн XIII, 4—7, 10, 12, 14, 17—18, 21).
И опять стали ученики оглядывать друг друга и не знали, про кого он говорит. Один ученик сидел близко к Иисусу. Симон-Петр кивнул ему, чтобы он спросил его, кто предатель. Тот спросил. Иисус сказал: я обмакну кусок и подам, и кому подам, тот предатель. И он подал Иуде Искариотскому. И сказал ему: что хочешь делать, делай скорей. И Иуда понял, что надо уходить, и, как только взял кусок, сейчас же ушел. И гнаться за ним уже нельзя было. И когда ушел Иуда, Иисус сказал: теперь вам ясно, что такое сын человеческий, теперь ясно вам, что в нем Бог, что он может быть так же благ, как и сам Бог. Дети! Еще не долго мне быть с вами. Не мудрствуйте об моем учении, как я говорил правоверным, а делайте то, что я делаю. Даю вам новую заповедь одну: как я всегда и до конца любил вас всех, так и вы всегда и до конца любите друг друга. По тому только вы будете отличаться. Только этим отличайтесь от других людей: любите друга друга {Иоанн XIII, 22—27, 30—31, 33—35).
108
И после этого они пошли на гору Масличную. И дорогой сказал им Иисус: вот приходит время, что случится то, что сказано в писании: что убьют пастуха и овцы все разбегутся. И в эту ночь это будет. Меня возьмут, и вы все оставите меня и разбежитесь. И на ответ сказал ему Петр: если и все испугаются и разбегутся, я не отрекусь от тебя. С тобой готов и в тюрьму и на смерть. Иисус и говорит ему: а я скажу тебе, что нынче ночью до петухов, когда возьмут меня, ты не раз, а три раза откажешься от меня. Но Петр сказал, что не откажется: то же и ученики сказали (Матфей XXVI, 30—31, 33—35).
И тогда Иисус сказал ученикам: прежде ничего не нужно было ни мне, ни вам. Вы ходили без мешка и без обуви запасной; и я так и велел вам. А теперь, если меня сочли беззаконником, нам нельзя уже так быть, а надо запастись всем и запастись ножами, чтобы нас напрасно не погубили. И ученики сказали: вот у нас два ножа есть. Иисус сказал: хорошо! (Лука XXII, 35—36, 38).
И, сказав это, пошел Иисус с учениками в сад Гефсиманский. И, придя в сад, Иисус сказал: побудемте здесь, я хочу помолиться. И, подойдя к Петру и двум братьям Зеведеевым, начал томиться и тосковать. И сказал им: уж очень тяжело мне, тоскую я перед смертью. Побудьте здесь и не унывайте так, как я. И отошел немного, лег на землю ничком и стал молиться и сказал: отец мой, дух! пусть будет не так, как я хочу, чтоб мне не умирать, а так же, как ты хочешь. Пускай я умру, но тебе, как духу, все возможно; сделай так, чтобы я не боялся смерти, чтобы для меня не было искушения плоти. И потом встал, подошел к ученикам и видит, что они приуныли. И он сказал им: как это вы осилите на один час подняться духом так же, как я? Поднимитесь духом, чтобы не впасть в искушение плоти. Дух силен, плоть слаба. И опять Иисус отошел от них и опять стал молиться и сказал: отец! если нельзя мне не страдать и должно умереть, то пускай я умру, пускай будет твоя воля! И, сказав это, опять подошел к ученикам и видит: они еще больше приуныли и готовы плакать. И он опять отошел от них и в третий раз сказал: отец! пусть будет воля твоя. Тогда вернулся к ученикам и сказал им: теперь успокойтесь и 109
будьте тихи, потому что теперь уже решено, что я предамся в руки мирских людей {Иоанн XVIII, 1; Матфей XXVI, 36—45}.
Г л а в а XI
ПРОЩАЛЬНАЯ БЕСЕДА
ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ ЕСТЬ ОБМАН ПЛОТИ, ЗЛО. ИСТИННАЯ ЖИЗНЬ ЕСТЬ ЖИЗНЬ ОБЩАЯ ВСЕМ ЛЮДЯМ
СОДЕРЖАНИЕ XI ГЛАВЫ
Иисус, чувствуя себя готовым к смерти, пошел, чтобы выдать себя. Петр остановил его и спросил, куда он идет. Иисус отвечал: я иду туда, куда ты не можешь идти. Я готов на смерть, а ты еще не готов к ней. Петр сказал: нет, я и теперь готов отдать жизнь свою за тебя. Иисус отвечал: человек ни в чем не может обещаться. И сказал всем ученикам: я знаю, что мне предстоит смерть, но я верю в жизнь отца и потому не боюсь ее. Не волнуйтесь и вы моей смертью, а верьте в истинного Бога и в отца жизни, и тогда вам смерть моя не будет казаться страшной. Если я соединен с отцом жизни, то я не могу лишиться жизни. Правда, что я не говорю вам, какая, и где, и когда будет моя 'жизнь после смерти, но я указываю вам путь к жизни истинной. Учение мое не говорит о том, какая будет жизнь, но оно открывает единый истинный путь жизни. Оно в том, чтобы соединиться с отцом. Отец же есть начало жизни. Учение мое в том, чтобы жить в воле отца и исполнять его волю для жизни и блага всех людей. Наставником вашим после меня будет ваше знание истины. Исполняя мое учение, вы будете всегда чувствовать, что вы в истине, что отец в вас и вы в отце. И, зная в себе отца жизни, вы будете испытывать то спокойствие, которое ничто не отнимет от вас. И потому, ЦО
если вы знаете истину и живете в ней, ни моя смерть, ни ваша собственная не может тревожить вас.
Люди представляют себя отдельными существами, каждого с своей особенной волей жизни; но это только обман. Одна истинная жизнь есть та, которая признает началом жизни волю отца. Мое учение открывает это единство жизни и представляет жизнь не как отдельные побеги, а как единое дерево, на котором растут все побеги. Только тот, кто живет в воле отца, как побег на дереве, только тот живет, а кто хочет жить своей волей, как оторвавшийся побег, тот умирает. Если вы будете жить в воле отца, то будете иметь все, чего желаете, потому что жизнь дана людям для блага.
Отец дал мне жизнь для блага, и я научил вас жить для блага. Если будете исполнять мои заповеди, будете блаженны. Заповедь, выражающая все мое учение, только та, что все люди должны любить друг друга. А любовь состоит в том, чтобы жертвовать своей плотской жизнью для другого. Другого определения любви нет. И, исполняя мою заповедь любви, вы не будете исполнять ее, как рабы, которые, не понимая, исполняют повеление господина, но будете жить, как свободные люди, такие же, как и я, потому что я объяснил вам смысл жизни, вытекающий из знания отца жизни. Вы приняли мое учение не потому, что случайно вы избрали его, но потому, что оно единое истинное, такое, при котором люди свободны.
Учение мира состоит в том, чтобы делать зло людям; учение же мое в том, чтобы любить друг друга; и потому мир возненавидит вас так же, как и меня возненавидел. Мир не понимает моего учения, и потому он будет преследовать вас и делать вам зло, полагая, что он этим служит Богу. Так и не удивляйтесь этому и понимайте, что это так должно быть. Миру, не понимающему истинного Бога, должно гнать вас, а вам должно утверждать истину.
Вы огорчаетесь тем, что меня убьют, но меня убьют за то, что я утверждаю истину. И потому смерть моя нужна для утверждения истины. Смерть моя, при которой я не отступаю от истины, утвердит вас, и вы поймете, в чем ложь, в чем истина и что выходит из знания лжи и истины. Вы поймете, что ложь в том, что люди верят плотской жизни, а не верят в 111
жизнь духа; что истина в соединении с отцом и что из этого выходит победа духа над плотью. Когда меня и не будет в плотской жизни, дух мой будет с вами. Но вы, как и все люди, не всегда будете чувствовать в себе силу духа. Иногда вы будете ослабевать и терять силу духа, будете впадать в искушение, иногда снова будете пробуждаться к жизни истинной. Будут находить на вас часы порабощения плоти, но это будет только временем; пострадаете и возродитесь опять духом, как женщина страдает в муках родов, а потом чувствует радость в том, что родила человека в мир; то же и вы будете испытывать, когда вы, после порабощения плоти подниметесь духом. Вы будете чувствовать тогда блаженство такое, что вам нечего будет желать. Знайте это вперед и, несмотря на гонения, на внутреннюю борьбу и упадок духа, знайте, что дух жив в вас и что один истинный Бог есть разумение воли отца, открытое мною.
И, обращаясь к отцу духу, Иисус сказал: я сделал то, что ты велел мне, я открыл людям то, что ты есть начало всего. И они поняли меня. Я научил их тому, что они все изошли от одного начала бесконечной жизни и что потому они все одно, что как отец во мне и я в отце, так и они одно со мною и с отцом. Я открыл им и то, что, так как ты любя послал их в мир, так и они любовью должны жить в мире.
И Петр сказал Иисусу: куда ты идешь? Иисус отвечал: ты не будешь в силах идти туда, куда я иду теперь. Только после ты пойдешь туда же. И сказал Петр: отчего ты думаешь, что я теперь не в силах идти туда же, куда и ты? Я жизнь свою за тебя отдам. И сказал Иисус: говоришь, что жизнь свою за меня отдашь, а как бы до петухов еще ты бы не отрекся от меня три раза {Иоанн XIII, 36—38).
И Иисус сказал ученикам: не волнуйтесь и не робейте, а верьте в истинного Бога жизни и в мое учение. Жизнь отца не та только, которая есть на земле, но есть и другая жизнь. Если бы была только такая жизнь, как здесь, то я бы сказал вам, что, когда я умру, я приду в лоно Авраама и приготовлю там для вас место. И приду и возьму вас, и мы будем вместе бла112
женствовать в лоне Авраама. Но я указываю вам только путь к жизни (Иоанн XIV, 1—4).
Фома сказал: но мы не знаем, куда идешь, и потому не можем знать путь. Нам надо знать, что будет там после смерти? Иисус сказал: я не могу показать вам, что будет там; учение мое есть путь, истина и жизнь. И нельзя соединиться с отцом жизни иначе, как только через мое учение. Если вы будете исполнять мое учение, то вы познаете отца. Филипп сказал: но кто такой отец? (Иоанн XIV, 5—S).
И сказал Иисус: отец — это то, что дает жизнь. Я исполнил волю отца, и потому по жизни моей ты можешь понять, в чем воля отца. Я живу отцом, и отец живет во мне. И все, что я говорю и делаю, все это я делаю по воле отца (И/оанн XIV, 9—10).
Мое учение в том, что я в отце и отец во мне. Если вы не понимаете самого учения, то вы видите меня и мои дела, и потому можете понять, что есть отец. И вы знаете, что тот, кто будет следовать моему учению, тот может сделать то же, что и я, и еще больше того, потому что я умру, а он еще будет жить. Тот, кто будет жить по моему учению, тот будет иметь все, что Он желает, потому что тогда сын будет то же, что отец. Чего бы вы ни желали по моему учению, все это будет вам. Но для этого надо любить мое учение. Учение мое даст вам вместо меня заступника и утешителя. Утешитель этот будет сознание истины, которой люди мирские не понимают, но вы будете знать его в себе. Вы никогда не будете одни, если дух моего учения будет с вами. Я умру, и мирские люди не будут меня видеть, но вы будете видеть меня; потому что мое учение живет, и вы будете жить им. И тогда, если мое учение будет в вас, вы поймете, что я в отце и отец во мне. Тот, кто будет исполнять мое учение, тот почувствует в себе отца и в том будет жить дух мой (Иоанн XIV, 11—21).
И сказал ему Иуда, не Искариотский, а другой: но почему же не все могут жить духом истины? И на ответ сказал Иисус: только тот, кто исполняет мое учение, только того любит отец и только в том может вселиться дух мой. Кто не исполняет моего учения, того не может любить мой отец, потому что учение это не мое, а отца. Вот все, что я могу сказать вам теперь. Но дух мой, дух истины, который вселится в вас после ИЗ
меня, он откроет вам все, и вы вспомните и поймете многое из того, что я говорил вам. Так что вы всегда можете быть спокойны духом, а не тем мирским спокойствием, которое ищут люди мирские, но спокойствием духа таким, при котором вы уже ничего не будете бояться. От этого, если вы исполняете мое учение, то вам нечего огорчаться моей смертью. Я, как дух истины, приду к вам и вместе с сознанием отца вселюсь в ваше сердце. Если вы исполняете мое учение, то вам надо радоваться, потому что, вместо меня, с вами будет отец в вашем сердце, а это лучше для вас (Иоанн XIV, 22—28).
Мое учение есть дерево жизни. Отец — это тот, кто обрабатывает дерево. Он очищает и холит те ветки, на которых есть плод, чтобы на них больше родилось. Держитесь моего учения жизни, и жизнь будет в вас. И как побег живет не сам собой, а деревом, так и вы живите моим учением. Мое учение — дерево; вы — побеги. Тот, кто живет моим учением жизни, тот приносит плода много, так что помимо моего учения жизни нет. Кто не живет моим учением, тот засыхает и гибнет, а сухие ветки отрезают и жгут. Если вы будете жить моим учением и исполнять его, то вы будете иметь все, чего желаете. Потому что воля отца в том, чтобы вы жили истинной жизнью и имели то, чего желаете (Иоанн XV, 1—2, 4—8).
Как отец дал благо мне, так и я даю благо вам. Держитесь этого блага. Я жив потому, что отец любит меня и я люблю отца; и вы живете тою же любовью. Если будете этим жить, то будете блаженны. Заповедь моя в том, чтобы вы любили друг друга так же, как я любил вас. Больше нет любви той, как жизнь свою пожертвовать для любви к своим, как я сделал это. Вы равны мне, если делаете то, чему я вас научил. Я не почитаю вас рабами, которыми приказывают, но равными, потому что я разъяснил вам все, что я понял об отце. Вы не по своей воле выбираете мое учение, но потому, что я указал вам это единое истинное, такое, при котором вы будете жить и будете иметь все, чего желаете (Иоанн XV, 9—16).
Учение все в том, чтобы любить друг друга. Если мир вас будет ненавидеть, то не удивляйтесь этому: он ненавидит мое учение. Если бы вы были заодно с миром, то он бы любил вас. Но я вас отделил от мира, и 114
за то он будет ненавидеть вас. Если меня гнали, и вас будут гнать. Они будут делать это все потому, что не знают истинного Бога. Я объяснил им, но они не хотели и слушать меня. Они не поняли моего учения, потому что не поняли отца. Они видели мою жизнь, и жизнь моя показала им их ошибку. И за это еще больше они возненавидели меня. Дух истины, который придет к вам, подтвердит то же. И вы подтвердите это (Иоанн XV, 17—27).
Я говорю вам это вперед, чтобы вы не обманулись, когда на вас будут гонения. Вас сделают отверженниками. Все будут думать, что, убивая вас, делают угодное Богу. Все это они не могут не делать, потому что не понимают ни моего учения, ни истинного Бога. Все это вперед говорю вам, чтобы вы не дивились, когда все это случится. Так вот, я теперь отхожу к тому духу, который послал меня, и теперь вы понимаете, что нельзя спрашивать меня, куда иду. Прежде же вы огорчались, что я вам не сказал, куда именно, в какое место я отхожу. Но верно говорю вам, что это хорошо для вас, что я отхожу. Если я не умру, то не явится к вам дух истины, а если умру, то он вселится в вас. Он вселится в вас, и вам будет ясно, в чем ложь, в чем истина, в чем решение (Иоанн XVI, 1—8).
Ложь в том, что люди не верят в жизнь духа. Истина в том, что я одно с отцом. Решение в том, что власть плотской жизни уничтожена. Еще многое сказал бы вам, но вам трудно понять. Когда же вселится в вас дух истины, он укажет вам всю правду, потому что он будет говорить вам не новое, свое, а то, что от Бога, и он во всех случаях жизни укажет вам путь. Он тоже будет от отца, как я от отца, потому он и будет говорить то же самое, что и я. Но и когда я, дух истины, буду в вас, вы не всегда будете видеть меня. Иногда будете, а иногда не будете слышать меня (Иоанн XVI, 9—13, 15—16).
И сказали ученики друг другу: что это значит; он сказал: иногда будете видеть меня, иногда не будете видеть. Что значит: иногда будете, иногда не будете, что он говорит? Иисус сказал им: не понимаете, что это значит: иногда будете, иногда не будете видеть меня. Вы знаете, как всегда бывает на свете, что одни печалятся и скорбят, а другие радуются. И будете печалиться, и печаль ваша.будет переходить в радость. 115
Женщина, когда родит, скорбит в муках, когда же кончится, то не помнит мук от радости, что родился человек в мир. Так и вы будете печалиться и вдруг увидите меня, дух истины войдет в вас, и печаль ваша обратится в радость. И тогда вы уже не будете ничего просить у меня, потому что тогда вы будете иметь все, чего желаете. Тогда все, что кто желает в духе, все то он будет иметь от отца своего {Иоанн XVI, 17—25).
Вы прежде ничего не просили для духа, но тогда просите, чего хотите для духа, и все будет вам, так что блаженство ваше будет полное. Теперь я, как человек, словами не могу этого ясно сказать вам, но тогда, когда я, как дух истины, буду жить в вас, то я ясно возвещу вам все Об отце. Тогда все, что вы будете просить во имя духа у отца, не я дам вам. Но ваш отец даст вам, потому что он любит вас за то, что вы приняли мое учение. Поняли, что разумение от отца приходит в мир и возвращается из мира к отцу (Иоанн XVI, 24—28).
Тогда ученики сказали Иисусу: теперь мы все поняли, и нам нечего больше спрашивать. Мы верим, что ты от Бога. И сказал Иисус: все это я сказал вам, чтобы вы имели уверенность и спокойствие в моем учении. Какие бы беды ни были с вами в мире, не бойтесь ничего; мое учение победит мир (Иоанн XVI, 30—31, 33).
После этого Иисус поднял глаза свои к небу и сказал: отец мой! ты дал своему сыну свободу жизни, с тем чтобы он получил жизнь истинную. Жизнь есть знание истинного Бога — разумения, открытого мною. Я открыл тебя людям на земле. Я сделал то дело, которое ты приказал мне. Я явил твою сущность людям на земле. Они были твои и прежде; но по твоей воле я открыл им истину. И они познали тебя. Они поняли, что все,, что они имеют, что их жизнь только от тебя. И что я учил их не от себя, но что я и они от тебя изошли. Прошу же тебя о тех, которые признают тебя. Они поняли, что все мое — твое и твое — мое (Иоанн XVII, 1—10).
Я уже не в мире, а возвращаюсь к тебе: но они в мире, и потому прошу тебя, отец, соблюди в них разумение твое. Не о том прошу, чтобы ты взял их из мира, но о том, чтобы ты избавил их от зла. Утвердил бы их в истине твоей. Разумение твое есть истина. 116
Отец мой! желаю, чтобы они были такие же, как я, чтобы они понимали так же, как я, что жизнь истинная началась до начала мира. Чтобы они все были одно, как ты отец во мне и я в тебе, так, чтобы и они в нас были одно. Я в них, а ты во мне, чтобы все соединились в одно и чтобы поняли люди, что они не сами родились, но ты любя послал их в мир так же, как и меня {Иоанн XVII, 11, 15, 17—18, 21, 23).
Отче праведный! мир тебя не познал, но я познал тебя, и они познали чрез меня. И я объяснил им, что ты такое. Ты то, чтобы любовь, которою ты полюбил меня, была бы в них. Ты дал им жизнь, стало быть, полюбил их. Я научил их познать это и любить тебя так, чтобы любовь твоя к ним от них возвращалась к тебе {Иоанн XVII, 25—26).
Глава XII
ПОБЕДА ДУХА НАД ПЛОТЬЮ
И ПОТОМУ ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА, ЖИВУЩЕГО НЕ ЛИЧНОЙ, А ОБЩЕЙ ЖИЗНЬЮ В ВОЛЕ ОТЦА, НЕТ ЗЛА. СМЕРТЬ ПЛОТСКАЯ ЕСТЬ СОЕДИНЕНИЕ С ОТЦОМ
СОДЕРЖАНИЕ XII ГЛАВЫ
Когда Иисус окончил речь свою ученикам, он встал и, вместо того чтобы бежать или защищаться, пошел навстречу Иуде, который привел солдат, чтобы взять. Иисус подошел к нему и спросил его, зачем он здесь. Но Иуда не отвечал, и толпа солдат окружила Иисуса. Петр бросился защищать своего учителя и, выхватив нож, стал драться; но Иисус остановил Петра и сказал ему, что тот, кто дерется ножом, тот сам должен погибнуть от ножа, и велел отдать нож. И потом Иисус сказал тем, которые пришли брать его: я и прежде один ходил среди вас и не боялся и теперь не боюсь вас и отдаюсь вам. Вы можете делать, что хотите. И когда все ученики разбежались, Иисус остался один. Начальник солдат велел связать Иисуса и вести его к Анапу. Анан был прежде архиереем и жил на одном 117
дворе с Каиафой. А Каиафа был в то время архиереем. О и-то и придумал тот довод, по которому решили убить Иисуса, что если его не убьют, то погибнет весь народ. Иисус, чувствуя себя в воле отца, был готов на смерть и не противился, когда его брали, и не боялся, когда его вели; но тот самый Петр, который только что обещал Иисусу, что не откажется от него и умрет за него, тот самый, который хотел защищать Иисуса, теперь, когда увидал, что Иисуса ведут на казнь, испугался того, что и его казнят, и на вопросы дворников о том, не был ли и он с Иисусом, отрекся и ушел от него, и только после, когда запел петух, Петр понял все то, что говорил ему Иисус. Он понял, что есть два соблазна плоти: страх и насилие и что с ними боролся Иисус, когда молился в саду и приглашал молиться учеников. И вот теперь он впал в оба соблазна плоти, от которых предостерегал его Иисус: он хотел насилием защитить истину, хотел биться и делать зло и теперь не выдержал страха страданий плотских и отрекся от учителя. Иисус не поддался соблазну насилия, ни когда ученики приготовили два ножа, чтобы защищать его, ни соблазну страха перед людьми в Иерусалиме, перед язычниками и теперь перед солдатами, когда его связали и повели на суд.
Иисуса привели к Каиафе. Каиафа стал допрашивать его, в чем его учение. Но Иисус, зная, что Каиафа спрашивает его не для того, чтобы узнать, в чем учение, а только для того, чтобы обвинить его, не отвечал, а сказал: я ничего не скрывал и не скрываю, если хочешь знать, в чем мое учение, спроси у тех, которые слышали и поняли его. За это сторож архиерейский ударил в щеку Иисуса, и Иисус спросил его, за что он бьет его. Но тот не отвечал ему, и архиерей продолжал судить. Они привели свидетелей, и свидетели показывали, что Иисус хвалился тем, что он уничтожил иудейскую веру. И архиереи допрашивали Иисуса, но он, видя, что его не спрашивали для того, чтобы узнать что-нибуд^, а только для того, чтобы сделать вид справедливого суда, ничего не отвечал.
Тогда архиерей спросил у него: скажи мне, ты ли Христос, сын Бога? Иисус сказал: да, я человек — сын Бога, и теперь, мучая меня, вы увидите, что человек может быть равен Богу. И архиерей обрадовался этим словам и сказал другим судьям: достаточно этих слов, 118
чтобы присудить его? И судьи сказали: достаточно, и мы присуждаем его к смерти, И когда они сказали это, то весь народ набросился на Иисуса и стал бить его, плевать ему в лицо и ругаться над ним. Он молчал.
У иудеев не было права казнить людей смертью; им нужно было разрешение от римского начальника, и потому они, осудив его по-своему и надругавшись над ним, повели его к римскому начальнику Пилату, чтобы он казнил Иисуса. Пилат спросил их, за что они хотят убить его. Они сказали: за то, что злой человек. Пилат говорит: если он злой человек, по вашему закону и судите его. Они сказали: мы хотим, чтоб ты казнил его, потому что он виноват перед римским кесарем: он бунтовщик, мутит народ, запрещает платить подати кесарю и называет себя царем иудейским. Пилат позвал к себе Иисуса и сказал: что же это значит, что ты царь иудейский? Иисус сказал: ты точно хочешь знать, что значит мое царство? Или ты хочешь для виду спрашивать меня? Пилат сказал: я не иудей, и мне все равно, называешь ли ты себя царем иудейским, или нет; но я спрашиваю, что ты за человек и отчего они говорят, что ты царь? Иисус сказал: они говорят правду, что я называю себя царем. Я точно царь, но царство мое не земное, а небесное. Цари земные бьются и сражаются, и у них войска, а видишь: меня связали и избили, и я не противился им. Я царь небесный, я всемогущ духом.
Пилат сказал: так, стало быть, прцвда, что ты считаешь себя царем? Иисус сказал: ты сам это знаешь. Всякий тот, кто живет истиной, тот свободен и потому царь. Я только тем и живу и тому только учу, чтобы открыть людям ту истину, что они свободны духом. Пилат сказал: ты учишь истине, но никто не знает, что такое истина, и у каждого своя истина, и сказав это, повернулся и ушел от Иисуса опять к иудеям. Выйдя к иудеям, Пилат сказал: я ничего не нашел преступного в этом человеке. За что же казнить его? Архиереи сказали: казнить его надо за то, что он бунтует народ. Тогда Пилат при архиереях стал допрашивать Иисуса; но Иисус, видя, что это допрос только для формы, ничего не отвечал. Тогда Пилат сказал: я один не могу осудить его; сведите его к Ироду.
На суде у Ирода Иисус тоже ничего не отвечал на 119
обвинения архиереев, и Ирод, сочтя Иисуса за пустого человека, велел на смех нарядить его в красную одежду и отослал назад к Пилату. Пилату жалко было Иисуса: он стал уговаривать архиереев, чтобы они простили Иисуса хоть для праздника, но архиереи не отступались от своего, и все, и народ за ними кричал, чтобы распять Иисуса на кресте. Пилат в другой раз стал уговаривать их отпустить Иисуса, но архиереи и народ кричали, что нельзя не казнить его. Они сказали: он виноват тем, что называет себя сыном Бога. Пилат позвал опять Иисуса и спросил его: что значит, что ты называешь себя сыном Бога? Кто ты? Иисус ничего не отвечал. Тогда Пилат сказал: как же ты не отвечаешь мне, когда я имею власть казнить или отпустить тебя? Иисус отвечал: ты не имеешь надо мной власти. Власть только свыше. И Пилат в третий раз стал уговаривать иудеев отпустить Иисуса, но они сказали ему: если ты не казнишь того человека, на которого мы показали как на бунтовщика против кесаря, то ты сам не друг, а враг кесарю. И, услыхав эти слова, Пилат покорился и велел казнить Иисуса. Но прежде раздел Иисуса и высек его и потом опять одел в шутовское платье; и били его, и смеялись, и ругались над ним. И потом дали ему нести крест и повели на лобное место, и там распяли его на кресте.
И когда Иисус висел на кресте, весь народ ругался над ним. И на эти ругательства он ответил: отец! не взыщи с нцх: они не знают, что делают. И потом, когда уже он близок был к смерти, он сказал: отец мой! в твою власть отдаю дух мой. И, склонив голову, испустил дух.
И после этого Иисус сказал: теперь встаньте и пойдемте, уже идет тот, кто предаст меня. И только что он сказал это, вдруг показался Иуда, один из двенадцати учеников, и с ним большая толпа народа с дубьем и ножами. Иуда сказал им: я приведу вас туда, где он с учениками; а чтобы вам его узнать изо всех, то смотрите: кого я первого поцелую, то это он самый. И тотчас же подошел к Иисусу и сказал: здравствуй, учитель! и поцеловал его. И Иисус сказал ему: товарищ! ты зачем здесь? Тогда стража окружила Иисуса и хо120
тела взять его. И тут Петр выхватил нож у архиерейского слуги и рассек ему ухо (Матфей XXVI, 46—57).
Иисус сказал: не надо противиться злу. Оставьте это. И сказал Петру: отдай назад меч тому, у кого взял. Кто возьмется за меч, тот мечом и погибнет. И после этого обратился Иисус ко всей толпе и сказал: зачем вы, как на разбойника, пришли на меня с оружием? Я ведь каждый день был среди вас в храме и учил вас, и вы не брали меня. Теперь же ваш час и власть тьмы (Матфей XXVI, 52, 55; Лука XXII, 53).
Тогда, увидав, что он взят, все ученики разбежались. Тогда начальник велел солдатам взять Иисуса и связать его. Солдаты связали его и повели сперва к Анану, это был тесть Каиафы, а Каиафа был первосвященником в этот год и жил на одном дворе с Ананом. Это был тот самый Каиафа, который придумал, как погубить Иисуса. Это он придумал, что полезно для народа погубить Иисуса, потому что если не погубить Иисуса, то будет хуже всему народу (Матфей XXVI, 56; Иоанн XVIII, 12—13).
И Иисуса привели во двор того дома, где жил первосвященник. Когда Иисуса вели туда, то один из учеников Иисуса, Петр, шел издали за ним и смотрел, куда его поведут. Когда Иисуса ввели во двор первосвященника, и Петр вошел туда же, чтобы видеть, чем все кончится. И одна девочка на дворе увидала Петра и говорит ему: гы тоже с Иисусом Галилейским. Петр испугался, чтобы и его не обвинили, и при всем народе громко сказал: не знаю, что ты говоришь. Потом, когда Иисуса повели в дом, и Петр вошел с народом в сени. В сенях женщина одна грелась у огня, и Петр подошел. Женщина поглядела на Петра и говорит народу: смотрите, этот человек, похоже, что был тоже с Иисусом Назарянином. Петр испугался еще больше и поклялся, что никогда не был с Иисусом и не знает, что это за человек Иисус. Немного погодя подошли к Петру люди и говорят: однако по всему видно, что ты тоже из этих бунтовщиков. По говору тебя можно узнать, что ты из Галилеи. Тогда Петр начал клясться и божиться, что никогда не знал и не видал Иисуса. И, только что он сказал это, запел петух. И вспомнил Петр слова, которые говорил ему Иисус тогда, когда Петр клялся, что если все отрекутся, то он не отречется от него: до петухов нынче ночью три раза отре121
чешься от меня. И пошел Петр со двора и заплакал горько. Он плакал о том, что не мог подняться духом так, чтобы не впасть в соблазн. Он впал в один соблазн борьбы, когда начал защищать Иисуса, и в другой соблазн страха перед смертью, когда отрекся от Иисуса (Марк XIV, 53; Матфей XXVI, 53, 58, 69—75).
И сошлись к первосвященнику православные архиереи, начетчики и начальники. И когда все собрались, привели Иисуса, и первосвященник спросил его, в чем его учение и кто его ученики. И отвечал Иисус: я всегда при всех все говорил миру и говорю и ни от кого ничего не скрывал и не скрываю. Об чем же ты меня спрашиваешь? Спроси тех, кто слышал и понял мое учение. Они скажут тебе. Когда Иисус сказал это, один из слуг архиерейских ударил в лицо Иисуса и сказал: ты с кем говоришь? Разве так отвечают архиерею? Иисус сказал: если я дурно сказал, скажи, что я дурно сказал. А если я дурного не сказал, так не за что меня бить (Марк XIV, 53; Иоанн XVIII, 19—23).
Правоверные архиереи старались обвинить Иисуса и сначала не находили улик против него таких, за что бы его можно было приговорить. Потом нашли двух доказчиков. Эти доказчики сказали про Иисуса: мы сами слышали, как этот человек говорил: я, говорит, уничтожу этот ваш рукоделанный храм и в три дня сострою другой храм Богу — нерукоделанный (Матфей XXVI, 59—61).
Но и.этой улики было мало, чтобы обвинить. И потому архиерей стал вызывать Иисуса и сказал: что же ты не отвечаешь на их показания? Иисус молчал и ничего не сказал. Тогда архиерей сказал ему: так скажи же, ты ли Христос, сын Бога? Иисус отвечал ему и сказал: да, я Христос, сын Бога. И вы сами теперь увидите, что сын человеческий равен Богу. Тогда архиерей закричал: ты хулишь Бога. И теперь-то нам не нужно никаких улик. Мы все слышим теперь, что ты богохульник. И архиерей обратился к собранию и сказал: теперь вы сами слышали, что он хулит Бога. К чему вы за это присуждаете его? И все сказали: присуждаем его к смерти. И тогда уже весь народ и стражи все напустились на Иисуса и стали плевать ему в лицо и бить по щекам и царапать. Они зажимали ему глаза, били по лицу и спрашивали: ну-ка, ты, пророк, угадай: 122
кто ударил тебя? И Иисус молчал {Марк XIV, 59; Матфей XXVI, 62—67).
Надругавшись над ним, связанного повели его к Понтию Пилату. И привели в правленье. Пилат, правитель, вышел к ним и спросил: в чем вы обвиняете этого человека? Они сказали: человек этот делает зло, за то мы и привели его к тебе. Пилат и говорит им: а если он делает зло вам, так сами и судите по вашему закону. А они сказали: мы привели его к тебе затем, чтобы ты казнил его, а нам не позволено убивать никого. И так сбылось то, чего ждал Иисус. Он говорил, что надо быть готовым умереть на кресте от римлян, а не своей смертью и не от иудеев. И когда Пилат спросил их, в чем они обвиняют его, они сказали, что он виноват в том, что бунтует народ, запрещает платить подати кесарю и сам себя ставит Христом и царем {Матфей XXVII, 2; Иоанн XVIII, 28—32; Лука XXIII, 2).
Пилат выслушал их и велел привести к себе в правленье Иисуса. Когда Иисус вошел к нему, Пилат сказал ему: так царь иудейский это ты? Иисус сказал ему: ты точно полагаешь, что я царь, или ты повторяешь только то, что другие сказали тебе? Пилат сказал: я не иудей, стало быть, ты не можешь быть моим царем, а твои привели тебя ко мне. Что ты за человек? Иисус отвечал: я царь, но царство мое не земное. Если бы я был царем земным, то мои подданные бились бы за меня и не дались бы архиереям. А вот ты видишь, что царство мое не земное. Пилат сказал на это: но все-таки ты считаешь себя царем? Иисус сказал: не только я, но и ты не можешь не считать меня царем. Я только тому и учу, чтобы открыть всем истину царства небесного. И всякий, кто живет истиной, тот царь. Пилат сказал: ты говоришь: истина. Что такое истина? И, сказав это, повернулся и пошел опять к архиереям. Он вышел к ним и сказал им: по-моему, человек этот ничего дурного не сделал {Иоанн XVIII, 33—38).
Но архиереи стояли на своем и говорили, что он много зла делает и бунтует народ и взбунтовал всю Иудею от самой Галилеи. Тогда Пилат при архиереях стал допрашивать Иисуса, но Иисус не отвечал. Пилат сказал ему: видишь ли, как тебя уличают, что же ты не оправдываешься? Но Иисус все молчал и не сказал больше ни одного слова, так что Пилат удивлялся 123
ему. Пилат вспомнил, что Галилея во власти царя Ирода, и спросил: что, он из Галилеи? Ему сказали: да. Тогда он сказал: если он из Галилеи, то он под властью Ирода. Я его к нему пошлю. Ирод был тогда в Иерусалиме; и Пилат, чтобы отделаться от них, послал Иисуса к Ироду {Марк XV, 3—5; Лука XXIII, 6—7).
Когда привели Иисуса к Ироду, то Ирод был очень рад увидать Иисуса. Он много слышал про него и хотел узнать, что это за человек. Ирод позвал его к себе и стал расспрашивать его обо всем, что ему хотелось знать; но Иисус ничего не отвечал ему. А архиереи и учители так же, как и у Пилата, и перед Иродом обвиняли крепко Иисуса и говорили, что он бунтовщик. И Ирод счел Иисуса за пустого человека и, чтобы насмеяться над ним, велел одеть его в красное платье и послал его назад к Пилату. Ирод был доволен тем, что Пилат уважил его, послав на его суд Иисуса, и из-за этого они помирились, а то прежде были в ссоре {Лука XXIII, 8—12).
Вот, когда привели опять Иисуса к Пилату, Пилат позвал опять архиереев и начальников иудейских. И сказал им: приводили вы ко мне этого человека за то, что он бунтует народ, и я допрашивал его при всех вас и не вижу, чтобы он был бунтовщик. Посылал я его с вами к Ироду, и вот, видите, и там ничего не нашлось в нем вредного. И, по-моему, не за что его казнить смертью, а не лучше ли наказать его и отпустить {Лука XXIII, 13—15).
И когда услыхали это архиереи, все закричали: нет, казни, казни его по-римски, на кресте растяни его. Пилат выслушал и сказал архиереям: ну, хорошо, только у вас в обычае для праздника пасхи прощать одного злодея. Вот у меня сидит в тюрьме Варавва, убийца и бунтовщик. Так одного из двух надо отпустить: Иисуса или Варавву? Пилату хотелось выручить Иисуса, но архиереи настроили так народ, что все закричали: Варавву! Варавву! Пилат и говорит: а с Иисусом что сделать? Они опять закричали: по-римски на крест, на крест его! И стал Пилат уговаривать их. Он сказал: за что вы так налегаете на него? Ничего он не сделал такого, чтобы казнить его смертью, и вам никакого зла не сделал. Я отпущу его, потому что не нахожу в нем вины {Матфей XXVI, 20—23; Иоанн XIX, 4).
124
Архиереи и слуги их закричали: распять, распять его! И Пилат сказал им: если так, то берите его и сами распинайте, а я не вижу в нем вины. Отвечали архиереи: мы требуем того, что следует по закону. По закону его следует казнить за то, что он сделал себя сыном Бога. Когда Пилат услыхал это слово, он смутился, потому что не знал, что такое значило это слово сын Бога {Иоанн XIX, 6—8).
И, вернувшись в правленье, Пилат опять позвал Иисуса и спросил его: кто ты и откуда ты? Но Иисус не отвечал ему. Тогда Пилат сказал: что же ты не отвечаешь мне? разве ты не видишь, что ты в моей власти и что я могу распять или отпустить тебя. Иисус отвечал ему: не имеешь никакой власти. Есть власть только свыше. Пилат все-таки желал отпустить Иисуса. И сказал: как же вы хотите распять царя вашего? Но иудеи сказали ему: если ты отпустишь Иисуса, то ты этим покажешь, что ты неверный слуга кесарю, потому что тот, кто сделает себя царем, тот враг кесарю. Наш царь кесарь! распни его. И когда Пилат услыхал это слово, он понял, что ему уже нельзя не казнить Иисуса {Иоанн XIX, 9—15).
Тогда Пилат вышел к иудеям, взял воды, вымыл себе руки и сказал: не я виноват в крови этого праведного человека. И весь народ закричал: пусть будет кровь его на нас и на детях наших. Так что архиереи пересилили. Тогда Пилат сел на свое судилищное место. И велел прежде высечь Иисуса {Матфей XXVII, 24, 26—27; Лука XXIII, 23; Иоанн XIX, 13).
Когда его высекли, солдаты, те, которые секли его, надели ему на голову венок и дали в руки палку и на спину накинули ему красный плащ и стали издеваться над ним: они кланялись ему на смех в ноги и говорили: радуйся, царь иудейский! а то били по щекам и по голове и плевали ему в лицо. Архиереи же кричали: распни его! Наш царь кесарь. Распни его. Тогда Пилат приказал распять его. С Иисуса тогда сняли красную одежду, надели на него его платье и велели ему нести крест на место Голгофу, чтобы там распять его. И он нес крест свой и так пришел на место Голгофу. И там растянули (распяли) Иисуса на кресте, и еще двух других человек; те два были по бокам, а Иисус посередине {Матфей XXVII, 28—29, 31; Иоанн XIX, 16, 18).
125
Когда распинали Иисуса, он сказал: отец! отпусти им: они не знают, что делают. И когда Иисус уже висел на кресте, народ обступил его и ругался над ним. Они подходили, кивали ему головами и говорили: ну-ка, ты храм Иерусалимский хотел разрушить и в три дня опять построить. Ну-ка, сам выручи себя: сойди-ка со креста. И архиереи, пастыри, стояли тут же и подсмеивались над ним и говорили: других спасал, а себя не может спасти. Вот покажи, что ты Христос, сойди с креста, и тогда мы поверим тебе. Он говорил, что он сын Божий, и говорил, что Бог не оставит его. Что же теперь-то? Бог оставил его. И народ, и архиереи, и солдаты ругались над ним, и даже из распятых разбойников с ним один, и тот ругался над ним (Лука XXIII, 34—35; Марк XV, 22, 30—32).
Один из разбойников, ругаясь, ему говорил: если ты Христос, спаси себя и нас. Но другой разбойник услыхал это и сказал: не боишься ты Бога: сам на кресте и то ругаешься над невинным. Мы с тобой за дело казнены, а этот человек ничего дурного не сделал. И, обратившись к Иисусу, сказал ему этот разбойник: господи! вспомни обо мне в царстве твоем. И сказал ему Иисус: и сейчас же ты со мной блажен (Лука XXIII, 39—43).
В девятом же часу Иисус, измучившись, громко проговорил: ели, ели, лама сабах. Это значит: Бог мой, Бог мой, на что ты меня оставил?
И когда услыхали это в народе, то стали говорить и смеяться. Илью пророка зовет: посмотрим, как Илья придет.
Потом проговорил Иисус: пить. И один человек взял губку, обмочил ее в уксус (тут стояла кадушка) и на камышине подал Иисусу. Иисус пососал губку и сказал громким голосом: кончено! отец, в руки твои отдаю дух мой. И, склонив голову, испустил дух (Матфей XXVII, 46—48).
УЧЕНИЕ ХРИСТА, ИЗЛОЖЕННОЕ ДЛЯ ДЕТЕЙ
ПРЕДИСЛОВИЕ
В прошлом году у меня образовалась маленькая школа из крестьянских детей от десяти до тринадцати лет. Желая передать им учение Христа так, чтобы оно было понятно им и имело бы влияние на их жизнь, я рассказывал им своими словами те места из четырех Евангелий, которые казались мне самыми понятными, доступными детям и, вместе с тем, самыми нужными для нравственного руководства в жизни.
Чем дальше я занимался этим, тем яснее мне становилось — и из пересказов детей, и из вопросов их — все^то, что легче воспринималось ими и что более привлекало их.
Руководствуясь этим, я и составил эту книжечку. Думаю, что чтение ее по главам, сопровождаемое вызываемыми этим чтением объяснениями о необходимости приложения в жизни вечных истин этого учения, не может не быть благотворно для детей, по словам Христа, особенно восприимчивых к учению о царстве божием.
Лев Толстой.
12 июня 1908 г.
127
УЧЕНИЕ ХРИСТА
1
Иисус Христос своим учением и жизнью открыл людям то, что дух божий живет в каждом человеке.
По учению Иисуса Христа, все бедствия людей оттого, что они жизнь свою полагают в теле своем, а не в духе божьем. От этого они враждуют друг с другом, от этого мучаются душой, от этого боятся смерти.
Дух божий — это любовь. И любовь живет в душе каждого человека.
Полагай люди жизнь свою в духе божьем — в любви, и не будет ни вражды, ни душевных мучений, ни страха смерти.
Все люди желают себе добра. Учение Христа открывает людям то, что добро это дано им любовью и что все люди могут иметь это благо. От этого и учение Христа называется евангелием.
Ев — значит благое, ангелион — значит весть, — благая весть.
(Первое послание Иоанна IV, 7, 12, 16.)
2
Иисус родился 1908 лет тому назад от Марии, жены Иосифа. До 30 лет Иисус жил в городе Назарете с матерью, отцом и братьями, и когда возрос, помогал отцу в его плотничной работе.
Когда Иисусу было уже 30 лет, он услыхал, что народ ходит слушать проповеди святого пустынника. Пустынника этого звали Иоанн. И Иисус вместе с народом пошел в пустыню, чтобы послушать проповедь 128
Иоанна. Иоанн говорил, что пришло время царства божия, такое время, когда все люди будут понимать, что они все равны, что нет ни высшего, ни низшего и что все должны жить в любви и согласии друг с другом. Он говорил, что время это близко, но наступит совсем только тогда, когда люди перестанут делать неправду.
Когда простые люди спрашивали Иоанна: что мне делать? — он говорил, что тому, у кого две одежды, надо одну отдавать нищему; также тому, у кого есть пища, делиться с тем, у кого ее нет. Богатым же людям Иоанн говорил, чтобы они не обирали народ. Солдатам говорил, чтобы они не разбойничали, были довольны тем, что получают, и не сквернословили. Фарисеям и саддукеям, законникам говорил, чтобы они переменили свою жизнь и покаялись. — Не думайте, говорил он им, что вы особенные люди. Перемените свою жизнь, и перемените так, чтобы по делам вашим видно было, что вы переменились. А если не переменитесь, то не миновать вам того, что бывает с плодовым деревом, когда оно не приносит плода. Если дерево не приносит плода, его срубают на дрова; то же будет и с вами, если не будете делать добрых дел. Если не перемените своей жизни, все пропадете.
Всех людей Иоанн уговаривал быть милосердными, справедливыми, кроткими. И тех, кто обещался исправить свою жизнь, Иоанн, в знак перемены их жизни, купал в реке Иордане. И когда он купал их, он говорил: — Я очищаю вас в воде, но совсем очистить вас может только дух божий в вас самих.
И слова Иоанна о том, что людям надо переменить свою жизнь для того, чтобы наступило царство божие, и что очиститься люди могут только духом божьим, слова эти запали в сердце Иисуса. И чтобы обдумать все то, что он услыхал от Иоанна, Иисус не вернулся домой, а остался в пустыне. И прожил так много дней, раздумывая о том, что он слышал от Иоанна
(Матфей I,18; Лука И, 51; III, 23; Матфей III, 1—13; Лука III, 3—14; Матфей IV,' 1—2.)
129
3
Иоанн говорил, что для того, чтобы пришло царство божие, людям надо очиститься духом божьим.
Что же значит очиститься духом божьим? думал Иисус. Если очиститься духом значит жить не для своего тела, а для духа божьего, думал Иисус, то действительно пришло бы царство божие, если бы люди жили духом божьим; потому что дух божий один и тот же во всех людях. И живи все люди духом, все люди были бы едины, и пришло бы царство божие. Но люди не могут жить только духом, люди должны жить и телом. Если же они будут жить телом, служить телу, заботиться о нем, то будут жить все врозь, будут жить так, как живут теперь, и никогда не придет царство божие. Как же быть? — думал Иисус. Жить одним духом нельзя, а жить телом, как теперь живут мирские люди, дурно, и если жить так, то все будут жить врозь и никогда не придет царство божие. Как же быть? Убить себя в своем теле, подумал Иисус, нельзя, потому что дух живет в теле по воле Бога. Убить себя, значит идти против воли Бога.
И, раздумав так, Иисус сказал себе: выходит так, что нельзя жить одним духом, потому что дух живет в теле. Нельзя тоже жить одним телом, служить телу, как живут все люди. Нельзя также и освободиться oi тела, убить себя, потому что дух живет в теле по воле Бога. Что же можно? Можно одно: жить в теле, как того хочет Бог, но, живя в теле, служить не телу, а Богу.
И, рассудив так, Иисус вышел из пустыни и пошел по городам и селам проповедывать свое учение.
{Матфей IV, 3—10; Лука IV, 3—15.)
4
И разнеслась молва об Иисусе по округе, и много народу стало ходить за ним и слушать его.
И он говорил народу: — Вот вы ходили слушать Иоанна в пустыню, зачем вы ходили к нему? Ходят смотреть людей в богатых одеждах, но те живут во дворцах, а в пустыне ничего этого не было. Зачем же вы ходили к Иоанну в пустыню? Вы ходили слушать 130
того, кто учил вас доброй жизни. Как же он учил вас? Он учил вас тому, что должно прийти царство божие, но что для того, чтобы оно пришло, чтобы не было зла в мире, нужно, чтобы все люди жили не врозь, каждый для себя, а все были едино, все любили друг друга. Так для того, чтобы пришло царство божие, вам прежде всего надо изменить жизнь свою. Царство божие придет не само собою, не Бог устроит это царство, а вы сами должны и можете установить это царство божие, а установите вы его тогда, когда постараетесь изменить жизнь свою.
Не думайте, что царство божие явится видимым образом. Царство божие нельзя видеть. И если вам скажут: оно здесь или там, — не верьте этому и не ходите. Царство божие не во времени или месте какомнибудь. Оно везде и нигде, потому что Оно внутри вас, в вашей душе.
(Матфей XI, 7—12; Лука XVI, 16; XVII, 20—24.)
5
И все яснее и яснее толковал Иисус свое учение. И один раз, когда собралось к нему много народа, он стал говорить народу о том, как надо жить людям для того, чтобы пришло царство божие.
Он говорил: — Царство божие совсем другое, чем царства мирские. В царство божие войдут не гордые, не богатые. Гордые и богатые царствуют теперь. Они теперь веселятся и теперь их все хвалят и уважают. Но, покуда они будут гордыми и богатыми и в душе их не будет царства божия, не войдут они в царство божие. Войдут в царство божие не гордые, а смиренные, не богатые, а нищие. Но войдут в царство Бога смиренные и нищие только тогда, когда они будут смиренными и нищими не оттого, что они не сумели сделаться славными и богатыми, а оттого, что не хотели грешить, чтобы стать знатными и богатыми. Если же вы-нищие только оттого, что не сумели разбогатеть, то вы как соль несоленая. Соль нужна только тогда, когда она солона; если же она не солона, то она ни на что уже не годится, и ее выбрасывают.
Так и вы, — если вы нищие только оттого, что не 131
сумели разбогатеть, то и вы никуда не годитесь — ни в бедные, ни в богатые.
И потому прежде всего одно на свете нужно: это было в царстве божием. Ищите царства божия и правды его, и все, что вам нужно, будет у вас.
И не думайте, что я учу чему-нибудь новому; я учу тому же, чему учили вас все мудрецы и святые люди. Я учу только тому, как исполнять то, чему они учили. А чтобы исполнять то, чему они учили, надо соблюдать заповеди божьи, — не говорить только про них, как говорят ложные учителя, а исполнять их. Потому что только тот, кто исполняет заповеди божьи и примером своим научает и других исполнять их, только тот войдет в царство небесное.
{Матфей V, 1—20; Лука VI, 20—26.)
6
И Иисус сказал:
Первая заповедь в том, что в старом законе сказано: не убий. И что грешен тот, кто убивает.
А я говорю вам, что если человек сердится на брата, то он уже грешен перед Богом; еще больше грешен, если он сказал брату грубое, ругательное слово. Так что если станешь молиться и вспомнишь, что ты сердишься на брата, то, прежде чем молиться, поди и помирись с ним, и если нельзя тебе почему-нибудь сделать это, то в душе своей затуши злобу против брата.
Это одна заповедь.
Другая заповедь в том, что в старом законе сказано: не прелюбодействуй, а если разошелся с женою, то дай ей разводную.
А я говорю вам, что не только не должен человек прелюбодействовать, но если он смотрит на женщину с дурными мыслями, то он уже грешен перед Богом. О разводе же говорю вам: что кто разведется с женою, тот. сам прелюбодействует и жену вводит в прелюбодеяние, вводит в грех и того, кто женится на разведенной.
Это вторая заповедь.
Третья заповедь в том, что в старом законе вашем сказано: не преступай клятвы, но исполняй перед Богом клятвы твои.
132
А я говорю вам, что клясться совсем не надо, а что если спрашивают тебя о чем-нибудь, то говори: да, если да; и нет, если нет. Клясться же ничем нельзя. Человек весь во власти Бога, и потому он не может вперед обещаться, что сделает то, в чем поклянется.
В этом третья заповедь.
Четвертая заповедь в том, что в старом законе сказано: око за око и зуб за зуб.
А я говорю вам, что не надо платить злом за зло, и око за око, и зуб за зуб. И если кто ударит тебя в одну щеку, лучше подставить другую щеку, чем за удар отвечать ударом. И кто захочет взять у тебя рубашку, то лучше отдать и кафтан, чем враждовать и драться с братом. Не надо злом противиться злу.
В этом четвертая заповедь.
Пятая заповедь в том, что в старом законе вашем сказано: люби человека своего народа, а ненавидь людей чужих народов.
А я говорю вам, что надо любить всех людей. Если люди считают себя врагами вашими, и ненавидят, и проклинают вас, и нападают на вас, то вы все-таки любите их и делайте им добро. Все люди сыны одного отца. Все братья, и потому надо одинаково любить всех людей.
В этом пятая и последняя заповедь.
(Матфей V, 21—48.)
7
И сказал еще Иисус всем слушающим его о том, что будет от того, что они станут исполнять его заповеди.
— Не думайте, сказал он, что если не будете сердиться на людей, будете мириться со всеми, будете жить с одной женой, не будете клясться и присягать, не будете защищаться против обижающих вас, будете отдавать все, что у вас просят, будете любить врагов, — не думайте, что если будете жить так, то жизнь ваша будет трудная, хуже той, какую вы ведете теперь. Не думайте этого, — жизнь ваша будет не хуже, а много лучше теперешней. Отец наш небесный дал нам свой закон не для того, чтобы жизнь наша стала хуже, а для того, чтобы мы имели жизнь истинную.
133
Живите по этому учению, и придет царство божие, и все, что вам нужно, будет у вас.
Птицам и животным Бог дал свой закон, и когда они живут по этому закону, им хорошо. И вам будет хорошо, если будете исполнять закон Бога. То, что я говорю, ведь я говорю не от себя, а это закон Бога, и закон этот записан в сердцах всех людей. Если бы закон этот не давал всем людям блага, Бог не дал бы его.
Закон вкратце в том, чтобы любить Бога и ближнего, как самого себя. Тот, кто исполняет этот закон, поступает с другими, как он хочет, чтобы другие поступали с ним.
И потому всякий, кто слушает слова эти мои и исполняет их, делает то же, что делает человек, строящий дом на камне: такой человек не боится ни дождя, ни разлива рек, не бурь, потому что дом его построен на камне. А всякий, кто слушает слова мои и не исполняет их, тот делает то же, что делает человек безрассудный, если строит дом свой на песке. Такой дом не устоит ни от воды, ни от бурь и упадет и разрушится.
И когда Иисус окончил эти слова, народ дивился учению его.
(Матфей VI, 26—33; VII, 24—28.)
8
И после этого стал Иисус притчами толковать всему народу про то, как надо понимать царство божие.
Первую притчу он сказал такую:
Когда человек посеет семена на своем поле, то он не думает о них, а спит ночью и встает днем и делает свои дела, не заботясь о том, как семя выходит и растет. Семена же сами собой бухнут, прорастают, выходят в зелень, в трубку, в колос и наливают зерна. И только тогда, когда поспеет урожай, посылает хозяин жнецов, чтобы сжать ниву.
Так и Бог не устанавливает своей силой царство божие среди людей, а предоставил самим людям делать это.
Вторую притчу Иисус сказал о том, что если в человеке нет внутри его царства божия, то такого человека не принимает Бог в свое царство, а оставляет его 134
в миру до тех пор, пока он сам не сделается достойным царства божия. Он сказал: — Царство божие похоже на то, как рыбак протягивает по морю сети и захватывает всякую рыбу; захватив же рыбу, отбирает тех, какие нужны, ненужных же пускает опять в море.
И об этом сказал еще третью притчу:
Посеял хозяин хорошие семена в поле своем. И стали вырастать семена, выросла среди них и дурная трава. И вот работники пришли к хозяину и говорят: или ты плохие семена сеял? У тебя на поле много дурной травы вышло. Пошли нас, мы выполем. А хозяин говорит: не надо, а то вы станете полоть дурную траву и потопчете пшеницу. Пускай растут вместе. Придет жатва, тогда велю жнецам отобрать пшеницу, а дурную траву бросить.
Так и Бог не позволяет людям вступаться в жизнь других людей и сам не вступается в нее. Каждый человек только сам, своими силами может прийти к Богу.
(Марк IV, 26—29; Матфей XIII, 47, 48, 24—30.)
9
И кроме этих притч, сказал Иисус еще такую притчу о царстве божием. Он сказал:
Когда высевают семена на поле, то не все семена вырастают одинаково. А бывает с семенами так: одни семена попадают на дорогу, и налетают птицы и выклевывают их; есть еще такие семена, что попадают на каменистую землю, и эти семена хоть и прорастают, но ненадолго: не в чем им корениться, ростки скоро засыхают; и есть еще и такие семена, что попадают в бурьян, и бурьян заглушает их. А есть такие, что попадают в хорошую землю и вырастают и приносят от одного зерна 30 и 60 зерен.
Так же люди бывают такие, что не принимают царство божие в сердце свое, приходят к ним искушения плоти и похищают посеянное, — это семена на дороге. На каменистой земле семена — это когда люди сперва с радостью принимают учение, а потом, когда приходят обиды, гонения из-за учения, то отказываются от него.
Семена в бурьяне — это когда люди и поняли смысл царства божьего, но заботы мирские и жад135
ность к богатству заглушают в них смысл учения. На хорошей же земле семена — это те, кто понял смысл царства и принял его в сердце свое, — эти люди дают плод и сам-30, и сам-60, и сам-100. Так что тот, кто удержал то, что дано ему, тому дается многое, а кто не удержал, у того последнее отнимается. И потому всеми силами старайтесь вступить в царство божие. Ничего не жалейте, только бы войти в него.
Делайте так, как сделал тот человек, который, когда узнал о том, где был зарыт большой клад, продал все, что имел, и- купил тот участок земли, где был клад, и стал богачом. Так и вы поступайте.
Помните, что малое усиление для царства божия дает большие плоды: все равно, как из малого семечка вырастает высокое дерево.
Всякий человек может одними своими силами войти в царство божие, потому что царство божие внутри нас.
(Матфей XIII, 3—8, 12, 19—23, 31, 32, 44—46; Лука XVI, 16.)
10
И услыхав эти слова, один фарисей, по имени Никодим, пришел к Иисусу и спросил его: как понимать то, что царство божие внутри нас?
И Иисус сказал: — Царство божие внутри нас значит то, что всякий человек, чтобы войти в царство бо-' жие, должен родиться снова.
А Никодим спросил: — Как же может человек родиться снова? Разве может человек войти в брюхо матери и опять родиться?
Иисус сказал ему: — Родиться снова значит родиться не плотским рождением, как родится ребенок от матери, а родиться духом. Родиться же духом значит понять то, что дух божий живет в человеке и что, кроме того, что всякий человек рожден от матери, он рожден еще от духа Бога. Рожденное от плоти — плоть, оно страдает и умирает, рожденное же от духа — дух и живет само собой и не может ни страдать, ни умирать.
Бог вложил дух свой в людей не для того, чтобы они мучились и погибали, а для того, чтобы они имели 136
жизнь радостную и вечную. И всякий человек может иметь такую жизнь. Такая жизнь и есть царство божие.
И потому царство божие надо понимать не так, что для всех людей в какое-нибудь время и в каком-нибудь месте придет царство божие, а так, что если люди признают в себе дух божий и живут им, то такие люди вступают в царство божие и не страдают и не умирают; если же люди не признают в себе духа и живут для тела, то такие люди страдают и погибают.
(Иоанн III, 1 — 21.)
11
И все больше народа ходило за Иисусом и слушало его учение. И фарисеям это стало неприятно, и они начали0 придумывать, как бы обвинить Иисуса перед народом.
Шел раз Иисус в субботу с учениками через поле. Ученики рвали по дороге колосья, растирали их в руках и ели зерна. А по учению евреев Бог установил с Моисеем завет о том, чтобы люди ничего не работали в субботу, а только молились Богу. Увидали фарисеи, что ученики Иисуса трут колосья в субботу и остановили учеников и сказали им: — Так не годится делать в субботу. В субботу нельзя работать, а вы растираете колосья. В законе сказано, что следует казнить смертью тех, кто работает в субботу.
Иисус услыхал это и сказал: — Пророк сказал, что Бог хочет любви, а не жертвы. Если бы вы понимали эти слова, вы не осуждали бы моих учеников. Человек важнее субботы. — И фарисеи не знали, что ответить на эти слова, и замолчали.
В другой раз фарисеи увидали, что Иисус пришел в дом к сборщику податей Матфею и обедал вместе со всеми домашними. А те, с кем он обедал, считались у фарисеев неверными. Фарисеи стали осуждать Иисуса: они говорили, что незаконно есть с неверными.
А Иисус сказал: — Я учу истине всех, кто хочет научиться истине. Вы считаете себя верными и думаете, что знаете истину, и потому вас уже нечему учить. Учить, стало быть, можно только неверных. А как же 137
они научатся истине, если мы не будем сходиться с ними?
Тогда фарисеи, не зная, что ответить на это, стали укорять учеников Иисуса за то, что они едят хлеб неумытыми руками. Сами же они строго вели по своему преданию, как мыть руки и посуду. И все, что с торгу, если не вымыли, не ели.
На эти слова Иисус сказал: — Вы упрекаете нас за то, что мы не соблюдаем омовения, когда едим, но ведь осквернить человека не может то, что входит в тело человека. Оскверняет человека то, что выходит из души человека, потому что из души человека выходит зло, блуд, убийство, воровство, корысть, злоба, обман, наглость, зависть, клевета, гордость и всякое зло. Все зло выходит из души человека, и только зло может осквернить человека. Пусть будет у вас в душе любовь к братьям, и тогда все будет чисто.
(Матфей XII, 1—8; 9—13; Марк VII, 1—5, 14—23.)
12
Отошел один раз Иисус от учеников и стал молиться. И когда он кончил, ученики подошли к нему и сказали: — Учитель, научи нас молиться.
И он сказал им:
— Прежде всего, молиться надо не для того, как это часто делается, чтобы люди видели вас и хвалили за это. Если так делают, то делают это для людей, и от людей бывает и награда за это. Но для души нет пользы от такой молитвы. Вы же, если хотите молиться, то зайдите в такое место, где бы никто не видал вас, и там молитесь отцу своему, и отец ваш даст вам то, что нужно для души вашей.
И когда молитесь, не говорите лишнего. Отец ваш знает, что вам нужно, и если вы и не скажете всего, он даст вам все то, что нужно душе вашей.
Молиться прежде всего надо о том: чтобы свят был в нас дух божий; чтобы пришло царство божие в душу нашу; чтобы жить нам не по своей воле, а по воле Бога; чтобы не желать нам лишнего, а только дневного пропитания; чтобы помог нам отец наш прощать братьям нашим грехи их и чтобы помог нам избавиться от соблазнов и зла.
138
Молитва ваша пусть будет такая: Отчет наш, сущий на небесах! да святится имя твое; да приидет царство твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, так же как и мы прощаем всем тем, кто согрешил против нас; избавь нас от искушения и от зла.
Молиться надо так, но если хотите молиться, то прежде всего подумайте о том, нет ли у вас на душе зла на кого-нибудь, и если вспомните, что есть зло на кого-нибудь, то подите прежде и помиритесь с тем, на кого держите зло, и если не можете найти того человека, то в сердце своем вырвите зло против него, и тогда только молитесь. Тогда только молитва ваша будет на пользу вам.
{Лука XI, 1; Матфей VI, 5—13; Марк XI, 25—26; Матфей V, 23—24.)
13
Случилось раз Иисусу войти к фарисею обедать. И пока он сидел в доме у фарисея, пришла женщина городская. Она была неверная. Она узнала, что Иисус в доме у фарисея, и пришла туда же и принесла склянку с духами. И стала на колени у ног Иисуса и заплакала, и слезами обливала его ноги, и вытирала волосами и поливала дугами из склянки.
И увидав это, фарисей соблазнился и подумал про Иисуса: если б человек этот точно был пророк, то он узнал бы, что женщина эта неверная и распутная, и не позволил бы ей дотрагиваться до себя.
Иисус догадался о том, что думал фарисей, обернулся к нему и говорит:
— Сказать тебе, что я думаю?
— Скажи, — говорит фарисей.
Иисус и говорит:
Вот что: два человека считали себя должными одному богачу, один 500 рублей, а другой 50. И не было чем отдать ни тому, ни другому. Богач и простил им обоим. Ну, как по твоему разуму, кто из двух будет больше любить богатого человека и ухаживать за ним?
Фарисей и говорит:
139
— Известно, тот, кто больше был должен.
Иисус показал на женщину и говорит:
— Так-то ты и эта женщина. Ты считаешь себя правоверным и потому малым должником перед Богом; она считает себя неверною и потому большим должником. Я пришел к тебе в дом, ты не дал мне воды ноги умыть, она слезами умывает и волосами отирает мои ноги. Ты не поцеловал меня, а она целует мои ноги. Ты не дал мне масла голову помазать, а она дорогими духами поливает мне ноги. Она считает себя большой грешницей, и потому ей легко любить людей. А ты считаешь себя праведным, и потому тебе трудно любить. А тому, кто любит много, все прощается.
{Лука VII, 36—48.)
14
В другой раз проходил Иисус Самарию. Уморился он и сел у колодца. А ученики его пошли в город за хлебом. И приходит из деревни женщина за водой. Иисус попросил у нее напиться. Женщина и говорит ему: — Ведь вы, иудеи, с нам#, самарянами, не общаетесь. Так как же ты просишь у меня пить? Иисус же сказал ей: — Если бы ты знала меня и то, чему я учу, ты бы не говорила так, а дала бы мне пить, и я бы дал тебе пить воды жизни.
Женщина не поняла его и сказала: — Откуда ты возьмешь какой-то другой воды? Тут только и есть вода что в этом колодце отца нашего Иакова.
И он сказал ей: — Кто напьется твоей воды, тот опять захочет пить, а кто моей воды напьется, тот всегда будет доволен и даже других людей своей водой поить будет.
Женщина поняла, что он говорит о божественном, и говорит: — Да ведь я самарянка, а ты иудей, и потому тебе нельзя научить меня. Наши на этой горе молятся, а вы, иудеи, говорите, что только в Иерусалиме дом Бога.
И Иисус сказал: — Это было прежде, а теперь пришло время, когда люди будут молиться отцу и не на этой горе и не в Иерусалиме, а все будут почитать отца небесного не в том или другом месте, а в духе и ис140
тине. Бог — это дух, и почитать его надо в духе и истине.
Женщина не разобрала, что он сказал ей, и говорит: — Слыхала я, что посланник божий придет, тогда все разъяснит.
А Иисус сказал: — Пойми, женщина, что я сказал тебе, и ничего не жди больше.
{Иоанн IV, 4—26.)
15
Иисус сам ходил и проповедовал по городам и селам, а кроме того, послал учеников своих в те места, где хотел сам побывать. Он сказал им:
— Много людей не знают блага настоящей жизни, всех жалко мне и всем хотел бы открыть то, что знаю. Как хозяин не может сам управиться с своим полем и зовет на жатву рабочих, так и я. Идите по разным городам и везде разглашайте учение царства Бога. Говорите людям заповеди царства и сами во всем исполняйте эти заповеди.
Я посылаю вас, как овец среди волков. Будьте мудры, как змеи, и чисты, как голуби. Первее всего, ничего не имейте своего, ничего не берите с собой: ни мешка, ни хлеба, ни денег, только платье на теле да обувь.
И не делайте различия между людьми, не выбирайте хозяев, куда вам заходить. А в какой первый придете дом, в том и оставайтесь. Когда придете в дом, поздоровайтесь с хозяевами. Если примут вас, входите; не примут — идите в другой дом.
Люди будут ненавидеть вас за то, что вы будете говорить, и будут на вас нападать и гонять вас из места в место, но вы не смущайтесь. И когда выгонят вас из одной деревни, вы идите в другую, а из той выгонят, идите в третью. Будут вас гонять, как волки гоняют овец, но вы не робейте. И будут на суды водить вас, и будут сечь вас, и будут водить к начальникам, чтобы вы оправдывались перед ними. И когда вас будут водить на суды и к начальникам, не думайте, что вам сказать, а знайте, что в вас живет дух отца вашего, и он скажет то, что нужно сказать.
Люди могут убить ваше тело. Но душам вашим они ничего не могут сделать, и потому не бойтесь 141
людей. А бойтесь только того, чтобы не погибла душа ваша вместе с телом, если вы отступите от исполнения воли отца, — вот чего вы бойтесь. Ни одна пташка не погибает без воли отца. Без его воли не падает и волос с головы. Если вы в воле отца, гак чего же вам бояться?
(Лука X, 1—7; Матфей X, 7—12, 16-31.)
16
И посланные ученики ушли в одну сторону, а Иисус ходил с остальными учениками в другой стороне по деревням и селам. И случилось ему раз зайти в одну деревню. И одна женщина, звали ее Марфа, позвала его к себе в дом. И он вошел и стал говорить, и сестра Марфы, Мария, села у ног его и слушала его. А Марфа хлопотала об угощенье.
И увидала Марфа, что сестра ее сидит у ног Иисуса и слушает его. Она подошла к Иисусу и сказала: — Я одна хлопочу по хозяйству, а сестра сидит, тебя слушает. Скажи ей, чтобы она поработала со мной.
И Иисус сказал: — Марфа, Марфа! Заботишься и хлопочешь о многих делах, а одно только дело нужно. И Мария выбрала то одно, что нужно и чего никто не отнимет от нее. Для истинной жизни нужна не пища тела, а пища духа.
И об этом же сказал Иисус такую притчу:
Родилось раз у одного человека много хлеба. И подумал себе этот человек: теперь перестрою амбары, выстрою большие и соберу туда все мое добро. И скажу душе моей: вот тебе, душа, всего вволю, отдыхай, ешь, пей и живи в' свое удовольствие. И сказал ему Бог: глупый, в нынешнюю ночь возьмут твою душу, и все, что ты припас, другим достанется.
Так-то бывает и со всяким, кто готовит для плотской жизни, а не живет для души.
Только тот живет истинной жизнью, кто отказался от своей воли и готов на каждый час исполнять волю Бога. Тот же, кто заботится о жизни плотской, тот губит жизнь истинную.
(Лука X, 38—42; XII, 15—21; IX, 23—25.)
142
17
И случилось раз Иисусу слышать, как люди рассказывали про то, что Пилат убил галилеян, и еще про то, как завалилась башня и задавила 18 человек. И Иисус сказал на зто народу: что, как вы думаете, были в чем-нибудь особенно виноваты эти люди? Мы все знаем, что люди эти были ничем не хуже нас. И то, что с ними случилось, может всякую минуту случиться и с нами. Все мы не нынче-завтра также можем умереть. Смерти нам не миновать, так и нечего нам беречь свою плотскую жизнь. Ведь мы знаем, что она скоро кончится. Беречь нам надо то, что не умирает, — жизнь духа.
И сказал на это Иисус такую притчу:
Была у хозяина в саду бесплодная яблоня. Хозяин и говорит садовнику: вот три года хожу, и яблоня эта все без плода. Надо срубить ее, а то она только напрасно место занимает. А садовник говорит: погодим еще, хозяин, дай я ее окопаю, обложу навозом, и посмотрим на лето. Может, и даст плод. А и на лето не даст, ну, тогда срубим.
То же и с нами. Пока мы живем одной плотью и не приносим плода жизни духа, хозяин не срубает нас, не предает нас смерти, потому что ожидает от нас плода — жизни духа. А не принесет плода, то не миновать погибели. Чтобы понять это, не нужно никакой мудрости; всякий это сам видит. Ведь не то, что в домашних делах, айв том, что на всем свете делается, умеем мы рассуждать и вперед догадываться. Если ветер с запада, мы говорим: к дождю, и так и бывает. А ветер с полдня, мы говорим: к вёдру, — и так и бывает. Что же мы погоду узнавать умеем, а того вперед угадать не можем, что все мы помрем и что беречь нам надо не умирающую жизнь тела, а неумирающую жизнь духа.
{Лука XIII, 1—9; XII, 54—57.)
18
И в другой раз Иисус сказал народу притчу о том, чему подобна жизнь человеческая. Он сказал:
Был один богатый человек, и надо было ему уехать
143
из дома своего. И вот перед отъездом призвал он рабов своих и роздал им десять фунтов серебра, каждому по одному, и сказал: работайте каждый над тем, что я дал, пока я буду в отлучке. Сказал так й уехал. И когда он уехал, рабы стали свободны и жили, как хотели. И вот, как вернулся этот богатый человек из отлучки, призвал он рабов своих и велел им сказывать, что каждый сделал с его серебром. Пришел первый и говорит: вот, хозяин, на твой фунт серебра я заработал десять. И сказал ему хозяин: хорошо, добрый слуга, ты в малом был верен, я над большим тебя поставлю, будь заодно со мной во всем моем богатстве.
Пришел другой раб и сказал: вот, хозяин, на твой фунт серебра я заработал пять. И сказал ему хозяин: хорошо сделал, добрый раб, и ты будь со мной заодно во всем моем именьи.
Пришел и третий раб и сказал: вот тебе, господин, твое серебро, я его завернул в платок и берег его у себя, потому что знаю тебя: ты человек строгий, берешь, где не клал, и собираешь, где не сеял, и я боялся тебя. И хозяин сказал: глупый раб, твоими словами будут судить тебя. Ты говоришь, что из страха передо мной берег мое серебро у себя и не работал над ним? Если ты знал, что я строг и беру там, где не клал, так зачем же ты не сделал того, что я велел тебе сделать? Если бы работал на мое серебро, именья бы прибавилось, и ты исполнил бы то, что я велел тебе. Теперь же ты не сделал того самого, зачем я давал тебе серебро, и потому тебе нельзя и владеть им.
И велел хозяин взять серебро у того, кто не работал над ним, и отдать его тому, кто больше работал. И тогда слуги сказали хозяину: господин, у тех и так много. Хозяин же сказал: дайте тем, кто много работал, потому что тому, кто блюдет то, что дано ему, прибавляется, а у того, кто не блюдет, у того и последнее отнимается.
Такова и жизнь людей, сказал Иисус. Богатый хозяин — это отец. Рабы его — это люди. Серебро — это дух божий в людях. Как хозяин не сам работает над своим именьем, а велит рабам работать каждому на то, что дано ему, так и отец небесный дал людям дух свой для того, чтобы они увеличивали его в 144
себе, работали над тем, что было дано им. И разумные люди понимают то, что жизнь духа дана им для того, чтобы служить воле отца, и увеличивают в себе жизнь духа и становятся участниками жизни отца. Неразумные же люди, как глупые рабы, боятся потерять свою телесную жизнь и исполняют только свою волю, а не волю отца, и потому лишаются истинной жизни.
Такие люди теряют то, что есть самого драгоценного, — жизнь духа. И потому нет более вредной ошибки людской, как то, чтобы признавать жизнь свою в теле, а не в духе. Надо быть заодно с духом жизни. Кто не заодно с ним, тот против него. Надо служить духу жизни, а не своему телу.
(Лука XIX, 11—26; Матфей XXV, 14—30; Лука XI, 23.)
19
Привели раз к Иисусу детей. Ученики стали отгонять детей. Иисус увидал это и сказал: — Напрасно вы детей отгоняете. Детей не отгонять надо, а учиться у них надо, потому что они ближе, чем взрослые, к царству божию. Дети не ругаются, не держат зла, не блудят, не клянутся, ни с кем не судятся, не знают различия между своим народом и чужим. Дети ближе, чем взрослые, к царству небесному. Надо не отгонять детей, а заботиться о том, чтобы не вводить их в соблазны.
Соблазны губят людей тем, что под видом добра и приятности заманивают их в самые вредные дела. Только поддайся человек соблазну, и он губит и тело и душу. И потому лучше пострадать телом, чем* попасться в соблазн. Как лисица, попавши в капкан, отгрызает себе лапу, только чтобы спасти себя всю, так и всякому человеку лучше пострадать телом, чем отдаться соблазну. Лучше погибнуть не только руке, ноге, всему телу, только бы не полюбить зла и не привыкнуть к нему. Горе миру от соблазнов. Через соблазны входит все зло в мир.
(Матфей XIX, 13, 14; XVIII, 2—9; Лука XVIII, 17.)
145
20
И еще сказал Иисус, что из всех соблазнов самый вредный — это соблазн гнева. Человек гневается на брата своего за грехи его и думает, что он этим гневом своим может исправить брата от грехов, а забывает то, что никто не может быть судьей брата своего, потому что каждый из нас полон грехов; и что прежде, чем исправлять брата, надо исправить самого себя. А то мы видим соринку в глазу брата, а не видим щепы в своем собственном. И потому, если считаешь, что брат твой поступил дурно, то пойди к нему, выбери такое время и место, чтобы поговорить с ним с глазу на глаз, и тогда скажи ему кротко то, что имеешь против него. Если послушает тебя, то он вместо того, чтобы быть врагом тебе, станет твоим другом. Если же не послушает, то пожалей его и уже не имей с ним дела.
И один из учеников спросил: — А если он не послушает и опять обидит меня? Опять простить ему? А если он опять и опять обидит меня и в третий, и в четвертый, и в седьмой раз, неужели все прощать ему?
И Иисус сказал: — Не то что семь раз, а семьдесят раз семь, без конца прощать надо, потому что, как прощает нам Бог все грехи наши, если мы каемся в них, так и нам надо без конца прощать братьям своим.
(Матфей VII, 1—5; XVIII, 15—22.)
21
И об этом сказал Иисус еще такую притчу. Он сказал:
Стал один богач считаться с своими должниками. И привели ему должника такого, что должен был тысячи рублей. И нечем было ему отдать. И мог богач за это продать и имение должника, и жену, и детей, и его самого. Но стал должник просить милости у богача. И богач помиловал его и простил весь долг. И вот пришел к этому самому человеку его должник, бедный человек, и стал просить о том, чтобы простил долг его. Но помилованный должник не помиловал своего должника, а потребовал сейчас же уплаты всего долга.
146
И как ни кланялся и ни упрашивал бедный человек, не помиловал его помилованный должник и посадил бедняка в тюрьму. Увидали это люди и пошли к богачу и сказали, что сделал этот человек. Тогда позвал богач должника и говорит ему: я тебе весь долг простил, потому что ты умолил меня. И тебе надо было миловать должника своего за то, что я тебя помиловал. А ты что сделал? И подал богач в суд на должника своего.
То же бывает и с нами, если мы не прощаем от всего сердца всем тем, кто виноват перед нами. Всякая ссора с братом связывает нас и удаляет нас от отца. И потому для того, чтобы нам не удаляться от Бога, нам надо прощать братьев своих и быть в мире и любви с ними.
(Матфей XVIII, 23—35, 18, 19.)
22
И пришли раз к Иисусу фарисеи и стали спрашивать его, может ли муж оставлять одну жену и брать другую? И Иисус сказал им на это:
— Вы знаете, что дети могут родиться только от одного отца и одной матери. Так это установлено Богом. И потому человек не должен нарушать того, что установлено Богом. Если же человек нарушает то, что установлено Богом и отпускает жену и сходится с другою, то он делает тройное зло — себе, жене и другим людям. Себе делает зло тем, что привыкает к распутству. Жене делает зло тем, что, оставив ее, вгоняет ее в грех. Делает зло другим людям тем, что соблазняет их, подавая пример прелюбодеяния.
И сказали Иисусу ученики: — Слишком трудно жить с одной женой. Если так до самой смерти надо жить с одной женой, какая бы она ни была, то лучше уж вовсе не жениться.
И сказал им на это Иисус: — Можно и не жениться; но только, если кто хочет жить без жены, тот будь совсем чистый и не думай о женщинах. Хорошо, кто может прожить жизнь так, а кто не может этого, тот женись и живи до смерти с одной женой и не соблазняйся на других женщин.
(Матфей XIX, 3—12.)
147
23
Один раз подошли к Петру сборщики податей на храм и спросили его: — Что, учитель ваш заплатит, что полагается? — Петр сказал, что заплатит. И, услыхав это, Иисус сказал Петру: — Как ты думаешь, Петр, царь с кого берет подати — с сыновей своих или с посторонних? — Петр сказал: — С посторонних. — Так вот, если мы сыновья Бога, то нам незачем платить подати. Но чтобы не соблазнять их, отдай им, но не потому, что мы обязаны платить, а только для того, чтобы их не ввести в грех.
В другой раз фарисеи сошлись с царскими чиновниками и подошли к Иисусу, чтобы уловить его в словах, откажется ли он от обязанности перед царем. Они сказали ему: — Ты вот учишь всему по правде, скажи нам, что, мы обязаны платить царю подати или нет? — Иисус сказал им: — Покажите, чем вы платите царю подати? Они показали монету. На монете было царское изображение. И Иисус указал на это изображение и сказал: — Царю отдавайте царское: только божье, душу свою, никому не отдавайте, кроме как Богу. Деньги, имущество, труд свой, все отдавайте тому, кто будет просить их у вас, но ни для кого не делайте того; что противно закону Бога.
{Матфей XVII, 24—27; XXII, 15—22.)
24
Случалось раз, что зашли ученики Иисусовы в деревню и попросились переночевать. Но никто не пустил их. И пришли ученики к Иисусу и рассказали про это и сказали: — Такие дурные люди стоят того, чтобы громом их убило за это.
И Иисус огорчился и сказал: — Все вы не понимаете, какого вы духа. Я учу не тому, как губить, а тому, как спасать людей. Разве можно желать зла ближнему? Во всяком человеке живет тот же дух божий, какой и в вас, и потому вы не должны желать зла тому же, что в вас самих.
Другой раз книжники и фарисеи привели к Иисусу женщину, взятую в прелюбодеянии, поставили ее перед ним и сказали: — Учитель, эта женщина взята в прелюбодеянии, а по закону Моисея таких надо побивать камнями. Ты что скажешь?
148
Говорили они это, искушая его. Если бы он сказал, что надо камнями побить женщину, то это было бы противно его учению о любви ко всем; если же бы сказал, что этого не надо делать, то сказал бы противное закону Моисееву. Но Иисус ничего не отвечал им, а только, наклонившись низко, чертил пальцем по земле.
Они еще раз спросили его о том же. Тогда он поднял голову и сказал им: — Вы говорите, что по закону надо побить ее камнями, — так и сделайте, но только пусть первый бросит в нее камень тот, кто не знает за собой греха. — И сказав это и опустив голову, опять чертил пальцем по земле. Обвинители же стали уходить один за другим, и остался один Иисус и женщина.
И Иисус поднял голову и, не видя никого, кроме женщины, сказал ей: — Видно, никто не осудил тебя? — Она сказала: — Никто, господи! — Так и я не осуждаю тебя, — сказал Иисус. — Иди, и впредь не греши.
(Лука IX, 52—56; Иоанн VIII, 3-11,)
25
Иисус учил людей тому, что все люди одного отца дети, и потому весь закон Бога — в любви к Богу и ближнему.
И один законник, зная это, хотел изловить на словах Иисуса и показать ему, что не все люди одинаковы и что люди разных народов не могут быть одинаково сынами Бога. И он спросил Иисуса:
— Ты учишь тому, что надо любить ближнего. Но кто мой ближний?
И Иисус ответил ему на это притчей. Он сказал:
Был один богатый иудей. И случилось так, что, когда иудей этот возвращался домой, напали на него разбойники, избили, ограбили его и бросили на дороге. Проходил иудей священник и видел избитого иудея, но не остановился, а прошел мимо. Проходил и другой иудей левит и тоже видел избитого и тоже прошел мимо. И проходил по той же дороге человек из чужого народа, самарянин. И увидел этот самарянин избитого иудея и не подумал о том, что иудеи считают самарян не ближними, а чужими людьми и врагами, а пожалел иудея, поднял его, свез на своем осле в гости149
ницу, обмыл, перевязал его раны, заплатил деньги за него гостинику и только тогда уехал, когда уже был не нужен избитому.
— Ты спрашиваешь, кто ближний? — сказал Иисус. — В ком есть любовь, тот считает ближним всякого человека, все равно, какого бы он ни был народа.
(Лука X, 25—37.)
26
И учение Иисуса распространялось все больше и больше. И все больше и больше злобились на него фарисеи. Они говорили народу: — Не слушайте его. Он обманывает вас. Если жить по его заповедям, то будет больше зла, чем теперь.
Иисус слышал это и сказал им:
— Вы говорите, что если я учу людей не искать богатство, а быть бедными, не злобиться, не отплачивать око за око и зуб за зуб, а терпеть все и любить всех, то я изгоняю злом зло, что если люди последуют моему учению, то жизнь их будет хуже, чем прежняя. Вы говорите, что вместо прежнего зла будет новое зло. Но это неправда. Не я заменяю одно зло другим, а вы изгоняете зло злом. Вы изгоняете зчо угрозами, казнями, клятвами, убийствами, но зло все-таки не уничтожается. Оно и не может уничтожиться, потому что никакая сила не может сама себя уничтожить. Я же изгоняю зло не тем, чем вы. Я изгоняю зло добром. Я изгоняю зло тем, что призываю людей исполнять те заповеди, которые спасут их от всякого зла.
(Матфей XII, 24—28.)
27
Пришли раз к Иисусу мать и братья его, и не могли дойти до него, потому что много было народа около Иисуса. И один человек увидал их, подошел к Иисусу и говорит: — Твои семейные, мать и братья, стоят наружи, хотят с тобой повидаться.
150
И Иисус сказал: — Мать и братья мои — те, кто знает волю отца и исполняет ее.
Для всякого человека воля отца Бога должна быть важнее отца и матери, и жены, и детей, и братьев, и сестер, и всего имущества, и самой плотской жизни.
Ведь в мирских делах всякий разумный человек, прежде чем что-нибудь начать, разочтет, выгодно ли то, что он делает, и если выгодно, то делает, а невыгодно, то бросает. Если кто хочет построить дом, то, прежде чем начать, сядет и сочтет: сколько нужно денег, сколько у него есть и достанет ли кончить, чтобы не случилось того, что начал строить и не кончил, и только даром потратил и силы и время. И всякий царь, если хочет воевать, то прежде подумает, может ли он с 10 000 идти войной против 20 000. Если разочтет, что не может, то пошлет послов и замирится, не станет уже воевать.
Так и всякий человек должен понять, что все то, что он считает своим: и семейство, и именье, и самая плотская жизнь его не нынче завтра отнимется от него. И что его одно, что никогда не отнимется от него, — это духовная жизнь, и что только о своей духовной жизни он может и должен заботиться.
И услыхав это, один человек сказал: — Хорошо, как есть духовная жизнь. А то как мы все отдадим, а жизни этой нет.
На это Иисус сказал: — Всякий знает, что жизнь духа есть и одна не умирает. Вы все знаете это, но не делаете того, что знаете, — не потому, что сомневаетесь, но потому, что отвлекаетесь от истинной жизни ложными заботами.
И он сказал на это такую притчу:
Хозяин приготовил обед и послал работников звать гостей, но гости стали отказываться. Один сказал: я землю купил, надо пойти поглядеть. Другой сказал: я быков купил, надо пахать. Третий сказал: я женился, у меня свадьба. И пришли работники и сказали хозяину, что никто не идет. Хозяин тогда послал звать нищих. Нищие не отказались и пришли, пировали на обеде.
Так и люди знают духовную жизнь только тогда, когда у них нет забот плоти.
(Лука VIII, 19—21; Матфей XII, 46—50; Лука XIV, 26—33, 15—24.)
151
28
И раз подошел к Иисусу человек, пал перед ним на колени и сказал: — Учитель благой, скажи мне, что мне делать, чтобы получить жизнь вечную?
Иисус сказал: — Что ты называешь меня благим? Никто не благ, только один Бог. Знаешь заповеди, исполняй их.
А человек сказал: — Заповедей много, какие? — Иисус и говорит: — Не убивай, не блуди, не лги, не крадь, не обижай никого, почитай отца и мать.
А человек сказал: — Эти заповеди я исполняю от юности.
Иисус посмотрел на него и полюбил его и говорит: — Одного тебе недостает, — поди, и все, что есть у тебя, продай и раздай нищим.
И человек смутился и молча отошел, потому что у него было большое имение.
И Иисус сказал ученикам: — Вот видите, как трудно богатому войти в царство божие. — Ученики ужаснулись на эти слова, а Иисус еще раз повторил и говорит: — Да, дети, трудно, трудно богатому войти в царство божие. Легче верблюду пройти в ушко иголки, чем богатому войти в царство божие. — И они еще пуще ужаснулись и говорили между собою: — Если не иметь ничего, то как же жить после этого, — замерзнешь, умрешь с голоду.
Христос сказал: — Это только кажется страшно плотскому человеку, духовному же человеку это легко. Тот, кто поверит в это и испытает, тот узнает, что это правда.
{Марк X, 17—27.)
29
И еще сказал Иисус: — Нельзя служить зараз двум господам: Богу и богатству, воле отца и своей воле. Надо одно из двух: служить одному или другому.
И фарисеи слышали это, — фарисеи любили богатство и смеялись над этими словами Иисуса. И Иисус сказал им: — Вы думаете, что потому, что вас за богатство почитают люди, что вы и точно почетны.
152
Нет, Бог не смотрит на то, что наружи, а смотрит на сердце. То, что перед людьми высоко, то мерзость перед Богом. В -царство божие входят не богатые, а нищие.
Иисус знал, что фарисеи верят в го, что после смерти люди поступают одни в ад, другие в рай, и сказал им о богатстве такую притчу. Он сказал:
Был один человек, очень богатый; он каждый день гулял, рядился и веселился. И жил в том же месте нищий и коростовый человек, по имени Лазарь. И приходил Лазарь во двор богача, надеясь, не останутся ли объедки от богачева стола; но и объедков Лазарю не доставалось, богачевы собаки все подъедали, да еще и Лазарю облизывали струпья. И вот умерли оба: и Лазарь и богач. И вот в аду увидал богач вдалеке Авраама, и смотрит, — Лазарь коростовый с ним сидит. Богач и говорит: Авраам, батюшка, тебя я беспокоить не смею, а вижу, с тобою сидит Лазарь коростовый, тот, что у меня под забором валялся. Так пришли мне его, пускай он палец в воде помочит и даст мне глотку освежить, потому горю я в огне. А Авраам говорит: за что же мне к тебе в огонь Лазаря посылать? Ты в том мире чего желал, то и имел, а Лазарь только горе видел. Да и хотел бы сделать по-твоему, да нельзя. Нет общения между вами и нами. Тогда богач говорит: если так, то пошли ты, батюшка Авраам, Лазаря хоть ко мне в дом. У меня пятеро братьев осталось, так жалко мне их. Пусть он скажет им, что от богатства бывает, а то как бы и они не попали в такую же муку, как и я. А Авраам говорит: они и так это знают. Это и Моисей и все пророки говорили. А богач и говорит: все бы лучше, если бы кто из мертвых воскрес и к ним пришел, — они бы лучше одумались. А Авраам говорит: если и Моисея, и пророков не слушают, то хоть и мертвый воскреснет, и того не послушают.
{Лука XVI, 13—15, 19—31.)
30
После этого Иисус ушел в Галилею и жил там с своими родными. И когда пришел иудейский праздник — обновление сени, то братья Иисуса собрались 153
идти на праздник и стали зв<(ть с собой и Иисуса. Они не верили в его учение и говорили ему: — Вот ты говоришь, что иудейское служение Богу неправильно, а что ты знаешь настоящее служение Богу делом. Если ты точно думаешь, что знаешь то, чего никто, кроме тебя, не знает, так вот иди с нами на праздник, там народу будет много, там при всем народе и объяви свое учение. Если все поверят тебе, тогда и ученикам твоим будет видно, что ты прав. А то что же скрываться. Ты говоришь, что наше служение Богу ложно, что ты знаешь истинное, ну и покажи его всем.
И Иисус сказал им: — Каждому делу свое время. Пойду, когда придет время. — И братья его ушли, а он остался.
И на празднике было много народа, и народ спорил об учении Иисуса. Одни говорили, что учение его истинно, а другие говорили, что он только смущает народ. В половине праздника сам Иисус пришел в Иерусалим и вошел в храм. В притворе храма стояла скотина — коровы, быки, бараны, и были сделаны садки с голубями, и сидели за лавками менялы с деньгами. Все это нужно было для того, чтобы подавать жертвы Богу. И Иисус, войдя в храм и увидав много народа, прежде выгнал скотину из храма, и голубей всех повыпустил, и деньги менял все рассыпал. И потом сказал всем:
— Пророк Исаия сказал: ”дом Бога не храм в Иерусалиме, а весь мир людей божьих”. А пророк Иеремия тоже сказал: ”не верьте лживым речам о том, что здесь дом вечного, не верьте этому, а перемените жизнь свою и не судите лживо, не угнетайте странника, вдову, сироту, не проливайте безвинной крови, и не приходите в дом Бога и не говорите: теперь мы спокойно можем делать дурное. Не делайте дома моего вертепом разбойников. Я, Бог, не радуюсь вашим жертвам, но радуюсь вашей любви между собой”. Поймите, что значат слова пророка: живой храм — это весь мир людей, когда они любят друг друга. Служить Богу надо не в храме, а жизнью в духе и добрыми делами.
Все слушали и дивились его речам и спрашивали друг друга, откуда он, не учившись, знает все это. И Иисус, услыхав то, что все удивлялись его речам, ска154
зал: — Ученье мое не мое, но того, кто послал меня, потому что кто от себя выдумывает, тот ищет славы от людей, а кто ищет того, чего хочет тот, кто его послал, тот справедлив, и нет в нем неправды. Я учу вас только исполнению воли отца. Если станете исполнять эту волю, то узнаете, что не я выдумал то, что говорю, а что это учение от Бога.
И многие сказали: — Говорят, что он лживый пророк, а вот он говорит всем явно, и никто ничего не говорит против него. Только по одному нельзя верить, что он мессия, посланник божий, — это по тому, что сказано, когда придет посланник божий, то никто не будет знать, откуда он родом, а мы знаем его и всю его родню.
Тогда Иисус сказал им: — Знаете меня и откуда я по плотскому, но не знаете, откуда я по духу. Не знаете, от кого я по духу, а его только и надо знать. Если бы вам сказали, что мессия, вы поверили бы мне, человеку, а не верите отцу, который и во мне и в вас. А надо верить одному отцу.
(Иоанн VII, 1—29; II, 13—16; Матфей XXI, 13; XII, 7.)
31
И многие из народа, увидав все это и услыхав его, говорили: он точно пророк. Другие же говорили: это мессия, а иные говорили: разве из Галилеи может прийти мессия? Сказано в писании, что мессия придет от семени Давидова из Вифлеема, из того места, откуда был Давид.
И зашел о нем спор, и началось волнение в народе.
И тогда первосвященники послали служителей схватить его, но служители не решились взять его. И когда они возвратились к первосвященникам и фарисеям, фарисеи сказали им: — Что же вы не привели его? — Служители отвечали: — Никогда человек не говорил так, как этот человек. — Фарисеи сказали им: — Неужели и вы прельстились? Уверовал ли в него кто из начальников или фарисеев? Поверил в него только народ проклятый. А народ невежда в законе.
И разошлись все по домам.
Иисус же пошел на гору Елеонскую и там ночевал с учениками, а утром опять пришел в храм, и опять 155
много народа пришло слушать его. И он опять учил их. Он сказал: — Учение мое свет миру. Кто примет его, тот не будет ходить во тьме, но будет ясно видеть, что хорошо и что дурно. Я учу тому, чему учит всякого человека отец мой дух, пославший меня.
Они сказали: — Где твой отец?
Он сказал: — Если бы вы знали меня, вы знали бы и отца моего.
И сказали ему: — Кто же ты?
Он сказал: — Я тот дух, которому не было начала и не будет конца. Я сын человеческий, но признаю отцом своим дух божий. Когда вы возвеличите в себе сына человеческого, тогда узнаете, что такое я, и тогда поймете, что я ничего не делаю и не говорю от себя, но делаю и говорю только то, чему научил меня отец.
{Иоанн VII, 40—49, 53; VIII, 12—29.)
32
И иудеи окружили его и сказали: — Все, что ты говоришь, трудно понять и не сходится с нашим писанием. Не мучай нас, а скажи нам прямо: ты ли тот мессия, что по нашему писанию должен прийти в мир?
И отвечал им Иисус: — Я уже говорил вам, кто я, но вы не верите. Делайте же то, что я говорю, тогда поймете, кто я и для чего пришел.
Кто идет по мне и делает то, что я говорю, кто понимает мое учение и исполняет его, тот соединяется со мной и с отцом.
Я и отец — одно.
И иудеи оскорбились этими словами и взялись за каменья, чтобы убить его.
И он спросил их: — За что вы хотите убить меня?
Они сказали: — Мы хотим убить тебя за то, что ты, человек, делаешь себя Богом.
И отвечал им Иисус: — Я сказал, что я сын божий и соединяюсь с отцом, когда исполняю волю его. Тот, кто признает себя сыном Бога, тот перестает быть рабом, а получает жизнь вечную. И как раб в доме хозяина не живет всегда, а сын хозяина всегда в доме, так и человек, когда живет духом, соединяется с отцом и живет вечно.
156
Истинно говорю вам: кто соблюдет слово мое, тот не увидит смерти вовек.
И тогда иудеи сказали ему: — Теперь узнали мы, что бес в тебе. Авраам умер и пророки умерли, а ты говоришь, что кто соблюдает слово твое, тот не увидит смерти вовек. Неужели ты больше отца нашего Авраама? Авраам умер и пророки умерли, а кто соблюдет твое слово, тот не умрет.
И Иисус сказал: — Истинно, истинно говорю вам, прежде нежели был Авраам, я есмь.
Иисус говорил про тот дух божий, который жил в нем и живет в каждом человеке и которому нет ни конца, ни начала. Но они не понимали этого.
Иудеи не знали, что с ним делать, и не могли присудить его. И пошел он опять за Иордан и оставался там.
{Иоанн X, 24—38; VIII, 34—59.)
33
И один раз, в то время, когда Иисус возвращался в Иерусалим, два ученика его, Иаков и Иоанн, подошли к нему и говорят: — Учитель! обещай нам, что ты сделаешь нам то, о чем мы попросим тебя. — Он говорит: — Чего вы хотите? — Они говорят: — Чтобы мы были равные с тобою. — Но Иисус сказал: — Вы сами не знаете, чего просите. Каждый человек может своим усилием войти в царство отца, но никто другой не может сделать этого для другого.
И Иисус подозвал других учеников и сказал всем: — Мирские люди, цари и начальники считаются между собою, кто старше, кто младше. А между вами не должно быть ни старших, ни младших; между вами большим будет тодько тот, кто будет всем слугою. Между вами, кто хочет быть первым, тот считай себя последним, потому что по воле отца сын человеческий не затем живет, чтобы ему служили, а затем, чтобы самому служить всем и отдать плотскую жизнь за жизнь духа.
{Марк X, 35—45.)
157
34
И на это сказал Иисус еще такую притчу. Он сказал:
Вышел раз хозяин рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по гривне за день, послал их в виноградник свой; потом вышел около завтрака и увидел других рабочих без работы и им сказал: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, дам вам. Они пошли. Опять вышел около обеда и около полдника и сделал то же. И уже вечером нашел еще людей без работы и сказал им: что вы стоите здесь целый день без дела? Они сказали: никто не нанимал. И он сказал: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите.
Когда же пришло время к расчету, говорит хозяин виноградника своему управителю: позови работников и отдай им равную плату, начав с последних и до первых. И те, что пришли вечером, получили по гривне. Те же, что пришли первыми, думали, что они получат больше, но получили тоже по гривне.
И эти первые стали роптать на хозяина виноградника и говорили: эти работали один час, а мы целый день с утра, и ты сравнял их с нами.
Хозяин же сказал им: напрасно вы ропщете. Разве вы не уговорились со мной по гривне? Возьмите, что вам следует, и идите. А если я хочу дать последнему то же, что и первому, то разве я не властен в своем делать, что хочу? Вы обижаетесь за то, что я добр, и завидуете брату. Это нехорошо.
То же и с людьми: рано или поздно исполнит человек то, чего хочет от него Бог. Всем ровно, и последним то же, что и первым.
{Матфей XX, 1—16.)
35
И об этом же сказал Иисус еще притчу. Он сказал: Было у одного человека два сына, и меньшой захотел отделиться от отца и сказал: батюшка, отдели меня. И отец отделил его. Взял меньшой свою часть и пошел на чужую сторону. И на чужой стороне промо-
158
тал все именье и стал бедствовать. И так опустился, что нанялся на чужой стороне в свинопасы. И только тем и питался, что ел желуди, то же, что ели свиньи. И раз раздумался он о своем житье и сказал себе: напрасно я ушел от отца. У отца всего было много, у отца и работники сыто едят. А я вот со свиньями один корм ем. Пойду лучше к отцу, поклонюсь ему в ноги и скажу: виноват я, батюшка, перед тобою и не стою тебе сыном быть. Возьми меня к себе хоть в работники.
Подумал так и пошел к отцу. И когда он подходил к дому, увидал его отец, узнал и вышел навстречу ему, обнял и поцеловал его.
И сказал сын: батюшка, виноват я перед тобою, не стою тебе сыном быть. — Отец ничего не ответил на эти слова, а только велел работникам принести одежду самую лучшую и сапоги хорошие, и велел сыну одеться во все хорошее. А еще велел отец работнику убить теленка поеного. И когда все было готово, отец сказал домашним: этот сын мой был мертвый, а теперь живой стал, пропадал, а теперь нашелся. Будем же праздновать эту радость.
И когда все сели за стол, пришел большой сын с поля и увидал, что в доме что-то празднуют, и подозвал старший сын работника и спросил: что такое у нас празднуют? И работник сказал: разве ты не слыхал, брат твой вернулся, и отец твой радуется. Большой брат обиделся и не пошел в дом. А отец вышел к нему и стал звать его. Но старший сын не пошел и сказал отцу: сколько лет на тебя работаю и приказа твоего не ослушаюсь, а ты для меня никогда теленка поеного не резал. А меньшой брат ушел из дома, все именье прогулял с пьяницами, а ты теперь для него такой пир делаешь.
И сказал отец старшему сыну: ты, говорит, всегда со мной, и все мое — твое. И тебе не надо обижаться, а радоваться, что брат твой в мертвых был, а теперь живой стал, пропадал, а теперь нашелся.
Так же поступает Бог со всеми людьми, когда рано или поздно они возвращаются к отцу и вступают в царство божие.
{Лука XV, 11—32.)
159
36
И спросил один раз Иисус у учейиков своих: — Скажите мне, как люди понимают мое учение? — И они сказали: — Одни понимают так, что ты учишь тому же, чему учил Иоанн, другие говорят, что ты учишь тому же, чему учил Исаия; еще другие говорят, что учение твое похоже на учение Иеремии, что ты пророк. — Хорошо, сказал Иисус. А вы как понимаете о моем учении?
И сказал ему Симон Петр: — По-моему, ты учишь тому, что дух божий живет в каждом человеке и что поэтому всякий человек сын Бога. — И сказал ему Иисус: — Счастлив ты, Симон, что понял это. Человек не мог открыть тебе это, но понял ты это потому, что Бог живет в тебе. Не я своими словами открыл тебе это, а Бог, отец мой, прямо открыл тебе это.
И в это время сказал Иисус ученикам о том, что не миновать ему в Иерусалиме нападок и оскорблений от людей, не верующих его учению, но что если и убьют его, то убьют тело, но не убьют того духа божия, какой живет в нем.
Услыхав эти слова, Петр огорчился, взял за руки Иисуса и сказал ему: — Ты не ходи в Иерусалим.
Иисус же сказал на это: — Не говори так. Если ты боишься за меня мучений и смерти, то это значит, что ты не думаешь о божьем, а думаешь о человеческом. В жизни этой люди должны страдать, если живут для царства божьего, потому что мир любит своих, а божьих ненавидит. Всегда было так, что. мирские люди мучили тех, кто исполняет волю отца.
И, подозвав народ с учениками, Иисус сказал: — Кто хочет жить по моему учению, тот пусть откажется от своей плотской жизни и пусть будет готов на все страдания, потому что, кто боится за свою плотскую жизнь, тот погубит истинную жизнь, а кто отдаст свою плотскую жизнь, тот спасет истинную. И кто хочет исполнять мое учение, тот пусть исполняет его не на словах, а на деле.
И сказал на это притчу:
У одного человека было два сына, и отец сказал первому: поди, работай в сад мой, но сын сказал: не хочу, — а после, раскаявшись, пошел. А потом подошел отец к другому сыну и сказал то же. И второй сын
160
сказал: иду сейчас, и не пошел. Который из двух исполнил волю отца?
И ученики ответили: — Первый.
И Иисус сказал: — Так-то и я говорю вам, что мытари и блудницы скорее войдут в царство божие, чем те, которые говорят, но не исполняют.
(Матфей XVI, 13—17, 21—25; XXI, 28—31.)
37
И тогда ученики сказали Иисусу: — Трудно твое учение. Умножь в нас веру в то, что нам будет хорошо, если мы будем жить по твоему учению.
Иисус понял, что ученики желают знать про награду за добрую жизнь. И он сказал им:
— Вера не в том, чтобы верить в награду, а вера в том, чтобы ясно понимать, в чем жизнь. Если ты ясно понимаешь, что жизнь твоя в духе божием, то ты не будешь ждать награды. Хозяин не станет благодарить работника за то, что он сделал то, что должно. И работник, если он понимает, что он работник, не обижается на это, а работает, и знает, что получит то, что ему следует.
Так-то и вы исполняйте волю отца и понимайте, что вы — работники, и если сделали то, что должно было, то не ожидайте награды, а довольствуйтесь тем, что получаете. Не о том надо заботиться, чтобы получить награду, а надо заботиться о том, чтобы не погубить ту жизнь, какая дана нам, исполнять в этой жизни волю отца. И потому будьте всегда готовы, как слуги, когда они ждут хозяина. Слуги не знают, когда он вернется, рано или поздно, и всегда должны быть готовы.
То же самое и в жизни. Всегда, всякую минуту надо исполнять волю отца, не говоря себе: ”тогда или там-то я сделаю то-то”.
Итак, всегда живите духом в настоящем. Для жизни духа нет времени. Смотрите за собой, чтобы не отягчать себя и не отуманивать пьянством, объядением, заботами, чтобы всегда дух божий властвовал над вашим телом.
(Лука XVII, 5—10; XII, 36—40; XXI, 34.)
161
38
И Иисус сказал еще притчу о том, как надо жить людям. Он сказал:
Хозяин посадил сад, обделал, устроил его, все сделал для того, чтобы сад давал как можно больше плодов. И послал в этот сад работников, чтобы они работали, — собирали плоды и по уговору платили ему оброк. И вот пришел срок, и хозяин послал работника за оброком, но работники забыли про то, что сад не ими насажден и устроен, что они пришли во все готовое, и отогнали посланца хозяина ни с чем, и жили в саду, как хозяева,, не думая о том, что сад не их собственный и что они по милости хозяина живут в нем. Тогда хозяин послал еще старшего приказчика, чтобы напомнить работникам об оброке. Работники прогнали и этого. Тогда хозяин послал сына. Но работники подумали, что если они убьют хозяйского сына, то их совсем оставят в покое. Они и убили его.
Что же делать хозяину? Больше нечего, как выгнать работников и прислать других.
Хозяин — это отец; сад — это мир; работники — это люди; оброк — это жизнь духовная; посланцы хозяина — это святые люди, которые напоминают людям о том, что им надо жить не для тела, а для духа.
Заблудшие люди думают, что жизнь дана им для их телесного блага, а не для исполнения воли отца, и убивают в себе жизнь духа и потому лишаются жизни.
(Марк XII, 1—9.)
39
После этого Христос опять пришел в Иерусалим и в храме стал говорить народу о дурной жизни фарисеев. Он сказал:
— Берегитесь учения книжников, самозваных, правоверных учителей. Берегитесь их, потому что они заняли место истинных учителей, пророков. Они самовольно взяли на себя власть проповедовать народу волю Бога. Они только говорят, но не делают того,
162
что говорят. Они хотят быть учителями и для этого стараются выказываться: наряжаются, величаются, а сами ничего не делают. Не верьте им. Знайте, что никто не должен называть себя учителем.
Эти самозваные правоверные учители думают, что можно привести к Богу внешними обрядами, клятвами, а не видят того, что внешнее ничего не значит, что все в душе человека. Они самое легкое, наружное делают, а что нужно и трудно — любовь, милость, правду — оставляют. Им бы только наружно быть в законе и других наружно привести к закону. И от этого они — как гробы крашеные: снаружи чисты кажутся, а внутри мерзость.
Они наружно и святых и мучеников чтут. А по самому делу они-то и есть те самые, которые мучили и убивали святых. Они и прежде и теперь враги всего доброго. От них все зло в мире, потому что они скрывают добро и зло называют добром. А этого надо больше всего бояться, потому что вы сами знаете, что всякую ошибку можно поправить, но если люди ошибаются в том, что есть добро, то уже этой ошибки нельзя поправить. А это и делают эти самозваные пастыри.
После этого Иисус сказал: — Хотел я здесь, в Иерусалиме, соединить всех людей так, чтобы люди здесь жили, любя друг друга и служа друг другу, но эти люди только умеют казнить учителей добра.
И Иисус пошел прочь от храма.
И сказал Иисус: — Верно говорю вам, что весь этот храм и все украшения его, все это разрушится и ничего от этого не останется. Есть один храм божий, это — сердца людей, когда они любят друг друга.
И спросили они у него: — Когда же будет такой храм? — И Иисус сказал: — Это будет не скоро. Долго еще людей будут обманывать моим учением, и будут за это войны и возмущения. И будет большое беззаконие и будет мало любви.
Но когда все люди поймут истинное учение, тогда будет конец зла и соблазнов.
(Лука XX, 46; Матфей XXIII, 1—39; Марк III, 28—29; Матфей XXIV, 1—14.)
163
40
И всеми силами старались книжники и фарисеи погубить Иисуса; они собрались в совет и стали судить о том, как бы это сделать. Они говорили: — Надо остановить этого человека. Он так доказывает свое учение, что, если оставить его, все поверят в него и бросят нашу веру. Уже и теперь половина народа поверила в него. А если все поверят в его учение о том, что все люди сыны одного отца и что все братья, что нет в нашем народе еврейском ничего особенного от других народов, то придут римляне и заберут нас, и не будет больше царства еврейского.
И долго советовались книжники и фарисеи. Им хотелось убить Иисуса, чтобы избавиться от него, но они боялись народа и не решались этого сделать.
Тогда первосвященник ихний, по имени Каиафа, сказал так: — Напрасно вы так боитесь. Бывает, нужно убить одного человека для того, чтобы не погиб весь народ. Так и теперь, — если мы не прекратим этого человека, то весь народ погибнет. Если даже и не погибнет народ, то все-таки он разбредется и отойдет от нашей единой истинной веры, и потому нечего бояться, а надо убить Иисуса.
И когда Каиафа сказал это, все согласились с ним и порешили убить Иисуса. Они бы и сейчас взяли Иисуса и убили его, но Иисуса не было в Иерусалиме, и они не знали, где он.
Когда же подошел праздник пасхи, тогда первосвященники решили, что Иисус с народом, верно, придет к празднику, и повестили своим служителям, что если кто увидит Иисуса, то привел бы его к ним.
И точно, еще за шесть дней до пасхи Иисус сказал ученикам: — Теперь пойдемте в Иерусалим. — Но ученики знали, что первосвященники хотят убить его, и стали просить его, чтобы он не ходил в Иерусалим. Они сказали ему: — Первосвященники решили побить тебя камнями. Если придешь, они наверное убьют тебя.
Иисус же сказал им: — Спотыкается и падает только тот, кто ходит в темноте; если же человек ходит днем, при свете, то такой человек не спотыкается. Не может ошибаться человек, если живет в свете воли
164
божьей, делает то, чего хочет Бог. Такой человек не может ничего бояться. Пойдемте в Иерусалим.
И они собрались и пошли.
{Иоанн XI, 47—57, 7—10.)
41
Когда в Иерусалиме узнали, что идет Иисус, народ вышел ему навстречу, окружили его, посадили его на осленка, и люди бежали перед ним, срывали с деревьев ветки, кидали на дорогу и кричали: — Вот он наш истинный царь! Он научил нас истинному Богу. — И так въехал Иисус в Иерусалим. И спрашивали люди: — Кто это такой? — И те, кто знали его, отвечали: — Это Иисус, пророк из Назарета Галилейского.
Когда подъехал Иисус к храму, он сошел с осленка, вошел в храм и стал учить народ. И видели все это фарисеи и архиереи и говорили друг другу: — Смотрите, что делает этот человек. Весь народ за ним идет.
Они хотели бы сейчас взять его, но не смели этого сделать, боялись народа и все придумывали, как бы сделать это так, чтобы не раздражить народ.
Иисус же без всякой помехи учил народ в храме. В народе, кроме иудеев, были еще язычники, греки. Греки слышали про учение Иисуса, что оно не для одних евреев, а для всех людей, и хотели слышать его. Они сказали об этом Филиппу. А Филипп сказал Андрею.
Ученики боялись сводить Иисуса с греками. Они боялись, чтобы народ не озлобился на Иисуса за то, что он не признает разницы между евреями и другими народами, и сначала не решались сказать Иисусу про то, чего хотели греки, но потом сказали ему.
Услыхав про то, что греки хотят быть его учениками, Иисус сначала смутился. Он знал, что если не делать разницы между иудеями и язычниками, то народ озлобится на него. Но тотчас же оправился и сказал: — Нет различия между иудеями и язычниками, и один и тот же сын человеческий во всех людях. Пускай я погибну за это, но пришло время признать сына человеческого, единый дух божий во всех людях. Пшеничное зерно только тогда приносит плод, когда оно само погибает. Так и человек приносит плод только тогда, когда отдает жизнь свою для исполнения воли 165
Бога. Кто любит свою телесную жизнь, тот умаляет свою жизнь духовную, а кто готов отдать свою жизнь телесную, тот получает духовную.
Душа моя борется теперь, отдамся ли я расчетам временной жизни, или исполню волю отца. И что же, неужели теперь, когда наступил тот час, когда я должен сделать то, для чего послан в мир, я скажу: — Отец, избавь меня от того, что я должен делать? — Не могу я сказать этого, а говорю одно: — Отец, прояви себя во мне так, чтобы я мог возвеличить сына человеческого и соединить всех людей воедино.
И на эти слова иудеи сказали ему: — Мы знаем, что должен прийти Христос, но не понимаем, что такое значит возвеличить сына человеческого?
И Иисус сказал: — Возвеличить сына человеческого значит жить светом духовным. А свет духовный есть во всех нас. Возвеличить сына человеческого над земным значит верить в то, что дух божий живет в каждом человеке. Кто верит в мое учение, тот верит не мне, но духу божьему; а дух божий дает жизнь миру и живет в каждом из вас. И тот, кто понимает мое учение, знает этот дух, потому что дух этот живет в нем и дает жизнь миру. Если же кто слышит слова мои и не понимает их, я не виню его, так как я пришел не обвинять, но спасать. Тот, кто не понимает моих слов, тот не верит в дух божий, потому что то, что я говорю, я говорю не от себя, но от духа отца. А дух отца живет во мне. То, что я говорю, это то, что сказал мне этот дух.
И, сказав это, Иисус ушел и опять скрылся от первосвященников.
{Матфей XX, 7—12; Иоанн XII, 19—36, 44—50.)
42
И из тех, которые слышали эти слова Иисуса, многие из сильных и богатых людей поверили в учение Иисуса, но боялись признаться перед фарисеями, потому что из фарисеев ни один не признавал учения Иисуса. Они не признавали истины, потому что привыкли верить учению человеческому, а не божескому.
И сошлись опять первосвященники и книжники во дворе Каиафы. И стали придумывать, как бы им тай166
но от народа взять Иисуса и убить. Явно же они боялись схватить его. И к ним на совещание пришел один из первых учеников Иисуса, Иуда Искариотский, и сказал им: — Если боитесь взять Иисуса явно, при народе, я найду время, когда с ним будет немного народа, и покажу, где он, и тогда возьмете его. Что дадите мне за это? — Они обещали ему за это тридцать сребренников. Иуда согласился, и с тех пор стал выбирать время, когда можно будет навести на Иисуса первосвященников, чтобы взять его.
Между тем Иисус опять ушел из Иерусалима, и были с ним только ученики его. Когда же подошел первый праздник ”опресноков”, ученики говорят Иисусу: — Где же мы будем справлять пасху? — Иисус и говорит: — Подите куда-нибудь в деревню и зайдите в первый дом и скажите, что у вас нет времени готовить пасху, а что вы просите пустить вас к себе справить праздник.
Ученики так и сделали, пошли в деревню, попросились в деревне в первый дом, и хозяин пустил их. И когда они пришли, — Иисус и двенадцать учеников, в том числе и Иуда, то все сели за стол, чтобы справлять пасху. Иисус же догадывался о том, что Иуда Искариотский обещал фарисеям выдать его на смерть, но он не хотел злом за зло отплатить Иуде и при всех учениках обличить его, а как всю жизнь учил учеников любви, так и теперь хотел только любовью смягчить сердце Иуды.
И вот, когда он и все двенадцать учеников уже сидели за столом, Иисус взял хлеб, разломил его на двенадцать частей, дал каждому из учеников по куску и сказал: — Это мое тело, берите и ешьте его. — И потом йалил в чашу вина, подал ученикам и сказал: — Пейте все из этой чаши, это кровь моя.
И когда они, один за другим, выпили вино из чаши, он сказал: — Да, это кровь моя. Я проливаю свою кровь за грехи мира. — И, сказав это, Иисус встал из-за стола, снял верхнюю одежду, опоясался полотенцем, взял кувшин воды и сказал, что он теперь будет всем ученикам мыть ноги. И к первому подошел к Петру, но Петр отстранился и сказал: — Разве можно учителю мыть ноги ученикам? — Иисус же сказал ему: — Тебе странно, зачем я хочу мыть твои ноги, но 167
ты сейчас узнаешь, почему я делаю это. Я делаю это потому, что хотя вы и чисты, но не все.
Иисус словами этими намекал на Иуду.
И Иисус перемыл ноги всем ученикам, также и Иуде. И когда он окончил это и оделся, он обратился ко всем ученикам и сказал: — Поняли ли вы теперь, зачем я это сделал? Я сделал это затем, чтобы вы то же самое всегда делали друг другу. Я, учитель ваш, делаю это, чтобы вы знали, как надо поступать с теми, которые делают вам зло. Если вы это поймете и будете делать так, то вам всегда будет хорошо.
И, сказав это, Иисус опечалился и сказал: — Да, да, один из тех, кому я мыл ноги, предаст меня.
И стали ученики оглядывать друг друга и не знали, про кого он говорит. Один ученик сидел близко к Иисусу. Симон Петр кивнул ему, чтобы он спросил его, про кого он сказал. Тот спросил.
И Иисус сказал: — Это тот, кому я подам кусок хлеба. — И он подал кусок хлеба Иуде Искариотскому и сказал ему: — Что хочешь делать, делай скорее. — Никто сначала не понял, что значили слова Иисуса, но Иуда понял их и, как только взял кусок, сейчас же встал и вышел, и когда ученики поняли, в чем дело, уже было поздно и нельзя было гнаться за ним, потому что была темная ночь.
И когда ушел Иуда, Иисус сказал: — Дети! еще не долго мне быть с вами. Не мудрствуйте о моем учении, а, как я говорил фарисеям, делайте то, что я делаю. Даю вам одну новую заповедь: как я всегда и до конца любил вас всех, так и вы всегда и до конца любите друг друга и всех людей. В этой заповеди все мое учение. Только исполняя эту заповедь, вы будете моими учениками. Любите друг друга и всех людей.
{Иоанн XII, 42, 43; Матфей XXVI, 3—5, 14—28; Иоанн XIII, 2—35.)
43
И еще сказал Иисус своим ученикам: — Жизнь в том, чтобы все больше и больше приближаться к совершенству Бога. Это путь. Я иду по нему, и путь этот вы знаете.
168
Тогда Фома сказал ему: — Нет, мы не знаем, куда ты идешь, и потому не можем знать путь.
Иисус сказал: — Я иду к отцу, и учение мое это путь к нему. Нельзя соединиться с отцом жизни иначе, как только через мое учение. Исполняйте мое учение любви, и вы познаете отца.
Филипп сказал: — Покажи нам отца.
И Иисус сказал: — Как же ты не знаешь отца. Мое учение в том, что я в отце и отец во мне. Кто будет жить по моему учению и исполнять мои заповеди, тот узнает отца. Я умру, и мирские люди не будут меня видеть, но дух мой не умрет, и вы будете жить им. И тогда вы поймете, что я в отце и отец во мне.
И сказал ему опять Иуда, не Искариотский, а другой Иуда: — Почему дух твой войдет только в нас, а не во всех людей?
И в ответ сказал Иисус: — Кто исполняет мое учение, того любит отец, и в том живет дух мой. Кто же не исполняет моего учения, того не любит мой отец, и дух его не живет в том. Учение мое не мое, а отца.
Вот все, что я могу сказать вам теперь. Но дух мой, дух истины, вселится в вас после меня, и откроет вам все, и вы вспомните тогда и поймете многое из того, что я говорил вам. И когда поймете это, то будете покойны, не мирским спокойствием, как бывают спокойны люди мирские, но спокойствием духа таким, что уже ничего не будете бояться. Вы напрасно огорчаетесь тем, что я ухожу от вас. Я иду к отцу, и от него, как дух истины, опять приду к вам и вселюсь в ваше сердце. Вам надо не печалиться, а радоваться моей смерти, потому что вместо меня, моего тела, с вами будет дух мой в вашем сердце, а это лучше для вас.
{Иоанн XIV, 1—28.)
44
Если вы будете жить по моей заповеди любви и исполнять ее, то вы будете иметь все, чего желаете, потому что воля отца в том, чтобы вы имели то, чего желаете. Как отец дал мне благо, так и я даю вам благо. Если заповедь мою соблюдете так же, как я соблюдаю заповедь отца, то будете блаженны. Заповедь моя в том, чтобы вы любили друг друга так же, как я любил 169
вас, так, чтобы быть готовым ради любви отдать плотскую жизнь свою. Вы равны мне, если делаете то, чему я научил вас. Я не почитаю вас рабами, но считаю вас равными себе, потому что я разъяснил вам все, что понял от отца, и вы можете делать то же, что и я. Я дал вам истинное учение. И учение это дает единое истинное благо.
Учение все в том, чтобы любить друг друга. Если мир вас будет ненавидеть и гнать, то не удивляйтесь этому, — миру противно мое учение. Если бы вы были заодно с миром, то он любил бы вас. Но я вас отделил от мира, и за то он будет ненавидеть и гнать вас. Если меня гнали, то будут гнать и вас. Они не могут не делать этого, потому что не знают отца. Я объяснил им, кто их отец, но они не хотели слушать меня. Они не поняли моего учения, потому что не поняли того, что я говорил им об отце. И за то еще больше возненавидели меня.
Еще многое сказал бы вам, но вам трудно понять теперь. Когда же вселится в вас дух истины, он укажет вам всю правду, потому что он будет говорить вам не новое, свое, а то, что от Бога, и он во всех случаях жизни укажет вам путь. Этот дух будет говорить вам в вас то же самое, что говорю я.
{Иоанн XV, 7—26; XVI, 12—15.)
45
После этого Иисус поднял глаза свои к небу и сказал: — Отец мой, ты дал своему сыну свободу жизни с тем, чтобы он получил жизнь истинную. Жизнь истинная — это знание истинного Бога. И я открыл тебя людям. Я сделал повеленное мне тобою дело. Они были твои и прежде, но по твоей воле я открыл им истину о том, что ты в них. И они познали тебя. Они поняли, что все, что есть во мне, есть и в них, и что все это только от тебя. Они поняли, что все мое — твое, и все твое — мое. Я уже не в мире, а иду к тебе, но они в мире и потому прошу тебя, отец, соблюди их в истине. Не о том прошу, чтобы ты взял их из мира, но о том, чтобы ты избавил их от лжи, утвердил бы их в истине твоей. Чтобы они все были одно; как ты, отец, во мне и я в тебе, так чтобы и они в нас были одно. Чтобы все 170
соединились в одно, и чтобы поняли люди, что они не сами родились, но ты, любя, послал их в мир так же, как и меня.
Отче праведный! мир тебя еще не познал, но я познал, и они познали через меня. И я объяснил им, что ты, любя их, дал им жизнь с тем, чтобы любовь твоя к ним от них возвращалась к тебе.
{Иоанн XVII, 1—26.)
46
И после этого Иисус поднялся и пошел с учениками на гору Масличную. И дорогой он сказал им: — Да, пришло время, когда, как сказано в писании, убьют пастуха и разбегутся овцы. Так и будет с вами. Меня возьмут, и вы разбежитесь.
— Нет, я не убегу, — сказал Петр, — если и все разбегутся, я-то уж никак не оставлю тебя. С тобой готов повсюду, и в тюрьму и на смерть.
Иисус же сказал: — Не хвались вперед о том, что сделаешь. Может быть, что еще нынче до петухов и не раз, а три раза отречешься от меня.
— Ни за что. — сказал Петр. То же сказали и другие ученики. И когда они пришли в сад Гефсиманский, Иисус сказал им: — Побудьте здесь немного, я хочу помолиться. — С собой же он позвал только Петра и двух братьев Заведеевых. Он сказал: — Тяжело мне. Побудьте со мною.
И он отошел немного от них, лег на землю и стал молиться. Он сказал: — Отец мой! избавь меня от того, что ожидает меня. — А потом помолчал недолго и сказал: — Но все-таки не моя воля пусть будет, а твоя, и пусть будет не так, как я хочу, а так, как ты хочешь.
И потом встал и подошел к ученикам. А ученики заснули. Иисус разбудил их и сказал: — Крепитесь духом, только дух силен, а плоть слаба.
И опять Иисус отошел от них и опять стал молиться и говорил: — Отец мой! да будет воля твоя. Не моя да будет воля, а твоя.
И, сказав это, опять подошел к ученикам и видит, что они опять заснули. И он в третий раз отошел от них и опять сказал: — Отец мой! не моя, а твоя пусть будет воля.
171
Тогда вернулся к ученикам и сказал им: — Теперь пойдемте, я отдаюсь в руки мирских людей.
(Матфей XXVI, 30—46.)
47
И только что он сказал это, показался Иуда Искариотский и с ним воины и служители первосвященников с оружием и светильниками. И Иуда тотчас же подошел к Иисусу и сказал: — Здравствуй, учитель! — И поцеловал его.
И Иисус сказал ему: — Друг, зачем ты пришел?
Тогда стража окружила Иисуса и хотела взять его. Но Петр выхватил нож у архиерейского слуги и отсек ему правое ухо. И, увидев это, Иисус сказал Петру: — Вложи меч в ножны. Все взявшие меч от меча погибнут.
И после этого Иисус обратился к людям, которые пришли за ним, и сказал: — Зачем вы как на разбойника пришли на меня с оружием? Я ведь каждый день был среди вас в храме и учил вас — что же вы тогда не брали меня?
Тогда начальник велел солдатам связать Иисуса. Солдаты связали его и повели сперва к Каиафе. Это был тот самый Каиафа, который уговорил фарисеев погубить Иисуса тем, что сказал, что лучше погубить одного человека, чем гибнуть всему народу. И Иисуса привели на двор его дома.
Ученики же Иисуса все разбежались. Только один из них, Петр шел издали за Иисусом и смотрел, куда его поведут.
Когда Иисуса ввели во двор первосвященника, Петр вошел туда же, чтобы видеть, чем все кончится. И одна женщина во дворе увидела Петра и спросила его: — Или ты тоже был с Иисусом Галилейским? — И Петр испугался и, чтобы его не обвинили вместе с Иисусом, сказал: — Не знаю, что ты говоришь.
Потом, когда Иисуса повели в дом, и Петр вошел с народом в сени. В сенях разложен был огонь, и женщина другая грелась у огня. Когда Петр подошел к огню, женщина поглядела на него и говорит: — Похоже, что этот человек был с Иисусом Назарянином. — 172
Петр испугался еще больше и стал клясться, что никогда не был с Иисусом и не знает, что это за человек.
Немного погодя подошли к Петру люди и говорят: — Однако по всему видно, что ты тоже из бунтовщиков. По говору тебя можно узнать, что ты из Галилеи. — Тогда Петр еще раз стал клясться, что даже никогда не видал Иисуса. И только что он сказал это, запел петух. И вспомнил Петр слова Иисуса, что ”ты еще до петухов нынче же, может быть, не раз, а три раза отречешься от меня”. Вспомнил это Петр и пошел со двора и горько заплакал.
{Матфей XXVI, 47—58; Иоанн XVIII, 12—14; Матфей XXVI, 69—75.)
48
И сошлись тогда к первосвященнику старейшины и книжники. И когда все собрались, привели Иисуса, и первосвященник спросил его, в чем его учение и кто его ученики?
Иисус сказал: — Я всегда при всех все говорил и ни от кого ничего не скрывал. О чем же ты меня спрашиваешь? Спроси тех, кто слышал и понял мое учение, они скажут тебе.
Когда Иисус сказал это, один из слуг ударил Иисуса по лицу и сказал: — С кем ты говоришь? Разве так отвечают первосвященнику?
Иисус сказал: — Если я дурно сказал, скажи, чем я дурно сказал. А если я дурного не сказал, так зачем же ты меня бьешь?
Первосвященник и старейшины старались обвинить Иисуса, но не находили против него таких улик, чтобы можно было присудить его. Тогда они подыскали двух ложных свидетелей, и свидетели эти сказали про Иисуса, будто он говорил, что может уничтожить храм и в три дня вновь построить его. Первосвященник спросил Иисуса: — Что ты скажешь на это? — Но Иисус ничего не сказал. Тогда первосвященник сказал ему: — Так скажи же, ты ли Христос — сын Бога? — Иисус сказал: — Да, я сын Бога.
Тогда первосвященник закричал: — Ты хулишь Бога. Какие же нам еще улики? Вы все слышали, как он богохульствует! — И первосвященник обратился к 173
собранию и сказал: — Теперь вы сами слышали, что он хулит Бога. К чему вы за это присуждаете его?
И все сказали: — К смерти.
И тогда уже весь народ и стражи, все напустились на Иисуса и стали плевать ему в лицо и бить по щекам. Они зажимали ему глаза, били по лицу и спрашивали: — Ну-ка, ты, сын божий, угадай, кто ударил тебя? — Иисус все молчал.
(Марк XIV, 53; Иоанн XVIII, 19—23; Матфей XXVI, 59—68.)
49
После этого Иисуса связанного повели к римскому правителю Понтию Пилату. Когда его привели к Пилату, правитель вышел на крыльцо и сказал тем, кто привел его: — В чем вы обвиняете этого человека? — Они сказали: — Он злодей, за то мы и привели его к тебе.
Пилат говорит им: — А если он злодей, по-вашему, так сами и судите его по вашему закону. — А они сказали: — Мы привели его к тебе затем, чтобы ты казнил его, а нам не позволено казнить смертью никого.
Тогда Пилат еще раз спросил их, в чем они обвиняют его. Они сказали, что он бунтует народ, запрещает платить подати кесарю и сам себя называет царем иудейским.
Пилат выслушал их и велел привести Иисуса к себе в правление.
Когда Иисус вошел к нему, Пилат спросил его: — Ты царь иудейский? — Иисус сказал ему: — От себя ты спрашиваешь это или повторяешь то, что другие сказали тебе?
Пилат сказал: — Я не иудей, а твои привели тебя ко мне за то, что ты называешь себя царем. — Иисус сказал: — Да, я царь, но царство мое не земное. Если бы я был царем земным, то мои подданные бились бы за меня и не отдали бы меня во власть иудеям. А вот ты видишь, что со мной сделали. Царство мое не земное.
Тогда Пилат сказал: — Ты все-таки себя считаешь царем? — Иисус сказал: — Я учу людей истине царства небесного. И кто живет истиной, тот царь.
Пилат сказал: — Истина? Что такое истина?
174
И Пилат повернулся задом к Иисусу и вышел опять к иудеям и сказал им: — По-моему, человек этот ничего дурного не сделал и не за что казнить его.
Но первосвященники стояли на своем и говорили, что он много зла делает и бунтует народ и взбунтовал всю Иудею.
Тогда Пилат при первосвященниках стал опять допрашивать Иисуса. Он сказал Иисусу: — Видишь ли ты, как тебя уличают — что же ты не оправдываешься? — Но Иисус молчал и не сказал больше ни одного слова, так что Пилат удивлялся на него.
Тогда Пилат вспомнил, что Галилея во власти царя Ирода, и спросил: не из Галилеи ли он? Ему сказали, что, точно, из Галилеи. Тогда Пилат сказал: — Если он из Галилеи, то он под властью Ирода. — И, чтобы отделаться от иудеев, Пилат послал Иисуса к Ироду.
{Иоанн XVIII, 28—38; Лука XXIII, 2—7; Марк XV, 3—5.)
50
И привели Иисуса к Ироду. А Ирод много слышал об Иисусе и теперь рад был увидать его. Ирод позвал Иисуса к себе и стад расспрашивать его обо всем, что ему хотелось знать. Но Иисус ничего не отвечал ему. А первосвященники и книжники, так же как у Пилата, и перед Иродом всячески обвиняли Иисуса и говорили, что он бунтовщик. Но Ирод счел Иисуса за пустого человека и, чтобы посмеяться над ним, велел одеть его в красное платье и в этом шутовском наряде послал его назад к Пилату.
Когда во второй раз привели Иисуса к Пилату, Пилат позвал опять начальников иудейских и сказал им: — Приводили вы ко мне этого человека за то, что он бунтует народ, и я допрашивал его при вас, и не вижу, чтобы он был бунтовщик. Посылал я его с вами к Ироду, и вот видите, и там ничего не нашлось в нем вредного. И, по-моему, не за что казнить его смертью, а не лучше ли высечь его и отпустить?
И когда услыхали это, все закричали: — Нет, казни его по-римски: на кресте распни его!
Пилат выслушал их и сказал: — Хорошо, только 175
ведь со старины заведено, чтобы для праздника пасхи прощать одного злодея. Так вот есть приговоренный к смерти разбойник Варавва и теперь еще этот. Так одного из двух можно отпустить. Кого же отпустить, Иисуса или Варавву?
Пилату хотелось выручить Иисуса, но первосвященники настроили народ так, что все закричали: Варавву, Варавву! — Тогда Пилат спросил: — Ас Иисусом что же делать? — И они опять все закричали: — По-римски, на крест, на крест его.
Пилату все-таки не хотелось казнить Иисуса, и он опять стал уговаривать первосвященников, чтобы отпустили Иисуса. Он сказал: — За что вы так налегаете на него? Он никакого зла не сделал и не за что казнить его.
Но первосвященники и слуги их опять закричали: — Казнить, казнить по-римски! распять, распять его!
Тогда Пилат сказал им: — Если так, то берите его и сами распинайте, а я не вижу в нем вины.
И первосвященники сказали: — Мы требуем того, что следует по закону. По закону его следует казнить за то, что он называет себя сыном Бога.
Тогда Пилат, услыхав это слово, смутился, потому что не знал, что такое значит это слово ”сын Бога”.
И, вернувшись в правление, позвал опять Иисуса и спросил его: — Кто ты и откуда ты? — Но Иисус не отвечал ему. Пилат сказал: — Что же ты не отвечаешь мне? Разве ты не видишь, что ты в моей власти и что я могу распять или отпустить тебя?
Тогда Иисус сказал ему: — Нет, ты не имеешь надо мной никакой власти. Есть власть только свыше.
(Лука XXIII, 8—16; 18; Матфей XXVII, 15—23;
Иоанн XIX, 6—11.)
51
Пилату так хотелось отпустить Иисуса, что он опять стал говорить с народом и сказал: — Как же это вы хотите распять царя вашего?
Но иудеи сказали ему: — Если ты отпустишь Иисуса, то этим ты покажешь, что ты неверный слуга ке176
сарю, потому что тот, кто делает себя царем, тот враг кесарю. У нас есть один кесарь, а этого царя распни.
И когда Пилат услыхал это слово, он понял, что ему уже нельзя не казнить Иисуса. Тогда Пилат вышел к иудеям, полил себе на руки воды перед ними и сказал: — Омываю себе руки от крови этого невинного человека.
И народ закричал: — Пусть будет кровь его на нас и на детях наших.
И тогда Пилат велел прежде высечь Иисуса. Когда его высекли, солдаты, те, которые секли его, надели ему на голову венок и дали в руки палку, и на спину накинули ему красный плащ, и стали издеваться над ним. Они кланялись ему насмех в ноги и говорили: — Радуйся, царь иудейский! — А то били его по щекам и по голове и плевали ему в лицо. И все кричали: — Распни его! Наш царь — кесарь. Распни его!
И после этого Пилат приказал распять Иисуса. И с Иисуса сняли красную одежду, надели на него его платье и велели ему нести крест на лобное место Голгофу, чтобы там распять его. И он нес крест свой, и так пришел на Голгофу. И там распяли его на кресте и еще двух человек вместе с ним. Те два были по бокам, а Иисус посредине их. Иисус же говорил: — Отец! прости им, они не знают, что делают.
(Иоанн XIX, 12—18; Матфей XXVII, 24—31; Лука XXIII, 34.)
52
И когда Иисус уже висел на кресте, народ обступил его и ругался над ним. К нему подходили люди, кивали ему головами и говорили: — Ну-ка, ты храм Иерусалимский хотел разрушить и в три дня опять состроить. Ну-ка, теперь сам выручи себя, сойди со креста!
И первосвященники и книжники стояли тут же и тоже смеялись над ним и говорили: — Других спасал, себя не можешь спасти. Вот покажи, что ты Христос, сойди с креста, и тогда мы поверим тебе. Он говорил, что он сын божий, и говорил, что Бог не оставит его. Что же теперь-то Бог оставил его?
177
И народ, и первосвященники, и солдаты ругались над ним.
То же говорил и один из разбойников, распятых рядом с ним: — Если ты Христос, спаси себя и нас. — А другой разбойник услыхал это и сказал: — Не боишься ты Бога, сам висишь на кресте за дурное дело, а ругаешься над невинным. Мы с тобою за дело казнены, а этот человек ничего дурного не сделал.
В девятом часу Иисус громко проговорил: — Ели, ели, лама сабахтани! Это значит: ”Бог мой, Бог мой! на что ты меня оставил?”
И когда услыхали это в народе, то стали говорить и смеяться: — Илью пророка зовет! Посмотрим, как Илья придет.
Потом Иисус попросил: — Пить! — И один человек взял губку, обмочил ее в уксус и на камышине подал Иисусу. Иисус пососал губку и сказал громким голосом: — Кончено! Отец, в руки твои отдаю дух мой! — И, склонив голову, испустил дух.
{Матфей XXVII, 39—44; Лука XXIII, 39—41; Матфей XXVII, 46—49; Иоанн XIX, 28—30.)
УЧЕНИЕ 12-ти АПОСТОЛОВ
”Учение 12-ти апостолов” есть древняя рукопись, найденная недавно в старинном сборнике. Эта рукопись известна была древним отцам церкви Афанасию, Евсевию и др., которые знали ее и упоминали о ней в своих писаниях, но сама рукопись была затеряна.
В 1883 году митрополит греческий Бриений, живущий в Константинополе, открыл это ”учение” в старинной рукописи и напечатал ее.
Учение это есть самое древнее изложение проповедей Иисуса Христа. Оно было написано тогда, когда еще были живы люди, слышавшие самого Христа.
Учение это разделяется на две части: одна старинная, от 1 до 6 главы, а другая, после приписанная, от 6 до последней главы. Последние главы касаются устройства жизни учеников Христа; в первых же пяти главах записано учение Христа людям, то самое, которое записано в 5, 6 и 7 главах Евангелия Матфея, то, которое Христос говорил с горы всем простым людям для того, чтобы они узнали это учение и могли спастись им. Это учение есть та самая благая весть, которую Христос завещал ученикам проповедовать народам, та самая, про которую он сказал ученикам {Марк XVI, 15): ”Идите и проповедуйте благую весть всей твари”.
179
УЧЕНИЕ ГОСПОДА, ПРЕПОДАННОЕ НАРОДАМ 12-ю АПОСТОЛАМИ
Есть два пути: путь жизни и путь смерти. И разница великая между этими двумя путями. Путь жизни такой:
Во-первых, люби Бога, создавшего тебя.
Во-вторых, ближнего своего, как самого себя, и потому не делай другому всего того, чего не хочешь чтобы тебе сделали.
Учение этих двух слов такое.
1.
Первая заповедь учения: люби Бога, создавшего тебя.
Благословляйте проклинающих вас, молитесь за врагов ваших, за нападающих на вас и поститесь за тех, которые обижают вас, потому что — то не добро, чтобы любить только тех, которые любят вас. То же делают и язычники. Они любят своих и ненавидят врагов, и потому у них есть враги. Вы же любите ненавидящих вас, и тогда не будет у вас врагов.
Берегись телесных и мирских побуждений.
Если кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую, и будешь совершен. Если кто принудит тебя пройти с ним одну версту, иди с ним две. Если кто возьмет у тебя кафтан твой, отдай и рубаху. Если кто взял у тебя твое, не выворачивай назад, потому что этого нельзя делать. А всякому просящему у тебя дай и не требуй назад, потому что Отец хочет, чтобы у каждого было то свое, которое Он дал всем людям. Блажен тот, кто по заповеди дает: тот прав; но горе тому, кто берет, потому что прав только тот, кто берет по нужде; тот же, кто берет без нужды, должен дать отчет, почему и для чего он взял. Кто пойман в сети мамона, тот будет мучим за то, что он сделал, и не высвободится из них до тех пор, пока не отдаст последнее. Об этом-то сказано: ”пусть милосердие твое выходит потом из рук твоих, покуда ты еще и не знаешь, кому ты дашь”.
180
2.
Вторая заповедь учения: люби ближнего, как самого себя, т.е. не делай другому того, чего не хочешь чтобы с тобою сделали.
Не убивай, не прелюбодействуй, не оскверняй детей, не распутничай, не крадь, не колдуй, не отравляй, не умерщвляй младенца в утробе матери и рожденного не убивай, не желай иметь того, что у ближнего твоего, не клянись, не лжесвидетельствуй, не сквернословь, не скверномысли, не будь двумыслен, ни двуязычен — двуязычие есть сеть смерти. Чтобы твое слово было не лживо, не пусто, но всегда полно дела; не будь ни алчным, ни хищным, ни лицемером, ни угрюмым, ни гордым. Не держи зла на ближнего своего, не ненавидь никакого человека, но одних обличай, за других молись, а иных люби более души своей.
3.
Соблазны, ведущие на путь смерти.
Чадо мое! Избегай всякого зла и всего того, что похоже на него. Не входи в гнев, гнев ведет к убийству; не входи в задор, в споры, в горячность — от всего этого бывают убийства. Чадо мое! Избегай похоти, похоть ведет к распутству; не сквернословь и не озирайся на то, чего тебе не нужно видеть; это ведет к прелюбодеяниям. Чадо мое! Не ворожи, потому что это ведет к идолопоклонству; не волхвуй, не чернокнижничай, не делай заговоров и не присутствуй при подобных делах, потому что это идолопоклонство. Чадо мое! Не будь обманщиком, потому что обман приводит к воровству; не будь корыстолюбив и тщеславен: и это доводит до воровства. Чадо мое! Не будь недовольным: недовольство ведет к ругательству; не будь самодовольным и осуждающим, потому что и это ведет к ругательству; будь кроток, потому что кроткие наследуют землю; будь терпелив, милостив и незлоблив, и смирен, и добр й со страхом при всяком случае вспоминай слова эти, которые ты слы181
шал. Не возвышай сам себя и не допускай самоуверенность в сердце свое. Сердце твое чтоб не лежало к высоким и сильным; но пусть прилепляется оно к праведным и смиренным. Все же, что случается с тобою, принимай как благо, зная, что без Бога ничего не бывает.
4.
Руководство на пути жизни.
Чадо мое! И днем и ночью вспоминай того, кто учит тебя слову Божию, и почитай его как Господа, потому что Господь там, откуда ты узнал про него. Всегда отыскивай святых людей и общайся с ними, чтобы в словах их находить успокоение душе своей. Не желай разделения между людьми, но примиряй враждующих. Рассуживай их по правде и, не взирая на лица, уличай их в грехах. Не двоедушничай и не говори: можно так, можно и этак. Не протягивай руку, когда приходится брать, и не сжимай ее, когда приходится давать. То, что ты заработал руками своими, давай, как выкуп за грехи свои. Не раздумывай давать и, когда дал, не жалей, потому что ты узнаешь, в чем лучшая награда за добро твое. Не отворачивайся от нуждающегося, но пусть все то, что есть у тебя, будет общим с братом твоим, и не называй ничего своей собственностью, потому что если то, что бессмертно, все у вас общее, то тем паче должно быть общим между вами все тленное. Не переставай руководить сына своего или дочь свою, но от юности учи их страху Божию. Не повелевай рабу или служанке. Они веруют тому же Богу, как ты. А то как бы от огорчения они не перестали бы бояться того Бога, который над вами обоими, потому что приходится повелевать не по лицам, а тому, кого назначил Дух. Вы же, рабы, повинуйтесь господам нашим, как образу Божию в почтении и страхе. Ненавидь всякое лицемерие и все, что не угодно Богу. Не оставляй заповедей Господа, но храни те, которые получил, ничего не прибавляя и не откидывая. Среди верующих кайся в грехах своих и не думай молиться, пока у тебя есть зло на сердце. Таков путь жизни.
182
5. Путь смерти.
Путь же смерти такой: прежде всего он бедственен и полон мерзостей. Убийства, прелюбодеяния, похоти, распутство, воровство, идолопоклонство, колдовство, отравление, грабежи, обманы, лицемерие, двоедушие, хитрость, гордость, злоба, самоуверенность, алчность, сквернословие, зависть, дерзость, высокоумие, тщеславие, гонители добрых, ненавистники истины, любители лжи, не признающие награды за праведность, не прилепляющиеся к добру и не знающие правильного суждения, те, которые заботятся и хлопочут не о добром, а о злом, не знающие кротости и терпения, любители пустяков, искатели мирских наград, не жалеющие нищего, не трудящиеся для утружденного, не знающие того, кто создал их самих, убийцы и соблазнители детей, погубители образа Божия, отвращающиеся от нуждающегося и домучивающие трудом измученного, утешители богатых и беззаконные судьи бедных, — кругом и во всем грешники. Берегитесь, чада мои, таких людей!
6.
Посильное исполнение учения.
Смотри, чтобы кто-нибудь не сбил тебя с этого пути учения. Берегись того, кто будет сбивать тебя с этого пути, так как он учит не по-Божьи, потому что если ты можешь понести все иго Господне, то будешь совершен, а если не можешь, то делай то, что можешь, и в пище понеси то, что можешь; только воздерживайся от идолопоклонства, потому что это есть служение богам мертвых.
7.
Об омовении.
Что же касается до омовения, то омывайте так: наперед скажите тому, кого омываете, все то, что тут 183
сказано, и потом омывайте во имя Отца и Сына и Святого Духа в воде проточной. Если же не имеешь воды проточной, то омывай в другой воде; если же не можешь в холодной, то омывай в теплой; если нет ни той, ни другой, облей три раза водой голову во имя Отца и Сына и Святого духа. Перед омовением же пусть постится тот, которого будут омывать, и тот, который будет омывать, и другие, если могут. Тому же, кого омывать будешь, прикажи поститься за день или за два.
8.
О посте и молитве.
Посты же ваши да не будут в один день с лицемерами, а они постятся в понедельник и четверг. Вы же поститесь в среду и пятницу.
И не молитесь, как лицемеры, но как повелел Господь в благовествовании своем. Молитесь так: ”Отец наш, тот, что на небе! Да будет свято Твое имя! Да наступит царство Твое! Да совершится желание Твое, как на небе, так и на земле. Дай нам пищу достаточную на день, и прости нам то, в чем мы виноваты пред Тобою, так, как и мы прощаем тем, кто виноват перед нами; и не введи нас во искушение, но избави нас от зла, потому что Твоя и сила и слава во веки”. Так молитесь три раза в день.
9.
Молитва пред пищей и питьем.
Что же касается до благодарности за пищу, то прежде пищи благодарите так, сперва о питье: ”Благодарим Тебя, Отец наш, за святой виноград Давида, отрока Твоего, который Ты открыл нам чрез Иисуса, отрока Твоего, Тебе слава во веки”. А об еде благодарите так: ”Благодарим Тебя, Отец наш, за жизнь и разум, который Ты открыл нам чрез Иисуса, отрока Твоего, Тебе слава во веки! Как этот преломленный хлеб был рассеян в зернах на холмах и соединен воедино, так да соберутся избранные Твои с концов земли в царство Твое, потому что Твоя есть слава и сила чрез Иисуса Христа во веки”.
184
Но пусть никто не ест и не пьет от вашей трапезы, кроме омытых во имя Господне, потому что об этомто сказал Господь: ”Не давайте святыни псам”.
10.
Молитва после пищи и питья.
После того как насытились, благодарите так: ”Благодарим Тебя, святой Отец, за святое Твое имя, которое Ты вселил в сердцах наших, и за разум, и веру, и бессмертие, которые Ты открыл нам через Иисуса, отрока Твоего. Тебе слава во веки. Ты, Владыко вседержитель, сотворил все ради имени Твоего; пищу и питье Ты дал людям в наслаждение, дабы они благодарили Тебя, а нам пожалуй духовную пищу и питье, и жизнь вечную через отрока Твоего. Прежде всего благодарим Тебя потому, что Ты всемогущ. Тебе слава во веки. Помяни, Господи, избранных Твоих, чтобы избавить их от всякого зла и сделать их совершенными в любви Твоей. И собери их от четырех ветров освященными в царство Твое, которое Ты уготовил им, потому что Твоя есть сила и слава во веки. Да царствует милосердие и любовь, и да погибнет устройство мира сего, Осанна сыну Давидову! Кто свят, да приступит, кто же не свят, тот пусть покается. Маром афа! Аминь.” Пророкам же прикажите благодарить, как хотят.
11.
Об Апостолах.
Если кто, пришедши к вам, станет учить вас тому, что сказано перед этим, того примите. Если же сам учитель сбился и учит такому учению, чтобы разрешать от того, что здесь сказано, того не слушайте. Если же он учит тому, чтобы еще увеличить праведность и знание Господа, то примите его, как Господа.
Относительно же апостолов и пророков по постановлению благовествования поступайте так: всякого апостола, приходящего к вам, примите, как Господа. Но он пусть не остается у вас долее одного дня; по ну185
жде же может пробыть и другой день; но если он пробудет три дня, он лжепророк. Апостол, когда идет в путь, не должен ничего брать, кроме хлеба до ночлега; если же он просит денег, он лжепророк. Всякого пророка, говорящего духовное, не допытывайте и не пересуживайте, потому что всякий грех прощается, но этот грех не простится. Хотя не всякий, говорящий о духовном, есть истинный пророк, но тот, кто имеет обычай Господа. По обычаю узнается лжепророк от пророка. Всякий пророк, учреждающий трапезу духовную и не вкушающий от нее, — лжепророк. Каждый пророк, поучающий истине, не делающий того, чему учит, — лжепророк..Всякий же пророк испытанный, истинный, поступающий по мирскому учению избранных, делающий еще что-либо сверх этого и не учащий всех делать то же, не должен быть судим вами, потому что он имеет суд у Бога. Так поступали и древние пророки. Если кто, говоря о духовном, скажет: дай мне денег или другого чего-либо, не слушайте его; но если он скажет: давайте нуждающимся, то его нельзя осудить.
12.
О странниках.
Всякий, приходящий во имя Господне, должен быть принят; но после этого обсудите и познайте его, потому что вы должны различать правое и ложное. Если приходящий — странник, то помогите ему, сколько можете; но он пусть не остается у вас долее двух или трех дней, если это нужно. Но если он ремесленник и желает поселиться у вас, то пусть работает и ест. Если же он не знает ремесла, то позаботьтесь о нем по вашему усмотрению так, чтобы христианин не жил среди вас праздно. А если он не желает так поступать, то он христопродавец. Берегитесь таких.
13.
О пророках.
Всякий истинный пророк, если хочет поселиться у вас, достоин своего пропитания. Истинный учитель, 186
как всякий работник, достоин своего пропитания. Поэтому, взявши каждый начаток из точила и гумна, а также волов и овец, дай пророкам, ибо они ваши первосвященники. Но если не имеете пророка, то дайте нищим. Если ты приготовил пищу, то, взявши начаток, отдай его по заповеди; точно так же, если ты откроешь сосуд вина или елея, то, взявши начаток, отдай пророкам. Или из денег, или одежды, или какого имения, как тебе покажется, отдай по заповеди1.
14.
О собраниях.
В день Господень, собравшись вместе, ешьте и благодарите исповедавши прежде грехи свои, дабы чиста была ваша жертва. Тот, кто в ссоре с товарищем своим, тот пусть не сходится с вами до тех пор, пока не примирится с ним, чтобы не осквернена была жертва ваша; ибо так сказал Господь: ”На всяком месте и во всякое время должно приносить мне жертву чистую, ибо я царь великий, — говорит Господь, — и мое имя чудно у народов”.
15.
О соблюдении порядка в общине.
Поставляйте себе надзирателей и служителей, достойных Господа, мужей кротких и не сребролюбивых, праведных и испытанных, потому что они исполняют для вас служение пророков и учителей Господа. Поэтому не пренебрегайте ими; ибо они должны почитаться вами вместе с пророками и учителями. Обличайте друг друга не во гневе, но в мире, как это сказано в благовествовании; и со всяким, кто дурно поступил с ближним своим, пусть никто не говорит. И не услышит он слова от вас, пока не покается. Молитвы же ваши, милостыни и все дела творите так, как сказано в благовествовании Господа нашего.
1 Эта глава, вероятно, приписана впоследствии, ибо она. противоречит сказанному в 11-й главе. — Примечание Л.Толстого.
187
16.
Ожидание пришествия Господа.
Не засыпайте в жизни своей, чтобы светильники ваши не были потушены и чресла не были распоясаны, но будьте готовыми, ибо вы не знаете часа, в который приходит Господь наш. Часто сходитесь вместе, заботясь о том, что нужно душам вашим, потому что все время веры вашей не попользует вам, если не будете совершенны в последний час, потому что в последние дни умножатся лжепророки и губители, и овцы превратятся в волков, и любовь превратится в ненависть. Потому что, когда возрастает беззаконие, возненавидят друг друга и будут гнать, предавать, и тогда явится искуситель мира, как Сын Божий, и сотворит знамения и чудеса; и земля будет предана в руки его, и сотворит беззакония, каких нигде не было от века. Тогда тварь человеческая пойдет в огонь испытания, и соблазнятся многие и погибнут; но пребывшие в вере своей будут спасены от проклятия его. И тогда явятся знамения истины: во-первых, знамение отверзтия неба, потом знамение звука трубного и третье — воскресение мертвых. Однако же это не все, но как сказано: ”прийдет Господь и все святые с ним”. Тогда увидит мир Господа, грядущего на облаках небесных.
В этом древнем учении сказано все то, что нужно каждому человеку для познания истины христовой и спасения души своей.
Учение это не длинно и не мудрено, и всякий может прочесть его, и всякий может понять его, и всякий может исполнить его. Христос сказал {Лука X, 21): ”Славлю Тебя, Отче, Господь неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл то младенцам”. Сказано еще {Матфей XI, 28—30): ”Придите ко мне все труждающиеся и обременные, и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим. Ибо иго мое благо, и бремя мое легко”. Еще сказано {Иоанн VII, 37): ”Кто жаждет, иди ко мне и пей”.
188
И вот оно, то учение, которое открыто младенцам, то благое иго и легкое бремя, к которому он призывает нас, тот ключ воды живой, к которому всякий может прийти. Это то самое учение, которое проповедано Христом на горе и записано в 5-й, 6-й и 7-й главах Матфея и называется обыкновенно нагорной проповедью. Все, что нужно для спасения своей души, есть в этом учении, и миллионы и миллионы христиан спаслись и спасаются, и весь мир спасается им.
Христос сказал: ”Я есмь путь, и истина, и жизнь”. Он сказал еще (Матфей VII, 13, 14): ”Входите тесными вратами; широки врата и пространен путь, ведущие в погибель, и многие идут ими; но тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят его”.
И учение начинается с того, что Христос показывает среди всех широких путей, ведущих в погибель, единый узкий путь истины, ведущий к жизни.
Узкий путь истины, ведущий в жизнь, — в том, чтобы любить Бога и ближнего.
Широкий путь — путь лжи, ведущий к смерти; это — все те пути, по которым идут люди без любви к Богу и ближнему.
Путь жизни — в двух заповедях: в любви к Богу и ближнему.
В первой главе говорится о первой заповеди — о любви к Богу. Любовь к Богу — в любви ко всем людям, как и сказано в другом месте, что Бог есть любовь. Она заключается в том, чтобы любить не одних своих близких, но и тех, которых мы не знаем, любить и любящих и ненавидящих нас; и потому не только не брать от людей ничего, кроме того, в чем мы имеем нужду, но и отдавать другим людям все, что мы имеем, и весь труд свой, не зная даже, для кого мы трудились. Это есть учение первой заповеди — любви к Богу.
Во второй главе говорится о второй заповеди — о любви к ближнему, о которой сказано в другом месте, что она подобна первой. Любовь к ближнему заключается в том, чтобы не делать ближнему того, чего себе не хочешь. Не убивать, не бесчестить детей и женщин, не воровать, не ругать, не лгать, не отнимать и не удерживать от других никакого имущества и потому одних, заблудших, увещевать, за других, слабых, молиться, а третьих, добрых, любить больше, чем ду189
шу свою. Это есть учение второй заповеди о любви к ближнему.
В третьей главе говорится о соблазнах. Соблазны заключаются в тех делах, которые ведут к грехам против любви к Богу и ближнему. Грехов этих перечислено пять: убийство, разврат, идолопоклонство, воровство, ругательства; и указываются те соблазны, которые ведут к грехам этим. Гнев, задор, спор — ведут к убийствам; искание наслаждений, сквернословие, созерцание чужих грехов — ведут к распутству; гадания, вызывания духов, праздное мудрование — ведут к идолопоклонству; ложь, зависть, корысть, тщеславие — ведут к воровству; самоуверенность, недовольство и гордость — ведут к ругательствам. Это — учение о соблазнах.
В четвертой главе говорится о том, чем может подкрепить себя человек на пути жизни. И средств для подкрепления человека на пути жизни перечислено пять: внимание к слову Божию, общение со святыми, мирное житие с людьми, отречение от собственности и непризнание над собою и над другими никакой другой власти, кроме той, которую дает дух истины. Это — учение о подкреплении сил на пути жизни.
В пятой главе говорится о том мире людей, которые живут вне заповедей Бога и идут по пути смерти. Люди эти страдают, мучают других и все идут к смерти. Это — учение о том, что ждет человека на пути смерти.
Остальные 11 глав говорят о подробностях устройства христианской общины. Но уже в этих пяти первых главах изложено все учение, нужное для спасения души каждого человека. Учение этих пяти глав просто и понятно.
Христос показывает нам путь спасения и путь погибели и, кроме того, указывает то, чего мы не должны делать, и то, что должны делать, чтобы нам легко было идти по пути его. Христос, давая нам направление пути, указывает нам на те обманы, которые могут сбить нас с него, и, кроме того, научает нас тому, что может поддержать нас. Он поступает с нами, как поступил бы добрый отец, посылая сына своего в дорогу. Прежде всего отец сказал бы сыну: идти тебе надо прямо по дороге, ведущей туда, где тебе будет хорошо; но если не будешь идти прямо по дороге, то 190
пропадешь. И вот, чтобы тебе не сбиваться с нее, днем иди на солнце, а ночью на звезду, которую я указываю тебе. Но отец не удовольствовался этим, он любит сына и боится, чтобы он не сбился, и потому еще сказал ему: когда будешь идти, придет тебе одна повертка направо, не поворачивай по ней; потом придет перекресток, иди по средней: потом придет повертка влево, не ходи по ней; потом придут развилки, иди по левой. Так отец рассказал сыну вперед всю дорогу. Но мало и этого: отец еще дал сыну посох и суму, чтобы он мог опираться и питаться дорогой, и тогда только отправил его.
То же и с нами сделал Христос. Он прежде всего показал нам тот путь, который приведет нас, как солнце, — любовь к Богу, и как звезда, — любовь к ближнему, и велел нам держаться на них; потом подробно показал нам все те повертки, которые могут сбить нас. Он сказал: придет гнев, задор — остановись и одумайся: это одна из поверток, которая может увести тебя с пути жизни; не ходи по ней, а иди прямо. Придет похоть, — это другая повертка, опять одумайся и не иди по ложному пути. Придет тщеславие, корысть, — знай, что и это ложные пути.
Но мало и этого. Христос, кроме этих указаний, дает нам и подкрепление на пути нашем, дает нам хлеб и посох на дорогу. Он учит нас тому, что может поддержать нас на пути нашем, дает нам пищу и опору в слове Божьем, в общении со святыми, в установлении мира между людьми, в отречении от собственности, в освобождении от всякого господства, кроме господства истины.
Христос знал нашу слабость и сделал все для того, чтобы мы с нашей слабостью могли идти по пути его. Учение его таково, что, понимая его, нам нельзя отговариваться своею слабостию. Если мы верим тому, что все пути помимо пути Христова ведут к смерти, нам уже нельзя говорить, что мы желали бы идти по пути жизни, но не можем идти по нем; не можем и отговариваться незнанием пути: все, что нужно нам для того, чтобы не сбиваться с пути и идти по нем, дано нам. И если мы скажем, что мы слабы и не можем идти за Христом, то Христос ответит нам: да я для слабости-то вашей и указал вам вперед все те повертки, которые могут сбить вас, и научил вас, как посту-
191
пать, и для слабости вашей дал вам в дорогу все то, что может подкрепить вас. Что же вы не останавливаетесь там, где я сказал вам останавливаться и вспоминать мои слова? Что же вы не берете с собою в дорогу все то, что я сказал вам, что оно подкрепит вас?
Что скажет отец тому сыну, которого он направил в путь, снабдив его и указаниями и пищей, когда найдет сына своего заблудшим совсем в другой стороне? Он наверное пожалеет его и опять выведет на дорогу и опять даст указания, как идти; и опять те же самые, потому что других нет; но он не будет слушать отговорок сына о том, что он заблудился потому, что ему трудно было помнить все указания, данные для пути, потому что человеку, которого одно дело идти, не может быть трудно помнить о том, куда он идет. Если же он говорит, что забыл, куда он идет, и все-таки идет, то он лицемер или безумный. И мы лицемеры или безумные, если говорим, что верим Христу, и не идем по пути его.
Христос показал нам путь освобождения от смерти и ждет нас на пути этом. И если мы верим ему, то мы пойдем по нем. А если пойдем по нем, то, как и сказал он нам, узнаем, что иго его благо и бремя легко, и выйдем на путь жизни и придем к нему.
В ЧЕМ МОЯ ВЕРА
Я прожил на свете 55 лет и, за исключением 14 или 15 детских, 35 лет я прожил нигилистом в настоящем значении этого слова, то есть не социалистом и революционером, как обыкновенно понимают это слово, а нигилистом в смысле отсутствия всякой веры.
Пять лет тому назад я поверил в учение Христа — и жизнь моя вдруг переменилась: мне перестало хотеться того, чего прежде хотелось, и стало хотеться того, чего прежде не хотелось. То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, — и повернул домой. И все, что было справа, — стало слева, и все, что было слева, — стало справа: прежнее желание — быть как можно дальше от дома — переменилось на желание быть как можно ближе от него. Направление моей жизни — желания мои стали другие: и доброе и злое переменилось местами. Все это произошло оттого, что я понял учение Христа не так, как я понимал его прежде.
Я не толковать хочу учение Христа, я хочу только рассказать, как я понял то, что есть самого простого, ясного, понятного и несомненного, обращенного ко всем людям в учении Христа, и как то, что я понял, перевернуло мою душу и дало мне спокойствие и счастие.
Я не толковавать хочу учение Христа, а только одного хотел бы: запретить толковать его.
Все христианские церкви всегда признавали, что все люди, неравные по своей учености и уму, — умные и 193
глупые, — равны перед Богом, что всем доступна божеская истина. Христос сказал даже, что воля Бога в том, что немудрым открывается то, что скрыто от мудрых.
Не все могут быть посвящены в глубочайшие тайны догматики, гомилетики, патристики, литургики, герменевтики, апологетики и др., но все могут и должны понять то, что Христос говорил всем миллионам простых, немудрых, живших и живущих людей. Так вот то самое, что Христос сказал всем этим простым людям, не имевшим еще возможности обращаться за разъяснениями его учения к Павлу, Клименту, Златоусту и другим, это самое я не понимал прежде, а теперь понял; и это самое хочу сказать всем.
Разбойник на кресте поверил в Христа и спасся. Неужели было бы дурно и для кого-нибудь вредно, если бы разбойник не умер на кресте, а сошел бы с него и рассказал людям, как он поверил в Христа.
Я так же, как разбойник на кресте, поверил учению Христа и спасся. И это не далекое сравнение, а самое близкое выражение того душевного состояния отчаяния и ужаса перед жизнью и смертью, в котором я находился прежде, и того состояния спокойствия и счастия, в котором я нахожусь теперь.
Я, как разбойник, знал, что жил и живу скверно, видел, что большинство людей вокруг меня живет так же. Я так же, как разбойник, знал, что я несчастлив и страдаю и что вокруг меня люди также несчастливы и страдают, и не видал никакого выхода, кроме смерти, из этого положения. Я так же, как разбойник к кресту, был пригвожден какой-то силой к этой жизни страданий и зла. И как разбойника ожидал страшный мрак смерти после бессмысленных страданий и зла жизни, так и меня ожидало то же.
Во всем этом я был совершенно подобен разбойнику, но различие мое от разбойника было в том, что он умирал уже, а я еще жил. Разбойник мог поверить тому, что спасение его будет там, за гробом, а я не мог поверить этому, потому что кроме жизни за гробом мне предстояла еще и жизнь здесь. А я не понимал этой жизни. Она мне казалась ужасна. И вдруг я услыхал слова Христа, понял их, и жизнь и смерть перестали мне казаться злом, и, вместо отчаяния, я испытал радость и счастье жизни, не нарушимые смертью.
194
Неужели для кого-нибудь может быть вредно, если я расскажу, как это сделалось со мной?
I
О том, почему я прежде не понимал учения Христа и как и почему я понял его, я написал два большие сочинения: Критику догматического богословия и новый перевод и соединение четырех Евангелий с объяснениями. В сочинениях этих я методически, шаг за шагом стараюсь разобрать все то, что скрывает от людей истину, и стих за стихом вновь перевожу, сличаю и соединяю четыре Евангелия.
Работа эта продолжается уже шестой год. Каждый год, каждый месяц я нахожу новые и новые уяснения и подтверждения основной мысли, исправляю вкравшиеся в мою работу от поспешности и увлеченья ошибки, исправляю их и дополняю то, что сделано. Жизнь моя, которой остается уже немного, вероятно, кончится раньше этой работы. Но я уверен, что работа эта нужна, и потому делаю, пока жив, что могу.
Такова моя продолжительная внешняя работа над богословием, Евангелиями. Но внутренняя работа моя, та, про которую я хочу рассказать здесь, была не такая. Это не было методическое исследование богословия и текстов Евангелий, — это было мгновенное устранение всего того, что скрывало смысл учения, и мгновенное озарение светом истины. Это было событие, подобное тому, которое случилось бы с человеком, тщетно отыскивающим по ложному рисунку значение кучи мелких перемешанных кусков мрамора, когда бы вдруг по одному наибольшему куску он догадался, что это совсем другая статуя; и, начав восстановлять новую, вместо прежней бессвязности кусков, на каждом обломке, всеми изгибами излома сходящимися с другими и составляющими одно целое, увидал бы подтверждение своей мысли. Это самое случилось со мной. И вот это-то я хочу рассказать.
Я хочу рассказать, как я нашел тот ключ к пониманию учения Христа, который мне открыл истину с ясностью и убедительностью, исключающими сомнение.
Открытие это сделано было мною так: С тех пер195
вых пор детства почти, когда я стал для себя читать Евангелие, во всем Евангелии трогало и умиляло меня больше всего то учение Христа, в котором проповедуется любовь, смирение, унижение, самоотвержение и возмездие добром за зло. Такова и оставалась для меня всегда сущность христианства, то, что я сердцем любил в нем, то, во имя чего я после отчаяния, неверия признал истинным, тот смысл, который придает жизни христианский трудовой народ, и во имя чего я подчинил себя тем же верованиям, которые исповедует этот народ, т.е. православной церкви. Но, подчинив себя церкви, я скоро заметил, что я не найду в учении церкви подтверждения, уяснения тех начал христианства, которые казались для меня главными; я заметил, что эта дорогая мне сущность христианства не составляет главного в учении церкви. Я заметил, что то, что представлялось мне важнейшим в учении Христа, не признается церковью самым важным. Самым важным церковью признается другое. Сначала я не приписывал значения этой особенности церковного учения. ”Ну что ж, — думал я, — церковь, кроме того же смысла любви, смирения и самоотвержения, признает еще и этот смысл догматический и внешний. Смысл этот чужд мне, даже отталкивает меня, но вредного тут нет ничего”.
Но чем дальше я продолжал жить, покоряясь учению церкви, тем заметнее становилось мне, что эта особенность учения церкви не так безразлична, как она мне показалась сначала. Оттолкнули меня от церкви и странности догматов церкви, и признание и одобрение церковью гонений, казней и войн, и взаимное отрицание друг друга разными исповеданиями; но подорвало мое доверие к ней именно это равнодушие к тому, что мне казалось сущностью учения Христа, и, напротив, пристрастие к тому, что я считал несущественным. Мне чувствовалось, что тут что-то не так. Но что было не так, я никак не мог найти; не мог найти потому, что учение церкви не только не отрицало того, что казалось мне главным в учении Христа, но вполне признавало это, но признавало как-то так, что это главное в учении Христа становилось не на первое место. Я не мог упрекнуть церковь в том, что она отрицала существенное, но признавала церковь это существенное 196
так, что оно не удовлетворяло меня. Церковь не давала мне того, чего я ожидал от нее.
Я перешел от нигилизма к церкви только потому, что сознал невозможность жизни без веры, без знания того, что хорошо и дурно помимо моих животных инстинктов. Знание это я думал найти в христианстве. Но христианство, как оно представлялось мне тогда, было только известное настроение — очень неопределенное, из которого не вытекали ясные и обязательные правила жизни. И за этими правилами я обратился к церкви. Но церковь давала мне такие правила, которые нисколько не приближали меня к дорогому мне христианскому настроению и, скорее, удаляли от него. И я не мог идти за нею. Мне была нужна и дорога жизнь, основанная на христианских истинах; а церковь мне давала правила жизни, вовсе чуждые дорогим мне истинам. Правила, даваемые церковью о вере в догматы, о соблюдении таинств, постов, молитв, мне были не нужны; а правил, основанных на христианских истинах, не было. Мало того, церковные правила ослабляли, иногда прямо уничтожали то христианское настроение, которое одно давало смысл моей жизни. Смущало меня больше всего то, что все зло людское — осуждение частных людей, осуждение целых народов, осуждение других вер и вытекавшие из таких осуждений: казни, войны — все это оправдывалось церковью. Учение Христа о смирении, неосуждении, прощении обид, о самоотвержении и любви на словах возвеличивалось церковью, и вместе с тем одобрялось на деле то, что было несовместимо с этим учением.
Неужели учение Христа было таково, что противоречия эти должны были существовать? Я не мог поверить этому. Кроме того, мне всегда казалось удивительным то, что, насколько я знал Евангелия, те места, на которых основывались определенные правила церкви о догматах — были места самые неясные; те же места, из которых вытекало исполнение учения, были самые определенные и ясные. А между тем догматы и вытекающие из них обязанности христианина определялись самым ясным, отчетливым образом; об исполнении же учения говорилось в самых неясных, туманных, мистических выражениях. Неужели этого хотел Христос, преподавая свое учение? Разрешение моих сомнений я мой найти только в Евангелиях. И я 197
читал и перечитывал их. Из всех Евангелий, как что-то особенное, всегда выделялась для меня нагорная проповедь. И ее-то я читал чаще всего. Нигде, кроме как в этом месте, Христос не говорит с такою торжественностью, нигде он не дает так много нравственных, ясных, понятных, прямо отзывающихся в сердце каждого правил, нигде он не говорит к большей толпе всяких простых людей. Если были ясные, определенные христианские правила, то они должны быть выражены тут. В этих трех главах Матфея я искал разъяснения моих недоумений.
Много и много раз я перечитывал нагорную проповедь и всякий раз испытывал одно и то же: восторг и умиление при чтении тех стихов о подставлении щеки, отдаче рубахи, примирении со всеми, любви к врагам — и то же чувство неудовлетворенности. Слова Бога, обращенные ко всем, были неясны. Поставлено было слишком невозможное отречение от всего, уничтожавшее самую жизнь, как я понимал ее, и потому отречение от всего, казалось мне, не могло быть непременным условием спасения. А как скоро это не было непременное условие спасения, то не было ничего определенного и ясного. Я читал не одну нагорную проповедь, я читал все Евангелия, все богословские комментарии на них. Богословские объяснения о том, что изречения нагорной проповеди суть указания того совершенства, к которому должен стремиться человек, но что падший человек — весь в грехе и своими силами не может достигнуть этого совершенства, что спасенье человека в вере, молитве и благодати, — объяснения эти не удовлетворяли меня.
Я не соглашался с этим, потому что мне всегда казалось странным, для чего Христос, вперед зная, что исполнение его учения невозможно одними силами человека, дал такие ясные и прекрасные правила, относящиеся прямо к каждому отдельному человеку? Читая эти правила, мне всегда казалось, что они относятся прямо ко мне, от меня одного требуют исполнения.
Читая эти правила, на меня находила всегда радостная уверенность, что я могу сейчас, с этого часа, сделать все это. И я хотел и пытался делать это; но как только я испытывал борьбу при исполнении, я невольно вспоминал учение церкви о том, что человек слаб и не может сам сделать этого, и ослабевал.
198
Мне говорили: надо верить и молиться.
Но я чувствовал, что я мало верю и потому не могу молиться. Мне говорили, что надо молиться, чтобы Бог дал веру, ту веру, которая дает ту молитву, которая дает ту веру, которая дает ту молитву и т.д., до бесконечности.
Но и разум и опыт показывали мне, что средство это недействительно. Мне все казалось, что действительны могут быть только мои усилия исполнять учение Христа.
И вот, после многих, многих тщетных исканий, изучений того, что было писано об этом в доказательство божественности этого учения и в доказательство небожественности его, после многих сомнений и страданий, я остался опять один с своим сердцем и с таинственной книгою пред собой. Я не мог дать ей того смысла, который давали другие, и не мог придать иного, и не мог отказаться от нее. И только изверившись одинаково и во все толкования ученой критики, и во все толкования ученого богословия, и откинув их все, по слову Христа: если не примете меня, как дети, не войдете в царствие божие... я понял вдруг то, чего не понимал прежде. Я понял не тем, что я как-нибудь искусно, глубокомысленно переставлял, сличал, перетолковывал; напротив, все открылось мне тем, что я забыл все толкования. Место, которое было для меня ключом всего, было место из V главы Матфея, стих 39-й: ”Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу”... Я вдруг в первый раз понял этот стих прямо и просто. Я понял, что Христос говорит то самое, что говорит. И тотчас не то что появилось что-нибудь новое, а отпало все, что затемняло истину, и истина восстала предо мной во всем ее значении. ”Вы слышали, что сказано древним: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противьтесь злу”. Слова эти вдруг показались мне совершенно новыми, как будто я никогда не читал их прежде.
Прежде, читая это место, я всегда по какому-то странному затмению пропускал слова: а я говорю: не противься злу. Точно как будто слов этих совсем не было, или они не имели никакого определенного значения.
Впоследствии при беседах моих со многими и многими христианами, знавшими Евангелие, мне часто 199
случалось замечать относительно этих слов то же затмение. Слов этих никто не помнил, и часто, при разговорах об этом месте, христиане брали Евангелие, чтобы проверить, — есть ли там эти слова. Также и я пропускал эти слова и начинал понимать только со следующих слов: ”И кто ударит тебя в правую щеку... подставь левую...” и т.д. И всегда слова эти представлялись мне требованием страданий, лишений, не свойственных человеческой природе. Слова эти умиляли меня. Мне чувствовалось, что было бы прекрасно исполнить их. Но мне чувствовалось тоже и то, что я никогда не буду в силах исполнить их только для того, чтобы исполнить, чтобы страдать. Я говорил себе: ну, хорошо, я подставлю щеку, — меня другой раз прибьют; я отдам, — у меня отнимут все. У меня не будет жизни. А мне дана жизнь, зачем же я лишусь ее? Этого не может требовать Христос. Прежде я говорил это себе, предполагая, что Христос этими словами восхваляет страдания и лишения и, восхваляя их, говорит преувеличенно и потому неточно и неясно; но теперь, когда я понял слова о непротивлении злу, мне ясно стало, что Христос ничего не преувеличивает и не требует никаких страданий для страданий, а только очень определенно и ясно говорит то, что говорит. Он говорит: ”не противьтесь злу; и, делая так, вперед знайте, что могут найтись люди, которые, ударив вас по одной щеке и не встретив отпора, ударят и по другой; отняв рубаху, отнимут и кафтан; воспользовавшись вашей работой, заставят еще работать; будут брать без отдачи... И вот если это так будет, то вы все-таки не противьтесь злу. Тем, которые будут вас бить и обижать, все-таки делайте добро”. И когда я понял эти слова так, как они сказаны, так сейчас же все, что было темно, стало ясно, и что казалось преувеличенно, стало вполне точно. Я понял в первый раз, что центр тяжести всей мысли в словах: ”не противься злу”, а что последующее есть только разъяснение первого положения. Я понял, что Христос нисколько не велит подставлять щеку и отдавать кафтан для того, чтобы страдать, а велит не противиться злу и говорит, что при этом придется, может быть, и страдать. Точно так же, как отец, отправляющий своего сына в далекое путешествие, не приказывает сыну — недосыпать ночей, недоедать, мокнуть и зябнуть, если он скажет ему: 200
”ты иди дорогой, и если придется тебе и мокнуть и зябнуть, ты все-таки иди”. Христос не говорит: подставляйте щеки, страдайте, а он говорит: не противьтесь злу и, что бы с вами ни было, не противьтесь злу. Слова эти: не противься злу или злому, понятые в их прямом значении, были для меня истинно ключом, открывшим мне все. И мне стало удивительно, как мог я так навыворот понимать ясные, определенные слова. Вам сказано: зуб за зуб, а я говорю: не противься злу или злому и, что бы с тобой ни делали злые, терпи, отдавай, но не противься злу или злым. Что же может быть яснее, понятнее и несомненнее этого? И стоило мне понять эти слова просто и прямо, как они сказаны, и тотчас же во всем учении Христа, не только в нагорной проповеди, но во всех Евангелиях, все, что было запутано, стало понятно, что было противоречиво, стало согласно; и главное, что казалось излишне, стало необходимо. Все слилось в одно целое и несомненно подтверждало одно другое, как куски разбитой статуи, составленные так, как они должны быть. В этой проповеди и во всех Евангелиях со всех сторон подтверждалось то же учение о непротивлении злу.
В этой проповеди, как и во всех местах, везде Христос представляет себе своих учеников, т.е. людей, исполняющих правило о непротивлении злу, не иначе, как подставляющих щеку и отдающих кафтан, как гонимых, побиваемых и нищих.
Везде много раз Христос говорит, что тот, кто не взял крест, кто не отрекся от всего, тот не может быть его учеником, т.е. кто не готов на все последствия, вытекающие из исполнения правила о непротивлении злу. Ученикам Христос говорит: будьте нищие, будьте готовы, не противясь злу, принять гонения, страдания и смерть. Сам готовится на страдания и смерть, не противясь злу, и отгоняет от себя Петра, жалеющего об этом, и сам умирает, запрещая противиться злу и не изменяя своему учению.
Все первые ученики его исполняют это правило непротивления злу и всю жизнь проводят в нищете, гонениях и никогда не воздают злом за зло.
Стало быть, Христос говорил то, что говорил. Можно утверждать, что всегдашнее исполнение этого правила очень трудно, можно не соглашаться с тем, что каждый человек будет блажен, исполняя это пра201
вило, можно сказать, что это глупо, как говорят неверующие, что Христос был мечтатель, идеалист, который высказывал неисполнимые правила, которым и следовали по глупости его ученики, но никак нельзя не признавать, что Христос сказал очень ясно и определенно то самое, что хотел сказать: именно, что человек, по его учению, должен не противиться злу и что потому тот, кто принял его учение, не может противиться злу. А между тем ни верующие, ни неверующие не понимают такого простого, ясного значения слов Христа.
II
Когда я понял, что слова: не противься злу, значат: не противься злу, все мое прежнее представление о смысле учения Христа вдруг изменилось, и я ужаснулся перед тем не то что непониманием, а каким-то странным пониманием учения, в котором я находился до сих пор. Я знал, мы все знаем, что смысл христианского учения — в любви к людям. Сказать: подставить щеку, любить врагов — это значит выразить сущность христианства. Я знал это с детства, но отчего же я не понимал этих простых слов просто, а искал в них какой-то иносказательный смысл? Не противься злому — значит не противься злому никогда, т.е. никогда не делай насилия, т.е. такого поступка, который всегда противоположен любви. И если тебя при этом обидят, то перенеси обиду и все-таки не делай насилия над другим. Он сказал так ясно и просто, как нельзя сказать яснее. Как же я, веруя или стараясь верить, что тот, кто сказал это — Бог, говорил, что исполнить это своими силами невозможно. Хозяин скажет мне: поди наруби дров, а я скажу: я своими силами не могу исполнить этого. Говоря это, я говорю одно из двух: или то, что я не верю тому, что говорит хозяин, или то, что я не хочу делать того, что велит хозяин. Про заповедь Бога, которую он дал нам для исполнения, про которую он сказал: кто исполнит и научит так, тот большим наречется и т.д., про которую он сказал, что только те, которые исполняют, те получают жизнь, заповедь, которую он сам исполнил и которую выразил так ясно, просто, что в смысле ее не может быть сом202
нения, про эту-то заповедь я, никогда не попытавшись даже исполнить ее, говорил: исполнение ее невозможно одними моими силахми, а нужна сверхъестественная помощь.
Бог сошел на землю, чтобы дать спасение людям. Спасение состоит в том, что второе лицо троицы, Бог-сын, пострадал за людей, искупил перед отцом грех их и дал людям церковь, в которой хранится благодать, передающаяся верующим; но, кроме всего этого, этот Бог-сын дал людям и учение и пример жизни для спасения. Как же я говорил, что правило жизни, выраженное им просто и ясно для всех, так трудно исполнять, что даже невозможно без сверхъестественной помощи? Он не только не сказал этого, он определенно сказал: непременно исполняйте, а кто не исполнит, тот не войдет в царство божие. И он никогда не говорил, что исполнение трудно, он, напротив, сказал: иго мое благо, и бремя мое легко. Иоанн, его евангелист, сказал: заповеди его не тяжки. Как же это я говорил, что то, что Бог велел исполнять, то, исполнение чего он так точно определил, и сказал, что исполнять это легко, то, что он сам исполнил как человек и что исполняли первые последователи его; как же это я говорил, что исполнять это так трудно, что даже невозможно без сверхъестественной помощи? Если бы человек все усилия своего ума положил на то, чтобы уничтожить какой-нибудь данный закон, что действительнее для уничтожения этого закона мог бы сказать этот человек, как не то, что закон этот по существу неисполним и что мысль самого законодателя о своем законе такова, что закон этот неисполним, а что для исполнения его нужна сверхъестественная помощь? А это самое я думал по отношению к заповеди о непротивлении злу. И я стал вспоминать, как и когда вошла мне в голову эта странная мысль о том, что закон Христа божественен, но исполнять его нельзя. И, разобрав свое прошедшее, я понял, что мысль эта никогда не была передана мне во всей ее наготе (она бы оттолкнула меня), но что я, незаметно для себя, всосал ее с самого первого детства, и вся последующая жизнь моя только укрепляла во мне это странное заблуждение.
С детства меня учили тому, что Христос — Бог и учение его божественно, но вместе с тем меня учили 203
уважать те учреждения, которые насилием обеспечивают мою безопасность от злого, учили меня почитать эти учреждения священными. Меня учили противостоять злому и внушали, что унизительно и постыдно покоряться злому и терпеть от него, а похвально противиться ему. Меня учили судить и казнить. Потом меня учили воевать, т.е. убийством противодействовать злым, и воинство, которого я был членом, называли христолюбивым воинством; и деятельность эту освящали христианским благословением. Кроме того, с детства и до возмужалости меня учили уважать то, что прямо противоречит закону Христа. Дать отпор обидчику, отмстить насилием за оскорбление личное, семейное, народное; все это не только не отрицали, но мне внушали, что все это прекрасно и не противно закону Христа.
Все меня окружающее: спокойствие, безопасность моя и семьи, моя собственность, все построено было на законе, отвергнутом Христом, на законе: зуб за зуб.
Церковные учители учили тому, что учение Христа божественно, но исполнение его невозможно по слабости людской, и только благодать Христа может содействовать его исполнению. Светские учители и все устройство жизни уже прямо признавали неисполнимость, мечтательность учения Христа и речами и делами учили тому, что противно этому учению. Это признание неисполнимости учения Бога до такой степени понемножку, незаметно всосалось в меня и стало привычно мне, и до такой степени оно совпадало с моими похотями, что я никогда не замечал прежде того противоречия, в котором я находился. Я не видал того, что невозможно в одно и то же время исповедовать Христа Бога, основа учения которого есть непротивление злому, и сознательно и спокойно работать для учреждения собственности, судов, государства, воинства, учреждать жизнь, противную учению Христа, и молиться этому Христу о том, чтобы между нами исполнялся закон непротивления злому и прощения. Мне не приходило еще в голову то, что теперь так ясно: что гораздо бы проще было устраивать и учреждать жизнь по закону Христа, а молиться уж о том, чтобы были суды, казни, войны, если они так нужны для нашего блага.
И я понял, откуда возникло мое заблуждение. Оно 204
возникло из исповедания Христа на словах и отрицания его на деле.
Положение о непротивлении злому есть положение, связующее все учение в одно целое, но только тогда, когда оно не есть изречение, а есть правило, обязательное для исполнения, когда оно есть закон.
Оно есть точно ключ, отпирающий все, но только тогда, когда ключ этот просунут до замка. Признание этого положения за изречение, невозможное к исполнению без сверхъестественной помощи, есть уничтожение всего учения. Каким же, как не невозможным, может представляться людям то учение, из которого вынуто основное связующее все положение? Неверующим же оно даже прямо представляется глупым и не может представиться иным.
Поставить машину, затопить паровик, пустить в ход, но не надеть передаточного ремня — это самое сделано с учением Христа, когда стали учить, что можно быть христианином, не исполняя положения о непротивлении злу.
Я недавно с еврейским раввином читал V главу Матфея. Почти при всяком изречении раввин говорил: это есть в Библии, это есть в Талмуде, и указывал мне в Библии и Талмуде весьма близкие изречения к изречениям нагорной проповеди. Но когда мы дошли до стиха о непротивлении злу, он не сказал: и это есть в Талмуде, а только спросил меня с усмешкой: — И христиане исполняют это? подставляют другую щеку? — Мне нечего было отвечать, тем более что я знал, что в это самое время христиане не только не подставляли щеки, но били евреев по подставленной щеке. Но мне интересно было знать, есть ли что-нибудь подобное в Библии или Талмуде, и я спросил его об этом. Он сказал: — Нет, этого нет, но вы скажите, исполняют ли христиане этот закон? — Вопросом этим он говорил мне, что присутствие такого правила в христианском законе, которое не только никем не исполняется, но которое сами христиане признают неисполнимым, есть признание неразумности и ненужности этого правила. И я не мог ничего отвечать ему.
Теперь, поняв прямой смысл учения, я вижу ясно то странное противоречие с самим собой, в котором я находился. Признав Христа Богом и учение его божественным и вместе с тем устроив свою жизнь против205
но этому учению, что же оставалось, как не признавать учение неисполнимым? На словах я признал учение Христа священным, на деле я исповедывал совсем не христианское учение и признавал и поклонялся учреждениям не христианским, со всех сторон обнимающим мою жизнь.
Весь Ветхий Завет говорит, что несчастия народа иудейского происходили оттого, что он верил в ложных богов, но не в истинного Бога. Самуил в первой книге, в главах 8-й и 12-й, обвиняет народ в том, что ко всем прежним своим отступлениям от Бога он прибавил еще новое: на место Бога, который был их царем, поставил человека-царя, который, по их мнению, спасет их. Не верьте в ”тогу”, в пустое, говорит Самуил народу (XII, 21 стих). Оно не поможет вам и не спасет вас, потому что оно ”тогу”, пустое. Чтобы не погибнуть вам с царем вашим, держитесь одного Бога.
Вот вера в эти ”тогу”, в эти пустые кумиры и заслоняла от меня истину. На дороге к ней, заграждая ее свет, стояли предо мной те ”тогу”, от которых я не в силах был отречься.
На днях я шел в Боровицкие ворота; в воротах сидел старик, нищий-калека, обвязанный по ушам ветошкой. Я вынул кошелек, чтобы дать ему что-нибудь. В это время с горы из Кремля выбежал бравый молодой румяный малый, гренадер в казенном тулупе. Нищий, увидав солдата, испуганно вскочил и в прихромку побежал вниз к Александровскому саду. Гренадер погнался было за ним, но, не догнав, остановился и стал ругать нищего за то, что он не слушал запрещения и садился в воротах. Я подождал гренадера в воротах. Когда он поравнялся со мной, я спросил его: знает ли он грамоте?
— Знаю, а что? — Евангелие читал? — Читал. — А читал: ”и кто накормит голодного?..” — Я сказал ему это место. Он знал его и выслушал. И я видел, что он смущен. Двое прохожих остановились, слушая. Гренадеру, видно, больно было чувствовать, что он, отлично исполняя свою обязанность, — гоняя народ оттуда, откуда велено гонять, — вдруг оказался неправ. Он был смущен и, видимо, искал отговорки. Вдруг в умных черных глазах его блеснул свет, он повернулся ко мне боком, как бы уходя. — А воинский устав читал? — спросил он. Я сказал, что не читал. — Так и не 206
говори, — сказал гренадер, тряхнув победоносно головой, и, запахнув тулуп, молодецки пошел к своему месту.
Это был единственный человек во всей моей жизни, строго логически разрешивший тот вечный вопрос, который при нашем общественном строе стоял передо мной и стоит перед каждым человеком, называющим себя христианином.
III
Напрасно говорят, что учение христианское касается личного спасения, а не касается вопросов общих, государственных. Это только смелое и голословное утверждение самой очевидной неправды, которая разрушается при первой серьезной мысли об этом. Хорошо, я не буду противиться злу, подставлю щеку, как частный человек, говорю я себе, но идет неприятель или угнетают народы, и меня призывают участвовать в борьбе со злыми — идти убивать их. И мне неизбежно решить вопрос: в чем служение Богу и в чем служению ”тогу”. Идти ли на войну, или не идти? Я — мужик, меня выбирают в старшины, судьи, в присяжные, заставляют присягать, судить, наказывать, — что мне делать? Опять я должен выбирать между законом Бога и законом человеческим. Я — монах, живу в монастыре, мужики отняли наш покос, меня посылают участвовать в борьбе со злыми — просить в суде на мужиков. Опять я должен выбрать. Ни один человек не может уйти от решения этого вопроса. Я не говорю уже о нашем сословии, деятельность которого почти вся состоит в противлении злым: военные, судейские, администраторы, но нет того честного, самого скромного человека, которому бы не предстояло это решение между служением Богу, исполнением его заповедей, или служением ”тогу”, государственным учреждениям. Личная моя жизнь переплетена с общей государственной, а государственная требует от меня нехристианской деятельности, прямо противной заповеди Христа. Теперь с общей воинской повинностью и участием всех в суде в качестве присяжных дилемма эта с поразительной резкостью поставлена пред всеми. Всякий человек должен взять орудие убийства: ружье, 207
нож, и если не убить, то зарядить ружье и отточить нож, т.е. быть готовым на убийство. Каждый гражданин должен прийти в суд и быть участником суда и наказаний, т.е. каждый должен отречься от заповеди Христа непротивления злому не словом только, но делом.
Вопрос гренадера: Евангелие или воинский устав? закон божий или закон человеческий? — теперь стоит и при Самуиле стоял перед человечеством. Он стоял и перед самим Христом и перед учениками его. Стоит и перед теми, которые теперь хотят быть христианами, стоял и передо мной.
Закон Христа, с его учением любви, смирения, самоотвержения, всегда и прежде трогал мое сердце и привлекал меня к себе. Но со всех сторон, в истории, в современной окружающей меня, и в моей жизни я видел закон противоположный, противный моему сердцу, моей совести, моему разуму, но потакающий моим животным инстинктам. Я чувствовал, что, прими я закон Христа, я останусь один, и мне может быть плохо, мне придется быть гонимым и плачущим, то самое, что сказал Христос. Прими закон человеческий — меня все одобрят, я буду спокоен, обеспечен, и к моим услугам все изощрения ума, чтобы успокоить мою совесть. Я буду смеяться и веселиться, то самое, что сказал Христос. Я чувствовал это и потому не только не углублялся в значение закона Христа, но старался понять его так, чтобы он не мешал мне жить моей животной жизнью. А понять его так нельзя было, и потому я вовсе не понимал его.
В этом непонимании я доходил до теперь удивительного мне затмения. Для образца такого затмения приведу мое прежнее понимание слов: ”Не судите, и не будете судимы” (Матфей VII, 1). ”Не судите, и не будете судимы — не осуждайте, и не будете осуждены” (Лука VI, 37). Мне так несомненно казалось священным, не нарушающим закона Бога учреждение судов, в которых я участвовал и которые ограждали мою собственность и безопасность, что никогда и в голову не приходило, чтобы это изречение могло значить что-нибудь другое, как не то, чтобы на словах не осуждать ближнего. Мне и в голову не приходило, чтобы Христос в этих словах мог говорить про суды: про земский суд, про уголовную палату, про окружные и 208
мировые суды и всякие сенаты и департаменты. Только когда я понял в прямом значении слова о непротивлении злу, только тогда мне представился вопрос о том, как относится Христос ко всем этим судам и департаментам. И поняв, что он должен отрицать их, я спросил себя: Да не значит ли это: не только не судите ближнего на словах, но и не осуждайте судом — не судите ближних своими человеческими учреждениями — судами.
У Луки, гл. VI, с 37 по 49, слова эти сказаны тотчас после учения о непротивлении злу и о воздаянии добром за зло. Тотчас после слов: ”будьте милосерды, как отец ваш на небе”, сказано: ”не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не будете осуждены”. Не значит ли это, кроме осуждения ближнего, и то, чтобы не учреждать судов и не судить в них ближних? спросил я себя теперь. И стоило мне только поставить себе этот вопрос, чтобы и сердце и здравый смысл тотчас же ответили мне утвердительно.
Я знаю, как такое понимание этих слов поражает сначала. Меня оно тоже поразило. Чтобы показать, как я далек был от такого понимания, признаюсь в стыдной глупости. Уже после того, как я стал верующим и читал Евангелие как божественную книгу, я, при встрече с моими приятелями, прокурорами, судьями в виде игривой шутки говорил им: а вы все судите, а сказано: не судите, и не судимы будете. Я так был уверен, что слова эти не могут значить ничего другого, как только запрещение злословия, что не понимал того страшного кощунства, которое я делал, говоря это. Я до того дошел, что, уверившись в том, что ясные слова эти значат не то, что значат, в шутку говорил их в их настоящем значении.
Расскажу подробно, как уничтожилось во мне всякое сомнение о том, что слова эти не могут быть понимаемы иначе, как в том смысле, что Христос запрещает всяческие человеческие учреждения судов, и словами этими ничего не мог сказать другого.
Первое, что поразило мейя, когда я понял заповедь о непротивлении злу в ее прямом значении, было то, что суды человеческие не только не сходятся с нею, но прямо противны ей, противны и смыслу всего учения, и что поэтому Христос, если подумал о судах, то должен был отрицать их.
209
Христос говорит: не противиться злому. Цель судов — противиться злому. Христос предписывает: делать добро за зло. Суды воздают злом за зло. Христос говорит: не разбирать добрых и злых. Суды только то и делают, что этот разбор. Христос говорит: прощать всем. Прощать не раз, не семь раз, а без конца. Любить врагов. Делать добро ненавидящим. Суды не прощают, а наказывают, делают не добро, а зло тем, которых они называют врагами общества. Так что по смыслу выходило, что Христос должен был запрещать суды. Но, может быть, думал я, Христос не имел дела с человеческими судами и не думал о них. Но вижу, что этого нельзя предположить: Христос со дня рождения и до смерти сталкивался с судами Ирода, синедриона и первосвященников. И действительно, вижу, что Христос много раз прямо говорит про суды, как про зло. Ученикам он говорит, что их будут судить, и говорит, как им держаться на суде. Про себя говорил, что его засудят, и сам показывает, как надо относиться к суду человеческому. Стало быть, Христос думал о тех судах человеческих, которые должны были засудить его и его учеников, и засуждавшие и засуждающие миллионы людей. Христос видел это зло и прямо указывал на него. При исполнении приговора суда над блудницей он прямо отрицает суд и показывает, что человеку нельзя судить, потому что он сам виноватый. И эту же самую мысль он высказывает несколько раз, говоря, что засоренным глазом нельзя видеть сора в глазу другого, что слепой не может видеть слепого. Объясняет даже то, что происходит от такого заблуждения. Ученик станет такой же, как учитель.
Но, может быть, и высказав это по отношению к суду блудницы и указав притчей о спице на общую слабость человеческую, он все-таки не запрещает обращения к человеческому правосудию ввиду защиты от злых; но вижу, что этого никак нельзя допустить.
В нагорной проповеди, обращаясь ко всем, он говорит: и если кто хочет высудить у тебя рубаху, отдай и кафтан. Стало быть, он всем запрещает судиться.
Но, может быть, Христос говорит только о личном отношении каждого человека к судам, но не отрицает самого правосудия и допускает в христианском обще210
стве людей, которые судят других в установленных учреждениях? Но вижу, что и этого нельзя предположить. Христос в молитве своей всем людям без исключения велит прощать другим, чтобы и им были прощены их вины. И повторяет эту мысль много раз. Стало быть, всякий человек и на молитве и прежде чем принести дар должен всем простить. Как же может судить и приговаривать по суду человек, который, по исповедуемой им вере, должен всем всегда прощать? И потому вижу, что, по учению Христа, христианский наказывающий судья быть не может.
Но, может быть по той связи, в которой находятся с другими слова: не судите и не осуждайте, видно, что в этом месте Христос, говоря: не судите, не думал о судах человеческих? Но этого тоже нет, напротив, ясно по связи речи, что, говоря: не судите, Христос говорит именно о судах, учреждениях: по Матфею и Луке, перед тем, чтобы сказать: не судите и не осуждайте, он говорит: не противьтесь злому, терпите зло, делайте добро всем. А перед этими словами повторяет, по Матфею, слова уголовного еврейского закона: око за око, зуб за зуб. И после этой ссылки на уголовный закон говорит: а вы делайте не так, не противьтесь злому, и потом уже говорит: не судите. Стало быть, Христос говорит именно про уголовный закон человеческий и его-то и отрицает словами не судите.
Кроме того, по Луке, он говорит не только: не судите, но — не судите и не осуждайте. Для чего-нибудь да прибавлено же это слово, имеющее почти то же значение. Прибавка этого слова может иметь только одну цель: выяснение значения, в котором должно пониматься первое слово.
Если бы он хотел сказать: не осуждайте ближнего, то он прибавил бы это слово, но он прибавляет слово, переводимое по-русски — не осуждайте. И после этого говорит: и не будете осуждены, всем прощайте, и будете прощены.
Но, может быть, все-таки Христос не думал про суды, говоря это, и я свою мысль нахожу в его словах, имеющих другое значение.
Справляюсь с тем, как первые ученики Христа, апостолы, смотрели на суды человеческие, признавали ли, одобряли ли их?
В главе IV, от 1—11, апостол Иаков говорит: Не 211
злословьте друг друга, братия; кто злословит брата и судит брата своего, тот злословит закон и судит закон; а если закон судишь, то ты не исполнитель закона, а судья. — Един законодатель и судья, который может спасти и погубить, — а ты кто, который судишь другого?
Слоясь переданное словом злословить, есть слово хатакакеш. Без справки с лексиконом можно видеть, что слово это должно значить обвинять. И то самое оно и значит, в чем может убедиться всякий, справившись с лексиконом. Переведено: кто злословит брата, тот злословит закон. И невольно представляется вопрос: почему? Сколько бы я ни злословил брата, я не злословлю закон, но если я обвиняю и сужу судом брата, то очевидно, что я этим самым обвиняю закон Христа, т.е. я считаю закон Христа недостаточным и обвиняю и сужу закон. Тогда ясно, что я уже не исполняю его закон, а сам судья. Судья же, — говорит Христос, — тот, который может спасги. А как же я, не будучи в состоянии спасти, буду судьей, буду наказывать?
Все место это говорит о суде человеческом и отрицает его. Все послание это проникнуто тою же мыслью. В том же послании Иакова (гл. II, 1—13) говорится: 1) братия мои! вера в господа нашего Иисуса Христа прославленного да будет без лицеприятия. 2) Ибо если войдет в собрание ваше человек с золотым перстнем на руке, в богатой одежде, войдет же и нищий в худом платье; и вы, смотря на одетого в богатую одежду, скажете ему: тебе прилично стать здесь; а нищему скажете: ты стань там, или садись здесь, при ногах моих; то не разрозниваетесь ли вы между собою и не представляете ли в себе судей с злыми помышлениями? 3) Послушайте, братия мои возлюбленные, не нищих ли мира сего Бог избрал быть богатыми верою и наследниками царствия, которое обещал он любящим его? 4) А вы презрели нищего! Не богатые ли притесняют вас и не они ли влекут вас в суды? 5) Не они ли бесславят доброе имя, которым вы называетесь? 6) Если вы исполняете царской закон по писанию, — возлюби ближнего твоего, как самого себя (Левит XIX, 18), — хорошо поступаете. 7) Но если смотрите на лица, то грех делаете и пред законом оказываетесь преступниками. 8) Ибо кто сохранит весь за212
кон и в одном чем-нибудь согрешит, тот становится виновен во всем. 9) Ибо тот же, кто сказал: не прелюбодействуй, сказал: не убей. Почему, если ты не сделаешь прелюбодеяния, но убьешь, то ты все преступник закона {Второзаконие XXII, 22; Левит XVIII, 17—25). 10) Говорите и поступайте, как люди, которые должны быть судимы по закону свободы. Ибо суд без помилования тому, кто 11) не делает милости: милость торжествует над судом. (Последние слова — милость торжествут над судом — переводились, и часто, так: милость превозносится на суде, и переводились так в том смысле, что суд христианский может быть, но что он должен быть милостив.)
Иаков увещевает братьев не делать различия между людьми. Если вы делаете различие, то вы 8ta(xptvaxe, разрозниваетесь, как на суде судьи с злыми помышлениями. Вы рассудили, что нищий — хуже. А напротив, хуже — богатый. Он и угнетает вас и тащит в суд. Если вы живете по закону любви к ближнему, по закону милосердия (который, в отличие от другого, Иаков называет царским), то это хорошо. Но если смотрите на лица, делаете различие между людьми, то делаетесь преступниками закона милосердия. И, имея, вероятно, в виду пример блудницы, которую привели к Христу, чтобы по закону побить ее камнями, или вообще преступление прелюбодеяния, Иаков говорит, что тот, кто казнит смертию блудницу, будет виновен в убийстве и нарушит закон вечный. Потому что тот же вечный закон запрещает и блуд, и убийство. Он говорит: И поступайте, как люди, судимые законом свободы. Потому что нет милости тому, кто сам без милости, а потому милость уничтожает суд.
Как же еще сказать это яснее, определеннее: запрещается всякое различие между людьми, всякий суд о том, что этот хорош, а этот дурен, указывается прямо на суд человеческий, который несомненно дурен, и показывается, что суд этот сам преступен, казня за преступления, и что потому суд сам собою уничтожается законом Бога — милосердием.
Читаю послания апостола Павла, пострадавшего от судов, и в первой же главе к римлянам читаю увещание, которое делает апостол римлянам за все их пороки и заблуждения, и в том числе за их суды (32): 213
”Они хотя и знают праведный суд божий (т.е. что делающие таковые дела достойны смерти), однако не только сами их делают, но и делающих одобряют”.
Глава II, 1) Итак, неизвинителен ты, человек, кто бы ты ни был, судящий другого; ибо тем же (судом), которым судишь другого, осуждаешь себя; потому что, судя другого, ты делаешь то же. 2) А мы знаем, что праведен суд божий на делающих таковые дела. 3) Неужели думаешь ты. человек, избежать суда божия, осуждая делающих таковые дела и (сам) делая то же? 4) Или ты пренебрегаешь богатством благости его и кротости и долготерпения, не помышляя, что благость божия ведет тебя к покаянию?
Апостол Павел говорит: они, зная справедливый суд Бога, сами делают несправедливо и научают так делать других, и потому нельзя оправдать человека, который судит.
Такое отношение к судам я нахожу в посланиях апостолов, в жизни же их, как мы все знаем, суды человеческие представлялись им тем злом и соблазноги, которые надо сносить с твердостью и преданностью воле божией.
Восстановив в своем воображении положение первых христиан среди язычников, каждый легко поймет, что запрещать суды гонимым человеческими судами христианам не могло приходить в голову. Только при случае они могли коснуться этого зла, отрицая основы его, как они делают это.
Справляюсь с учителями церкви первых веков и вижу, что учители первых веков все всегда определяли свое учение, отличающее их от всех других, тем, что они никого ни к чему не принуждают, никого не судят (Афинагор, Ориген), не казнят, а только переносят мучения, налагаемые на них судами человеческими. Все мученики делом исповедывали то же. Вижу, что все христианство до Константина никогда иначе не смотрело на суды, как на зло, которое надо терпеливо переносить, но что никогда и в голову ни одному христианину того времени не могло прийти той мысли, чтобы христианин мог участвовать в суде.
Вижу, что слова Христа: не судите и не осуждайте, были поняты его первыми учениками так же, как я их понял теперь, в их прямом смысле: не судите в судах — не участвуйте в них.
214
Все несомненно подтверждало мое убеждение, что слова — не судите и не осуждайте — значат не судите в судах; но толкование о том, что будто это значит: не злословьте ближнего, до такой степени общепринято и до такой степени смело и самоуверенно суды процветают во всех христианских государствах, опираясь даже на церковь, что я долго сомневался в справедливости моего понимания. Если все люди могли толковать так и учреждать христианские суды, то, вероятно, имели же они какое-нибудь основание, и что-нибудь ты не понимаешь, — говорил я себе. — Должны же быть те основания, по которым слова эти понимаются как злословие и должны же быть основания, на которых учреждаются христианские суды.
И я обратился к толкованиям церкви. Во всех этих толкованиях, с пятого века, я нашел, что слова эти принято понимать как осуждение на словах ближнего, т.е. как злословие. И так как слова эти принято понимать только как осуждение на словах ближнего, то является затруднение: как не осуждать? Зло нельзя не осуждать. И потому все толкования вертятся на том, что можно и что нельзя осуждать. Говорится о том, что для служителей церкви это нельзя понимать как запрещение судить, что сами апостолы судили (Златоуст и Феофилакт). Говорится о том, что, вероятно, этим словом Христос указывает на иудеев, которые обвиняли ближних в малых грехах, и сами делали большие.
Но нигде ни слова не говорится о человеческих учреждениях, судах, о том, в каком отношении находятся суды эти к этому запрещению осуждать. Запрещает ли их Христос, или допускает? На этот естественный вопрос нет никакого ответа, как будто уже слишком очевидно то, что как скоро христианин сел на судейское место, то тогда он не только может осуждать ближнего, но и казнить его.
Справляюсь у греческих, католических, протестантских писателей и писателей тюбингенской школы и школы исторической. Всеми, даже самыми свободномыслящими толкователями слова эти понимаются как запрещение злословить. Но почему слова эти, противно всему учению Христа, понимаются так узко, что в запрещении судить не входит запрещение судов, почему предполагается, что Христос, запрещая осужде215
ние ближнего, невольно сорвавшееся с языка, как дурное дело, такое же осуждение, совершаемое сознательно и связанное с причинением насилия над осужденным, не считает дурным делом и не запрещает, — на это нет ответа; и ни малейшего намека о том, чтобы можно было под осуждением разуметь и то осуждение, которое происходит на судах и от которого страдают миллионы. Мало того, по случаю этих слов: не судите и не осуждайте, этот-то самый жестокий прием судейского осуждения старательно обходится и даже выгораживается. Богословы-толкователи упоминают о том, что в христианских государствах суды должны быть и не противны закону Христа.
Заметив это, я уже усомнился в искренности этих толкований и обратился к самому переводу слов: судите и осуждайте, к тому, с чего следовало бы начать.
В подлиннике слова эти xpivu) и xaidBixaCo). Неверный перевод слова шэЛпЛвтпх в послании Иакова, переведенного словом злословить, подтверждал мое сомнение в верности перевода.
Справляюсь, как переводятся в Евангелиях слова xptVU) и xaTdStxa^w на разные языки, и нахожу, что в Вульгате слово осуждать переведено condamnare; так же и по-французски; по-славянски — осуждать; у Лютера переведено verdammen — проклинать.
Различие этих переводов еще усиливает мои сомнения. И я задаю себе вопрос: что значат и могут значить греческое слово xptvw, употребленное в обоих Евангелиях, и слово аОхшблтхОС употребленное у Луки — евангелиста, писавшего, по мнению знатоков, на довольно хорошем греческом языке. Как переведет эти слова человек, ничего не знающий об учении евангельском и его толкованиях и имеющий перед собой одно это изречение?
Справляюсь с общим лексиконом и нахожу, что слово xptvu) имеет много различных значений, и в том числе весьма употребительное значение — приговаривать по суду, казнить даже, но никогда не имеет значения злословить. Справляюсь с лексиконом Нового Завета и нахожу, что слово это в Новом Завете часто употребляется в смысле приговаривать по суду. Иногда употребляется в смысле отбирать, но некогда в смысле злословить. Итак, вижу, что слово XptVO) можно перевести различно, но что перевод та216
кой, при котором оно получает значение — злословить, есть самый далекий и неожиданный.
Справляюсь о слове хслабсхац», присоединенном к слову xpivto, имеющему много значений, очевидно для того, чтобы определить то значение, в котором именно понимается писателем первое слово. Справляюсь о слове X(na6ixa((i) в общем лексиконе и нахожу, что слово это никогда не имеет никакого другого значения, как только приговаривать по суду к наказаниям или казнить. Справляюсь с лексиконом Нового Завета и нахожу, что слово это употреблено в Новом Завете четыре раза, и всякий раз в смысле засудить, казнить. Справляюсь с контекстами и нахожу, что слово это употреблено в послании Иакова, гл. V, ст. 6, где сказано: ”Вы осудили и убили праведного”. Слово осудили, то самое слово хслабсхоХш, употреблено по отношению к Христу, которого засудили. И иначе, в другом смысле, это слово никогда не употребляется ни во всем Новом Завете и ни в каком греческом языке.
Что ж это такое? До чего я объюродивел! Я и каждый из нас, живущий в нашем обществе, если только призадумывался над участью людей, ужасался пред теми страданиями и тем злом, которое вносят в жизнь людей уголовные законы человеческие — зло и для судимых, и для судящих: от казней Чингис-хана и казней революции до казней наших дней.
Всякий человек с сердцем не миновал того впечатления ужаса и сомнения в добре при рассказе даже, не говоря, при виде казни людей такими же людьми: шпицрутенов на смерть, гильотины, виселицы.
В Евангелии, каждое слово которого мы считаем священным, прямо и ясно сказано: у вас был уголовный закон — зуб за зуб, а я даю вам новый: не противьтесь злому; все исполняйте эту заповедь: не делайте зла за зло, а делайте всегда и всем добро, всех прощайте.
И далее прямо сказано: не судите. И чтобы невозможно было недоразумение о значении слов, которые сказаны, прибавлено: не приговаривайте по суду к наказаниям.
Сердце мое говорит ясно, внятно: не казните; наука говорит: не казните, чем больше казните — больше зла; разум говорит: не казните, злом нельзя пресечь 217
зла. Слово Бога, в которое я верю, говорит то же. И я читаю все учение, читаю эти слова: не судите, и не будете судимы, не осуждайте, и не будете осуждены, прощайте, и будете прощены, признаю, что это слово Бога, и говорю, что это значит то, что не надо заниматься сплетнями и злословием* и продолжаю считать суды христианским учреждением й себя судьей и христианином. И я ужаснулся пред той грубостью обмана, в котором я находился.
IV
Я понял теперь, что говорит Христос, когда он говорит: Вам сказано: око за око, зуб за зуб. А я вам говорю: не противься злу, а терпи его, — Христос говорит: вам внушено, вы привыкли считать хорошим и разумным то, чтобы силой отстаиваться от зла и вырывать глаз за глаз, учреждать уголовные суды, полицию, войско, отстаиваться от врагов, а я говорю: не делайте насилия, не участвуйте в насилии, не делайте зла никому, даже тем, которых вы называете врагами.
Я понял теперь, что в положении о непротивлении злу Христос говорит не только, что выйдет непосредственно для каждого от непротивления злу, но он, в противоположение той основы, которою жило при нем по Моисею, по римскому праву и теперь по разным кодексам живет человечество, ставит положение непротивления злу, которое, по его учению, должно быть основой жизни людей вместе и должно избавить человечество от зла, наносимого им самому себе. Он говорит: вы думаете, что ваши законы исправляют зло, — они только увеличивают его. Один есть путь пресечения зла — делание добра за зло всем без всякого различия. Вы тысячи лет пробовали ту основу, попробуйте мою — обратную.
Удивительное дело! В последнее время мне часто случалось говорить с самыми различными людьми об этом законе Христа — непротивления злу. Редко, но я встречал людей, соглашавшихся со мною. Но два рода людей никогда, даже в принципе, не допускают прямого понимания этого закона и горячо отстаивают справедливость противления злу. Это люди двух крайних полюсов: христиане патриоты-консерваторы, признающие свою церковь истинною, и атеисты218
революционеры. Ни те, ни другие не хотят отказаться от права насилием противиться тому, что они считают злом. И самые умные, ученые люди из них никак не хотят видеть той простой, очевидной истины, что если допустить, что один человек может насилием противиться тому, что он считает злом, то точно так же другой может насилием противиться тому, что этот другой считает злом.
Недавно у меня была в руках поучительная в этом отношении переписка православного славянофила с христианином-революционером. Один отстаивал насилие войны во имя угнетенных братьев-славян, другой — насилие революции во имя угнетенных братьев — русских мужиков. Оба требуют насилия, и оба опираются на учение Христа.
Все на самые различные лады понимают учение Христа, но только не в том прямом простом смысле, который неизбежно вытекает из его слов.
Мы устроили всю свою жизнь на тех самых основах, которые он отрицает, не хотим понять его учение в его простом и прямом смысле и уверяем себя и других, или что мы исповедуем его учение, или что учение его нам не годится. Так называемые верующие верят, Что Христос — Бог, второе лицо троицы, сошедшее на землю для того, чтобы дать людям пример жизни, и исполняют сложнейшие дела, нужные для совершения таинства, для постройки церквей, для посылки миссионеров, учреждения монастырей, управления паствой, исправления веры, но одно маленькое обстоятельство они забывают — делать то, что он сказал. Неверующие всячески пробуют устроить свою жизнь, но только не по закону Христа, вперед решив, что этот закон не годится. Попытаться же делать то, что он говорит, этого никто не хочет. Но мало того, прежде чем даже попытаться делать это, и верующие и неверующие вперед решают, что это невозможно.
Он говорит просто, ясно: тот закон противления злу насилием, который вы положили в основу своей жизни, ложен и противоестественен; и дает другую основу — непротивления злу, которая, по его учению, одна может избавить человечество от зла. Он говорит: вы думаете, что ваши законы насилия исправляют зло; они только увеличивают его. Вы тысячи лет пытались уничтожить зло злом и не уничтожили его, а увеличи219
ли его. Делайте то, что я говорю и делаю, и узнаете, правда ли это.
И не только говорит, но сам всею своею жизнью и смертью исполняет свое учение о непротивлении злу.
Верующие все это слушают, читают это в церквах, называя это божественными словами, его называют Богом, но говорят: все это очень хорошо, но это невозможно при нашем устройстве жизни, — это расстроит всю нашу жизнь, а мы к ней привыкли и любим ее. И потому мы верим во все это в том только смысле, что это есть идеал, к которому должно стремиться человечество, — идеал, который достигается молитвою и верою в таинства, в искупление и в воскресение из мертвых. Другие же, неверующие, свободные толкователи учения Христа, историки религий — Штраусы, Ренаны и другие, — усвоив вполне церковное толкование о том, что учение Христа не имеет никакого прямого приложения к жизни, а есть мечтательное учение, утешающее слабоумных людей, пресерьезно говорят о том, что учение Христа годно было для проповедания диким обитателям захолустьев Галилеи, но нам, с нашей культурой, оно представляется только милою мечтою ”du charmant docteur”1, как говорит Ренан. По их мнению, Христос не мог подняться до высоты понимания всей мудрости нашей цивилизации и культуры. Если бы он стоял на той же высоте образования, на которой стоят эти ученые люди, он не говорил бы тех милых пустяков: о птицах небесных, о подставлении щеки и заботе только о нынешнем дне. Ученые историки эти судят о христианстве по тому христианству, которое они видят в нашем обществе. По христианству же нашего общества и времени признается истинной и священной наша жизнь с ее устройством тюрем одиночного заключения, алысасаров, фабрик, журналов, борделей и парламентов, и из учения Христа берется только то, что не нарушает этой жизни. А так как учение Христа отрицает всю эту жизнь, то из учения Христа не берется ничего, кроме слов. Ученые историки видят это и, не имея нужды скрывать это, как скрывают это мнимоверующие, это-то лишенное всякого содержания учение Христа и подвергают глубокомысленной критике и 1 Очаровательного учителя. — Прим, редакции.
220
весьма основательно опровергают и доказывают, что в христианстве никогда ничего и не было, кроме мечтательных идей.
Казалось бы, прежде чем судить об учении Христа, надо понять, в чем оно состоит. И чтобы решать: разумно ли его учение или нет, надо прежде всего признавать, что он говорил то, что говорил. А этого-то мы и не делаем: ни церковные, ни вольнодумные толкователи. И очень хорошо знаем, почему мы этого не делаем.
Мы очень хорошо знаем, что учение Христа всегда обнимало и обнимает, отрицая их, все те заблуждения людские, те ”тогу”, пустые идолы, которые мы, назвав их церковью, государством, культурою, наукою, искусством, цивилизацией, думаем выгородить из ряда заблуждений. Но Христос против них-то и говорит, не выгораживая никаких ”тогу”.
Не только Христос, но все пророки еврейские — Иоанн Креститель, все истинные мудрецы мира об этой-то самой церкви, об этом самом государстве, об этой самой культуре, цивилизации и говорят, называя злом и погибелью людей.
Положим, строитель скажет жителю: ваш дом дурен, его надо весь перестроить. А потом будет говорить подробности о том, какие бревна, как срезать и куда положить. Житель пропустит мимо ушей слова о том, что дом дурен и надо его перестроить, и будет с притворным уважением слушать слова строителя о дальнейших распоряжениях и размещении в доме. Очевидно, все советы строителя будут казаться непригодными, а не уважающий строителя будет прямо называть эти советы глупыми. Это самое совершается так точно по отношению к учению Христа.
Не найдя лучшего сравнения, я употребил это. И вспомнил, что Христос, преподавая свое учение, употребил это самое сравнение. Он сказал: я разрушу ваш храм и в три дня построю новый. И за это самое его распяли. И за это самое и теперь распинают его учение.
Наименьшее, что можно требовать от людей, судящих о чьем-нибудь учении, это то, чтобы судили об учении учителя так, как он сам понимал его. А он понимал свое учение не как какой-то далекий идеал человечества, исполнение которого невозможно, не как 221
мечтательные поэтические фантазии, которыми он пленял простодушных жителей Галилеи; он понимал свое учение как дело, такое дело, которое спасет человечество, и он не мечтал на кресте, а кричал и умер за свое учение. И так же умирали и умрут еще много людей. Нельзя говорить про такое учение, что оно — мечта.
Всякое учение истины — мечта для заблудших. Мы до того дошли, что есть много людей (и я был в числе их), которые говорят, что учение это мечтательно, потому что оно несвойственно природе человека. Несвойственно, говорят, природе человека подставить другую щеку, когда его ударяют по одной, несвойственно отдать свое чужому, несвойственно работать не на себя, а на другого. Человеку свойственно, говорят, отстаивать себя, свою безопасность, безопасность своей семьи, собственность, другими словами, — человеку свойственно бороться за свое существование. Ученый правовед научно доказывает, что самая священная обязанность человека есть отстаивание своего права, т.е. борьба.
Но стоит на минуту отрешиться ог гой мысли, что устройство, которое существует и сделано людьми, есть наилучшее, священное устройство жизни, чтобы возражение эго о том, что учение Христа несвойственно природе человека, тотчас же обратилось против возражателей. Кто будет спорить о том, что не то, что мучить или убивать человека, но мучить собаку, убить курицу и теленка противно и мучительно природе человека. (Я знаю людей, живущих земледельческим трудом, которые перестали есть мясо только потому, что им приходилось самим убивать своих животных.) А между тем все устройство нашей жизни таково, что всякое личное благо человека приобретается страданиями других людей, которые противны природе человека. Все устройство нашей жизни, весь сложный механизм наших учреждений, имеющих целью насилие, свидетельствует о том, до какой степени насилие противно природе человека. Ни один судья не решится задушить веревкой того, кого он приговорил к смерти по своему правосудию. Ни один начальник не решится взять мужика из плачущей семьи и запереть его в острог. Ни один генерал или солдат без дисциплины, присяги и войны не убьет не только сотни турок или 222
немцев и не разорит их деревень, но не решится ранить ни одного человека. Все это делается только благодаря той сложнейшей машине государственной и общественной, задача которой состоит в том, чтобы разбивать ответственность совершаемых злодейств так, чтобы никто не чувствовал противоестественности этих поступков. Одни пишут законы, другие прилагают их, третьи муштруют людей, воспитывая в них привычки дисциплины, т.е. бессмысленного и безответного повиновения, четвертые — эти самые вымуштрованны люди — делают всякого рода насилия, даже убивают людей, не зная зачем и для чего. Но стоит человеку хоть на минуту мысленно освободиться от этой сети устройства мирского, в которой он запутался, чтобы понять, что ему несвойственно.
Не будем только утверждать, что привычное зло, которым мы пользуемся, есть несомненная божественная истина, и тогда ясно, что естественно и свойственно человеку: насилие или закон Христа? Знать ли, что спокойствие и безопасность моя и семьи, все мои радости и веселья покупаются нищетой, развратом и страданиями миллионов, — ежегодными виселицами, сотнями тысяч страдающих узников и миллионом оторванных от семей и одуренных дисциплиной солдат, городовых и урядников, которые оберегают мои потехи заряженными на голодных людей пистолетами; покупать ли каждый сладкий кусок, который я кладу в свой рот или рот моих детей, всем тем страданием человечества, которое неизбежно для приобретения этих кусков; или знать, что какой ни есть кусок — мой кусок только тогда, когда он никому не нужен и никто из-за него не страдает. Стоит только понять раз, что это так, что всякая радость моя, всякая минута спокойствия при нашем устройстве жизни покупается лишениями и страданиями тысяч, удерживаемых насилием; стоит раз понять это, чтобы понять, что свойственно всей природе человека, т.е. не одной животной, но разумной и животной природе человека; стоит только понять закон Христа во всем его значении, со всеми последствиями его для того, чтобы понять, что не учение Христа несвойственно человеческой природе, но все оно только в том и состоит, чтобы откинуть несвойственное человеческой природе мечтательное учение людей о противлении злу, делающее их жизнь несчастною.
223
Учение Христа о непротивлении злу — мечта! А то, что жизнь людей, в душу которых вложена жалость и любовь друг к другу, проходила и теперь проходит для одних в устройстве костров, кнутов, колесований, плетей, рванья ноздрей, пыток, кандалов, каторг, виселиц, расстреливаний, одиночных заключений, острогов для женщин и детей, в устройстве побсГищ десятками тысяч на войне, в устройстве периодических революций и пугачевщин, а жизнь других — в том, чтобы исполнять все эти ужасы, а третьих — в том, чтобы избегать этих страданий и отплачивать за них, — такая жизнь не мечта.
Стоит понять учение Христа, чтобы понять, что мир, не тот, который дан Богом для радости человека, а тот мир, который учрежден людьми для погибели их, есть мечта, и мечта самая дикая, ужасная, бред сумасшедшего, от которого стоит только раз проснуться, чтобы уже никогда не возвращаться к этому страшному сновидению.
Бог сошел на землю; сын Бога — одно лицо святой троицы, — вочеловечился, искупил грех Адама; Бог этот, нас приучили так думать, должен был сказать что-нибудь таинственно-мистическое, такое, что трудно понять, что можно понять только помощью веры и благодати, и вдруг слова Бога так просты, так ясны, так разумны. Бог говорит просто: не делайте друг другу зла — не будет зла. Неужели так просто откровение Бога? Неужели только это сказал Бог? Нам кажется, что мы это все знаем. Это так просто.
Илья пророк, убегая от людей, укрылся в пещере, и ему было откровение, что Бог явится ему у входа пещеры. Сделалась буря — ломались деревья. Илья подумал, что это Бог, и посмотрел, но Бога не было. Потом началась гроза; гром и молния были страшные. Илья вышел посмотреть, — нет ли Бога, но Бога не было. Потом сделалось землетрясение: огонь шел из земли, трескались скалы, валились горы. Илья посмотрел, но Бога не было. Потом стало тихо, и легкий ветерок пахнул с освеженных полей. Илья посмотрел, — и Бог был тут. Таковы и эти простые слова Бога: не противься злу.
Они очень просты, но в них выражен закон Бога и человека, единственный и вечный. Закон этот до такой степени вечен, что если и есть в исторической жизни 224
движение вперед к устранению зла, то только благодаря тем людям, которые так поняли учение Христа и которые переносили зло, а не сопротивлялись ему насилием. Движение к добру человечества совершается не мучителями, а мучениками. Как огонь не тушит огня, так зло не может потушить зла. Только добро, встречая зло и не заражаясь им, побеждает зло. То, что это так, есть в мире души человека такой же непреложный закон, как закон Галилея, но более непреложный, более ясный и полный. Люди могут отступать от него, скрывая его от других, но все-таки движение человечества к благу может совершаться только на этом пути. Всякий ход вперед сделан только во имя непротивления злу. И ученик Христа может увереннее, чем Галилей, ввиду всех возможных соблазнов и угроз, утверждать: ”И все-таки, не насилием, а добром только вы уничтожите зло”. И если медленно это движение, то только благодаря тому, что ясность, простота, разумность, неизбежность и обязательность учения Христа скрыты от большинства людей самым хитрым и опасным образом, скрыты под чужим учением, ложно называемым его учением.
V
Все подтверждало верность открывшегося мне смысла учения Христа. Но долго я не мог привыкнуть к той странной мысли, что после 1800 лет исповедания Христова закона миллиардами людей, после тысяч людей, посвятивших свою жизнь на изучение этого закона, теперь мне пришлось, как что-то новое, открывать закон Христа. Но как ни странно это было, это было так: учение Христа о непротивлении злу восстало предо мной, как что-то совершенно новое, о чем я не имел ни малейшего понятия. И я спросил себя: отчего это могло произойти? У меня должно было быть какое-нибудь ложное представление о значении учения Христа для того, чтобы я мог так не понять его. И ложное представление это было.
Приступая к чтению Евангелия, я не находился в том положении человека, который, никогда ничего не слыхав об учении Христа, вдруг в первый раз услыхал его; а во мне была уже готова целая теория о том, как 225
я должен понимать его. Христос не представлялся мне пророком, который открывает мне божеский закон, а он представлялся мне дополнителем и разъяснитедем уже известного мне несомненного закона Бога. Я имел уже целое, определенное и очень сложное учение о Боге, о сотворении мирй и человека и о заповедях его, данных людям через Моисея.
В Евангелиях я встретил слова: ”Вам сказано: око за око и зуб за зуб; а я говорю вам: не противьтесь злу”. Слова: ”око за око и зуб за зуб” — была заповедь, данная Богом Моисею. Слова: ”я говорю: не противься злу или злому”, была новая заповедь, которая отрицала первую.
Если бы я просто относился к учению Христа, без этой богословной теории, которая с молоком матери была всосана мною, я бы просто понял простой смысл слов Христа. Я бы понял, что Христос отрицает старый закон и дает свой, новый закон. Но мне было внушено, что Христос не отрицает закон Моисея, а, напротив, утверждает его весь до малейшей черты и йоты и восполняет его. Стихи 17—23 V гл. Матфея, в которых утверждается это, всегда, при прежних чтениях моих Евангелия, поражали меня своей неясностью и вызывали сомнения. Насколько я знал тогда Ветхий Завет, в особенности последние книги Моисея, в которых изложены такие мелочные, бессмысленные и часто жестокие правила, при каждом из которых говорится: ”и Бог сказал Моисею”, мне казалось странным, чтобы Христос мог утвердить весь этот закон, и непонятно, зачем он это сделал. Но я оставлял тогда вопрос, не решая его. Я принимал на веру то с детства внушенное мне толкование, что оба закона эти суть произведения святого духа, что законы эти соглашаются, что Христос утверждает закон Моисея и дополняет и восполняет его. Как происходит это восполнение, как разрешаются те противоречия, которые бросаются в глаза в самом Евангелии и в этих стихах 17—20 и в словах: ”а я говорю”, я никогда не давал себе ясного отчета. Теперь же, признав простой и прямой смысл учения Христа, я понял, что два закона эти противоположны и что не может быть и речи о соглашении их или восполнении одного другим, что необходимо принять один из двух и что толкование стихов 226
17—20 пятой главы Матфея, и прежде поражавших меня своей неясностью, должно быть неверно.
И, вновь прочтя стихи 17—19, те самые, которые казались мне всегда так неясны, я был поражен тем простым и ясным смыслом этих стихов, который вдруг открылся мне.
Смысл этот открылся мне не оттого, что я чтонибудь придумывал, переставлял, а только оттого, что откинул то искусственное толкование, которое присоединялось к этому месту.
Христос говорит: ”Не думайте, чтобы я пришел нарушить закон или (учение) пророков; я не нарушить пришел, но исполнить. Потому что верно говорю вам, скорее упадет небо и земля, чем выпадет одна малейшая йота или черта (частица) закона, пока не исполнится все” {Матфей V, 17—18).
И 20-й стих прибавляет: ”Ибо, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, не войдете в царство небесное”.
Хритос говорит: я не пришел нарушить вечный закон, для исполнения которого написаны ваши книги и пророчества, но пришел научить исполнять вечный закон; но я говорю не про ваш тот закон, который называют законом Бога ваши учители-фарисеи, а про тот закон вечный, который менее, чем небо и земля, подлежит изменению.
Я выражаю ту же мысль другими словами только для того, чтобы оторвать мысль от обычного ложного понимания. Не будь этого ложного понимания, то нельзя точнее и лучше выразить эту мысль, чем как она выражена в этих стихах.
Толкование, что Христос не отрицает закон, основано на том, что слову закон в этом месте, благодаря сравнению с нотою писанного закона, без всякого основания и противно смыслу слов, приписано значение писанного закона, — вместо закона вечного. Но Христос говорит не о писанном законе. Если бы Христос в этом месте говорил о законе писанном, то он употребил бы обычное выражение: закон и пророки, то самое, которое он всегда и употребляет, говоря о писанном законе; но он употребляет совсем другое выражение: закон или пророки. Если бы Хритос говорил о законе писанном, то он и в следующем стихе, составляющем продолжение мысли, употребил бы слово: 227
”закон и пророки”, а не слово закон без прибавления, как оно стоит в этом стихе. Но, мало того, Христос употребляет то же выражение, — по Евангелию Луки — в такой связи, что значение это становится уже несомненным. У Луки XVI, 15, Христос говорит фарисеям, полагавшим праведность в писанном законе. Он говорит: ”Вы оправдываете сами себя перед людьми, но Бог знает ваши сердца; что у людей высоко, то мерзость перед Богом”. 16. ”Закон и пророки до Иоанна, а с тех пор царство божие благовествуется, и всякий своим усилием входит в него”. И тут-то, вслед за этим (см. 17) он говорит: ”Легче небу и земле прейти, чем из закона выпасть одной черточке”. Словами: ”закон и пророки до Иоанна” Христос упраздняет закон писанный. Словами: ”легче небу и земле прейти, чем из закона выпасть черточка”, он утверждает закон вечный. В первых словах он говорит: закон и пророки, т.е. писанный закон; во-вторых, он говорит просто: закон, следовательно закон вечный. Стало быть, ясно, что здесь противополагается закон вечный закону писанному1 и что точно то же противоположение делается и в контексте Матфея, где закон вечный определяется словами: закон или пророки.
Замечательна история текста стихов 17 и 18 по вариантам. В большинстве списков стоит только слово ”закон” без прибавления ”пророки”. При таком чтении уже не может быть перетолкования о том, что это значит закон писанный. В других же списках, в Тишендорфовском и в каноническом, стоит прибавка — ”пророки”, но не с союзом ”и”, а с союзом ”или”, закон или пророки, что точно так же исключает смысл вечного закона.
В некоторых же списках, не принятых церковью, стоит прибавка: ”пророки” с союзом ”и”, а не ”или”; и в тех же списках при повторении слова ”закон” 1 Мало этого, как бы для того, чтобы уж не было никакого сомнения о том, про какой закон он говорит, он тотчас же в связи с этим приводит пример, самый резкий пример отрицания закона Моисеева — законом вечным, тем, из которого не может выпасть ни одна черточка; он, приводя самое резкое противоречие закону Моисея, которое есть в Евангелии, говорит (Лука XVI, 18): ”всякий, кто отпускает жену и женится на другой, прелюбодействует”, т.е. в писанном законе позволено разводиться, а по вечному — это грех. — Здесь и далее, если не указано иначе, — примечание Л. Толстого.
228
прибавляется опять: ”и пророки”. Так что смысл всему изречению при этой переделке придается такой, что Христос говорит только о писанном законе.
Эти варианты дают историю толкований этого места. Смысл один ясный тот, что Христос, так же как и по Луке, говорит о законе вечном; но в числе списателей Евангелий находятся такие, которым желательно признать обязательность писанного закона Моисеева, и эти списатели присоединяют к слову закон прибавку — ”и пророки” — и изменяют смысл.
Другие христиане, не признающие книг Моисея, или исключают вставку, или заменяют слово: ”и” — ” ха( ” словом ”или” — ”q”. И с этим ”или” это место входит в канон. Но, несмотря на ясность и несомненность текста в том виде, в котором он вошел в канон, канонические толкователи продолжают толковать его в том духе, в котором были сделаны не вошедшие в текст изменения. Место это подвергается бесчисленным толкованиям, тем больше удаляющимся от его прямого значения, чем менее толкующий согласен с самым прямым, простым смыслом учения Христа, и большинство толкователей удерживают апокрифический смысл, тот самый, который отвергнут текстом.
Чтобы вполне убедиться в том, что в этих стихах Христос говорит только о вечном законе, стоит вникнуть в значение того слова, которое подало повод лжетолкованиям. По-русски — закон, по-гречески — Vojxoc, по-еврейски — тора, как по-русски, по-гречески и по-еврейски имеют два главные значения: одно — самый закон без отношения к его выражению. Другое понятие есть писанное выражение того, что известные люди считают законом. Различие этих двух значений существует и во всех языках.
По-гречески в посланиях Павла различие это даже определяется иногда употреблением члена. Без члена Павел употребляет это слово большею частью в смысле писанного закона, с членом — в смысле вечного закона Бога.
У древних евреев, у пророков, у Исаии — слово закон, тора, всегда употребляется в смысле вечного, единого, невыраженного откровения — научения Бога. И то же слово — закон, тора, у Ездры в первый раз и в позднейшее время, во время Талмуда, стало употребляться в смысле написанных пяти книг Моисея, 229
над которыми и пишется общее заглавие — тора, так же как у нас употребляется слово Библия; но с тем различием, что у нас есть слово, чтобы различать между понятиями — Библии и закона Бога, а у евреев одно и то же слово означает оба понятия.
И потому Христос, употребляя слово закон — ”тора”, употребляет его, то утверждая его, как Исаия и другие пророки, в смысле закона Бога, который вечен, то отрицая его в смыслле писанного закона пяти книг. Но для различия, когда он, отрицая его, употребляет это слово в смысле писанного закона, он прибавляет всегда слово: ”и пророки”, или слово: ”ваш”, присоединяя его к.слову закон.
Когда он говорит: ”не делай того другому, что не хочешь, чтобы тебе делали, в этом одном — весь закон и пророки \ он говорит о писанном законе, он говорит, что весь писанный закон может быть сведен к одному этому выражению вечного закона, и этими словами упраздняет писанный закон.
Когда он говорит: ”закон и пророки до Иоанна Крестителя” {Лука XVI, 16). он говорит о писанном законе и словами этими отрицает его обязательность.
Когда он говорит: ”не дал ли вам Моисей закона, и никто не исполняет его” {Иоанн VII, 19); или: ”не сказано ли в законе вашем" {Иоанн VIII, 17); или: ”слово, написанное в законе их" {Иоанн XV, 25), — он говорит о писанном законе, о том законе, который он отрицает, о том законе, который его самого присуждает к смерти {Иоанн XIX, 7). Иудеи отвечали ему: ”Мы имеем закон, и по закону нашему он должен умереть". Очевидно, что этот закон иудеев, тот, по которому казнили, не есть тот закон, которому учил Христос. Но когда Христос говорит: я не нарушить пришел закон, но научить вас исполнять его, потому что ничто не может измениться в законе, а все должно исполниться, он говорит не о законе писанном, а о законе божественном, вечном, и утверждает его.
Но положим, что все это — формальные доказательства, положим, что я старательно подобрал контексты, варианты, старательно скрал все то, что было против моего толкования; положим, что толкования церкви очень ясны и убедительны и что Христос действительно не нарушал закон Моисея, а оставил его во 230
всей силе. Положим, что это так. Но тогда чему же учит Христос?
По толкованиям церкви, он учил тому, что он, второе лицо троицы, сын Бога отца, пришел на землю и искупил своей смертью грех Адама. Но всякий, читавший Евангелие, знает, что Христос в Евангелиях или ничего, или очень сомнительно говорит про это. Но положим, что мы не умеем читать и там говорится про это. Но, во всяком случае, указание Христа на то, что он есть второе лицо троицы и искупляет грехи человечества, занимает самую малую и неясную часть Евангелия. В чем же все остальное содержание учения Христа? Нельзя отрицать, и все христиане всегда признавали это, что главное содержание учения Христа есть учение о жизни людей: как надо жить людям между собою.
Признав, что Христос учил новому образу жизни, надо представить себе каких-нибудь определенных людей, среди которых он учил.
Представим себе русских, или англичан, или китайцев, или индусов, или даже диких на островах, и мы увидим, что у всякого народа всегда есть свои правила жизни, свой закон жизни, что потому если учитель учит новому закону жизни, то он этим самым учением разрушает прежний закон жизни; не разрушая его, он не может учить. Так это будет в Англии, в Китае и у нас. Учитель неизбежно будет разрушать наши законы, которые мы считаем дорогими и почти священными; но среди нас еще может случиться то, что проповедник, уча новой жизни, будет разрушать только наши законы гражданские, государственные, наши обычаи, но не будет касаться законов, которые мы считаем божественными, хотя это и трудно предположить. Но среди еврейского народа, у которого был только один закон, — весь божественный и обнимавший всю жизнь со всеми мельчайшими подробностями, среди такого народа, что мог проповедовать проповедник, вперед объявлявший, что весь закон народа, среди которого он проповедует, ненарушим? Но, положим, и это недоказательно. Пусть те, которые толкуют слова Христа так, что он утверждал весь закон Моисея, пусть они объяснят себе: кого же во всю свою деятельность обличал Христос, против кого 231
восставал, называя их фарисеями, законниками, книжниками?
Кто не принял учения Христа и распял его с своими первосвященниками?
Если Христос признавал закон Моисея, то где же были те настоящие исполнители этого закона, которых бы одобрял за это Христос? Неужели ни одного не было? Фарисеи, нам говорят, была секта. Евреи не говорят этого. Они говорят: фарисеи — истинные исполнители закона. Но, положим, это секта. Саддукеи тоже секта. Где же были не секты, а настоящие?
По Евангелию Иоанна, все они, враги Христа, прямо называются иудеи. И они не согласны с учением Христа и противны ему только потому, что они иудеи. Но в Евангелиях не одни фарисеи и саддукеи выставляются врагами Христа; врагами Христа называются и законники, те самые, которые блюдут закон Моисея, книжники, те самые, которые читают закон, старейшины, те самые, которые считаются всегда представителями мудрости народной.
Христос говорит: я не праведных притер призывать к покаянию, к перемене жизни, fiETaVota, но грешных. Где же, какие же были эти праведные? Неужели один Никодим? Но и Никодим представлен нам добрым человеком, но заблудшим.
Мы так привыкли к тому, по меньшей мере странному толкованию, что фарисеи и какие-то злые иудеи распяли Христа, что тот простой вопрос о том, где же были те, не фарисеи и не злые, а настоящие иудеи, державшие закон, и не приходит нам в голову. Стоит задать себе этот вопрос, чтобы все стало совершенно ясно. Христос — будь он Бог или человек — принес свое учение в мир среди народа, державшегося закона, определявшего всю жизнь людей и называвшегося законом Бога. Как мог отнестись к этому закону Христос?
Всякий пророк — учитель веры, открывая людям закон Бога, всегда встречает между людьми уже то, что эти люди считают законом Бога, и не может избежать двоякого употребления слова закон, означающего то, что эти люди считают ложно законом Бога ваш закон, и то, что есть истинный, вечный закон Бога. Но мало того, что не может избежать двоякого употребления этого слова, проповедник часто не хочет избе232
жать его и умышленно соединяет оба понятия, указывая на то, что в том ложном в его совокупности законе, который исповедуют те, которых он обращает, что и в этом законе есть истины вечные. И всякий проповедник эти-то знакомые обращаемым истины и берет за основу своей проповеди. То самое делает и Христос среди евреев, у которых и тот и другой закон называется одним словом тора. Христос по отношению к закону Моисея и еще более к пророкам, в особенности Исаии, слова которого он постоянно приводит, признает, что в еврейском законе и пророках есть истины вечные, божеские, сходящиеся с вечным законом, и их-то, как изречение — люби Бога и ближнего, — берет за основание своего учения.
Христос много раз выражает эту самую мысль {Лука X, 26). Он говорит: в законе что написано? Как читаешь? — Ив законе можно найти вечную истину, если умеешь читать. И он указывает не раз на то, что заповедь их закона о любви к Богу и ближнему есть заповедь закона вечного {Матфей XIII, 52). Христос после всех тех притч, которыми он объясняет ученикам значение своего учения, в конце всего, как относящееся ко всему предшествующему, говорит: поэтомуто всякий книжник, т.е. грамотный, наученный истине,, подобен хозяину, который берет из своего сокровища (вместе, безразлично) и старое и новое.
Св. Ириней, а за ним и вся церковь точно так и понимают эти слова, но, совершенно произвольно и нарушая тем смысл речи, приписывают этим словам значение того, что все старое — священно. Смысл ясный тот, что, кому нужно доброе, тот берет не одно новое, но и старое, и что потому, что оно старое, его нельзя отбрасывать. Христос этими словами говорит, что он не отрицает того, что в древнем законе вечно. Но когда ему говорят о всем законе или о формах его, — он говорит, что нельзя вливать вино новое в мехи старые. Христос не мог утверждать весь закон, но он не мог также и отрицать весь закон и пророков, тот закон, в котором сказано: люби ближнего как самого себя, и тех пророков, словами которых он часто высказывает свои мысли.
И вот, вместо этого простого и ясного понимания самых простых слов, как они сказаны и как они подтверждаются всем учением Христа, подставляется ту233
манное толкование, вводящее противоречие туда, где его нет, и тем уничтожающее значение учения Христа, сводящее его на слова и восстановляющее на деле учение Моисея во всей его дикой жестокости.
По всем церковным толкованиям, особенно с пятого века, Христос не нарушал писанный закон, а утверждал его. Но как он утвердил его? Как может быть соединен закон Христа с законом Моисея? на это нет никакого ответа. Во всех толкованиях делается игра слов и говорится о том, что Христос исполнил закон Моисея тем, что на нем исполнились пророчества, и о том, что Христос через нас, через веру людей в себя, исполнил закон. Единственный же существенный для каждого верующего вопрос о том, как соединить два противоречивые закона, определяющие жизнь людей, остается даже без попытки разрешения. И противоречие между тем стихом, в котором говорится, что Христос не разрушает закон, и стихом, где говорится: ”вам сказано... а я говорю вам”... и между всем духом учения Моисея и учением Христа остается во всей силе.
Всякий интересующийся этим вопросом пусть сам посмотрит церковные толкования этого места, начиная от Иоанна Златоуста и до нашего времени. Только прочтя эти длинные толкования, он ясно убедится, что тут не только нет разрешения противоречия, но есть искусственно внесенное противоречие туда, где его не было. Невозможные попытки соединения несоединимого ясно показывают, что соединение это не есть ошибка мысли, а что соединение имеет ясную и определенную цель, что оно нужно. И даже видно, зачем оно нужно.
Вот что говорит Иоанн Златоуст, возражая тем, которые отвергают закон Моисея (толкование на Евангелие Матфея Иоанна Златоуста, т. 1, 320, 321):
”Далее, испытывая древний закон, в коем повелевается исторгать око за око и зуб за зуб, тотчас возражают: как может быть благим тот, который говорит сие? Что же мы на сие скажем? — То, что это, напротив, есть величайший знак человеколюбия божия. Не для того он постановил сей закон, чтобы мы исторгали глаза один у другого, но чтобы, опасаясь потерпеть сие зло от других, не причиняли и им оного. Подобно тому как, угрожая погибелью ниневитянам, он не хо234
тел их погубить (ибо если б он хотел сего, то надлежало бы ему молчать), но хотел только сим страхом сделать их лучшими, оставить гнев свой. Так и тем, кои так дерзки, что готовы выколоть у других глаза, определил наказание с тою целью, что если они по доброй воле не захотят удержаться от сей жестокости, то, по крайней мере, страх препятствовал бы им отнимать зрение у ближних. Если бы это была жестокость, то жестокостью было бы и то, что запрещается убийство, возбраняется прелюбодеяние. Но так говорить могут только сумасшедшие, дошедшие до последней степени безумия. А я столько страшусь назвать сии постановления жестокими, что противное оным почел бы делом беззаконным, судя по здравому человеческому смыслу. Ты говоришь, что Бог жесток потому, что повелел исторгать око за око; а я скажу, что, когда бы он не дал такого повеления, тогда бы справедливее многие могли бы почесть есть таким, каким ты его называешь”. Иоанн Златоуст прямо признает закон зуб за зуб законом божественным, и противное закону зуб за зуб, т.е. учение Христа о непротивлении злу, делом беззаконным. (Стр. 322, 323): ”Положим, что весь закон уничтожен, — далее говорит Иоанн Златоуст, — и никто не страшится определенного оным наказаниям, — что всем порочным позволено без всякого страха жить по своим склонностям, и прелюбодеям, и убийцам, и ворам, и клятвопреступникам. Не низвратится ли тогда все, не наполнятся ли бесчисленными злодеяниями и убийствами города, торжища, домы, земля, море и вся вселенная? Это всякому очевидно. Если и при существовании законов, при страхе и угрозах, злые намерения едва удерживаются, то когда бы отнята была и сия преграда, что тогда препятствовало бы людям решаться на зло? Какие бедствия не вторглись бы тогда в жизнь человеческую? Не только то есть жестокость, когда злым позволяют делать, что хотят, но и то, когда человека, не учинившего никакой несправедливости, оставляют страдать невинно без всякой защиты. Скажи мне, если бы кто-нибудь, собрав отовсюду злых людей и вооруживши их мечами, приказал им ходить по всему городу и убивать всех встречающихся, — может ли быть что бесчеловечнее сего? Напротив, если бы кто-нибудь другой сих вооруженных людей связал и силою заключил их в темницу, 135
а тех, которым угрожала смерть, исхитил бы из рук беззаконников оных, может ли что-нибудь быть человеколюбивее сего?”
Иоанн Златоуст не говорит: чем будет руководствоваться кто-нибудь другой в определении злых? Что если он сам злой и будет сажать в темницу добрых?
”Теперь приложи сии примеры к закону: Повелевающий исторгать око за око налагает сей страх, как некие крепкие узы, на души порочных и уподобляется человеку, связавшему оных вооруженных; а кто не определил бы никакого наказания преступникам, тот вооружил бы их бесстрашием и был бы подобен человеку, который роздал злодеям мечи и разослал их по всему городу”.
Если Иоанн Златоуст признает закон Христа, то он должен сказать: кто же будет исторгать глаза и зубы и сажать в темницу? Если бы повелевающий исторгать око за око, т.е. Бог, сам бы исторгал, то тут не было бы противоречия, а то это надо делать людям, а людям этим сын божий сказал, что этого не надо делать. Бог сказал: исторгать зубы, а сын сказал: не исторгать, — надо признать одно из двух, и Иоанн Златоуст и за ним вся церковь признает повеление отца, т.е. Моисея, и отрицает повеление сына, т.е. Христа, которого учение будто бы исповедует.
Христос отвергает закон Моисея, дает свой. Для человека, верующего Христу, нет никакого противоречия. Он и не обращает никакого внимания на закон Моисея, а верует в закон Христа и исполняет его. Для человека, верующего закону Моисея, тоже нет никакого противоречия. Евреи признают слова Христа пустыми и верят закону Моисея. Противоречие является только для тех, которые хотят жить по закону Моисея, а уверяют себя и других, что они верят закону Христа, — для тех, которых Христос называл лицемерами, порождениями ехидны.
Вместо того чтобы признать одно из двух: закон Моисея или Христа, признается, что оба божественно-истинны.
Но когда вопрос касается дела самой жизни, то прямо отрицается закон Христа и признается закон Моисея.
В этом ложном толковании, если вникнуть в значе236
ние его, страшная, ужасная драма борьбы зла и тьмы с благом и светом.
Среди еврейского народа, запутанного бесчисленными внешними правилами, наложенными на него левитами под видом божеских законов, пред каждым из которых стоит изречение: ”и Бог сказал Моисею”, — является Христос. Не только отношения человека к Богу, его жертвы, праздники, посты, отношения человека к человеку, народные, гражданские, семейные отношения, все подробности личной жизни: обрезание, омовение себя и чаш, одежды, — все определено до последних мелочей и все признано повелением Бога, законом Бога. Что же может сделать, не говорю Христос Бог, но пророк, но самый обыкновенный учитель, уча такой народ, не нарушая тот закон, который уже определил все до малейших подробностей? Христос так же, как и все пророки, берет из того, что люди считают законом Бога, то, что есть точно закон Бога, берет основы, откидывает все остальное и с этими основами связывает свое откровение вечного закона. Нет нужды уничтожать все, но неизбежно нарушить тот закон, который считается одинаково обязательным во всем. Христос делает это, и его упрекают в нарушении того, что считается законом Бога, и за это самое его казнят. Но учение его остается у его учеников и переходит в другую среду и в века. Но в другой среде веками нарастают опять на это новое учение такие же наслоения, толкования, объяснения, опять подстановка человеческих низменных измышлений на место божеского откровения; вместо ”и Бог сказал Моисею” говорится: ”изволися нам и св. духу”. И опять буква покрывает дух. И что более всего поразительно — это то, что учение Христа связывается со всей той ”тора” в смысле писанного закона, который он не мог не отрицать. Эта тора признается произведением откровения его духа истины, т.е. св. духа, и он сам оказывается в тенетах своего откровения. И все учение его сводится на ничто.
Так вот отчего после 1880 лет со мной случилась такая страшная вещь, что мне пришлось открывать смысл учения Христа, как что-то новое.
Мне не открывать пришлось, а мне пришлось делать то самое, что делали и делают все люди, ищущие Бога и закон его: находить то, что есть вечный закон 237
Бога, среди всего того, что люди называют этим именем.
VI
И вот, когда я понял закон Христа, как закон Христа, а не закон Моисея и Христа, и понял то положение этого закона, которое прямо отрицает закон Моисея, так все Евангелия, вместо прежней неясности, разбросанности, противоречий, слились для меня в одно неразрывное целое, и среди их выделилась сущность всего учения, выраженная в простых, ясных и доступных каждому пяти заповедях Христа, о которых я ничего не знал до сих пор {Матфей V, 21—48).
Во всех Евангелиях говорится о заповедях Христа и об исполнении их.
Все богословы говорят о заповедях Христа; но какие эти заповеди, я не знал прежде. Мне казалось, что заповедь Христа состоит в том, чтобы любить Бога и ближнего, как самого себя. И я не видел, что это не может быть заповедь Христа, потому что это есть заповедь древних {Второзаконие и Левит). Слова — кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в царстве небесном, а кто сотворит и научит, тот великим наречется в царстве небесном, — я относил к заповедям Моисея {Матфей V, 19). А то, что новые заповеди Христа ясно и определенно выражены в стихах V главы Матфея от 21—48, никогда не приходило мне в голову. Я не видел того, что в том месте, где Христос говорит: ”вам сказано, а я говорю вам”, выражены новые определенные заповеди Христа, и именно по числу ссылок на древний закон (считая две ссылки о прелюбодеянии за одну), пять новых, ясных и определенных заповедений Христа.
Про блаженства и про число их я слыхал и встречал перечисление и объяснение их в преподавании закона божия; но о заповедях Христа я никогда ничего не слыхал. Я, к удивлению моему, должен был открывать их.
И вот как я открывал их. Сказано: ”Вы слышали, что сказано древним: не убивай; кто же убьет, подлежит суду” {Исход XX, 13). А я говорю вам, что всякий, 238
гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: ”рака” — подлежит синедриону, а кто скажет: ”безумный”, подлежит геенне огненной {23). Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя {24), оставь там дар твой пред жертвенником и пойди прежде помирись с братом твоим и тогда приди и принеси дар твой (25). Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу (26) {Матфей V). Истинно говорю: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта”.
Когда я понял заповедь о непротивлении злу, мне представилось, что стихи эти должны иметь такое же ясное, приложимое к жизни значение, как и заповедь о непротивлении злу. Значение, которое я приписывал прежде этим словам, было то, что всякий должен всегда избегать гнева против людей, не должен никогда говорить бранных слов и должен жить в мире со всеми без всякого исключения; но в тексте стояло слово, исключающее этот смысл. Сказано было: не гневайся напрасно, так что из слов этих не выходило предписания безусловного мира. Слово это смущало меня. И за разъяснением моих сомнений я обратился к толкованиям богословов; и, к удивлению моему, нашел, что толкования отцов преимущественно направлены на разъяснение того, когда гнев извинителен и когда неизвинителен. Все толкователи церкви, особенно напирая на значение слова: напрасно, объясняют это место так, что не надо оскорблять невинно людей, не надо говорить бранных слов, но что гнев не всегда несправедлив, и в подтверждение своего толкования приводят примеры гнева апостолов и святых.
И я не мог не признать, что объяснение о том, что гнев, по их выражению, во славу божию не воспрещается, хотя и противное всему смыслу Евангелия, последовательно и имеет основание в слове напрасно, стоящем в 22 стихе. Слово это изменяло смысл всего изречения.
Не гневайся напрасно. Христос велит прощать всем, прощать без конца; сам прощает и запрещает Петру гневаться на Мал ха, когда Петр защищает своего ведомого на распятие учителя, казалось бы, йе на239
прасно. И тот же Христос говорит в поучение всем людям: не гневайся напрасно и тем самым позволяет гневаться поделом, не напрасно. Христос проповедует мир всем простым людям, и вдруг, как бы оговариваясь в том, что это не относится до всех случаев, а есть случаи, когда можно гневаться на брата, — вставляет слово "напрасно”. И в толкованиях объясняется, что бывает гнев благовременный. Но кто же судья тому, говорил я, когда гнев благовременный? И я нс видал еще людей гневающихся, которые бы не считали, что гнев их благовременный. Все считают, что гнев их законен и полезен. Слово это разрушало весь смысл стиха. Но слово стояло в священном писании, и я не мог выкинуть его. А слово это было подобно тому, что если бы к изречению: люби ближнего, было прибавлено: люби хорошего ближнего, или: того ближнего, который тебе нравится.
Все значение места разрушалось для меня словом: "напрасно”. Стихи 23 и 24 о том, что прежде чем молиться, надо помириться с тем, кто имеет что против тебя, которые без слова ”напрасно” имели бы прямой, обязательный смысл, получали тоже смысл условный.
Мне представлялось, что Христос должен был запрещать всякий гнев, всякое недоброжелательство и для того, чтобы его не было, предписывает каждому: прежде чем идти приносить жертву, т.е. прежде чем становиться в общение с Богом, вспомнить, нет ли человека, который сердится на тебя. И если есть такой, напрасно или не напрасно, то пойти и помириться, а потом уж приносить жертву или молиться. Так мне казалось, но по толкованиям выходило, что это место надо понимать условно.
По всем толкованиям объясняется так, что надо стараться помириться со всеми; но если этого нельзя сделать по испорченности людей, которые во вражде с тобою, то надо помириться в душе — в мыслях; и вражда других против тебя не мешает тебе молиться. Кроме того, слова: кто скажет рака и безумный, тот страшно виновен, всегда казались мне странными и неясными. Если запрещается ругаться, то почему избраны примеры таких слабых, почти неругательных слов? И потом, за что такая страшная угроза тому, у кого сорвется такое слабое ругательство, как рака, т.е. ничтожный? Все это было неясно.
240
Мне чувствовалось, что тут происходит такое же непонимание, как при словах не судите: я чувствовал, что как и в том толковании, так и здесь из простого, важного, определенного, исполнимого все переходит в область туманную и безразличную. Я чувствовал, что Христос не мог так понимать слова: поди и помирись с ним, как они толкуются: ”помирись в мыслях”. Что значит: помирись в мыслях? Я думал, что Христос говорит: то, что он высказывал словами пророка: не жертвы хочу, но милости, т.е. любви к людям. И потому, если хочешь угодить Богу, то прежде, чем молиться утром и вечером у обедни и всенощной, вспомни, — кто на тебя сердится; и поди устрой так, чтобы не был он сердит на тебя, а после уж молись, если хочешь. А то ”в мыслях". Я чувствовал, что все толкование, разрушавшее прямой и ясный для меня смысл, зиждилось на слове "напрасно". Если бы выкинуть его, смысл выходил бы ясный; но против моего понимания были все толкователи, против него было каноническое Евангелие со словом "напрасно".
Отступи я в этом, я могу отступить в другом по своему произволу; другие могут сделать то же. Все дело в одном слове. Не будь этого слова, все было бы ясно. И я делаю попытку объяснить как-нибудь филологически это слово "напрасно" так, чтобы оно не нарушало смысла всего.
Справляюсь с лексиконами; общим, и вижу, что слово это по-гречески eix?) — значит тоже и без цели, необдуманно; пытаюсь дать такое значение, которое бы не нарушало смысла, но прибавление слова, очевидно, имеет тот смысл, который придан ему. Справляюсь с евангельским лексиконом — значение слова то самое, которое придано ему здесь. Справляюсь с контекстом — слово употреблено в Евангелии только один раз, именно здесь. В посланиях употребляется несколько раз. В послании коринфянам I, XV, 2, употребляется именно в этом смысле. Стало быть, нет возможности объяснить иначе, и надо признать, что Христос сказал: не гневайтесь напрасно. А должен сознаться, что для меня признать, что Христос мог в этом месте сказать такие неясные слова, давая возможность понимать их так, что от них ничего не оставалось, для меня признать это было бы то же, что отречься от всего Евангелия. Остается последняя надеж241
да: во всех ли списках стоит это слово? Справляюсь с вариантами. Справляюсь по Грисбаху, у которого означены все варианты, т.е. как, в каких списках и у каких отцов употреблялось выражение. Справляюсь, и меня сразу приводит в восторг то, что в этом месте есть выноски, есть варианты. Смотрю — варианты все относятся к слову напрасно. Большинство списков Евангелий и цитат отцов не имеют вовсе слова напрасно. Стало быть, большинство понимало, как и я. Справляюсь с Тишендорфом, — в списке самом древнем, — слова этого нет вовсе. Смотрю в переводе Лютера, из которого я бы мог узнать это самым коротким путем-, — тоже нет этого слова.
То самое слово, которое нарушало весь смысл учения Христа, слово это — прибавка еще в пятом веке, не вошедшая в лучшие списки Евангелия.
Нашелся человек, который вставил это слово, и находились люди, которые одобряли эту вставку и объясняли ее.
Христос не мог сказать и не сказал этого ужасного слова, и тот первый, простой, прямой смысл всего места, который поразил меня и поражает всякого, есть истинный.
Но мало того, стоило мне понять, что слова Христа запрещают всегда всякий гнев против кого бы то ни было, чтобы смущавшее меня прежде запрещение говорить кому-нибудь слова рака и безумный получило бы тоже другой смысл, чем тот, что Христос запрещает бранные слова. Странное непереведенное еврейское слово рака дало мне этот смысл. Рака значит растоптанный, уничтоженный, несуществующий; слово рака очень употребительное, значит исключение, только не. Рака значит человек, которого не следует считать за человека. Во множественном числе слово реким употреблено в книге Судей IX, 4, где оно значит пропащие. Так вот этого слова Христос не велит говорить ни о каком человеке. Так же как и не велит ни о ком говорить другое слово безумный, как и рака, мнимо освобождающее нас от человеческих обязанностей к ближнему. Мы гневаемся, делаем зло людям и, чтобы оправдать себя, говорим, что тот, на кого мы гневаемся, пропащий или безумный человек. И вот этих-то двух слов не велит Христос говорить о людях и людям. Христос не велит гневаться ни на кого’ и не 242
оправдывать свой гнев тем, чтобы признавать другого пропащим или безумным.
И вот вместо туманных, подлежащих толкованиям и произволу, неопределенных и неважных выражений открылась мне с стиха 21—28 простая, ясная и определенная первая заповедь Христа: живи в мире со всеми людьми, никогда своего гнева на людей не считай справедливым. Ни одного, никакого человека не считай и не называй пропащим или безумным, ст. 22. И не только своего гнева не признавай не напрасным, но чужого гнева на себя не признавай напрасным, и потому: если есть человек, который сердится на тебя, хоть и напрасно, то, прежде чем молиться, поди и уничтожь это враждебное чувство, ст. 23, 24. Вперед старайся уничтожить вражду между собою и людьми, чтобы вражда не разгорелась и не погубила тебя, ст. 25, 26.
Вслед за первою заповедью с такою же ясностью открылась мне и вторая, начинающаяся также ссылкой на древний закон. У Матфея сказано: ”Вы слушали, что сказано древним: не прелюбодействуй (Исход XX, 14). А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну. И если правая рука твоя соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было вверженно в геенну” (И, 27—30).
”Сказано также, что если кто разведется с женой своей, пусть даст ей разводную (Второзаконие XXIV, 1). А я говорю вам: кто разведется с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, подает ей повод прелюбодействовать, и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует” (Матфей V, 31—32).
Значение этих слов представилось мне такое: человек не должен допускать даже мысли о том, что он может соединяться с другой женщиной, кроме как с тою, с которой он раз уже соединился, и никогда не может, как это было по закону Моисея, переменить эту женщину на другую.
Как в первой заповеди против гнева дан совет тушить этот гнев вначале, совет, разъясненный сравнением с человеком, ведомым к судье, так и здесь Хрис243
тос говорит, что блуд происходит оттого, что мужчины и женщины смотрят друг на друга как на предмет похоти. Чтобы этого не было, надо устранить все то, что может вызвать похоть. Избегать всего того, что возбуждает похоть, и, соединившись с женою, ни под каким предлогом не покидать ее; потому что покидание жен и производит разврат. Покинутые жены соблазняют других мужчин и вносят разврат в мир.
Мудрость этой заповеди поразила меня. Все зло между людьми, вытекающее из половых сношений, устранялось ею. Люди, зная, что потеха половых сношений ведет к раздору, избегают всего того, что вызывает похоть, и, зная, что закон человека — жить парами, — соединяются попарно, не нарушая ни в каком случае этого союза; и все зло раздора из-за половых сношений уничтожается тем, что нет мужчин и женщин одиноких, лишенных брачной жизни.
Но поражавшие меня всегда при чтении нагорной проповеди слова: кроме вины прелюбодеяния, понимаемые так, что человек может разводиться с женою в случае ее прелюбодеяния, поразили меня теперь еще больше.
Не говоря уже о том, что было что-то недостойное в самой той форме, в которой была выражена эта мысль, о том, что рядом с глубочайшими, по своему значению, истинами проповеди, точно примечание к статье свода законов, стояло это странное исключение из общего правила, самое исключение это противоречило основной мысли.
Справляюсь с толкователями, — и все {Иоанн Златоуст, стр. 365) и другие, даже ученые богословыкритики, как Reuss, признают, что слова эти означают то, что Христос разрешает развод в случаях прелюбодеяния жены и что в XIX главе, в речи Христа, запрещающей развод, слова: если не за прелюбодеяние, означают то же. Читаю, перечитываю стих 32, и кажется мне, что это не может значить разрешение развода. Чтобы проверить себя, я справляюсь с контекстами и нахожу в Евангелии Матфея XIX, Марка X, Луки XVI, в Первом послании Павла коринфянам разъяснение того же учения неразрывности брака без всякого исключения.
У Луки сказано: ”Всякий, разводящийся с женою своею и женящийся на другой, прелюбодействует; и 244
всякий, женящийся на разведенной с мужем, прелюбодействует” (XVI, 18).
У Марка сказано так же без всякого исключения: ”По жестокосердию вашему он написал вам заповедь сию. В начале же сотворения мужа и жены сотворил их Бог. Посему оставит человек отца и мать, и прилепится к жене своей, и будет два — одна плоть, так что они уже не двое, а одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Опять о том же спросили его в доме ученики его. Он сказал им: кто разведется с женою своею и женится на другой, тот прелюбодействует от нее. И если жена разведется с мужем своим и выйдет за другого, прелюбодействует” (X, 4—12).
То же самое сказано у Матфея, глава XIX, 4—9.
В Первом послании Павла коринфянам VII, с 1 по 12, развита подробно мысль предупреждения разврата тем, чтобы каждый муж и жена, соединившись, не покидали бы друг друга, удовлетворяли бы друг друга в половом отношении; и также прямо сказано, что один из супругов ни в каком случае не может покидать другого для сношений с другим или другою.
По Марку, Луке и по посланию Павла не позволено разводиться. По смыслу толкования о том, что муж и жена — единое тело, соединенное Богом, толкования, повторенного в двух Евангелиях, не позволено. По смыслу всего учения Христа, предписывающего всем прощать, не исключая из этого падшую жену, не позволено. По смыслу всего места, объясняющего то, что отпущение жены производит разврат в людях, тем более развратной, — не позволено.
На чем же основано толкование, что развод допускается в случае прелюбодеяния жены? На тех словах 32-го стиха пятой главы, которые так странно поразили меня. Эти самые слова толкуются всеми так, что Христос разрешает развод в случае прелюбодеяния жены, и эти самые слова в XIX главе повторяются многими списками Евангелий и многими отцами вместо слов: если не за прелюбодеяние.
И я опять стал читать эти слова, но очень долго не мог понять их. Я видел, что тут должна была быть ошибка перевода и толкования, но в чем она была — я долго йе мог найти. Ошибка была очевидна. Противополагая свою заповедь заповеди Моисея, по которой 245
всякий муж, как сказано там, возненавидевши свою жену, может отпустить ее и дать ей разводную, Христос говорит: А я говорю вам, кто разведется с женой, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать. В словах этих нет никакого противоположения и даже нет никакого определения того, что можно или нельзя разводиться. Сказано только, что отпущение жены подает ей повод прелюбодействовать. И вдруг при этом сделано исключение о жене, виновной в прелюбодеянии. Исключение это, относящееся до виновной в прелюбодеянии жены, когда дело идет о муже, вообще странно и неожиданно, но в этом месте просто глупо, потому что оно уничтожает и тот сомнительный смысл, который был в этих словах. Сказано, что отпущение жены заставляет ее прелюбодействовать, и предписывается отпускать жену, виновную в прелюбодеянии, как будто виновная в прелюбодеянии жена не будет прелюбодействовать.
Но мало этого, когда я разобрал внимательнее это место, я увидал, что оно не имеет даже грамматического смысла. Сказано: кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, подает ей повод прелюбодействовать; и предложение кончено. Говорится о муже, о том, что он, отпуская жену, подает ей повод прелюбодействовать. К чему же сказано тут: кроме вины прелюбодеяния жены? Ведь если бы было сказано, что муж, разводящийся с женой, кроме как за ее прелюбодеяние, прелюбодействует, тогда бы предложение было правильно. А то к подлежащему муж, который разводится, нет другого сказуемого, как подает повод. Как же к этому сказуемому отнести: кроме вины прелюбодеяния? Нельзя подавать повод, кроме вины прелюбодеяния жены. Даже если бы к словам: ”кроме вины прелюбодеяния” было бы прибавлено слово жены, или ее, чего нет, то и тогда бы эти слова не могли относиться к сказуемому: подает повод. Слова эти, по принятому толкованию, относятся к сказуемому: кто разводится; но кто разводится есть не главное сказуемое; главное сказуемое — подает повод. К чему же тут: кроме вины прелюбодеяния? И при вине прелюбодеяния и без вины прелюбодеяния муж, разводясь, одинаково подает повод.
Ведь выражение такое же, как следующее: тот, кто лишит пропитания своего сына, кроме вины жестоко246
сти, подает ему повод быть жестоким. Выражение это, очевидно, не может иметь того смысла, что отец может лишить пропитания своего сына, если сын жесток. Если оно имеет смысл, то только тот, что отец, лишающий сына пропитания, кроме своей вины жестокости, заставляет и сына быть жестоким. Точно так же и евангельское выражение имело бы смысл, если бы вместо слов: вины прелюбодеяния, стояло бы: вины сладострастия, распутства или чего-нибудь подобного, выражающего не поступок, а свойство.
И я спросил себя: да не сказано ли здесь просто то, что тот, кто разводится с женою, кроме того, что сам виновен в распутстве (так как каждый разводится только, чтобы взять другую), подает повод и жене прелюбодействовать. Если в тексте слово прелюбодеяние выражено такими словами, что оно может означать и распутство, то смысл ясен.
И повторилось то же, что так часто в таких случаях повторялось со мной. Текст подтвердил мое соображение, так что уже не могло быть сомнения.
Первое, что бросилось мне в глаза при чтении текста, было то, что слово яорУеса , переведенное тем же словом прелюбодеяние, как и слово — со¬
вершенно другое слово. Но, может быть, слова эти синонимы, или в Евангелиях употребляются одно за другое? Справляюсь со всеми лексиконами — общим и евангельским — и вижу, что слово KOpVEia , соответствующее еврейскому — ГПЗТ, латинскому — fornicatio, немецкому — Nurerei, русскому — распутство, имеет самое определенное значение и никогда ни по каким лексиконам не значило и не может значить поступка прелюбодеяния — adultere, Ehebruch, как оно переводится. Оно значит порочное состояние или свойство, а никак не поступок, и не может быть переведено прелюбодеянием. Мало того, вижу, что слово: прелюбодеяние, прелюбодействовать — везде в Евангелиях и даже в этих стихах обозначается другим словом — И стоило мне только исправить этот
очевидно умышленно неправильный перевод, чтобы смысл, придаваемый толкователями этому месту и контексту XIX главы, стал совершенно невозможен, и чтобы тот смысл, при котором СЛОВО KOpVEta относится к мужу, стал бы несомненен.
Перевод, который сделает всякий знающий по247
гречески, будет следующий: яарехтбс — кроме, Хбуои — вины,, nopveiat; — распутства, koieF — заставляет, синтр — ее, potyao&at — прелюбодействовать, и выходит слово в'слово: тот, кто разводится с женою, кроме вины распутства, заставляет ее прелюбодействовать.
Тот же смысл получается и в XIX главе. Стоит только поправить неверный перевод и слова itopVEta, и предлога екё, переведенного за, и вместо ”прелюбодеяния” поставить слово распутство, и вместо за поставить — по или Эля, чтобы ясно было, что слова: ei Ы Kopveia не могут относиться к жене. И как слова парехтос Хбуои лорУеёас не могут ничего значить другого, как—— кроме вины распутства мужа, так и слова её рл| ent iropveia, стоящие в XIX главе, не могут относиться ни к чему иному, как к распутству мужа. Сказано—её р| eni nopveta, — слово в слово: если не по распутству, не для распутства. И смысл выходит тот, что Христос, отвечая в этом месте на мысль фарисеев, которые думали, что если человек оставил свою жену не для того, чтобы распутничать, а чтобы жить брачно с другою, то он не прелюбодействует, — Христос на это говорит, что оставление жены, т.е. прекращение сношений с нею, если и не по распутству, а для брачного соединения с другою, все-таки прелюбодеяние. И выходит простой смысл, согласный со всем учением, с теми словами, в связи с которыми он находится и с грамматикой и с логикой.
И этот-то простой, ясный смысл, вытекающий из самих слов и из всего учения, мне надо было открывать с величайшим трудом. В самом деле, прочтите эти слова по-немецки, по-французски, где прямо сказано: pour cause d’infidelite, или a moins que cela ne soit pour cause d’infidelite, и догадайтесь, что это значит совсем другое. Слово Jtapsxxoc, по всем лексиконам значащее: excepte, ausgenommen, кроме, — переводится целым предложением: a moins que cela ne soit. Слово jtapVEia; переводится infidelite, Ehebruch, прелюбодеяние. И вот на этом умышленном искажении текста зиждется толкование, нарушающее и нравственный, и религиозный, и грамматический, и логический смысл слов Христа.
И опять для меня подтвердилась та ужасная и радостная истина, что смысл учения Христа прост, ясен, 248
что положения его важны, определенны, но что толкования его, основанные на желании оправдать существующее зло, так затемнили его, что надо с усилием открывать его. Мне стало ясно, что, если бы Евангелия были открыты наполовину сожженные или стертые, было бы легче восстановить их смысл, чем теперь, когда по ним прошли недобросовестные толкования, имеющие прямою целью извратить и скрыть смысл учения. В этом случае очевиднее еще, чем в прежнем, как самая частная цель оправдать развод какого-нибудь Иоанна Грозного послужила поводом к затемнению всего учения о браке.
Стоит отбросить толкования и вместо туманного и неопределенного является определенная и ясная вторая заповедь Христа.
Не делай себе потеху из похоти половых сношений; всякий человек, если он не скопец, т.е. не нуждается в половых сношениях, пусть имеет жену, а жена мужа, и муж имей жену одну, жена имей одного мужа, и ни под каким предлогом не нарушайте плотского союза друг с другом.
Тотчас же непосредственно после второй заповеди приводится опять ссылка на древний закон и излагается третья заповедь (Матфей V, 33—37): ”Еще слышали вы, что сказано древним: не преступай клятвы, но исполняй перед господом клятвы твои (Левит XIX, 12. Второзаконие XXIII, 21). А я говорю вам: не клянись вовсе ни небом, потому что оно престол божий; ни землей, потому что она подножие ног его; ни Иерусалимом, потому что он город великого царя; ни головою своею не клянись, потому что ни одного волоса не можешь сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх того, то от лукавого”.
Место это при прежних чтениях моих всегда смущало меня. Оно смущало меня не своей неясностью, как место о разводе, не противоречиями с другими местами, как разрешение не напрасного гнева, не трудностью исполнения, как место о подставлении щеки, оно смущало меня, напротив, своей ясностью, простотою и легкостью. Рядом с правилами, глубина и значение которых ужасали и умиляли меня, вдруг стояло такое не нужное мне, пустое, легкое и не имеющее никаких ни для меня, ни для других последствий прави249
ло. Я и так не клялся ни Иерусалимом, ни Богом, ничем, и мне это никакого труда не стоило; и, кроме того, мне казалось, что буду ли, или не буду я клясться, это не может иметь ни для кого никакой важности. И, желая найти объяснение этого своей легкостью смущавшего меня правила, я обратился к толкователям. В этом случае толкователи помогли мне.
Все толкователи видят в этих словах подтверждение третьей заповеди Моисея — не клясться именем божиим. Они объясняют эти слова так, что Христос, как и Моисей, запрещает произносить имя Бога всуе. Но, кроме этого, толкователи еще объясняют и то, что это правило Христа не клясться не всегда обязательно и никак не относится к той присяге, которую каждый гражданин дает предержащей власти. И подбираются тексты Священного писания не для того, чтобы подтвердить прямой смысл предписания Христа, а для того, чтобы доказать то, что можно и должно не исполнять его.
Говорится, что Христос сам утвердил клятву на суде, когда на слова первосвященника: ”Заклинаю тебя Богом живым”, отвечал: ты сказал; говорится, что апостол Павел призывает Бога во свидетельство истины своих слов, что есть, очевидно, та же клятва; говорится, что клятвы были предписаны законом Моисеевым, но господь не отменил этих клятв; говорится, что отменяются только клятвы пустые, фарисейски-лицемерные.
И, поняв смысл и цель этих объяснений, я понял, что предписание Христа о клятве совсем не так ничтожно, легко и незначительно, как оно мне казалось, когда я в числе клятв, запрещенных Христом, не считал государственную присягу.
И я спросил себя: да не сказано ли тут, что запрещается и та присяга, которую так старательно выгораживают церковные толкователи? Не запрещена ли тут присяга, та самая присяга, без которой невозможно разделение людей на государства, без которой невозможно военное сословие? Солдаты — это те люди, которые делают все насилия, и они называют себя — ”присяга"\ Если бы я поговорил с гренадером о том, как он разрешает противоречие между Евангелием и воинским уставом, он бы сказал мне, что он присягал, т.е. клялся на Евангелии. Такие ответы давали мне все 250
военные. Клятва эта так нужна для образования того страшного зла, которое производят насилия и войны, что во Франции, где отрицается христианство, всетаки держатся присяги. Ведь если бы Христос не сказал этого, не сказал — не присягайте никому, то он должен бы был сказать это. Он пришел уничтожить зло, а не уничтожь он присягу, какое огромное зло остается еще на свете. Может быть, скажут, что во времена Христа зло это было незаметно. Но это неправда: Эпиктет, Сенека говорили про то, чтобы не присягать никому; в законах Ману есть это правило. Отчего я скажу, что Христос не видал этого зла? И скажу тогда, когда он сказал это прямо, ясно и даже подробно.
Он сказал: Я говорю: не клянись вовсе. Выражение это так же просто, ясно и несомненно, как слова: не судите и не присуждайте, и так же мало подвержено перетолкованиям, тем более что в конце прибавлено, что все, что потребуется от тебя сверх ответа — да и нет, все это — от начала зла.
Ведь если учение Христа в том, чтобы исполнять всегда волю Бога, то как же может человек клясться, что он будет исполнять волю человека? Воля Бога может не совпасть с волею человека. И даже в этом самом месте Христос это самое и говорит. Он говорит (ст. 36): не клянись головою, потому что не только голова твоя, но и каждый волос на ней во власти Бога. То же говорится и в послании Иакова.
В послании своем, в конце его, как бы в заключение всего, апостол Иаков говорит (гл. V, ст. 12): прежде же всего, братия мои, не клянитесь ни небом, ни землею, ни другою какою клятвою, но да будет у вас: да, да и нет, нет; дабы вам не подпасть осуждению. Апостол прямо говорит, почему не следует клясться: клятва сама по себе кажется не преступною, но от нее подпадают осуждению, и потому не клянитесь никак. Как еще яснее сказать то, что сказано и Христом и апостолом?
Но я был так запутан, что я с удивлением долго спрашивал себя: неужели это значит то, что значит? Как же мы все присягаем на Евангелии? Это не может быть.
Но я уже прочел толкования и видел, как это невозможное было сделано.
251
Что при объяснениях слов: не судите, не гневайтесь ни на кого, не разрывайте союз мужа с женою, то же и здесь. Мы установили свои порядки, любим их и хотим считать их священными. Приходит Христос, которого мы считаем Богом, и говорит, что эти-то наши порядки нехороши. Мы его считаем Богом и не хотим отказаться от наших порядков. Что же нам делать? Где можно, вставить слово — „напрасно” и на нет свести правило против гнева; где можно, как самые бессовестные кривосуды, так перетолковать смысл статьи закона, чтобы выходило обратное: вместо — никогда не разводиться с женою, вышло бы то, что можно разводиться. А где уж никак нельзя перетолковать, как в словах: не судите и не присуждайте, и в словах: не клянитесь вовсе, смело, прямо действовать противно учению, утверждая, что мы ему следуем. И в самом деле, главная помеха тому, чтобы понять то, что Евангелие запрещает всякую клятву и тем более присягу, есть то, что псевдохристианские учители с необычайной смелостью на самом на Евангелии, самым Евангелием заставляют клясться людей, т.е. делать противное Евангелию.
Как придет в голову человеку, которого заставляют клясться крестом и Евангелием, что крест оттого и свят, что на нем распяли того, кто запрещал клясться, и что присягающий, может быть, целует, как святыню, то самое место, где ясно и определенно сказано: не клянитесь никак.
Но меня уже не смущала эта смелость. Я ясно видел, что с ст. 33 по 37 была выражена ясная, определенная, исполнимая третья заповедь: не присягай никогда никому ни в чем. Всякая присяга вымогается от людей для зла.
Вслед за этой третьей заповедью приводится четвертая ссылка и излагается четвертая заповедь {Матфей V, 38—42; Лука VI, 29, 30). ”Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую. И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду. И кто принудит тебя идти с ним на одно поприще, иди с ним на два. Просящему у тебя дай и от хотящего занять у тебя не отвращайся”.
О том, какое прямое, определенное значение 252
имеют эти слова и как мы не имеем никакого основания перетолковывать их иносказательно, я говорил уже. Толкования этих слов, начиная от Иоанна Златоуста и до нас, поистине удивительны. Слова эти всем очень нравятся, и все делают по случаю этих слов всякого рода глубокомысленные соображения, за исключением одного: что слова эти имеют тот самый смысл, который они имеют. Церковные толкователи, нисколько не стесняясь авторитетом того, кого они признают Богом, преспокойно ограничивают значение его слов. Они говорят: ”Само собой разумеется, что все эти заповеди о терпении обид, об отречении от возмездия, как направленные собственно против иудейской любомстительности, не исключают не только общественных мер к ограничению зла и наказанию делающих зло, но и частных, личных усилий и забот каждого человека о ненарушимости правды, о вразумлении обидчиков, о прекращении для злонамеренных возможности вредить другим; ибо иначе самые духовные законы спасителя по-иудейски обратились бы только в букву, могущую послужить к успехам зла и подавлению добродетели. Любовь христианина должна быть подобна любви божией, но любовь божия ограничивает и наказывает зло только в той мере, в какой оно остается более или менее безвредным для славы божией и для спасения ближнего; в противном случае должно ограничивать и наказывать зло, что особенно возлагается на начальство (Толковое Евангелие архим. Михаила, все основанное на толковании святых отцов).
Ученые и свободомыслящие христиане также не стесняются смыслом слов Христа и поправляют его. Они говорят, что это очень возвышенные изречения, но лишенные всякой возможности приложения к жизни, ибо приложение к жизни правила непротивления злу уничтожает весь тот порядок жизни, который мы так хорошо устроили: это говорит Ренан, Штраус и все вольнодумные толкователи.
Но стоит отнестись к словам Христа только так, как мы относимся к словам первого встречного человека, который с нами говорит, т.е. предполагая, что он говорит то, что говорит, чтобы тотчас же устранилась необходимость всяких глубокомысленных соображений. Христос говорит: я нахожу, что способ обеспече253
ния вашей жизниочень глуп и дурен. Я вам предлагаю совсем другой, следующий. И он говорит свои слова от стиха тридцать восьмого по сорок второй. Казалось бы, что, прежде чем поправлять эти слова, надо понять их. А вот этого-то никто не хочет сделать, вперед решая, что порядок, в котором мы живем и который нарушается этими словами, есть священный закон человечества.
Я не считал нашу жизнь ни хорошею, ни священною и потому понял эту заповедь прежде других. И когда я понял слова эти так, как они сказаны, меня поразила их истинность, точность и ясность. Христос говорит: вы злом хотите уничтожить зло. Это неразумно. Чтобы не было зла, не делайте зла. И потом Христос перечисляет все случаи, в которых мы привыкли делать зло, и говорит, что в этих случаях не надо его делать.
Эта четвертая заповедь была первая заповедь, которую я понял и которая открыла мне смысл всех остальных. Четвертая простая, ясная, исполнимая заповедь говорит: никогда силой не противься злому, насилием не отвечай на насилие: бьют тебя — терпи, отнимают — отдай, заставляют работать — работай, хотят взять у тебя то, что ты считаешь своим — отдавай.
И вслед за этой четвертой заповедью следует пятая ссылка и пятая заповедь {Матфей V, 43—48). ”Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего [Левит XIX, 17, 18). А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. Да будете сынами отца вашего небесного, ибо он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершен отец ваш небесный”.
Стихи эти прежде представлялись мне разъяснением, дополнением и усилением, скажу даже — преувеличением слов о непротивлении злу. Но, найдя простой, приложимый, определенный смысл каждого мес254
та, начинающегося с ссылки на древний закон, я предчувствовал такой же и в этом. После каждой ссылки была изложена заповедь, и каждый стих заповеди имел значение и не мог быть выкинут, и здесь должно было быть то же. Последние слова, повторенные у Луки о том, что Бог не делает различия между людьми и дает благо всем и что потому и вы должны быть таковы же, как Бог: не делать различия между людьми и должны не так делать, как язычники, а должны всех любить и всем делать добро одинаково, — эти слова были ясны, они представлялись мне подтверждением и объяснением какого-то ясного правила, но в чем было это правило — я долго не мог понять.
Любить врагов? Это было что-то невозможное. Это было одно из тех прекрасных выражений, на которые нельзя иначе смотреть, как на указание недостижимого нравственного идеала. Это было слишком много или ничего. Можно не вредить своему врагу, но любить — нельзя. Не мог Христос предписывать невозможное. Кроме того, в самых первых словах, в ссылке на закон древних: ”вам сказано: ненавидь врага", было что-то сомнительное. В прежних местах Христос приводит действительные, подлинные слова закона Моисея; но здесь он приводит слова, которые никогда не были сказаны. Он как будто клевещет на закон.
Толкования, как и в прежних моих сомнениях, ничего не разъяснили мне. Во всех толкованиях признается, что слов: ”вам сказано: ненавидь врага" — нет в законе Моисея, но объяснения этого неверно приведенного места из закона нигде не дается. Говорится о том, как трудно любить врагов — злых людей, и большею частью делаются поправки к словам Христа; говорится, что нельзя любить врагов, а можно не желать и не делать им зла. Между прочим внушается, что можно и должно обличать, т.е. противиться врагам, говорится о разных степенях достижения этой добродетели, так что по толкованиям церкви конечный вывод тот, что Христос неизвестно зачем неправильно привел слова из закона Моисея и наговорил много прекрасных, но, собственно, пустых и неприложимых слов.
Мне казалось, что это не может быть так. Тут должен быть ясный и определенный смысл, такой же, как
и в первых четырех заповедях. И для того чтобы понять этот смысл, я прежде всего постарался понять значение слов неверной ссылки на закон: ”вам сказано: ненавидь врагов". Недаром же Христос при каждом правиле приводит слова закона: не убей, не прелюбодействуй и т.д. и этим словам противополагает свое учение. Не поняв того, что он разумел под словами приводимого им закона, нельзя понять того, что он предписывает. В толкованиях же прямо говорится (да и нельзя этого не сказать), что он приводит такие слова, которых не было в законе, но не объясняется, почему он это делает и что значит эта неверная ссылка. Мне казалось, что прежде всего надо объяснить, что мог разуметь Христос, приводя слова, которых не было в законе. И я спросил себя: что же могут значить слова, неверно приведенные Христом из закона? Во всех прежних ссылках Христа на закон приводится только одно постановление древнего закона, как: не убей, не прелюбодействуй, держи клятвы, зуб за зуб... и по случаю этого одного приводимого постановления излагается соответствующее ему учение. Здесь же приводятся два постановления, противополагающиеся друг другу: вам сказано — люби ближнего и ненавидь врага, так что, очевидно, основой нового закона должно быть самое различие между двумя постановлениями древнего закона относительно ближнего и врага. И чтобы понять яснее, в чем было это различие, я спросил себя: что значит слово ”ближний” и слово ”враг” на евангельском языке? И, справившись с лексиконами и контекстами Библии, я убедился, что ближний на языке еврея всегда означает только еврея. Такое определение ближнего дается и в Евангелии притчей о самарянине. По понятию еврея-законника, спрашивающего, кто ближний? — самарянин не мог быть ближним. Такое же определение ближнего дается и в Деяниях (VII, 27). Ближний на евангельском языке значит: земляк, человек, принадлежащий к одной народности. И потому, предполагая, что противоположение, которое выставляет Христос в этом месте, приводя слова закона: вам сказано: люби ближнего и ненавидь врага, состоит в противоположении между земляком и чужеземцем, спрашиваю себя, что такое враг по понятиям иудеев, и нахожу подтверждение своего предположения. Слово враг употребляется в 256
Евангелиях почти всегда и смысле врагов не личных, но общих, народных (Лука I, 71—74; Матфей XXII, 44; Марк XII, 36; Лука XX, 43 и др.). Единственное число, в котором употреблено слово враг в этих стихах в выражении ненавидь врага, показывает мне, что здесь идет речь о враге народа. Единственное число означает совокупность вражеского народа. В Ветхом Завете понятие вражеского народа всегда выражается единственным числом.
И как только я понял это, так тотчас же устранилось то затруднение: зачем и каким образом мог Христос, всякий раз приводя подлинные слова закона, здесь вдруг привести слова: вам сказано: ненавидь врага, которые не были сказаны. Стоит только понимать слово враг в смысле врага народного и ближнего — в смысле земляка, чтобы затруднения этого вовсе не было. Христос говорит о том, как по закону Моисея предписано евреям обращаться с врагом народным. Все те разбросанные по разным книгам писания места, в которых предписывается и угнетать, и убивать, и истреблять другие народы, Христос соединяет в одно выражение: ненавидеть — делать зло врагу. И он говорит: вам сказано, что надо любить своих и ненавидеть врага народного; а я говорю вам: надо любить всех без различия той народности, к которой они принадлежат. И как только я понял эти слова так, так тотчас устранилось и другое, главное затруднение: как понимать слова: любите врагов ваших. Нельзя любить личных врагов. Но людей вражеского народа можно любить точно так же, как и своих. И,для меня стало очевидным, что, говоря: вам сказано: люби ближнего и ненавидь врага, а я говорю: люби врагов, Христос говорит о том, что все люди приучены считать своими ближними людей своего народа, а чужие народы считать врагами и что он не велит этого делать. Он говорит: по закону Моисея сделано различие между евреем и не евреем — врагом народным, а я говорю вам: не надо делать этого различия. И точно, и по Матфею и по Луке вслед за этим правилом он говорит, что для Бога все равны, на всех светит одно солнце, на всех падает дождь; Бог не делает различия между народами и всем делает равное добро; то же должны делать и люди для всех людей без различия 257
их народностей, а не так, как язычники, разделяющие себя на разные народы.
Так что опять с разных сторон подтвердилось для меня простое, важное, ясное и приложимое понимание слов Христа. Опять вместо изречения туманного и неопределенного любомудрия выяснилось ясное, определенное и важное и исполнимое правило: не делать различия между своим и чужим народом и не делать всего того, что вытекает из этого различия: не враждовать с чужими народами, не воевать, не участвовать в войнах, не вооружаться для войны, а ко всем людям, какой бы они народности ни были, относиться так же, как мы относимся к своим.
Все это -было так просто, так ясно, что мне было удивительно, как мог я сразу не понять этого.
Причина моего непонимания была та же, что и причина непонимания запрещения судов и клятвы. Очень трудно понять, что те суды, которые открываются христианскими молебствиями, благословляются теми, которые читают себя блюстителями закона Христа, что эти-то самые суды несовместимы с исповеданием Христа и прямо противны ему. Еще труднее догадаться, что та самая клятва, к которой приводят всех людей блюстители закона Христа, прямо запрещена этим законом; но догадаться, что то, что в нашей жизни считается не только необходимым и естественным, но самым прекрасным и доблестным — любовь к отечеству, защита, возвеличение его, борьба с врагом и т.п., — суть не только преступления закона Христа, но явное отречение от него, — догадаться, что это так — ужасно трудно. Жизнь наша до такой степени удалилась от учения Христа, что самое удаление это становится теперь главной помехой понимания его. Мы так пропустили мимо ушей и забыли все то, что он сказал нам о нашей жизни — о том, что не только убивать, но гневаться нельзя на другого человека, что нельзя защищаться, а надо подставлять щеку, что надо любить врагов, — что нам теперь, привыкшим называть людей, посвятивших свою жизнь убийству, — христолюбивым воинством, привыкшим слушать молитвы, обращенные ко Христу о победе над врагами, славу и гордость свою полагающим в убийстве, в некоторого рода святыню возведшим символ убийства, шпагу, так что человек без это258
го символа — без ножа — это осрамленный человек, что нам теперь кажется, что Христос не запретил войны, что, если бы он. запрещал, он бы сказал это яснее.
Мы забываем то, что Христос никак не мог себе представить, что люди, верующие в его учение смирения, любви и всеобщего братства, спокойно и сознательно могли бы учреждать убийство братьев.
Христос не мог себе представить этого, и потому он не мог христианину запрещать войну, как не может отец, дающий наставление своему сыну о том, как надо жить честно, не обижая никого и отдавая свое другим, запрещать ему, как не надо резать людей на большой дороге.
То, чтобы нужно было христианину запрещать убийство, называемое войною, не мог себе представить и ни один апостол и ни один ученик Христа первых веков христианства. Вот что говорит, например, Ориген в своем ответе Цельзию (глава 63).
Он говорит: ”Цельзий увещевает нас помогать всеми нашими силами государю, участвовать в его законных трудах, вооружаться за него, служить под его знаменами, если нужно — водить в сражениях его войска. На это надо ответить, что мы при случае подаем помощь царям, но так сказать, божественную помощь, потому что мы облечены бронею Бога. Этим поведением мы подчиняемся голосу апостола. ”Умоляю вас прежде всего, — говорит он, — молиться, просить и благодарить за всех людей, за царей и за высоких в почестях”. Так что чем набожнее, тем полезнее бывает человек для царей; и польза его более действительна, чем польза солдата, который, завербовавшись под знамена царя, побивает столько врагов, сколько может. Кроме того, людям, которые, не зная нашей веры, требуют от нас того, чтобы мы резали людей, мы можем еще отвечать то, что и ваши жрецы не оскверняют своих рук, чтобы ваш Бог принял их жертвы. То же и мы”. И, кончая эту главу объяснением того, что христиане приносят пользу своею мирною жизнию более, чем солдаты, Ориген говорит: ”Итак, мы воюем лучше, чем кто-нибудь, за спасение императора. Правда, что мы не служим под его знаменами. Мы и не станем служить, если бы даже он принуждал нас к этому”.
Так относились к войне христиане первых веков и 259
так говорили их учителя, обращаясь к сильным мира, и говорили так в то время, когда сотнями и тысячами гибли мученики за исповедание Христовой веры.
А теперь? Теперь и вопроса нет о том, может ли христианин участвовать в войнах. Все молодые люди, воспитываемые в церковном законе, называемом христианским, каждую осень, когда настанет срок, идут в воинские присутствия и с помощью церковных пастырей отрекаются от закона Христа. Только недавно нашелся один крестьянин, который на основании Евангелия отказался от военной службы. Учители церкви внушали крестьянину его заблуждение; но так .как крестьянин поверил не им, но Христу, то его посадили в тюрьму и* продержали там до тех пор, пока он не отрекся от Христа. И все это делается после того, как нам, христианам, 1800 лет тому назад объявлена нашим Богом заповедь вполне ясная и определенная: ”не считай людей других народов своими врагами, а считай всех людей братьями и ко всем относись так же, как ты относишься к людям своего народа, и потому не только не убивай тех, которых называешь своими врагами, но люби их и делай им добро”.
И, поняв таким образом эти столь простые, определенные, не подверженные никаким перетолкованиям заповеди Христа, я спросил себя: что бы было, если бы весь христианский мир поверил в эти заповеди не в том смысле, что их нужно петь или читать для умилостивления Бога, а что их нужно исполнять для счастия людей? Что бы было, если бы люди поверили обязательности этих заповедей хоть так же твердо, как они поверили тому, что надо каждый день молиться, каждое воскресенье ходить в церковь, каждую субботу есть постное и каждый год говеть? Что бы было, если бы люди поверили в эти заповеди хоть так же, как они верят в церковные требования? И я представил себе все христианское общество, живущее и воспитывающее молодые поколения в этих заповедях. Я представил себе, что всем нам и нашим детям с детства словом и примером внушается не то, что внушается теперь: что человек должен соблюдать свое достоинство, отстаивать перед другими свои права (чего нельзя иначе делать, как унижая и оскорбляя других), а внушается то, что ни один человек не имеет никаких прав и не может быть ниже или выше другого; что ни260
же и позорнее всех только тот, который хочет стать выше других; что нет более унизительного для человека состояния, как состояние гнева против другого человека; что кажущееся мне ничтожество или безумие человека не может оправдать мой гнев против него и мой раздор с ним. Вместо всего устройства нашей жизни от витрин магазинов до театров, романов и женских нарядов, вызывающих плотскую похоть, я представил себе, что всем нам и нашим детям внушается словом и делом, что увеселение себя похотливыми книгами, театрами и балами есть самое подлое увеселение, что всякое действие, имеющее целью украшение тела или выставление его, есть самый низкий и отвратительный поступок. Вместо устройства нашей жизни, при котором считается необходимым и хорошим, чтобы молодой человек распутничал до женитьбы, вместо того, чтобы жизнь, разлучающую супругов, считать самой естественной, вместо узаконения сословия женщин, служащих разврату, вместо допускания и благословления развода, — вместо всего этого я представил себе, что нам делом и словом внушается, что одинокое безбрачное состояние человека, созревшего для половых сношений и не отрекшегося от них, есть уродство и позор, что покидание человеком той, с какой он сошелся, перемена ее для другой есть не только такой же неестественный поступок, как кровосмешение, но есть и жестокий, бесчеловечный поступок.
Вместо того, чтобы вся жизнь наша была установлена на насилии, чтобы каждая радость наша добывалась и ограждалась насилием; вместо того, чтобы каждый из нас был наказываемым или наказывающим с детства и до глубокой старости, я представил себе, что всем нам внушается словом и делом, что месть есть самое низкое животное чувство, что насилие есть не только позорный поступок, но поступок, лишающий человека истинного счастья, что радость жизни есть только та, которую не нужно ограждать насилием, что высшее уважение заслуживает не тот, кто отнимает или удерживает свое от других и кому служат другие, а тот, кто больше отдает свое и больше служит другим. Вместо того, чтобы считать прекрасным и законным то, чтобы всякий присягал и отдавал все, что у лего есть самого драгоценного, т.е. всю свою жизнь, в 261
волю сам не зная кого, я представил себе, что всем внушается то, что разумная воля человека есть та высшая святыня, которую человек никому не может отдать, и что обещаться с клятвой кому-нибудь в чемнибудь есть отречение от своего разумного существа, есть поругание самой высшей святыни. Я представил себе, что вместо тех народных ненавистей, которые под видом любви к отечеству внушаются нам, вместо тех восхвалений убийства — войн, которые с детства представляются нам как самые доблестные поступки, я представил себе, что нам внушается ужас и презрение ко всем тем деятельностям — государственным, дипломатическим, военным, которые служат разделению людей, -что нам внушается то, что признание каких бы то ни было государств, особенных законов, границ, земель есть признак самого дикого невежества, что воевать, т.е. убивать чужих, незнакомых людей без всякого повода есть самое ужасное злодейство, до которого может дойти только заблудший и развращенный человек, упавший до степени животного. Я представил себе, что все люди поверили в это, и спросил себя: что бы тогда было?
Прежде я спрашивал себя, что будет за исполнения учения Христа, как я понимал его, и невольно отвечал себе: ничего. Мы все будем молиться, пользоваться благодатью таинств, верить в искупление и спасение наше и всего мира Христом, и все-таки спасение это произойдет не от нас, а оттого, что придет время конца мира. Христос придет в свой срок во славе судить живых и мертвых, и установится царство Бога независимо от нашей жизни. Теперь же учение Христа, как оно представилось мне, имело еще и другое значение; установление царства Бога на земле зависело и от нас. Исполнение учения Христа, выраженного в пяти заповедях, устанавливало это царство божие. Царство Бога на земле есть мир всех людей между собою. Мир между людьми есть высшее доступное на земле благо людей. Так представлялось царство Бога всем пророкам еврейским. И так оно представлялось и представляется всякому сердцу человеческому. Все пророчества обещают мир людям.
Все учение Христа состоит в том, чтобы дать царство Бога — мир людям. В нагорной проповеди, в беседе с Никодимом, в послании учеников, во всех по-. 262
учениях своих он говорит только о том, что разделяет людей и мешает им быть в мире й войти в царство Бога. Все притчи суть только описание того, что есть царство Бога и что, только любя братьев и будучи в мире с ними, можно войти в него. Иоанн Креститель, предшественник Христа, говорит, что приблизилось царство Бога и что Иисус Христос дает его миру.
Христос говорит, что принес мир на землю. ”Мир оставляю вам, мир мой даю вам, не так, как мир дает, я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается” {Иоанн XIV, 27).
И вот эти пять заповедей его действительно дают этот мир людям. Все пять заповедей имеют только одну эту цель — мира между людьми. Стоит людям поверить учению Христа исполнять его, и мир будет на земле, и мир не такой, какой устраивается людьми, временный, случайный, но мир общий, ненарушимый, вечный.
Первая заповедь говорит: Будь в мире со всеми, не позволяй себе считать другого человека ничтожным или безумным {Матфей V, 22). Если нарушен мир, то все силы употребляй на то, чтобы восстановить его. Служение Богу есть уничтожение вражды {23—24). Мирись при малейшем раздоре, чтобы не потерять истинной жизни {26). В этой заповеди сказано все; но Христос предвидит соблазны мира, нарушающие мир между людьми, и дает вторую заповедь — против соблазна половых отношений, нарушающего мир. Не смотри на красоту плотскую как на потеху, вперед избегай этого соблазна {28—30); бери муж одну жену, и жена — одного мужа, и не покидайте друг друга ни под каким предлогом (32). Другой соблазн — это клятвы, вводящие людей в грех. Знай вперед, что это — зло, и не давай никаких обетов {34—37). Третий соблазн — это месть, называющаяся человеческим правосудием; не мсти и не отговаривайся тем, что тебя обидят, — неси обиды, а не делай зла за зло {38—42). Четвертый соблазн — это различие народов, вражда племен и государств. Знай, что все люди — братья и сыны одного Бога, и не нарушай мира ни с кем во имя народных целей {43—48). Не исполнят люди одну из этих заповедей — мир будет нарушен. Исполнят люди все заповеди, и царство мира будет на земле. Заповеди эти исключают все зло из жизни людей.
263
При исполнении этих заповедей жизнь людей будет то, чего ищет и желает всякое сердце человеческое. Все люди будут братья, и всякий будет всегда в мире с другими, наслаждаясь всеми благами мира тот срок жизни, который уделен ему Богом. Перекуют люди мечи на орала и копья на серпы. Будет то царство Бога, царство мира, которое обещали все пророки, и которое близилось при Иоанне Крестителе, и которое возвещал и возвестил Христос, говоря словами Исаии: ”Дух господень на мне, ибо он помазал меня благовествовать нищим й послал меня исцелять сокрушенных сердцем, проповедовать пленным освобождение, слепым прозрение, отпустить измученных на свободу, проповедовать лето господне благоприятное” (Лука IV, 18—19; Исаия LXI, 1—2).
Заповеди мира, данные Христом, простые, ясные, предвидящие все случаи раздора и предотвращающие его, открывают это царство Бога на земле. Стало быть, Христос точно мессия. Он исполнил обещанное. Мы только не исполняем того, чего вечно желали все люди, — того, о чем мы молились и молимся.
VII
Отчего же люди не делают того, что Христос сказал им и что дает им высшее доступное человеку благо, чего они вечно желали и желают? И со всех сторон я слышу один, разными словами выражаемый, один и тот же ответ: ”Учение Христа очень хорошо, и правда, что при исполнении его установилось бы царство Бога на земле, но оно трудно и потому неисполнимо”.
Учение Христа о том, как должны жить люди, божественно, хорошо и дает благо людям, но людям трудно исполнять его. Мы так часто повторяем и слышим это, что нам не бросается в глаза то противоречие, которое находится в этих словах.
Человеческой природе свойственно делать то, что лучше. И всякое учение о жизни людей есть только учение о том, что лучше для людей. Если людям показано, что им лучше делать, то как же они могут говорить, что они желают делать то, что лучше, но не могут? Люди не могут делать только то, что хуже, а не могут не делать того, что лучше.
264
Разумная деятельность человека, с тех пор как есть человек, направлена к тому, чтобы найти, что лучше из тех противоречий, которыми наполнена жизнь и отдельного человека, и всех людей вместе.
Люди дерутся за землю, за предметы, которые им нужны, и потом доходят до того, что делят все и называют это собственностью; они находят, что хотя и трудно учредить это, но так лучше, и держатся собственности; люди дерутся за жен, бросают детей, потом находят, что лучше, чтобы у каждого была своя семья, и, хотя очень трудно питать семью, люди держатся собственности, семьи и многого другого. И как только люди нашли, что так лучше, то как бы это трудно ни было, так и делают. Что же такое значит, что мы говорим: учение Христа прекрасно, жизнь по учению Христа лучше, чем та, которою мы живем; но мы не можем жить так, чтобы было лучше, потому что это ”трудно”.
Если это слово ”трудно” понимать так, что трудно жертвовать мгновенным удовлетворением своей похоти большему благу, то почему же мы не говорим, что трудно пахать, для того чтобы был хлеб, сажать яблони, чтобы были яблоки? То, что надо переносить трудности для достижения большего блага, это знает всякое существо, одаренное первым задатком разума. И вдруг оказывается, что мы говорим, что учение Христа прекрасно, но что оно неисполнимо, потому что трудно. Трудно же потому, что, следуя ему, мы должны лишаться того, чего мы прежде не лишались. Мы как будто никогда не слыхали того, что выгоднее иногда потерпеть и лишиться, чем ничего не терпеть и удовлетворять всегда свою похоть.
Человек может быть животным, и никто не станет упрекать его в том, но человек не может рассуждать о том, что он хочет быть животным. Как только он рассуждает, то он сознает себя разумным, и, сознавая себя разумным, он не может не признавать того, что разумно, и того, что неразумно. Разум ничего не приказывает, он только освещает.
Я в темноте избил руки и колени, отыскивая дверь. Вошел человек со светом, и я увидал дверь. Я не могу уже биться в стену, когда я вижу дверь, и еще менее могу утверждать, что я вижу дверь, нахожу, что лучше 265
пройти в дверь, но что это трудно, и потому я хочу продолжать биться коленками об стену.
В этом удивительном рассуждении: христианское учение хорошо и дает благо миру; но люди слабы, люди дурны и хотят лучше делать, а делают хуже и потому не могут делать лучше, — есть очевидное недоразумение.
Тут, очевидно, не ошибка рассуждения, а чтонибудь другое.
Тут, должно быть, какое-нибудь ложное представление. Только ложное представление о том, что есть то, чего нет, и нет того, что есть, может привести людей к такому странному отрицанию исполнимости того, что, по их же признанию, дает им благо.
Ложное представление, приведшее к этому, есть то, что называется догматическою христианскою верой — тою самою, которой с детства учат всех исповедующих церковную христианскую веру по разным православным, католическим и протестантским катехизисам.
Вера эта, по определению верующих же, есть признание существующим того, что кажется (это сказано у Павла и повторяется во всех богословиях и катехизисах как лучшее определение веры). И вот это-то признание существующим того, что кажется, и привело людей к такому странному утверждению того, что учение Христа хорошо для людей, но не годится для людей.
Учение этой веры в самом точном его выражении такое: личный Бог, существующий вечно, один в трех лицах, вдруг вздумал сотворить мир духов. Бог благой сотворил этот мир духов для их блага; но случилось, что один из духов сделался сам злым и потому несчастным. Прошло много времени, и Бог сотворил другой мир, вещественный, и человека тоже для его блага. Бог сотворил человека блаженным, бессмертным и безгрешным. Блаженство человека состояло в пользовании благом жизни без труда; бессмертие его состояло в том, что он всегда должен был так жить; безгрешность его состояла в том, что он не знал зла.
Человек этот в раю был соблазнен тем духом первого творения, который сам собою сделался злым, и человек с тех пор пал, и стали рождаться такие же падшие люди, и с тех пор люди стали работать, болеть, 266
страдать, умирать, бороться телесно и духовно, т.е. воображаемый человек сделался действительным, таким, каким мы его знаем и которого не можем и не имеем права и основания вообразить себе иным. Состояние человека трудящегося, страдающего, избирающего добро и избегающего зла и умирающего, то, которое есть и помимо которого мы не можем себе ничего представить, по учению этой веры не есть настоящее положение человека, а есть несвойственное ему, случайное, временное положение.
Несмотря на то, что состояние это продолжалось для всех людей по этому учению от изгнания Адама из рая, т.е. от начала мира до рождения Христа, и точно так же продолжается и после для всех людей, верующие должны воображать, что это есть только случайное, временное состояние. По этому учению сын Бога — сам Бог, второе лицо троицы, послан Богом на землю в образе человека затем, чтобы спасти людей от этого не свойственного им случайного, временного состояния, снять с них все проклятия, наложенные на них тем же Богом за грех Адама, и восстановить их в их прежнем естественном состоянии блаженства, т.е. безболезненности, бессмертия, безгрешности и праздности. Второе лицо троицы — Христос, по этому учению, тем, что люди его казнили, этим самым искупил грех Адама и прекратил это неестественное состояние человека, продолжавшееся от начала мира. И с тех пор человек, поверивший в Христа, стал опять таким же, каким он был в раю, т.е. бессмертным, неболеющим, безгрешным и праздным.
На той части осуществления искупления, вследствие которой после Христа земля для верующих уже стала рождать везде без труда, болезни прекратились и чада стали родиться у матерей без страданий, — учение это не очень останавливается, потому что тем, которым тяжело работать и больно страдать, как бы они ни верили, трудно внушить, что не трудно работать и не больно страдать. Но та часть учения, по которой смерти и греха уже нет, утверждается с особенной силой.
Утверждается, что мертвые продолжают быть живы. И так как мертвые никак не могут ни подтвердить того, что они умерли, ни того, что они живы, так же как камень не может подтвердить того, что он может 267
или не может говорить, то это отсутствие отрицания применяется за доказательство и утверждается, что люди, которые умерли, не умерли. И еще с большей торжественностью и уверенностью утверждается то, что после Христа верою в него человек освобождается от греха, т.е. что человеку после Христа не нужно уже разумом освещать свою жизнь и избирать то, что для него лучше. Ему нужно верить только, что Христос искупил его от греха, и тогда он всегда безгрешен, т.е. совершенно хорош. По этому учению люди должны воображать, что в них разум бессилен и что потому-то они и безгрешны, т.е. не могут ошибаться.
Истинно верующий должен воображать, что со времени Христа земля родит без труда, дети родятся без мук, болезней нет, смерти нет и греха, т.е. ошибок, нет, т.е. нет того, что есть, и что есть то, чего нет.
Так говорит строго логическая богословская теория.
Учение это само по себе кажется невинно. Но отступление от истины никогда не бывает невинно и влечет за собой свои последствия, тем более значительные, чем значительнее тот предмет, о котором говорится неправда. Здесь же предмет, о котором говорится неправда, есть вся жизнь человеческая.
То, что по этому учению называется истинною жизнью, есть жизнь личная, блаженная, безгрешная и вечная, т.е. такая, какую никто никогда не знал и которой нет. Жизнь же та, которая есть, которую мы одну знаем, которою мы живем и которою жило и живет все человечество, есть по этому учению жизнь падшая, дурная, есть только образчик той хорошей жизни, которая нам следует.
Та борьба между стремлением к жизни животной и жизни разумной, которая лежит в душе каждого человека и составляет сущность жизни каждого, по этому учению совершенно устраняется. Борьба эта переносится в событие, совершившееся в раю с Адамом при сотворении мира. И вопрос о том: есть ли мне или не есть те яблоки, которые соблазняют меня, — не существует для человека по этому учению. Вопрос этот раз навсегда решен Адамом в раю в отрицательном смысле. Адам за меня согрешил, т.е. ошибся, и все люди, все мы безвозвратно пали, и все наши усилия жить разумно бесполезны и даже безбожны. Я дурен непо268
правимо и должен знать это. И спасение мое не в том, что я разумом могу осветить свою жизнь и, узнав хорошее и дурное, делать то, что лучше. Нет, Адам раз навсегда за меня сделал дурно, и Христос раз навсегда поправил это дурное, сделанное Адамом, и потому я должен, как зритель, сокрушаться о падении Адама и радоваться о спасении Христом.
Вся та же любовь к добру и истине, которая лежит в душе человека, все усилия его осветить разумом явления жизни, вся моя духовная жизнь — все это не только не важно по этому учению, но это есть прелесть или гордость.
Жизнь, какая есть здесь, на земле, со всеми ее радостями, красотами, со всею борьбой разума против тьмы, — жизнь всех людей, живших до меня, вся моя жизнь с моей внутренней борьбой и победами разума есть жизнь не истинная, а жизнь павшая, безнадежно испорченная; жизнь же истинная, безгрешная — в вере, т.е. в воображении, т.е. в сумасшествии.
Пусть человек, отрешившись от привычки, взятой с детства, допускать все это, постарается взглянуть просто, прямо на это учение, пусть он перенесется мыслью в свежего человека, воспитанного вне этого учения, и представит себе, каким покажется это учение такому человеку? Ведь это полное сумасшествие.
И как ни странно и ни страшно это думать, я не могу не признать этого, потому что это одно объясняло мне. то удивительное, противоречивое, бессмысленное возражение, которое я слышу со всех сторон против исполнимости учения Христа: оно хорошо и дает счастье людям, но люди не могут исполнить его.
Только представление существующим того, что не существует, и несуществующим того, что существует, могло привести к этому удивительному противоречию. И такое ложное представление я нашел в проповедуемой 1500 лет псевдохристианской вере.
Но возражение против учения Христа о том, что оно хорошо, но неисполнимо, делают не одни верующие, его делают и неверующие, такие люди, которые не верят или думают, что не верят в догмат грехопадения и искупления. Возражение против учения Христа, состоящее в его неисполнимости, делают люди науки, философы, вообще люди образованные и считающие себя совершенно свободными от всяких суеверий. Они 269
не верят или думают, что не верят ни во что, и потому считают себя свободными от суеверия грехопадения и искупления. И мне так казалось это сначала. Мне тоже казалось, что эти ученые люди имеют другие основания для отрицания исполнимости учения Христа. Но, вникнув глубже в основы их отрицания, я убедился, что у неверующих то же ложное представление о том, что наша жизнь не есть то, что есть, а то, что им кажется, и что представление это зиждется на той же основе, как и представление верующих. Признающие себя неверующими, правда, не веруют ни в Бога, ни в Христа, ни в Адама; но в основное ложное представление о правах человека на блаженную жизнь, на котором зиждется все, в него они веруют так же и еще тверже, чем богословы.
Как ни храбрись привилегированная наука с философией, уверяя, что она решительница и руководительница умов, — она не руководительница, а слуга. Миросозерцание всегда дано ей готовое религией, и наука только работает на пути, указанном ей религией. Религия открывает смысл жизни людей, а наука прилагает этот смысл к различным сторонам жизни. И потому если религия дает ложный смысл жизни, то наука, воспитанная в этом религиозном миросозерцании, будет с разных сторон прикладывать этот ложный смысл к жизни людей. Вот это-то и случилось с нашей европейско-христианской наукой и философией.
Церковное учение дало основной смысл жизни людей в том, что человек имеет право на блаженную жизнь и что блаженство это достигается не усилиями человека, а чем-то внешним, и это миросозерцание и стало основой всей нашей науки и философии.
Религия, наука, общественное мнение, все в один голос говорят, что дурна та жизнь, которую мы ведем, но что учение о том, как самим стараться быть лучше и этим сделать и самую жизнь лучше, — учение это неисполнимо.
Учение Христа в смысле улучшения жизни людей своими разумными силами неисполнимо потому, что Адам пал и мир лежит во зле, говорит религия.
Учение это неисполнимо потому, что жизнь человеческая совершается по известным, не зависимым от воли человека законам, говорит наша философия. Философия и вся наука, только другими словами, го270
ворит совершенно то же, что говорит религия догматом первородного греха и искупления.
В учении искупления два основные положения, на которые все опирается: 1) законная жизнь человеческая есть жизнь блаженная, жизнь же мирская здесь есть жизнь дурная, не поправимая усилиями человека, и 2) спасение от этой жизни — в вере.
Эти два положения стали основой миросозерцания и верующих и неверующих нашего псевдохристианского общества. Из второго положения вытекла церковь с ее учреждениями. Из первого вытекает наше общественное мнение и наши философские и политические теории.
Все философские и политические теории, оправдывающие существующий порядок, гегельянизм и его дети зиждутся на этом положении. Пессимизм, требующий от жизни того, что она не может дать, и потому отрицающий жизнь, вытекает из него же.
Материализм с его удивительным восторженным утверждением, что человек есть процесс, и больше ничего, есть законное детище этого учения, признавшего, что жизнь здешняя есть жизнь падшая. Спиритизм с его учеными последователями есть лучшее доказательство того, что научное и философское воззрение не свободно, а основано на религиозном учении о блаженной вечной жизни, свойственной человеку.
Извращение смысла жизни извратило всю разумную деятельность человека. Догмат падения и искупления человека заслонил от людей самую важную и законную область деятельности человека и исключил из всей области знания человеческого знание того, что должен делать человек для того, чтобы ему самому быть счастливее и лучше. Наука и философия, воображая, что они действуют враждебно псевдохристианству, гордясь этим, только работают на него. Наука и философия трактуют обо всем, о чем хотите, но только не о том, как человеку самому быть и жить лучше. То, что называется этикой — нравственным учением, совершенно исчезло в нашем псевдохристианском обществе.
И верующие и неверующие одинаково не спрашивают себя о том, как надо жить и как употребить тот разум, который дан нам, а спрашивают себя: отчего жизнь наша людская не такая, какою мы себе ее во271
образили, и когда она сделается такою, какой нам хочется.
Только благодаря этому ложному учению, всосавшемуся в плоть и кровь наших поколений, могло случиться то удивительное явление, что человек точно выплюнул то яблоко познания добра и зла, которое он, по преданию, съел в раю, и, забыв то, что вся история человека только в том, чтобы разрешать противоречия разумной и животной природы, стал употреблять свой разум на то, чтобы находить законы исторические одной своей животной Природы.
Религиозные и философские учения всех народов, за исключением философских учений псевдохристианского мира; все, которые мы знаем: иудаизм, конфуцианство, буддизм, браманизм, греческая мудрость, — все учения имеют целью устройство жизни людской и уяснение людям того, как каждый должен стремиться к тому, чтобы быть и жить лучше. Все конфуцианство — в личном совершенствовании, иудаизм — в личном следовании каждого завету с Богом, буддизм — в учении о том, как каждому спастись от зла жизни. Сократ учил личному совершенствованию во имя разума, стоики разумную свободу признают единой основой истинной жизни.
Вся разумная деятельность человека не могла не быть и всегда была в одном — в освещении разумом стремления к благу. Свобода воли, говорит наша философия, есть иллюзия, и очень гордится смелостью этого утверждения. Но свобода воли есть не только иллюзия — это есть слово, не имеющее никакого значения. Это — слово, выдуманное богословами и криминалистами, и опровергать это слово — бороться с мельницами. Но разум, тот, который освещает нашу жизнь и заставляет нас изменять наши поступки, есть не иллюзия, и его-то уж никак нельзя отрицать. Следование разуму для достижения блага — в этом было всегда учение всех истинных учителей человечества, и в этом все учение Христа, и его-то, т.е. разум, отрицать разумом уже никак нельзя.
Учение Христа есть учение о сыне человеческом, общем всем людям, т.е. об общем всем людям стремлении к благу и об общем всем людям разуме, освещающем человека в этом стремлении. (Доказывать, что сын человеческий значит сын человеческий, совер272
шенно излишне. Для того чтобы под сыном человеческим разуметь что-нибудь другое, чем то, что значат слова, надо доказать то, что Христос умышленно употреблял для обозначения того, что он хотел сказать, слова, имеющие совсем другое значение. Но если даже, как это хочет церковь, сын человеческий значит сын божий, то и тогда сын человеческий значит тоже человек по своей сущности, потому что сынами божьими Христос называет всех людей.)
Учение Христа о сыне человеческом — сыне Бога, составляющее основу всех Евангелий, яснее всего выражено в его беседе с Никодимом. ”Каждый человек, — говорит он, — кроме сознания своей плотской личной жизни, происшедшей от мужского отца в утробе плотской матери, не может не сознавать свое рождение свыше {Иоанн III, 5, 6, 7). То, что человек сознает в себе свободным, — это-то и есть то, что рождено от бесконечного, от того, что мы называем Богом {11—13). Это-то рождение от Бога, этого сына Бога в человеке, мы должны возвысить в себе для того, чтобы получить жизнь истинную {14—17). Сын человеческий есть сын Бога однородный (а не единородный). Тот, кто возвысит в себе этого сына Бога над всем остальным, кто поверит, что жизнь только в нем, тот не будет в разделении с жизнью. Разделение с жизнью происходит только оттого, что люди не верят в свет, который есть в них” {18—21). (Тот свет, о котором сказано в Евангелии Иоанна, что в нем жизнь и что жизнь есть свет людей.)
Христос учит тому, чтобы над всем возвысить сына человеческого, который есть сын Бога и свет людей. Он говорит: ”Когда возвысите (вознесете, возвеличите) сына человеческого, вы узнаете, что я ничего не говорю от себя лично” {Иоанн XII, 32, 44, 49). Евреи не понимают его учения и спрашивают: кто этот сын человеческий, которого надо возвысить? {Иоанн XII, 34). И на этот вопрос он отвечает: ”Еще на малое время свет в вас1 есть. Ходите, пока есть свет, чтобы тьма не объяла вас. Тот, кто ходит во тьме, не знает, куда идет {Иоанн XII, 35). На вопрос, что значит: возвысйть сы1 Во всех церковных переводах в этом месте сделан умышленно ложный перевод: вместо слов в вас, [у цпЬ , везде, где встречаются эти слова, стоит: с вами.
т
на человеческого, Христос отвечает: жить в том свете, который есть в людях.
Сын человеческий, по ответу Христа, — это свет, в котором люди должны ходить, пока есть свет в них.
Смотри, не сделался ли свет, находящийся в тебе, тьмою? {Лука XI, 35).
Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма? — говорит он, поучая всех людей {Матфей VI, 23).
Прежде и после Христа люди говорили то же самое: то, что в человеке живет божественный свет, сошедший с неба, и свет этот есть разум, и что ему одному надо служить и в нем одном искать благо. Это говорили и учители браминов, и пророки еврейские, и Конфуций, и Сократ, и Марк Аврелий, и Эпиктет, и все истинные мудрецы, не составители философских теорий, а те люди, которые искали истины для блага своего и всех людей1.
И вдруг мы по догмату искупления признали, что об этом-то свете в человеке говорить и думать вовсе и не нужно. Надо думать, говорят верующие, о том, какое естество у какого лица троицы, какие таинства надо и не надо совершать; потому что спасение людей произойдет не от наших усилий, а от троиць, и от правильного совершения таинств. Надо думать, говорят неверующие, о том, по каким законам совершает движения бесконечно малая частица материи в бесконечном пространстве в бесконечное время; но о том, чего для его блага требует разум человека, об этом думать не надо, потому что улучшение состояния человека произойдет не от него, а от общих законов, которые мы откроем.
Я убежден, что через несколько веков история так 1 Марк Аврелий говорит: ”Почитай то, что могущественнее всего в мире, то, что пользуется всем и всем управляет. Почитай тоже то, что могущественно в тебе. Оно подобно первому, потому что пользуется тем, что есть в тебе, управляет твоей жизнью”.
Эпиктет говорит: ”Бог посеял семя свое не только в моего отца и деда, но и во все существа, живущие на земле, в особенности в разумные, потому что они одни входят в сношения с Богом через разум, которым они соединены с ним”.
В книге Конфуция сказано: ”Закон великой науки в том, чтобы развивать и восстановлять начало света разума, которое мы получили с неба”. Это положение повторяется несколько раз и служит основой учения Конфуция.
274
называемой научной деятельности наших прославляемых последних веков европейского человечества будет составлять неистощимый предмет смеха и жалости будущих поколений. Несколько веков ученые люди западной малой части большого материка находились в повальном сумасшествии, воображая, что им принадлежит вечная блаженная жизнь, и занимались всякого рода элукубрациями о том, как, по каким законам наступит для них эта жизнь, сами же ничего не делали и не думали никогда ничего о том, как сделать эту свою жизнь лучше. И что будет представляться еще трогательнее будущему историку — это то, что он найдет, что у людей этих был учитель, ясно, определенно указавший им, что им должно делать, чтобы жить счастливее, и что слова этого учителя были объяснены одними так, что он на облаках придет все устроить, а другими так, что слова этого учителя прекрасны, но неисполнимы, потому что жизнь человеческая не такая, какую бы мы хотели, и потому не стоит ею заниматься, а разум человеческий должен быть направлен на изучение законов этой жизни без всякого отношения к благу человека.
Церковь говорит: учение Христа неисполнимо потому, что жизнь здешняя есть образчик жизни настоящей; она хороша быть не может, она вся есть зло. Наилучшее средство прожить эту жизнь состоит в том, чтобы презирать ее и жить верою (т.е. воображением) в жизнь будущую, блаженную, вечную; а здесь жить как живется, и молиться.
Философия, наука, общественное мнение говорят: учение Христа неисполнимо потому, что жизнь человека зависит не от того света разума, которым он может осветить самую эту жизнь, а от общих законов, и потому не надо освещать эту жизнь разумом и жить согласно с ним, а надо жить, как живется, твердо веруя, что^по законам прогресса исторического, социологического и других после того, как мы очень долго будем жить дурно, наша жизнь сделается сама собой очень хорошей.
Приходят люди во двор, находят в этом дворе все, что нужно для их жизни: дом со всею утварью, амбары, полные хлебом, погреба, подвалы со всеми запасами; на дворе — орудия земледельческие, снасть, сбруя, лошади, коровы, овцы, полное хозяйство — все, что 275
нужно для довольной жизни. Люди с разных сторон приходят в этот двор и начинают пользоваться всем тем, что они находят тут, каждый только для себя, не думая ничего оставлять ни тем, которые теперь с ними в доме, ни тем, которые придут после. Каждый хочет все для себя. Каждый торопится воспользоваться чем может, и начинается истребление всего — борьба, драка за предметы обладания: корову молочную, нестриженых котных овец бьют на мясо; станками и телегами топят печи, дерутся за молоко, за зерно, проливают и просыпают и губят больше, чем пользуются. Никто спокойно не съест куска, ест и огрызается; приходит сильнейший и отнимает, а у того отнимает другой.
Намучившись, избитые, голодные люди уходят из двора. Опять хозяин приготовляет все во дворе так, чтобы люди могли спокойно жить в нем. Опять двор — полная чаша, опять приходят прохожие, и опять свалка, драка, все идет тунью, и опять измученные, избитые и озлобленные люди выходят вон, ругаясь и злобясь и на товарищей, и на хозяина, что он плохо и мало заготовил. Опять добрый хозяин учреждает двор так, чтобы могли жить в нем люди, и опять то же, и опять, и опять, и опять. И вот в один из новых приходов людей находится учитель,-который говорит другим: братцы! мы не то делаем. Смотрите, сколько добра во дворе, как все хозяйственно устроено! На всех нас хватит и останется тем, которые после нас придут, только давайте с умом жить. Не будем друг у дружки отнимать, а будем помогать друг другу. Станем сеять, пахать, скотину водить, и всем хорошо будет жить. И вот случилось, что кое-кто понял, что говорил учитель, и стали эти понявшие так делать: перестали драться, отнимать друг у дружки и стали работать. Но остальные, которые и не слыхали речей учителя, а которые и слышали, да не верили им, не делали по словам человека, а по-прежнему дрались й губили хозяйское добро и уходили. Приходили другие, и было то же самое. Те, которые послушали учителя, говорили все свое: не деритесь, не губите хозяйское добро, вам лучше будет. Делайте, как сказал учитель. Но все еще было много таких, которые не слыхали и не верили, и дело шло долго все по-старому. Все это понятно и так точно могло быть, пока люди не верили тому, 276
что говорил учитель. Но вот, рассказывают, что пришло время, все услыхали во дворе слова учителя, все поняли их, все мало что поняли, все признали, что это сам Бог говорит через учителя, что и учитель-то был сам Бог, и все поверили, как в святыню, в каждое слово учителя. Но рассказывают, что будто после этого, вместо того чтобы всем жить по словам учителя, вышло то, что после этого уж никто не стал удерживаться от свалки, и пошли все бузовать друг друга, и стали все говорить, что теперь-то мы верно знаем, что так надо и что иначе нельзя.
Что же это такое значит? Ведь скотина — и та сладится, как ей так корм есть, чтобы не сбивать его дуром, а люди узнали, как надо лучше жить, поверили, что сам Бог им велел так жить, и живут еще хуже, потому что, говорят, нельзя жить иначе. Что-нибудь другое вообразили себе эти люди. Ну что же могли вообразить себе эти люди во дворе, чтобы, поверив словам учителя, продолжать жизнь по-прежнему, отнимать друг у друга, драться, губить добро и себя? А вот что: учитель сказал им: ваша жизнь в этом дворе дурная, живите лучше, и ваша жизнь будет хорошая, а они вообразили, что учитель осудил всю жизнь в этом дворе и обещал им другую, хорошую жизнь не на этом дворе, а где-то в другом месте. И они решили, что этот двор постоялый и что не стоит стараться жить в нем хорошо, а что надо только заботиться о том, как бы не прозевать ту обещанную хорошую жизнь в другом месте. Только этим можно объяснить странное поведение во дворе тех людей, которые верят, что учитель был Бог, и тех, которые считают его умным человеком и слова его справедливыми, но продолжают жить по-старому, противно советам учителя.
Люди все слышали, все поняли, но только пропустили мимо ушей то, что учитель говорил только о том, что людям надо делать свое счастье самим здесь, на том дворе, на котором они сошлись, а вообразили себе, что это двор постоялый, а там где-то будет настоящий. И вот от этого вышло то удивительное рассуждение, что слова учителя очень прекрасны и даже слова Бога, но исполнять их теперь трудно.
Только бы люди перестали себя губить и ожидать, что кто-то придет и поможет им: Христос на облаках с 277
трубным гласом, или исторический закон, или закон дифференциации и интеграции сил. Никто не поможет, коли сами не помогут. А самим и помогать нечего. Только не ждать ничего ни с неба, ни с земли, а самим перестать губить себя.
VIII
Но положим, что учение Христа дает блаженство миру, положим, дто оно разумно, и человек на основании разума не имеет права отрекаться от него; но что делать одному среди мира людей, не исполняющих закон Христа? Если бы все люди вдруг согласились исполнять учение Христа, тогда бы исполнение его было возможно. Но нельзя идти одному человеку против всего мира. ”Если я один среди мира людей, не исполняющих учение Христа, — говорят обыкновенно, — стану исполнять его, буду отдавать то, что имею, буду подставлять щеку, не защищаясь, буду даже не соглашаться на то, чтобы идти присягать и воевать, меня оберут, и, если я не умру с голода, меня изобьют до смерти, и если не изобьют, то посадят в тюрьму или расстреляют, и я напрасно погублю все счастье своей жизни и всю свою жизнь”.
Возражение это основано на том же недоразумении, на котором основывается и возражение о неисполнимости учения Христа.
Так говорят обыкновенно, и так думал и я, пока не освободился вполне от церковного учения, и потому не понимал учения Христа о жизни во всем его значении.
Христос предлагает свое учение о жизни как спасение от той губительной жизни, которою живут люди, не следуя его учению, и вдруг я говорю, что я бы и рад последовать его учению, да мне жалко погубить свою жизнь. Христос учит спасению от погибельной жизни, а я жалею эту погибельную жизнь. Стало быть, я считаю эту свою жизнь вовсе не погибельной, считаю эту жизнь чем-то действительным, мне принадлежащим и хорошим. В этом-то признании своей этой мирской, личной жизни за что-то действительное, мне принадлежащее и лежит недоразумение, препятствующее пониманию учения Христа. Христос знает это заблужде278
ние людей, по которому они эту свою личную жизнь считают за что-то действительное и себе принадлежащее, и целым рядом проповедей и притч показывает им, что у них нет никаких прав на жизнь, нет никакой жизни до тех пор, пока они не приобретут истинной жизни, отрекшись от призрака жизни, того, что они называют своей жизнью.
Для того чтобы понять учение Христа о спасении жизни, надо прежде всего понять то, что говорили все пророки, что говорил Соломон, что говорил Будда, что говорили все мудрецы мира о личной жизни человека. Можно, по выражению Паскаля, не думать об этом, нести перед собой ширмочки, которые бы скрывали от взгляда ту пропасть смерти, к которой мы все бежим; но стоит подумать о том, что такое одинокая личная жизнь человека, чтобы убедиться в том, что вся жизнь эта, если она есть только личная жизнь, не имеет для каждого отдельного человека не только никакого смысла, но что она есть злая насмешка над сердцем, над разумом человека и над всем тем, что есть хорошего в человеке. И потому, чтобы понять учение Христа, надо прежде всего опомниться, одуматься, надо, чтобы в нас совершилась pataVOta . то самое, что, проповедуя свое учение, говорит предшественник Христа — Иоанн таким же, как мы, запутанным людям. Он говорил: ”Прежде всего покайтесь, т.е. одумайтесь, а то все погибнете”. Он говорил: ”Топор уже лежит подле дерева, чтобы срубить его. Смерть и погибель тут, подле каждого. Не забывайте этого, одумайтесь”. И Христос, начиная свою проповедь, говорит то же: ”Одумайтесь, а то все погибнете”.
Христу рассказали о погибели галилеян, убитых Пилатом. И он говорит: ”Думаете ли вы, что эти галилеяне были грешнее всех галилеян, что так пострадали? Нет, говорю вам; но, если не покаетесь, все так же погибнете. Или думаете, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам; но, если не покаетесь, все так же погибнете” {Лука XIII, 1—5).
Если бы он жил в наше время в России, он сказал бы: разве вы думаете, что сгоревшие в бердичевском цирке или погибшие на кукуевской насыпи были виновнее других? — все так же погибнете, если не оду279
маетесь, если не найдете в своей жизни того, что не погибает. Смерть задавленных башней, сгоревших в цирке ужасает вас, но ведь ваша смерть, столь же ужасная и столь же неизбежная, стоит также перед вами. И вы напрасно стараетесь забыть ее. Когда она придет неожиданная, она будет еще ужаснее.
Он говорит: ”Когда вы видите облако, поднимающееся с запада, тотчас говорите: дождь будет; и бывает так. И когда дует южный ветер, говорите: зной будет; и бывает. Лицемеры! лицо земли и неба распознавать умеете, как же времени сего не узнаете? Зачем же вы и по самим себе не судите, чему быть должно?” (Лука XII, 54—57).
Ведь вы по приметам узнаете вперед погоду, как же вы не видите, что с вами быть должно? Убегай от опасности, оберегай свою жизнь, сколько хочешь, и все-таки не Пилат убьет, так башня задавит, а не Пилат и не башня, то умрешь в постели в страданиях еще злейших.
Сделайте простой расчет, как делают люди мирские, когда они что-нибудь затевают: башню строят, или идут на войну, или завод строят. Они затевают и трудятся над тем, что должно иметь разумный конец.
”Ибо кто из вас, желая построить башню, не сядет прежде и не вычислит издержек, имеет ли он что нужно для совершения ее, дабы, когда положит основание и не возможет совершить, все видящие не стали смеяться над ним, говоря: этот человек начал строить и не мог окончить? Или какой царь, идя на войну против другого царя, не сядет и не посоветуется прежде, силен ли он с десятью тысячами противостать идущему на него с двадцатью тысячами?” (Лука XIV, 28—31).
Разве не бессмысленно трудиться над тем, что, сколько бы ты ни старался, никогда не будет закончено? Всегда смерть придет раньше, чем будет окончена башня твоего мирского счастья. И если ты вперед знаешь, что, сколько ни борись со смертью, не ты, а она поборет тебя, так не лучше ли уж и не бороться с нею и не класть свою душу в то, что погибает наверно, а поискать такого дела, которое не разрушилось бы неизбежною смертью.
И сказал ученикам своим: ”Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть, ни для тела, 280
во что одеться: душа больше пищи и тело — одежды. Посмотрите на воронов: они не сеют, не жнут; нет у них ни хранилищ, ни житниц, и Бог питает их; сколько же вы лучше их? Да кто же из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? Итак, если и малейшего, сделать не можете, что заботитесь о прочем? Посмотрите на лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но, говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них” {Лука XII, 22—27).
Сколько ни заботьтесь о теле и пище, никто не может прибавить себе жизни на один час1. Так разве не бессмысленно заботиться о том, чего вы не можете сделать?
Вы знаете очень хорошо, что жизнь наша кончится смертью, а вы заботитесь о том, чтобы обеспечить свою жизнь имением. Жизнь не может обеспечиться имением. Поймите, что это смешной обман, которым вы сами себя обманываете.
Не может быть смысл жизни, говорит Христос, в том, чем мы владеем и что мы приобретаем, то, что не мы сами; он должен быть в чем-нибудь ином.
Он говорит: ”Жизнь человека при всем избытке его не зависит от его имения. У одного богатого человека, — говорит он, — был хороший урожай в поле. И он рассуждал сам с собой: что мне делать? некуда мне собрать плодов моих. И сказал: вот что сделаю: сломаю житницы мои и построю большие, и сберу туда весь хлеб мой и все добро мое. И скажу душе моей: душа! много добра лежит у тебя на многие годы; покойся, ешь, пей, веселись. Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет” {Лука XII, 15—21).
Смерть всегда, всякое мгновение стоит над вами. И потому: ”Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи. И вы будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина своего с брака, дабы, когда придет и постучит, тотчас отворить ему. И если 1 Слова эти неверно переведены: слова nkcXUl — возраст, время жизни. И потому все выражение значит: не можете прибавить часу жизни.
281
придет во вторую стражу, и в третью стражу придет и найдет их так, то блаженны рабы те. Вы знаете, что если бы ведал хозяин дома, в который час придет вор, то бодрствовал бы и не допустил бы подкопать дом свой. Будьте же и вы готовы, ибо в который час не думаете, придет сын человеческий” (Лука XII, 35, 36, 38, 39, 40).
Притча о девах, ожидающих жениха, завершение века и страшный суд, — все эти места, по мнению всех толкователей, кроме другого значения конца мира, имеют значение: всегда, всякий час предстоящей человеку смерти.
Смерть, смерть, смерть каждую секунду ждет вас. Жизнь ваша всегда совершается ввиду смерти. Если вы трудитесь лично для себя в будущем, то вы сами знаете, что в будущем для вас одно — смерть. И эта смерть разрушает все то, для чего вы трудились. Стало быть, жизнь для себя не может иметь никакого смысла. Если есть жизнь разумная, то она должна быть какая-нибудь другая, т.е. такая, цель которой не в жизни для себя в будущем. Чтобы жить разумно, надо жить так, чтобы смерть не могла разрушить жизни.
”Марфа! Марфа! хлопочешь и заботишься о многом, а одно только нужно” (Лука X, 41).
Все те бесчисленные дела, которые мы делаем для себя в будущем, не нужны для нас; все это обман, которым мы сами обманываем себя. Нужно только одно.
Со дня рождения положение человека таково, что его ждет неизбежная погибель, т.е. бессмысленная жизнь и бессмысленная смерть, если он не найдет этого, чего-то одного, которое нужно для истинной жизни. Это-то одно, дающее истинную жизнь, Христос и открывает людям. Он не выдумывает это, не обещает дать это по своей божеской власти; он только показывает людям, что вместе с той личной жизнью, которая есть несомненный обман, должно быть то, что есть истина, а не обман.
Притчей о виноградарях Христос разъясняет этот источник заблуждения людей, скрывающего от них эту истину и заставляющего их принимать призрак жизни, свою личную жизнь, за жизнь истинную (Матфей, XXI, 33—42).
Люди, живя в хозяйском обработанном саду, во282
образили себе, что они собственники этого сада. И из этого ложного представления вытекает ряд безумных и жестоких поступков этих людей, кончающийся их изгнанием, исключением из жизни; точно так же мы вообразили себе, что жизнь каждого из нас есть наша личная собственность, что мы имеем право на нее и можем пользоваться ею, как хотим, ни перед кем не имея никаких обязательств. И для нас, вообразивших себе это, неизбежен такой же ряд безумных и жестоких поступков и несчастий; и такое же исключение из жизни. И как виноградарям кажется, что чем злее они будут, тем лучше обеспечат себя, — убьют послов и хозяйского сына, — так и нам кажется, что чем злее мы будем, тем будем обеспеченнее.
Как неизбежно кончается с виноградарями тем, что их, никому не дающих плодов сада, изгоняет хозяин, так точно кончается и с людьми, вообразившими себе, что жизнь личная есть настоящая жизнь. Смерть изгоняет их из жизни, заменяя их новыми; но не за наказание, а только потому, что люди эти не поняли жизни. Как обитатели сада или забыли, или не хотят знать того, что им передан сад окопанный, огороженный, с вырытым колодцем и что кто-нибудь да поработал на них и потому ждет и от них работы; так точно и люди, живущие личной жизнью, забыли или хотят забыть все то, что сделано для них прежде их рождения и делается во все время их жизни, и что поэтому ожидается от них; они хотят забыть то, что все блага жизни, которыми они пользуются, даны и даются и потому должны быть передаваемы или отдаваемы.
Эта поправка взгляда на жизнь, эта pgxailoia есть краеугольный камень учения Христа, как он и сказал в конце этой притчи. По учению Христа, как виноградари, живя в саду, не ими обработанном, должны понимать и чувствовать, что они в неоплатном долгу перед хозяином, так точно и люди должны понимать и чувствовать, что, со дня рождения и до смерти, они всегда в неоплатном долгу перед кем-то, перед жившими до них и теперь живущими и имеющими жить, и перед тем, что было и есть и будет началом всего. Они должны понимать, что всяким часом своей жизни, во время которой они не прекращают этой жизни, они утверждают это обязательство, и что потому человек, живущий для себя и отрицающий это обязательство, 283
связывающее его с жизнью и началом ее, сам лишает себя жизни, должен понимать, что, живя так, он, желая сохранить свою жизнь, губит ее, — то самое, что много раз повторяет Христос.
Жизнь истинная есть только та, которая продолжает жизнь прошедшую, содействует благу жизни современной и благу жизни будущей.
Чтобы быть участником в этой жизни, человек должен отречься от своей воли для исполнения воли отца жизни, давшего ее сыну человеческому.
Раб, делающий свою волю, а не волю хозяина, не живет вечно в доме хозяина; только сын, исполняющий волю отца, только тот живет вечно, — говорит Христос ту же мысль в другом смысле {Иоанн VIII, 35).
Воля же отца жизни есть жизнь не отдельного человека, а единого сына человеческого, живущего в людях, и потому человек сохраняет жизнь только тогда, когда он на жизнь свою смотрит как на залог, как на талант, данный ему отцом для того, чтобы служить жизни всех, когда он живет не для себя, а для сына человеческого.
Хозяин дал рабам своим каждому по части имения своего и, ничего не сказав им, оставил их одних. Одни рабы, хотя и не слыхали приказания хозяина о том, как употребить часть имения господина, поняли, что имение не их, а хозяйское, и что имение должно расти, и работали для хозяина. И рабы, которые работали для хозяина, стали участниками жизни хозяина, а неработавшие лишены того, что было дано им {Матфей XXV, 14—46).
Жизнь сына человеческого дана всем людям, и им не сказано, зачем она дана им. Одни люди понимают, что жизнь не их собственность, а дана им как дар, и должна служить жизни сына человеческого, и живут так. Другие, под предлогом непонимания цели жизни, не служат жизни. И люди, служащие жизни, сливаются с источником жизни; люди, не служащие жизни, лишаются ее. И вот с стиха 31—46 Христос говорит о том, в чем состоит служение сыну человеческому и в чем награда этого служения. Сын человеческий, по выражению Христа, как царь {34), скажет: ”Придите благословенные отца, наследуйте царство за то, что вы поили, кормили, одевали, принимали, утешали 284
меня, потому что я все тот же один и в вас, и в малых сих, которых вы жалели и которым делали добро. Вы жили жизнью не личной, а жизнью сына человеческого, и потому вы имеете жизнь вечную”.
Только этой вечной жизни учит Христос по всем Евангелиям, и, как ни странно это сказать про Христа, который лично воскрес и обещал всех воскресить, никогда Христос не только ни одним словом не утверждал личное воскресение и бессмертие личности за гробом, но и тому восстановлению мертвых в царстве мессии, которое основали фарисеи, придавал значение, исключающее представление о личном воскресении.
Саддукеи оспаривали восстановление мертвых. Фарисеи признавали его так же, как признают его теперь правоверные евреи.
Восстановление мертвых (а не воскресение, как неправильно переводится это слово), по верованиям евреев, совершится при наступлении века мессии и установлении царства Бога на земле. И вот Христос, встречаясь с этим верованием временного, местного и плотского воскресения, отрицает его и на место его ставит свое учение о восстановлении вечной жизни в Боге.
Когда саддукеи, не признающие восстановления мертвых, спрашивают Христа, предполагая, что он разделяет понятия фарисеев, ”чья будет жена семи братьев?” — он ясно и определенно отвечает о том и о другом.
Он говорит: ”Вы заблуждаетесь, не понимая писания и силу божию”. И, отвергая представление фарисеев, он говорит: Восстановление из мертвых бывает не плотское и не личное. Те, которые достигнут восстановления из мертвых, делаются сынами Бога и живут как ангелы (сила Бога) на небе (т.е. с Богом), и вопросов личных, чья жена, для них не может быть, потому что они, соединяясь с Богом, перестают быть личностями. ”Что же касается того, что есть восстановление мертвых”, говорит он, возражая саддукеям, признающим одну земную жизнь и ничего, кроме плотской земной жизни, ”то разве вы не читали того, что сказано вам Богом? В писании сказано, что Бог при купине сказал Моисею: ”Я — Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова”. Если Бог сказал Моисею, что он Бог Иакова, то Иаков не умер для Бога, потому что 285
Бог есть Бог только живых, а не мертвых. Для Бога все живы. И потому если есть живой Бог, то и жив тот человек, который стал в общение с вечно живым Богом {Матфей XXII, 20—32; Марк XII, 24—27; Лука XX, 34—38).
Против фарисеев Христос говорит, что восстановление жизни не может быть плотское и личное. Против саддукеев он говорит, что, кроме личной и временной жизни, есть еще жизнь в общении с Богом.
Христос, отрицая личное, плотское воскресение, признает восстановление жизни в том, что человек жизнь свою переносит в Бога. Христос учит спасению от жизни личной и полагает это спасение в возвеличении сына человеческого и жизни в Боге. Связывая это свое учение с учением евреев о пришествии мессии, он говорит евреям о восстановлении сына человеческого из мертвых, разумея под этим не плотское и личное восстановление мертвых, а пробуждение жизни в Боге. О плотском же личном воскресении он никогда не говорил. Лучшим доказательством того, что Христос никогда не проповедовал воскресения людей, служат те единственные два места, которые приводятся богословами в подтверждение его учения о воскресении. Эти два места следующие: у Матфея XXV, 31—46 и Иоанна V, 28, 29. В первом говорится о пришествии, т.е. восстановлении, возвеличении сына человеческого (точно так же, как это говорится у Матфея X, 23), и потом величие и власть сына человеческого сравниваются с царем. Во втором месте говорится о восстановлении истинной жизни здесь на земле, как это и выражено в предшествующем 24 стихе.
Стоит вдуматься в смысл учения Христа о жизни вечной в Боге, стоит восстановить в своем воображении учение еврейских пророков, чтобы понять, что если бы Христос хотел проповедовать учение о воскресении мертвых, которое тогда только начинало входить в Талмуд и было предметом спора, то он ясно и определенно высказал бы это учение; он же, наоборот, не только не сделал этого, но даже отверг его, и во всех Евангелиях нельзя найти ни одного места, которое бы подтверждало это учение. А два приведенные выше места означают совсем другое.
О своем же личном воскресении, как это ни покажется странным всем, кто не изучал сам Евангелий, 286
Христос никогда нигде не говорит. Если, как учат богословы, основа веры Христовой — в том, что Христос воскрес, то, казалось бы, меньшее, чего можно желать, — это то, чтобы Христос, зная, что он воскреснет и что в этом будет состоять главный догмат веры в, него, хотя бы один раз определенно и ясно сказал это. Но он не только не сказал этого определенно и ясно, но ни разу, ни одного разу по всем нашим каноническим Евангелиям даже не упомянул об этом. Учение Христа в том, чтобы возвысить сына человеческого, т.е. сущность жизни человека, — признать себя сыном Бога. В самом себе Христос олицетворяет человека, признавшего свою сыновность Богу (Матфей XVI, 13—20). Он спрашивает у учеников: что про него — сына человеческого — толкуют люди? Ученики говорят, что одни считают его за чудесно воскрешенного Иоанна или за пророка, другие — за Илию, пришедшего с неба. — Ну, а вы как понимаете меня? — спрашивает он. И Петр, понимая Христа так же, как он сам понимал себя, отвечает: ты — мессия, сын Бога живого. И Христос говорит: не плоть и кровь открыли тебе это, а отец наш небесный, т.е. ты понял это не потому, что ты поверил человеческим толкованиям, а потому, что ты, сознав себя сыном Бога, понял меня. И, объяснив Петру, что на этой сыновности Богу зиждется истинная вера, Христос говорит другим ученикам, чтобы они и не говорили вперед, что именно он, Иисус — мессия. И после этого Христос говорит: что, несмотря на то, что его будут мучить и убьют, сын человеческий, сознавший себя сыном Бога, все-таки будет восстановлен и восторжествует над всем. И эти-то слова толкуются за предсказание о его воскресении.
Иоанн И, 10, 22. Матфей XII, 40. Лука XI, 30. Матфей XVI, 4. Матфей XVI, 21. Марк VIII, 31. Лука IX, 22. Матфей XVII, 23. Марк IX, 31. Матфей XX, 19. Марк X, 34. Лука XVIII, 33. Матфей XXVI, 32. Марк XIV, 28. Вот все 14 мест, которые понимаются так, что Христос предсказывал свое воскресение. В трех из этих мест говорится о Ионе во чреве китове и в одном о восстановлении храма. В остальных же десяти местах говорится о том, что сын человеческий не может быть уничтожен; но нигде ни одним словом не говорится о воскресении Иисуса Христа.
Во всех этих местах в подлиннике нет даже слова
287
"воскресение". Дайте человеку, не знающему богословских толкований, но знающему по-гречески, перевести все эти места, и никогда никто не переведет их так, как они переведены. В подлиннике в этих местах стоят два разные слова: одно avioi^pi, другое e'feipw. Одно из этих слов значит: "восстановить”; другое значит: ”будить”, и в медиуме: ”проснуться”, ”встать”. Но ни то, ни другое никогда ни в каком случае не может значить: ”воскреснуть”. Для того чтобы вполне убедиться в том, что греческие слова эти и соответствующее им еврейское кум не могут значить ”воскреснуть”, стоит только сличить те места Евангелия, где употребляются эти слова, а употребляются они множество раз и ни разу не переведены словом ”воскреснуть”. Слова ”воскреснуть”,, ”auferstehen”, ”ressusciter”, нет ни на греческом, ни на еврейском языке, так как не было и соответствующего им понятия. Чтобы на греческом или на еврейском языке выразить понятие о воскресении, нужна перифраза, нужно сказать: ”встал” или ”проснулся” из мертвых. Так, в Евангелии говорится про то, что Ирод полагал, что Иоанн Креститель ”воскрес”, и там сказано: ”проснулся из мертвых” (Матфей XIV, 2). Так и у Луки XVI, 31 говорится в притче о Лазаре про то, что если бы кто и воскрес, то и воскресшему бы не поверили, и сказано: ”восстал бы из мертвых”. Там же, где к словам: ”встать”, или ”проснуться” не прибавлено слов: из мертвых, слова — ”встать” и ”проснуться” никогда не значили и не могут значить — ”воскреснуть”. А говоря о себе, Христос ни разу во всех тех местах, которые приводятся в доказательство предсказаний его о ”воскресении”, ни разу, ни одного разу не употребляет слов: ”из мертвых”.
Наше понятие о воскресении до такой степени чуждо понятию евреев о жизни, что нельзя себе представить даже, как мог бы говорить Христос евреям о воскресении и вечной личной, свойственной каждому человеку жизни. Понятие о будущей личной жизни пришло к нам не из еврейского учения и не из учения Христа. Оно вошло в церковное учение совершенно со стороны. Как ни странно это покажется, но нельзя не сказать, что верование в будущую личную жизнь есть очень низменное и грубое представление, основанное на смешении сна со смертью и свойственное всем ди288
ким народам, и что еврейское учение, не говоря уже о христианском, стояло неизмеримо выше его. Мы же так уверены в том, что это суеверие есть что-то очень возвышенное, что пресерьезно доказываем преимущество нашего учения перед другими именно тем, что мы держимся этого суеверия, а другие, как китайцы и индусы, не держатся его. Это доказывают не только богословы, но и вольнодумные ученые историки религий — Тиле, Макс Мюллер и др.; классифицируя религии, они признают, что те из них, которые разделяют это суеверие, выше тех, которые его не разделяют. Вольнодумный Шопенгауэр прямо называет еврейскую религию самой пакостной (niedertachtigste) из всех религий за то, что в ней нет и понятия (keine Idee) о бессмертии души. Действительно, в еврейской религии ни понятия, ни слова такого не было. Жизнь вечная по-еврейски "хайе-ойлом”. Ойлом значит бесконечное, во времени непоколебимое. Ойлом значит тоже мир — космос. Жизнь вообще, и тем более жизнь вечная, хайе-ойлом, по учению евреев, есть свойство одного Бога. Бог есть Бог жизни, Бог живой. Человек, по понятию евреев, всегда смертен, только Бог есть всегда живой. В Пятикнижии два раза употреблены слова: ”жизнь вечная”. Один раз во Второзаконии, другой раз в книге Бытия. Во Второзаконии, гл. XXXII, 39, 40, Бог говорит: поймите, что это я — я. Что нет Бога, кроме меня; я живлю, я умерщвляю, я бью, я исцеляю, и от меня никто не освобождается; я поднимаю руку до неба и говорю: я живу вечно. В другой раз: в книге Бытия III, 22, Бог говорит: вот человек съел плода от древа познания добра и зла и стал таким, как мы (одним из нас); как бы он не протянул руки и не взял с древа жизни и не съел и не стал бы жить вечно. .Эти два единственные случая употребления слов: жизнь вечная в Пятикнижии и во всем Ветхом Завете (за исключением одной главы апокрифического Даниила) ясно определяют понятия евреев о жизни вообще и жизни вечной. Жизнь сама по себе, по понятию евреев, вечна и такова она в Боге: человек же всегда смертен, таково его свойство.
Нигде в Ветхом Завете не сказано того, чему учат нас в священных историях, — что Бог вдунул в человека душу бессмертную, или того, что первый человек до греха был бессмертен. Бог сотворил, по первому 289
сказанию книги Бытия, ст. 26 I гл., человека точно так же, как и животных, точно так же мужеский и женский пол и точно так же велел им плодиться и множиться. Как о животных не сказано, что они бессмертны, точно так же не сказано этого и о человеке. Во второй главе говорится о том, как человек познал добро и здо. Но о жизни сказано прямо, что Бог выгнал человека из рая и загородил ему путь к древу жизни. Человек так и не вкусил плода древа жизни, он так и не получил хайе-ойлом, т.е. жизни вечной, и остался смертен.
По учению евреев, человек есть человек точно такой, какой он есть, т.е. смертный. Жизнь есть в нем только как -жизнь, продолжающаяся из рода в род в народе. Один только народ, по учению евреев, имеет в себе возможность жизни. Когда Бог говорит: будете жить и не умрете, то он говорит это народу. Вдунутая в человека Богом жизнь есть смертная для каждого отдельного человека, но жизнь эта продолжается из поколения в поколение, если люди исполняют завет с Богом, т.е. условия, положенные для этого Богом.
Изложив все законы и сказав, что законы эти не на небе, а в сердцах их, Моисей говорит во Второзаконии XXX, 15: ”Вот ныне я кладу перед вами благо и жизнь, смерть и зло, увещевая вас любить Бога и идти по его путям, исполняя его закон с тем, чтобы вы удержали жизнь”. И в ст. 19: ”Беру в свидетели против вас небо и землю. Вот жизнь и смерть, благословение и проклятие я кладу перед вами. Изберите же жизнь с тем, чтобы жить вам и потомству нашему, любя Бога, повинуясь ему и прилепляясь к нему, потому что от него ваша жизнь и продолжение ее”.
Главное различие между нашим понятием о жизни человеческой и понятием евреев состоит в том, что, по нашим понятиям, наша смертная жизнь, переходящая от поколения к поколению, не настоящая жизнь, а жизнь падшая, почему-то временно испорченная; а по понятию евреев, эта жизнь есть самая настоящая, есть высшее благо, данное человеку под условием исполнения воли Бога. С нашей точки зрения переход этой падшей жизни от поколения к поколениям есть продолжение проклятия. С точки зрения евреев это есть высшее благо, которого может достигнуть человек, и то только исполняя волю Бога.
290
Вот на этом-то понятии о жизни и основывает Христос свое учение о жизни истинной или вечной, которую он противополагает жизни личной и смертной. ”Исследуйте писания”, говорит Христос евреям, ”ибо вы через них думаете иметь жизнь вечную” {Иоанн И, 39).
Юноша спрашивает Христа: как войти в жизнь вечную? Христос, отвечая ему на вопрос о жизни вечной, говорит: если хочешь войти в жизнь (он не говорит: жизнь вечную, а — просто жизнь), соблюди заповеди {Матфей XIX, 16). То же говорит законнику: так поступай, и будешь жить, и то же говорит — жить, просто, не прибавляя — жить вечно {Лука X, 28). Христос в обоих случаях определяет, что должно разуметь под словами: жизнь вечная; когда он употребляет их, то говорит евреям то же самое, что сказано Много раз в законе их, а именно: исполнение воли Бога есть жизнь вечная.
Христос в противоположность жизни временной, частной, личной учит той вечной жизни, которую по Второзаконию Бог обещал Израилю, но только с той разницею, что, по понятию евреев, жизнь вечная продолжалась только в избранном народе израильском и для приобретения этой жизни нужно было соблюдать исключительные законы Бога для Израиля, а по учению Христа жизнь вечная продолжается в сыне человеческом, и для сохранения ее нужно соблюдать законы Христа, выражающие волю Бога для всего человечества.
Христос противополагает личной жизни не загробную жизнь, а жизнь общую, связанную с жизнью настоящей, прошедшей и будущей всего человечества, жизнь сына человеческого.
Спасение жизни личной от смерти, по учению евреев, было исполнением воли Бога, выраженной в законе Моисея по его заповедям. Только при этом условии жизнь евреев не погибала, а переходила от поколения к поколению в избранном Богом народе. Спасение жизни личной от смерти по учению Христа есть то же самое исполнение воли Бога, выраженное в заповедях Христа. Только при этом условии, по учению Христа, жизнь личная не погибает, а становится вечною непоколебимо в сыне человеческом. Разница только в том, что служение Богу Моисея было служе291
ние Богу одного народа; а служение отцу Христа есть служение Богу всех людей. Продолжение жизни в поколениях одного народа было сомнительно потому, что мог исчезнуть сам народ, и потому еще, что продолжение это зависело от плотского потомства. Продолжение жизни, по учению Христа, несомненно потому, что жизнь, по его учению, переносится в сына человеческого, живущего по воле отца.
Но положим, что слова Христа о страшном суде и совершении века и другие слова из Евангелия Иоанна имеют значение обещания загробной жизни для душ умерших людей, все-таки несомненно и то, что учение его о свете жизни, о царстве Бога имеет и то доступное его слушателям и нам теперь значение, что жизнь истинная есть только жизнь сына человеческого по воле отца. Это тем легче допустить, что учение о жизни истинной по воле отца жизни включает в себя понятие о бессмертии и жизни за гробом.
Может быть, справедливее предположить, что человека после этой мирской жизни, пережитой для исполнения его личной воли, все-таки ожидает вечная личная жизнь в раю со всевозможными радостями; может быть, это справедливее, но думать, что это так, стараться верить в то, что за добрые дела я буду награжден вечным блаженством, а за дурные вечными муками, — думать так не содействует пониманию учения Христа; думать так значит, напротив, лишать учение Христа самой главной его основы.
Все учение Христа в том, чтобы ученики его, поняв призрачность личной жизни, отреклись от нее и переносили ее в жизнь всего человечества, в жизнь сына человеческого. Учение же о бессмертии личной души не только не призывает к отречению от своей личной жизни, но навеки закрепляет эту личность.
По понятию евреев, китайцев, индусов и всех людей мира, не верующих в догмат падения человека и искупления его, жизнь есть жизнь, как она есть. Человек живет, совокупляется, рождает детей, воспитывает их, стареет и умирает. Дети его вырастают и продолжают его жизнь, которая, не прерываясь, ведется от поколения к поколениям, точно так же, как ведется все в мире существующее; камни, земля, металлы, растения, звери, светила и все в мире. Жизнь есть жизнь, и ею надо воспользоваться как можно лучше. Жить для себя одного неразумно. И потому, с тех
292
пор как есть люди, они отыскивают для жизни цели вне себя: живут для своего ребенка, для семьи, для народа, для человечества, для всего, что не умирает с личной жизнью.
Наоборот, по учению нашей церкви, жизнь человеческая, как высшее благо, известно нам, представляется только частицей той жизни, которая на время удержана от нас. Наша жизнь, по нашему понятию, не есть жизнь такая, какую Бог хотел и должен был нам дать, а жизнь наша есть испорченная, дурная, падшая жизнь, ”образчик” жизни, насмешка над настоящей, над тою, которую почему-то мы воображаем, что Бог
должен был дать нам. Главная задача нашей жизни, по этому представлению, не в том, чтобы прожить ту данную нам смертную жизнь так, как хочет податель жизни, не в том, чтобы сделать ее вечною в поколениях людей, как евреи, или слиянием ее с волею отца, как учил Христос, а в том, чтобы уверить себя, что после этой жизни начнется настоящая.
Христос не говорит про эту нашу мнимую жизнь, которую Бог должен был дать, но не дал почему-то людям. Теория грехопадения Адама и вечной'жизни в раю и бессмертной души, вдунутой Богом в Адама, была неизвестна Христу, и он не упоминал про нее и ни одним словом не намекнул на существование ее.
Христос говорит о жизни, какая она есть и какая будет всегда. Мы же говорим о той жизни, которую мы себе вообразили и которой никогда не было; как же нам понять учение Христа?
Христос и не мог представить себе такого странного понятия у своих учеников. Он предполагает, что все люди понимают неизбежность погибели личной жизни, и открывает жизнь не погибающую. Он дает благо тем, которые во зле; но тем, которые уверились, что они имеют гораздо больше того, что дает Христос, учение его ничего не может дать. Я буду усовещивать человека, чтобы он работал, уверяя его, что он за то получит одежду и пищу, и вдруг этот человек уверится, что он и так миллионер; очевидно, что он не примет моих увещаний. Это самое происходит и с учением Христа. Что мне еще зарабатывать, когда я и так могу быть богачом? Что мне стараться прожить эту жизнь по-божьи, когда я уверен, что и без того я буду вечно лично жить?
Нас учат, что Христос спас людей тем, что он — 293
второе лицо троицы, что он — Бог и вочеловечился и, приняв на себя грех Адама и всех людей, искупил грех людей пред первым лицом троицы и установил для нашего спасения церковь и таинства. Веруя в это, мы спасаемся и получаем вечную личную жизнь за гробом. Но нельзя же отрицать и того, что он спас и спасает людей еще и тем, что, указав им на их неизбежную погибель, он, по словам своим: Я есмь путь, жизнь и истина, дал нам истинный путь жизни, взамен того ложного пути жизни личной, по которому мы шли прежде.
Если могут найтись люди, которые усомнятся в загробной жизни и спасении, основанном на искуплении, то в спасении людей, всех и каждого отдельно, чрез указание неизбежной погибели личной жизни и истинного пути спасения в слиянии своей воли с волею отца, не может быть сомнения. Пусть всякий разумный человек спросит себя: что такое его жизнь и смерть? И пусть придаст этой жизни и смерти какой-нибудь другой смысл, кроме того, который указал Христос.
Всякое осмысливание личной жизни, если она не основывается на отречении от себя для служения людям, человечеству — сыну человеческому, есть призрак, разлетающийся при первом прикосновении разума. В том, что моя личная жизнь погибает, а жизнь всего мира по воле отца не погибает и что одно только слияние с ней дает мне возможность спасения, в этом я уж не могу усомниться. Но это так мало в сравнении с теми возвышенными религиозными верованиями в будущую жизнь! Хоть мало, но верно.
Я заблудился в снежную метель. Один уверяет меня, и ему так кажется, что вот они — огоньки, вот и деревня; но это только так кажется и ему и мне, потому что нам этого хочется, а уж мы ходили на эти огоньки, и их не оказалось. А другой пошел по снегу: походил, вышел на дорогу и кричит нам: ”Никуда не ездите, огоньки у вас в глазах, везде заблудитесь и пропадете, а вот крепкая дорога, и я стою на ней, она выведет нас”. Это очень мало. Когда мы верили огонькам, мелькавшим в наших ошалелых глазах, была уже вот-вот и деревня, и теплая изба, и спасенье, и отдых, а тут только крепкая дорога. Но если послушаемся первого, наверно замерзнем, а если послушаемся второго, наверно выедем.
294
Итак, что же я должен делать, если я один понял учение Христа и поверил в него, один среди непонимающих и неисполняющих его?
Что мне делать? Жить, как все, или жить по учению Христа? Я понял учение Христа в его заповедях и вижу, что исполнение их дает блаженство и мне и всем людям мира. Я понял, что исполнение этих заповедей есть воля того начала всего, от которого произошла и моя жизнь.
Я понял, кроме того, что что бы я ни делал, я неизбежно погибну бессмысленною жизнью и смертью со всем окружающим меня, если я не буду исполнять этой воли отца, и что только в исполнении ее — единственная возможность спасения.
Делая, как все, я наверно противодействую благу всех людей, наверно делаю противное воле отца жизни, наверно лишаю себя единственной возможности улучшить свое отчаянное положение. Делая то, чему Христос учит меня, я продолжаю то, что делали люди до меня: я содействую благу всех людей, теперь живущих, и тех, которые будут жить после меня, делаю то, что хочет от меня тот, кто произвел меня, и делаю то, что одно может спасти меня.
Горит цирк в Бердичеве, все жмутся и душат друг друга, напирая на дверь, которая отворяется внутрь. Является спаситель и говорит: ”Отступите от двери, вернитесь назад; чем больше вы напираете, тем меньше надежды спасения. Вернитесь, и вы найдете выход и спасетесь”. Многие ли, один ли я услыхал это и поверил — все равно; но, услыхавши и поверивши, что же я могу сделать, как не то, чтобы пойти назад и звать всех на голос спасителя? Задушат, задавят, убьют меня — может быть; но спасение для меня все-таки лишь в том, чтобы идти туда, где единственный выход. И я не могу не идти туда. Спаситель должен быть точно спаситель, т.е. точно спасать. И спасение Христа есть точно спасение. Он явился, сказал — и человечество спасено.
Цирк горит час, и надо спешить, и люди могут не успеть спастись. Но мир горит уж 1800 лет, горит с тех пор, как Христос сказал: я огонь низвел на землю; и как томлюсь, пока он не разгорится, — и будет гореть, пока не спасутся люди. Не затем ли и люди, не затем ли и горит, чтобы люди имели блаженство спасения?
295
И, поняв это, я понял и поверил, что Иисус не только мессия, Христос, но что он точно и спаситель мира.
Я знаю, что выхода другого нет ни для меня, ни для всех тех, которые со мной вместе мучаются в этой жизни. Я знаю, что всем, и мне с ними вместе, нет другого спасения, как исполнять те заповеди Христа, которые дают высшее доступное моему пониманию благо всего человечества.
Больше ли у меня будет неприятностей, раньше ли я умру, исполняя учение Христа, мне не страшно. Это может быть страшно тому, кто не видит, как бессмысленна и погибельна его личная одинокая жизнь, и кто думает, что он не умрет. Но я знаю, что жизнь моя для личного одинокого счастья есть величайшая глупость и что после этой глупой жизни я непременно только глупо умру. И потому мне не может быть страшно. Я умру так же, как и все, так же, как и не исполняющие учения; но моя жизнь и смерть будут иметь смысл и для меня и для всех. Моя жизнь и смерть будут служить спасению и жизни всех, — а этому-то и учил Христос.
IX
Исполняй все люди учение Христа — и было бы царство Бога на земле; исполняй я один — я сделаю самое лучшее для всех и для себя. Без исполнения учения Христа нет спасения.
”Но где взять веры для того, чтобы исполнять его, всегда следовать ему и никогда не отрекаться от него? Верую, господи, помоги моему неверию”.
Ученики просили Христа утвердить в них веру. ”Хочу делать хорошее, и делаю дурное”, — говорит апостол Павел.
”Трудно спастися”, так говорят и думают обыкновенно.
Человек тонет и просит о спасении. Ему подают веревку, которая одна может спасти его, а утопающий человек говорит: утвердите во мне веру, что веревка эта спасет меня. Верю, говорит человек, что веревка спасет меня, но помогите моему неверию.
Что это значит? Если человек не хватается за то, 296
что спасает его, то это значит только то, что человек не понял своего положения.
Как может христианин, исповедующий божественность Христа и его учения, как бы он ни понимал его, говорить, что он хочет верить и не может? Сам Бог, придя на землю, сказал: вам предстоят вечные мучения, огонь, вечная тьма кромешная, и вот спасенье вам — в моем учении и исполнении его. Не может такой христианин не верить в предлагаемое спасенье, не исполнять его и говорить: ”помоги моему неверию”.
Для того, чтобы человек мог сказать это, надо не только не верить в свою погибель, но надо верить в то, что он не погибнет.
Дети попрыгали с корабля в воду. Их еще держит течение, ненамокшее платье и их слабые движения, и они не понимают своей погибели. Сверху из убегающего корабля выкинута им веревка. Им говорят, что они наверно погибнут, их умоляют с корабля (притчи: о женщине, нашедшей полушку, о пастухе, нашедшем пропавшую овцу, об ужине, о блудном сыне говорят только про это); но дети не верят. Они не верят не веревке, а тому, что они погибают. Такие же легкомысленные дети, как и они, уверили их, что они всегда, когда и уйдет корабль, будут весело купаться. Дети не верят в то, что скоро платье их намокнет, ручонки намахаются, что они станут задыхаться, захлебнутся и пойдут ко дну. В это они не верят, и только потому не верят в веревку спасения.
Как дети, упавшие с корабля, уверились в том, что они не погибнут, и оттого не берутся за веревку; так точно и люди, исповедующие бессмертие душ, уверились в том, что они не погибнут, и оттого не исполняют учение Христа Бога. Они не верят в то, во что нельзя не верить, только потому, что они верят в то, во что нельзя верить.
И вот они взывают к кому-то: ”Утверди в нас веру в то, что мы не погибнем”.
Но этого невозможно сделать. Для того чтобы у них была вера в то, что они не погибнут, им надо перестать делать то, что их губит, и начать делать то, что их спасает, — им надо взяться за веревку спасенья. А они не хотят этого сделать, а хотят увериться в том, что они не погибнут, несмотря на то что на их глазах один за другим гибнут их товарищи. И это-то желание 297
свое увериться в том, чего нет, они называют верой. Понятно, что им всегда мало веры и хочется иметь больше.
Когда я понял учение Христа, только тогда я понял также, что то, что люди эти называют верой, не есть вера, и что эту-то самую ложную веру и опровергает апостол Иаков в своем послании. (Послание это долго не принималось церковью и, когда было принято, подверглось некоторым извращениям: некотбрые слова выкидываются, некоторые переставляются или переводятся произвольно. Я оставлю принятый перевод, исправляя только неточности по Тишендорфскому тексту.)
И, 14. ”Что в том пользы, братия мои, — говорит Иаков, — если человек полагает, что он имеет веру, а дел не имеет? Не может вера спасти его. 15. Если, например, брат или сестра ходят голые, и нет у них дневного пропитания. 16. И скажет им кто-нибудь из вас: идите с Богом, грейтесь и питайтесь, и вы не дадите им того, что нужно для их тела, что в том пользы? 17. Так-то и вера, если от нее нет дел, мертва сама по себе. 18. И всякий может сказать: у тебя вера, а у меня дела, покажи мне веру твою без дел, а я покажу тебе делами моими мою веру. 19. Ты веришь, что Бог один: хорошо! и бесы верят и трепещут. 20. Хочешь ли узнать, пустой человек, что вера без дел мертва? 21. Авраам, отец наш, не делами ли стал праведен, положив сына своего Исаака на жертвенник? 22. Видишь, что вера содействовала делам его, а делами совершилась вера? 23 24. Видите, что делами становится
праведным человек, а не верою только. 25 26. По¬
тому что так же, как тело без души мертво, так и вера без дел мертва”.
Иаков говорит, что единственный признак веры — дела, вытекающие из нее, и что потому вера, из которой не вытекают дела, есть только слова, которыми как не накормишь никого, так и не сделаешь себя праведным и не спасешься. И потому вера, из которой не вытекают дела, не есть вера. Это только желание верить во что-нибудь, это только ошибочное утверждение на словах, что я верю в то, во что я не верю.
Вера, по этому определению, есть то, что содействует делам, а дела — то, что совершает веру, т.е. то, что делает веру верою.
298
Иудеи говорили Христу: ”Какое же ты дашь знамение, чтобы мы увидели и поверили тебе? Что ты делаешь?” {Иоанн VI, 30).
Это же говорили ему, когда он был на кресте. ”Пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем” {Марк XV, 32).
”Других спасал, а себя самого не может спасти! Если он царь израилев, пусть теперь сойдет с креста, и уверуем в него” {Матфей XXVII, 42).
И на такое требование усиления веры Христос отвечает им, что желание их напрасно и что ничем нельзя заставить их верить тому, во что они не верят. Он говорит: ”Если скажу вам, вы не поверите” {Лука XXII, 67). ”Я сказал вам, и не верите. Вы не верите, ибо вы не из овец моих, как я сказал вам” {Иоанн X, 25, 26).
Иудеи требуют того же, что требуют церковные христиане, чего-нибудь такого, что заставило бы их внешним образом поверить в учение Христа. И он отвечает им, что это невозможно, и объясняет им, почему невозможно. Он говорит, что они не могут верить потому, что они не из овец его, т.е. не следуют тому пути жизни, который он показал овцам своим. Он объясняет, в чем различие его овец и других, объясняет, почему одни верят, а другие нет, и на чем зиждется вера {Иоанн V, 44). ”Как вы можете веровать, — говорит он, — когда друг от друга принимаете 8о;а, учение,1 а то учение, которое от единого Бога, того не ищете?”
Чтобы верить, говорит Христос, надо искать то учение, которое от одного только Бога. Говорящий от себя ищет свое личное учение (86&XV lOtaV), а кто ищет учение пославшего его, тот истинен, и нет неправды в нем {Иоанн VII, 18).
Учение о жизни, есть основа веры.
Поступки все вытекают из веры. Веры же все вытекают из 86{а, того смысла, который мы приписываем жизни. Поступков может быть бесчисленное количество, вер тоже очень много; но учений о жизни (8о(а) есть только два: одно из них отрицает, а другое признает Христос. Одно учение — то, которое отрицает 1 , как и во многих местах, совершенно неправильно
переводится словом: слава. от SoXEto значит воззрение,
суждение, учение.
299
Христос, состоит в том, что личная жизнь есть что-то действительно существующее и принадлежащее человеку. Это — то учение, которого держалось и держится большинство людей и из которого вытекают все разнообразные веры людей мира и все их поступки. Другое учение — то, которое проповедовали все пророки и Христос, именно: что жизнь наша личная получает смысл только в исполнении воли Бога<
Если человек имеет ту 86(а, что важнее всего его личность, то он будет считать, что его личное благо есть самое главное и желательное в жизни и, смотря по тому, в чем он будет полагать это благо, — в приобретении ли именья, в знатности ли, в славе, в удовлетворении ли похоти и пр., — у него будет соответственная этому взгляду вера, и все поступки его будут всегда сообразны с нею.
Если 86са человека — другая, если он понимает жизнь так, что смысл ее только в исполнении воли Бога, как понимал это Авраам и как учил этому Христос, то, смотря по тому, в чем он будет полагать волю Бога, у него будет и соответствующая вера, и все поступки его будут вытекать из этой веры.
Вот почему и не могут верующие в благо личной жизни поверить в учение Христа. И все усилия их поверить этому всегда останутся тщетны. Чтобы поверить — им надо изменить свой взгляд на жизнь. А пока они не изменили его, дела их будут всегда совпадать с их верой, а не с их желаниями и словами.
Желание верить в учение Христа тех, которые просили у него знамений, и наших верующих не совпадает и не может совпадать с их жизнью, как бы они ни старались об этом. Они могут молиться Христу Богу, причащаться, делать дела человеколюбия, строить церкви, обращать других; они все это и делают, но не могут делать дел Христа, потому что дела эти вытекают из веры, основанной на совсем другом учении (86(a), чем то, которое они признают. Они не могут принести в жертву единственного сына, как это сделал Авраам, между тем как Авраам не мог даже задуматься над тем, принести ли, или не принести сына своего в жертву Богу, тому Богу, который один давал смысл и благо его жизни. И точно так же Христос и ученики его не могли не отдавать своей жизни другим, потому что в этом одном был смысл и благо их жиззоо
ни. Из этого-то непонимания сущности веры и вытекает то странное желание людей — сделать так, чтобы поверить в то, что жить по учению Христа лучше, тогда как всеми силами души, согласно с верой в благо личной жизни, им хочется жить противно этому учению.
Основа веры есть смысл жизни, из которого вытекает оценка того, что важно и хорошо в жизни, и того, что неважно и дурно. Оценка всех явлений жизни есть вера. И как теперь люди, имея веру, основанную на своем учении, никак не могут согласовать ее с верою, вытекающей из учения Христа, так не могли этого сделать и ученики его. И это недоразумение много раз резко и ясно выражено в Евангелии. Ученики Христа много раз просили его утвердить их веру в то, что он говорил {Матфей XX, 20—28 и Марк X, 35—45). По обоим Евангелиям, после слова, страшного для каждого верующего в личную жизнь и полагающего благо в богатстве мира, после слов о том, что богатый не войдет в царство Бога, и после еще более страшных для людей, верующих только в личную жизнь, слов о том, что кто не оставит всего и жизни своей ради учения Христа, тот не спасется, — Петр спрашивает: что же будет нам, последовавшим за тобой и оставившим все? Потом, по Марку, Иаков и Иоанн сами, а по Матфею их мать, просят его, чтобы он сделал так, чтобы они сели по обеим сторонам его, когда он будет в славе. Они просят, чтобы он утвердил их веру обещанием награды. На вопрос Петра Иисус отвечал притчей; на вопрос же Иакова он говорит: вы сами не знаете, чего хотите, т.е. вы просите невозможного. Вы не понимаете учения. Учение — в отречении от личной жизни, а вы просите личной славы, личной награды. Пить чашу (провести жизнь) вы можете такую жег как и я, но сесть справа и слева от меня, т.е. быть равными мне, этого никто не может сделать. И тут Христос говорит: только в мирской жизни сильные мира пользуются и радуются славой и властью личной жизни; но вы, ученики мои, должны знать, что смысл жизни человеческой не в личном счастье, а в служении всем, в унижении перед всеми. Человек не затем живет, чтобы ему служили, а затем, чтобы самому служить и отдавать свою личную жизнь, как выкуп за всех. Христос на требование учеников, показавшее ему все непонимание 301
ими его учения, не приказывает им верить, т.е. изменить ту оценку благ и зол жизни, которая вытекает из его учения (он знает, что это невозможно), а разъясняет им тот смысл жизни, на котором зиждется вера, т.е. истинная оценка того, что хорошо и дурно, важно и неважно {Матфей XX, 1—16).
На вопрос Петра {Марк X, 28)\ что нам будет, какая награда за наши жертвы? Христос отвечает притчей о работниках, нанятых в разное время и получивших одинаковую награду. Христос разъясняет Петру его непонимание учения, от которого и зависит отсутствие его веры. Христос говорит: только в жизни личной и бессмысленной дорого и важно вознаграждение за работу по мере работы. Вера в вознаграждение за работу по мере работы вытекает из учения личной жизни. Вера эта зиждется на предположении о правах, которые мы будто имеем на что-то; но прав человек ни на что не имеет и не может иметь; он только имеет обязательства за благо, данное ему, и потому ему нельзя считаться ни с кем. Отдав всю свок) жизнь, он все-таки не может отдать того, что ему дано, и потому хозяин не может быть несправедливым к нему. Если же человек заявляет права на свою жизнь, считается с началом всего, с тем, что дало ему жизнь, то этим он только показывает, что он не понимает смысла жизни.
Люди, получив счастье, требуют еще чего-то. Люди эти стояли на базаре праздные и несчастные — не жили,. Хозяин взял их и дал им высшее счастье жизни — труд. Они приняли милость хозяина и потом остались недовольны. Они недовольны потому, что у них нет ясного сознания своего положения. Они пришли на работу с своим ложным учением о том, что они имеют право на свою жизнь и на свой труд и что поэтому труд их должен быть вознагражден. Они не понимают того, что этот труд есть самое высшее благо, которое дано им и за которое им надо только стараться возвратить такое же благо, а нельзя требовать вознаграждения. И потому люди, имеющие такое же, как эти работники, превратное понятие о жизни, не могут иметь правильной и истинной веры.
Притча о хозяине и работнике, пришедшем с поля, сказанная в ответ на прямую просьбу учеников утвердить, умножить в них веру, еще яснее определяет основу той веры, которой учит Христос. На слова Христа, 302
что надо прощать брата не раз, а семь раз семьдесят, ученики, ужасаясь трудности исполнения этого правила, говорят: да, но... надо верить, чтобы исполнять это; утверди же, умножь в нас веру. Как прежде они спрашивали: что нам за это будет? так и теперь спрашивают о том же самом, что говорят все так называемые христиане. Хочу верить, но не могу; утверди в нас веру в то, что веревка спасения спасает нас. Они говорят: сделай так, чтобы мы верили, — то самое, что говорили ему, требуя от него чудес. Чудесами или обещаниями наград сделай так, чтобы мы верили своему спасению (Лука XVII, 3—10).
Ученики говорят так, как мы говорим: хорошо бы было сделать так, чтобы нам, живя той жизнью одинокой, своевольной, которой мы живем, верить еще, что, если мы будем исполнять учение Бога, нам будет еще лучше. Мы все предъявляем это противное всему смыслу учения Христа требование и удивляемся, что никак не можем поверить. И на это-то самое коренное недоразумение, бывшее тогда, как и теперь, он отвечает притчей, в которой показывает, что есть истинная вера. Вера не может произойти от доверия к тому, что он скажет; вера происходит только от сознания своего положения. Вера зиждется только на разумном сознании того, что лучше делать, находясь в известном положении. Он показывает, что нельзя возбудить в других людях эту веру обещанием наград и угрозой наказания, что это будет доверие очень слабое, которое разрушится при первом искушении, что та вера, которая горы сдвигает, та, которую ничто поколебать не может, зиждется на сознании неизбежной погибели и того единственного спасения, которое возможно в этом положении.
Для того чтобы иметь веру, не нужно никаких обещаний наград. Нужно понять, что единственное спасение от неизбежной погибели жизни есть жизнь общая по воле хозяина. Всякий, понявший это, не будет искать утверждения, а будет спасаться без всяких увещаний.
На просьбу учеников утвердить в них веру Христос говорит: когда хозяин придет с работником с поля, то не велит ему сейчас обедать, а велит убрать скотину и служить, а потом уж работник садится за стол и обедает. Работник все это делает и не считает себя оби303
женным, и не хвалится, и не требует благодарности или награды, а знает, что это так должно быть и что он делает только то, что нужно, что это есть необходимое условие службы и вместе с тем истинное благо его жизни. Так и вы, говорит Христос, когда сделаете все, что вам велено, считайте, что вы сделали только то, что должны были делать. Кто поймет свое отношение к хозяину, тот поймет, что, только покоряясь воле хозяина, он может иметь жизнь, и будет знать, в чем его благо, и будет иметь веру, для которой не будет ничего невозможного. Вот. этой-то вере и учит Христос. Вера, по учению Христа, зиждется на разумном сознании смысла своей жизни.
Основа веры, по учению Христа, есть свет.
Был свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир произошел через него, и мир его не познал. Пришел к своим, и свои его не приняли. А тем, которые приняли его, верующим во имя его, дал власть быть чадами божьими (Иоанн I, 9—12). Суд же1 состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет; потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий худые дела, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы. А поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны (Иоанн III, 19—21).
Для того, кто понял учение Христа, не может быть вопроса об утверждении веры. Вера, по учению Христа, зиждется на свете истины. Христос нигде не призывает к вере в себя; он призывает только к вере в истину.
Он говорит иудеям: Вы ищете убить меня, человека, сказавшего вам истину, которую слышал от Бога. Кто из вас обличит меня в неправде? Если же я говорю истину, почему вы не верите мне? (Иоанн VIII, 40, 46). Он говорит: Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Всякий, кто от истины, слушает голоса моего (Иоанн XVIII, 37). Он говорит: ”Я — путь и истина и жизнь” (Иоанн XVI, 6).
”Отец, — говорит он ученикам в той же главе
'•Суд — xplltC — значит не суд, а разделение. 304
(16), — даст вам другого утешителя, и тот будет с вами вовек. Утешитель этот — дух истины, которого мир не видит и не знает, а вы знаете, потому что он при вас и в вас будет”.
Он говорит, что все его учение, что он сам есть истина.
Учение Христа есть учение об истине. И потому вера в Христа не есть доверие во что-нибудь, касающееся Иисуса, но знание истины. В учение Христа нельзя уверять никого, нельзя подкупать ничем к исполнению его. Кто понимает учение Христа, у того и будет вера в него, потому что учение это — истина. А кто знает истину, нужную для его блага, тот не может не верить в нее, и потому человек, понявший, что он истинно тонет, не может не взяться за веревку спасения. И вопрос, как сделать, чтобы поверить, есть вопрос, выражающий только непонимание учения Христа.
X
Мы говорим: ”трудно жить по учению Христа!” Да как же не трудно, когда мы сами старательно всей жизнью нашей скрываем от себя наше положение и старательно утверждаем в себе доверие к тому^ что наше положение совсем не то, какое есть, а совершенно другое. И это-то доверие, назвав его верою, мы возводим во что-то священное и всеми средствами — насилием, действием на чувства, угрозами, лестью, обманом — заманиваем к этому ложному доверию. В этом требовании доверия к невозможному и неразумному мы доходим до того, что самую неразумность того, к чему мы требуем доверия, считаем признаком истинности. Нашелся человек, христианин, который сказал credo quia absurdum1, и другие христиане с восторгом повторяют это, предполагая, что нелепость есть самое лучшее средство для научения людей истине. Недавно в разговоре со мной один ученый и умный человек сказал мне, что христианское учение, как нравственное учение о жизни, не важно. ”Все это, — сказал он мне, — можно найти у стоиков, у браминов, в Талму1 Верю, потому что нелепо. — Прим, редакции.
305
де. Сущность христианского учения не в этом, а в теозофическом учении, выраженном в догматах”. То есть не то дорого в христианском учении, что вечно и общечеловечно, что нужно для жизни и разумно, а важно и дорого в христианстве то, что совершенно непонятно и потому ненужно, и то, во имя чего побиты миллионы людей.
Мы составили себе ни на чем, кроме как на нашей злости и личных похотях основанное ложное представление о нашей жизни и о жизни мира, и веру в это ложное представление, связанное внешним образом с учением Христа, считаем самым нужным и важным для жизни. Не будь этого веками поддерживаемого людьми доверия ко лжи, ложь нашего представления о жизни и истина учения Христа обнаружились бы давно.
Ужасно сказать (но мне иногда кажется): не будь вовсе учения Христа с церковным учением, выросшим на нем, то те, которые теперь называются христианами, были бы гораздо ближе к учению Христа, т.е. к разумному учению о благе жизни, чем они теперь. Для них не были бы закрыты нравственные учения пророков всего человечества. У них были бы свои маленькие проповедники истины, и они верили бы им. Но теперь вся истина открыта, и вся истина эта показалась так страшна тем, чьи дела были злы, что они перетолковали ее в ложь, и люди потеряли доверие к истине. В нашем европейском обществе на заявление Христа, — что он пришел в мир для того, чтобы свидетельствовать о истине, и что потому всякий, кто — от истины, слышит его, на эти слова все давно уже отвечали себе словами Пилата: что есть истина? Эти слова, выражающие такую грустную и глубокую иронию над одним римлянином, мы приняли взаправду и сделали их своей верою. Все в нашем мире живут не только без истины, не только без желания узнать ее, но с твердой уверенностью, что из всех праздных занятий самое праздное есть искание истины, определяющей жизнь человеческую.
Учение о жизни — то, что у всех народов до нашего европейского общества всегда считалось самым важным, то, про что Христос говорил, что оно единое на потребу, — это-то одно исключено из нашей жизни и всей деятельности человеческой. Этим занимается 306
учреждение, которое называется церковью и в которое никто, даже составляющие это учреждение, давно уже не верят.
Единственное окно для света, к которому обращены глаза всех мыслящих, страдающих, заслонено. На вопрос: что я, что мне делать, нельзя ли мне облегчить жизнь мою по учению того Бога, который, по вашим словам, пришел спасти нас? мне отвечают: исполняй предписание властей и верь церкви. Но отчего же так дурно мы живем в этом мире? спрашивает отчаянный голос; зачем все это зло, неужели нельзя мне своей жизнью не участвовать в этом зле? неужели нельзя облегчить это зло? Отвечают: нельзя. Желание твое прожить жизнь хорошо и помочь в этом другим есть гордость, прелесть. Одно, что можно — это спасти себя, свою душу для будущей жизни. Если же не хочешь участвовать в зле мира, то уйди из него. Путь этот открыт каждому, говорит учение церкви, но знай, что, избирая этот путь, ты должен уже не участвовать в жизни мира, а перестать жить и медленно сам убивать себя. Есть только два пути, говорят нам наши учители: верить и повиноваться нам и властям и участвовать в том зле, которое мы учредили, или уйти из мира и идти в монастырь, не спать и не есть или на столбе гноить свою плоть, сгибаться и разгибаться и ничего не делать для людей; или признать учение Христа неисполнимым и потому признать освященную религией беззаконность жизни; или отречься от жизни, что равносильно медленному самоубийству.
Как ни удивительно кажется понявшему учение Христа то заблуждение, по которому признается, что учение Христа очень хорошо для людей, но неисполнимо; но заблуждение, по которому признается, что человек, желающий не на словах, а на деле исполнять учение Христа, должен уйти из мира, — еще удивительнее.
Заблуждение это — что человеку лучше удалиться от мира, чем подвергаться искушениям мира, есть старое заблуждение, давно известное евреям, но совершенно чуждое не только духу христианства, но и иудаизму. Против этого-то заблуждения задолго еще до Христа написана повесть о пророке Ионе, столь любимая и часто приводимая Христом. Мысль повести от начала до конца одна: Иона пророк хочет один быть 307
праведным и удаляется от развращенных людей. Но Бог показывает ему, что он — пророк, что он затем только и нужен, чтобы сообщить заблудшим людям свое знание истины, а потому он не убегать должен от заблудших людей, а жить в общении с ними. Иона брезгает развращенными ниневитянами и убегает от них. Но как ни убегает Иона от своего назначения, Бог приводит его через кита к ниневитянам, и делается то, чего хочет Бог, т.е. ниневитяне принимают через Иону учение Бога, — и жизнь их делается лучше. Но Иона не только не радуется тому, что он — орудие воли божией, но досадует, ревнует Бога к ниневитянам — ему хотелось бы одному быть разумным и хорошим. Он удаляется в пустыню, плачется на свою судьбу и упрекает Бога. И тогда над Ионой вырастает в одну ночь тыква, защищающая его от солнца, а в другую ночь червь съедает эту тыкву. Иона еще отчаяннее упрекает Бога за то, что дорогая ему тыква пропала. Тогда Бог говорит ему: тебе жалко тыкву, которую ты называешь своей, она в одну ночь выросла и в одну ночь пропала, а мне разве не жалко было огромного народа, который погибал, живя как животные, не умея отличить правой руки от левой! Твое знание истины на то только и нужно было, чтобы передать его тем, которые не имели его.
Христос знал эту повесть и часто приводил ее, но, кроме того, в Евайгелиях рассказано, как сам Христос после посещения удалившегося в пустыню Иоанна Крестителя, перед началом своей проповеди, подпал тому же искушению и как он был отведен диаволом (обманом) в пустыню для искушения, и как он победил этот обман и, в силе духа, вернулся в Галилею, и как с тех пор, уже не гнушаясь никакими развратными людьми, провел жизнь среди мытарей, фарисеев и грешников, научая их истине1.
1 Христос отведен в пустыню обманом, чтобы там быть искушаемым (Матфей IV, 3, 4). Обман говорит Христу, что он не сын Бога, если не может из камней сделать хлебы. Христос говорит: я могу жить без хлеба. Я жив тем, что вдунуто в меня Богом. Тогда обман говорит: если ты жив тем, что вдунуто в тебя Богом, то бросься с высоты, ты убьешь плоть, но дух, вдунутый в тебя Богом, не погибнет. — Христос отвечает: жизнь моя во плоти есть воля Бога. Убить свою плоть значит идти против воли Бога — искушать Бога (Лука IV, 1, 2). Тогда обман говорит: если так, то и служи пло308
По церковному же учению Христос-богочеловек дал нам пример жизни. Всю известную нам жизнь свою Христос проводит в самом водовороте жизни: с мытарями, блудницами, в Иерусалиме, с фарисеями. Главные заповеди Христа — любовь к ближнему и проповедание другим его учения. И то и другое требует постоянного общения с миром. И вдруг из этого делается тот вывод, что по учению Христа надо уйти от всех, ни с кем не иметь никакого дела и стать на столб. Чтобы следовать примеру Христа, оказывается, что надо делать совершенно обратное тому, чему он учил, и тому, что он делал.
Учение Христа, по церковным толкованиям, представляется как для мирских людей, так и для монашествующих не учением о жизни — как сделать ее лучше для себя и для других, а учением о том, во что надо верить светским людям, чтобы, живя дурно, все-таки спастись на том свете, а для монашествующих — тем, как для себя сделать эту жизнь еще хуже, чем она есть.
Но Христос учит не этому.
Христос учит истине, и если истина отвлеченная есть истина, то она будет истиною и в действительности. Если жизнь в Боге есть единая жизнь истинная, блаженная сама в себе, то она истинна, блаженна здесь, на земле, при всех возможных случайностях жизни. Если бы жизнь здесь не подтверждала учения Христа о жизни, то это учение было бы не истинно.
Христос не призывает к худшему от лучшего, а, напротив — к лучшему от худшего. Он жалеет людей, которые ему представляются, как растерянные, погибающие без пастуха овцы, и обещает им пастуха и хорошее пастбище. Он говорит, что ученики его будут гонимы за его учение и должны терпеть и переносить гонения мира с твердостью. Но он не говорит, что еле» дуя его учению, они будут терпеть больше, чем следуя учению мира; напротив, он говорит, что те, которые будут следовать учению мира, те будут несчастны, а те, которые будут следовать его учению, те будут блаженны.
ти, как все люди, и плоть вознаградит тебя. — Христос отвечает: я бессилен над плотью, жизнь моя в духе, но уничтожить плоть я не могу, потому что дух вложен в мою плоть волею Бога, и потому, живя во плоти, я могу служить только отцу своему, Богу. И Христос идет из пустыни в мир (Матфей IV, 8—77).
309
Христос учит не спасению верою, или аскетизму, т.е. обману воображения, или самовольным мучениям в этой жизни; но он учит жизни такой, при которой, кроме спасения от погибели личной жизни, еще и здесь, в этом мире, меньше страданий и больше радостей, чем при жизни личной.
Христос, открывая свое учение, говорит людям, что, исполняя его учение даже среди неисполняющих, они не будут от этого несчастливее, чем прежде, но, напротив, будут счастливее, чем те, которые не будут исполнять этого. Христос говорит, что есть верный мирской расчет не заботиться о жизни мира.
”И начал Петр говорить ему: вот мы оставили все и последовали за тобой. Что нам будет? Иисус сказал в ответ: истинно говорю вам: нет никого, кто оставил бы дом, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли ради меня и Евангелия и не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев, и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной” (Матфей XIX, 27—29; Марк X, 28—30; Лука XVIII, 28—30).
Христос, правда, упоминает, что тем, которые послушают его, предстоят гонения от тех, которые не послушают его; но он не говорит, чтобы ученики что-нибудь потеряли от этого. Напротив, он говорит, что ученики его будут иметь здесь, в мире этом, больше радостей, чем не ученики.
Разбирая отвлеченно вопрос о том, чье положение будет лучше: учеников Христа или учеников мира? нельзя не видеть, что положение учеников Христа должно быть лучше уже потому, что ученики Христа, делая всем добро, не будут возбуждать ненависти в людях. Ученики Христа, не делая никому зла, могут быть гонимы только злыми людьми, ученики же мира должны быть гонимы всеми, так как закон жизни учеников мира есть закон борьбы, т.е. гонения друг друга. Случайности же страданий — те же, как для тех, так и для других, с тою только разницей, что ученики Христа будут готовы к ним, а ученики мира все силы души будут употреблять на то, чтобы избежать их, и что ученики Христа, страдая, будут думать, что их страдания нужны для мира, а ученики мира, страдая, не будут знать, зачем они страдают. Рассуждая отвле310
ченно, положение учеников Христа должно быть выгоднее положения учеников мира. Но так ли оно в действительности?
Чтобы проверить это, пусть всякий вспомнит все тяжелые минуты своей жизни, все телесные и душевные страдания, которые он перенес и переносит, и спросит себя: во имя чего он переносил все эти несчастия — во имя учения мира или Христа? Пусть всякий искренний человек вспомнит хорошенько всю свою жизнь, и он увидит, что никогда, ни одного раза он не пострадал от исполнения учения Христа; но большинство несчастий его жизни произошли только оттого, что он в противность своему влечению, следовал связывавшему его учению мира.
В своей исключительно в мирском смысле счастливой жизни я наберу страданий, понесенных мною во имя учения мира, столько, что их достало бы на хорошего мученика во имя Христа. Все самые тяжелые минуты моей жизни, начиная от студенческого пьянства и разврата до дуэлей, войны и до того нездоровья и тех неестественных и мучительных условий жизни, в которых я живу теперь, — все это есть мученичество во имя учения мира.
Да, я говорю про свою еще исключительно счастливую в мирском смысле жизнь. А сколько мучеников, пострадавших и теперь страдающих за учение мира страданиями, которых я не могу даже живо представить себе.
Мы не видим всей трудности и опасности исполнения учения мира только потому, что мы считаем, что все, что мы переносим для него, необходимо.
Мы уверились в том, что все те несчастия, которые мы сами себе делаем, суть необходимые условия нашей жизни, и потому не можем понять, что Христос учит именно тому, как нам избавиться от наших несчастий и жить счастливо.
Чтобы быть в состоянии обсудить вопрос о том, какая жизнь счастливее, нам надо хоть мысленно отрешиться от этого ложного представления и без предвзятой мысли оглянуться на себя и вокруг себя.
Пройдите по большой толпе людей, особенно городских, и вглядитесь в эти истомленные, тревожные, больные лица и потом вспомните свою жизнь и жизнь людей, подробности которой вам довелось узнать; 311
вспомните все те насильственные смерти, все те самоубийства, о которых вам довелось слышать, и спросите: во имя чего все эти страдания, смерти и отчаяния, приводящие к самоубийствам? И вы увидите, как ни странно это кажется сначала, что девять десятых страданий людей несутся ими во имя учения мира, что все эти страдания не нужны и могли бы не быть, что большинство людей — мученики учения мира.
На днях, в осеннее дождливое воскресенье, я проехал по конке через базар Сухаревой башни. На протяжении полуверсты карета раздвигала сплошную толпу людей, тотчас же сдвигавшуюся сзади. С утра до вечера эти тысячи людей, из которых большинство голодные и оборванные, толкутся здесь в грязи, ругая, обманывая и ненавидя друг друга. То же происходит на всех базарах Москвы. Вечер люди эти проведут в кабаках и трактирах. Ночь — в своих углах и конурах. Воскресенье — это лучший день их недели. С понедельника в своих зараженных конурах они опять возьмутся за постылую работу.
Вдумайтесь в жизнь этих людей, в то положение, которое они оставили, чтобы избрать то, в которое они сами себя поставили, и вдумайтесь в тот неустанный труд, который вольно несут эти люди — мужчины и женщины, — и вы увидите, что это — истинные мученики.
Все эти люди побросали дома, поля, отцов, братьев, часто жен и детей, — отреклись от всего, даже от самой жизни, и пришли в город для того, чтобы приобрести то, что по учению мира считается для каждого из них необходимым. И все они, не говоря уже о тех десятках тысяч несчастных людей, потерявших все и перебивающихся требухой и водкой в ночлежных домах, — все, начиная от фабричного, извозчика, швеи, проститутки до богача-купца и министра и их жен, все несут самую тяжелую, неестественную жизнь и не приобрели того, что считается для них нужным по учению мира.
Поищите между этими людьми и найдите, от бедняка до богача, человека, которому бы хватало то, что он зарабатывает, на то, что он считает нужным, необходимым по учению мира, и вы увидите, что не найдете и одного на тысячу. Всякий бьется изо всех сил, чтобы приобресть то, что не нужно для него, но что тре312
буется от него учением мира и отсутствие чего составляет его несчастье. И как только он приобретет то, что требуется, от него потребуется еще другое, и еще другое, и так без конца идет эта Сизифова работа, губящая жизни людей. Возьмите лестницу состояний от людей, проживающих в год триста рублей до пятидесяти тысяч, и вы редко найдете человека, который бы не был измучен, истомлен работой для приобретения 400, когда у него 300, и 500, когда у него 400, и так без конца. И нет ни одного, который бы, имея 500, добровольно перешел на жизнь того, у которого 400. Если и есть такие примеры, то и этот переход он делает не для того, чтобы облегчить свою жизнь, а для того, чтобы собрать деньги и спрятать. Всем нужно еще и еще отягчать трудом свою и так уже отягченную жизнь и душу свою без остатка отдать учению мира. Нынче приобрел поддевку и калоши, завтра — часы с цепочкой, послезавтра — квартиру с диваном и лампой, после — ковры в гостиную и бархатные одежды, после — дом, рысаков, картины в золотых рамах, после — заболел от непосильного труда и умер. Другой продолжает ту же работу и так же отдает жизнь тому же Молоху, так же умирает и так же сам не знает, зачем он делал все это. Но, может быть, сама эта жизнь, во время которой человек делает все это, сама в себе счастлива?
Прикиньте эту жизнь на мерку того, что всегда все люди называют счастьем, и вы увидите, что эта жизнь ужасно несчастлива. В самом деле, какие главные условия земного счастья — такие, о которых никто спорить не будет?
Одно из первых и всеми признаваемых условий счастья есть жизнь такая, при которой не нарушена связь человека с природой, т.е. жизнь под открытым небом, при свете солнца, при свежем воздухе; общение с землей, растениями, животными. Всегда все люди считали лишение этого большим несчастьем. Заключенные в тюрьмах сильнее всего чувствуют это лишение. Посмотрите же на жизнь людей, живущих по учению мира: чем большего они достигли успеха по учению мира, тем больше они лишены этого условия счастья. Чем выше то мирское счастье, которого они достигли, тем меньше они видят свет солнца, поля и леса, диких и домашних животных. Многие из них — 313
почти все женщины — доживают до старости, раз или два в жизни увидав восход солнца и утро и никогда не видав полей и лесов иначе, как из коляски или из загона, и не только не посеяв и не посадив чего-нибудь, не вскормив и не воспитав коровы, лошади, курицы, но не имея даже понятия о том, как родятся, растут и живут животные. Люди эти видят только ткани, камни, дерево, обделанное людским трудом, и то не при свете солнца, а при искусственном свете; слышат они только звуки машин, экипажей, пушек, музыкальных инструментов; обоняют они спиртовые духи и табачный дым; под ногами и руками у них только ткани, камень и дерево; едят они по слабости своих желудков большей частью несвежее и вонючее. Переезды их с места на место не спасают их от этого лишения. Они едут в закрытых ящиках. И в деревне и за границей, куда они уезжают, у них те же камни и дерево под ногами, те же гардины, скрывающие от них свет солнца; те же лакеи, кучера, дворники, не допускающие их до общения с землей, растениями и животными. Где бы они ни были, они лишены, как заключенные, этого условия счастья. Как заключенные утешаются травкою, выросшей на тюремном дворе, пауком, мышью, так и эти люди утешаются иногда чахлыми комнатными растениями, попугаем, собачкой, обезьяной, которых все-таки растят и кормят не они сами.
Другое несомненное условие счастья есть труд, во-первых, любимый и свободный труд, во-вторых, труд физический, дающий аппетит и крепкий, успокаивающий сон. Опять, чем большего, по своему, счастья достигли люди по учению мира, тем больше они лишены и этого другого условия счастья. Все счастливцы мира — сановники и богачи, или, как заключенные, вовсе лишены труда и безуспешно борются с болезнями, происходящими от отсутствия физического труда, и еще более безуспешно со скукой, одолевающей их (я говорю: безуспешно — потому что работа только тогда радостна, когда она несомненно нужна; а им ничего не нужно), или работают ненавистную им работу, как банкиры, прокуроры, губернаторы, министры и их жены, устраивающие гостиные, посуды, наряды себе и детям. (Я говорю: ненавистную — потому, что никогда еще не встретил из них человека, который хвалил бы свою работу и делал бы ее хоть с таким же удо314
вольствием, с каким дворнйк очищает снег перед домом.) Все эти счастливцы или лишены работы, или приставлены к нелюбимой работе, т.е. находятся в том положении, в котором находятся каторжные.
Третье несомненное условие счастья — есть семья. И опять, чем дальше ушли люди в мирском успехе, тем меньше им доступно это счастье. Большинство — прелюбодеи и сознательно отказываются от радостей семьи, подчиняясь только ее неудобствам. Если же они и не прелюбодеи, то дети для них не радость, а обуза, и они сами себя лишают их, стараясь всякими, иногда самыми мучительными средствами сделать совокупление бесплодным. Если же у них есть дети, они лишены радостй общения с ними. Они по своим законам должны отдавать их чужим, большей частью совсем чужим, сначала иностранцам, а потом казенным воспитателям, так что от семьи имеют только горе — детей, которые смолоду становятся так же несчастны, как родители, и которые по отношению к родителям имеют, одно чувство — желание их смерти для того, чтобы наследовать им1. Они не заперты в тюрьме, но последствия их жизни по отношению к семье мучительнее того лишения семьи, которому подвергаются заключенные.
Четвертое условие счастья — есть свободное, любовное общение со всеми разнообразными людьми мира. И опять, чем высшей ступени достигли люди в мире, тем больше они лишены этого главного условия счастья. Чем выше, тем уже, теснее тот кружок людей, с которыми возможно общение, и тем ниже по своему умственному и нравственному развитию те несколько людей, составляющих этот заколдованный круг, из которого нет выхода. Для мужика и его жены открыто общение со всем миром людей, и если один миллион 1 Очень удивительно то оправдание такой жизни, которое часто слышишь от родителей. ”Мне ничего не нужно, — говорит родитель, — мне жизнь эта тяжела, но, любя детей, я делаю это для них”. То есть я несомненно опытом знаю, что наша жизнь несчастлива, и потому... я воспитываю детей так, чтобы они были так же несчастливы, как и я. И для этого я по своей любви к ним привожу их в полный физических и нравственных зараз город, отдаю их в руки чужих людей, имеющих в воспитании одну корыстную цель, и физически, и нравственно, и умственно старательно порчу своих детей. И это-то рассуждение должно служить оправданием неразумной жизни самих родителей!
315
людей не хочет общаться с ним, у него остается 80 миллионов таких же, как он, рабочих людей, с которыми он от Архангельска до Астрахани, не дожидаясь визита и представления, тотчас же входит в самое близкое братское общение. Для чиновника с его женой есть сотни людей равных ему, но высшие не допускают его до себя, а низшие все отрезаны от него. Для светского богатого человека и его жены есть десятки светских семей. Остальное все отрезано от них. Для министра и богача и их семей — есть один десяток таких же важных или богатых людей, как и они. Для императоров и королей кружок делается еще менее. Разве это не тюремное заключение, при котором для заключенного возможно общение только с двумя-тремя тюремщиками?
Наконец пятое условие счастья есть здоровье и безболезненная смерть. И опять, чем выше люди на общественной лестнице, тем более они лишены этого условия счастья. Возьмите среднего богача и его жену и среднего крестьянина и его жену, несмотря на весь голод и непомерный труд, который не по своей вине, но по жестокости людей несет крестьянство, и сравните их. И вы увидите, что чем ниже, тем здоровее, и чем выше, тем болезненнее мужчины и женщины.
Переберите в своей памяти тех богачей и их жен, которых вы знаете и знали, и вы увидите, что большинство больные. Из них здоровый человек, не лечащийся постоянно или периодически летом, — такое же исключение, как больной в рабочем сословии. Все эти счастливцы без исключения начинают онанизмом, сделавшимся в их быту естественным условием развития; все беззубые, все седые или плешивые бывают в те года, когда рабочий человек начинает входить в силу. Почти все одержимы нервными, желудочными и половыми болезнями от объядения, пьянства, разврата и лечения, и те, которые не умирают молодыми, половину жизни своей проводят в лечении, в впрыскивании морфина или обрюзгшими калеками, неспособными жить своими средствами, но могущими жить только как паразиты или те муравьи, которых кормят их рабы. Переберите их смерти: кто застрелился, кто сгнил от сифилиса, кто стариком умер от конфортатива, кто молодым умер от сечения, которому он сам подверг себя для возбуждения, кого живого съели вши, кого — 316
черви, кто спился, кто объелся, кто от морфина, кто от искусственного выкидыша. Один за другим они гибнут во имя учения мира. И толпы лезут за ними и, как мученики, ищут страданий и гибели.
Одна жизнь за другою бросается под колесницу этого Бога: колесница проезжает, раздирая их жизни, и новые и новые жертвы со стонами и воплями и проклятиями валятся под нее!
Исполнение учения Христа трудно. Христос говорит: кто хочет следовать мне, тот оставь дом, поля, братьев и иди за мной — Богом, и тот получит в мире это во сто раз больше домов, полей, братьев и, сверх того, жизнь вечную. И никто не идет. А учение мира сказало: брось дом, поля, братьев, уйди из деревни в гнилой город, живи всю свою жизнь банщиком голым, в пару намыливая чужие спины, или гостинодворцем, всю жизнь считая чужие копейки в подвале, или прокурором, всю жизнь свою проводя в суде и над бумагами, занимаясь тем, чтобы ухудшить участь несчастных, или министром, всю жизнь впопыхах подписывая ненужные бумаги, или полководцем, всю жизнь убивая людей, — живи этой безобразной жизнью, кончающейся всегда мучительной смертью, и ты ничего не получишь в мире этом и не получишь никакой вечной жизни. И все пошли. Христос сказал: возьми крест и иди за мной, т.е. неси покорно ту судьбу, которая выпала тебе, и повинуйся мне, Богу, и никто не идет. Но первый потерянный, никуда, как на убийство, не годный человек в эполетах, которому это взбредет в голову, скажет: возьми не крест, а ранец и ружье и иди за мной на всякие мучения и на верную смерть, — и все идут.
Побросав семьи, родителей, жен, детей, одевшись в шутовские одежды и подчинив себя власти первого встречного человека, высшего чином, холодные, голодные, измученные непосильными переходами, они идут куда-то, как стадо быков на бойню; но они не быки, а люди. Они не могут не знать, что их гонят на бойню; с неразрешимым вопросом — зачем? и с отчаянием в сердце идут они и мрут от холода, голода и заразительных болезней до тех пор, пока их не поставят под пули и ядра и не велят им самим убивать неизвестных им людей. Они бьют, и их бьют. И никто из бьющих не знает, за что и зачем. Турки жарят их жи317
вых на огне, кожу сдирают, разрывают внутренности. И завтра опять свистнет кто-нибудь, и опять все пойдут на страшные страдания, на смерть и на очевидное зло. И никто не находит, что это трудно. Не только те, которые страдают, но и отцы и матери не находят, что это трудно. Они даже сами советуют детям идти. Им кажется, что это не только так надо и что нельзя иначе, но что это даже хорошо и нравственно.
Можно бы поверить, что исполнение учения Христа трудно и страшно и мучительно, если бы исполнение учения мира было очень легко и безопасно и приятно. Но ведь учение мира много труднее, опаснее и мучительнее исполнения учения Христа.
Были когда-то, говорят, мученики Христа, но это было исключение; их насчитывают у нас 380 тысяч — вольных и невольных за 1800 лет; но сочтите мучеников мира, — и на одного мученика Христа придется тысяча мучеников учения мира, которых страдания в сто раз ужаснее. Одних убитых на войнах нынешнего столетия насчитывают тридцать миллионов человек.
Ведь это все мученики учения мира, которым стоило бы не то что следовать учению Христа, а только не следовать учению мира, и они избавились бы от страданий и смерти.
Стоит человеку только сделать то, чего ему хочется, — отказаться от того, чтобы идти на войну, — и его послали бы копать канавы и не замучили бы в Севастополе и Плевне. Стоит человеку только не верить учению мира, что нужно надеть калоши и цепочку и иметь ненужную ему гостиную, и что не нужно делать все те глупости, которых требует от него учение мира, и он не будет знать непосильной работы и страданий и вечной заботы и труда без отдыха и цели; не будет лишен общения с природой, не будет лишен любимого труда, семьи, здоровья и не погибнет бессмысленно мучительной смертью.
Не мучеником надо быть во имя Христа, не этому учит Христос. Он учит тому, чтобы перестать мучить себя во имя ложного учения мира.
Учение Христа имеет глубокий метафизический смысл; учение Христа имеет общечеловеческий смысл; учение Христа имеет и самый простой, ясный, практический смысл для жизни каждого отдельного человека. Этот смысл можно выразить так: Христос учит лю318
дей не делать глупостей. В этом состоит самый простой, всем доступный смысл учения Христа.
Христос говорит: не сердись, не считай никого ниже себя, — это глупо. Будешь сердиться, обижать людей, — тебе же будет хуже. Христос говорит еще: не бегай за всеми женщинами, а сойдись с одной и живи, — тебе будет лучше. Еще он говорит: не обещайся никому ни в чем, а то тебя заставят делать глупости и злодейства. Еще говорит: за зло не плати злом, а то зло вернется на тебя еще злее, чем прежде, как подвешенная колода над медом, которая убивает медведя. И еще говорит: не считай людей чужими только потому, что они живут в другой земле, чем ты, и говорят другим языком. Есди будешь считать их врагами и они будут считать тебя врагом, — тебе же будет хуже. Итак, не делай всех этих глупостей, и тебе будет лучше.
”Да, — говорят на это, — но мир так устроен, что противиться его устройству еще мучительнее, чем жить согласно с ним. Откажись человек от военной службы, и его посадят в крепость, расстреляют, может быть. Не обеспечивай человек свою жизнь приобретением того, что нужно ему и семье, он и семья его умрут с голоду”. — Так говорят люди, стараясь защитить устройство мира, но сами они не думают так. Они говорят так только потому, что им нельзя отрицать справедливости учения Христа, которому они будто бы верят, и им надо оправдаться как-нибудь в том, что они не исполняют этого учения. Но они не только не думают этого, но никогда даже вовсе не думали об этом. Они верят учению мира и только пользуются отговоркой, которой их научила церковь, — что, исполняя учение Христа, надо много страдать, и потому никогда даже и не пробовали исполнять учение Христа. Мы видим бесчисленные страдания, которые несут люди во имя учения мира, но страданий из-за учения Христа мы в наше время никогда уже не видим. Тридцать миллионов погибло за учение мира на войнах; тысячи миллионов погибло в мучительной жизни из-за учения мира, но не только миллионов, даже тысяч, даже десятков, даже ни одного человека я не знаю, который бы погиб смертью или мучительной жизнью с голода или холода из-за учения Христа. Это только смешная отговорка, доказывающая, до какой
319
степени неизвестно нам учение Христа. Мало того, что мы не разделяем его, но мы никогда даже серьезно не принимали его. Церковь потрудилась растолковать нам учение Христа так, что оно представляется не учением о жизни, а пугалом.
Христос призывает людей к ключу воды, которая тут, подле них. Люди томятся жаждой, едят грязь, пьют кровь друг друга, но учители их сказали им, что они погибнут, если пойдут к тому ключу, к которому призывает Христос. И люди верят им, мучаются и мрут от жажды в двух шагах от воды, не смея подойти к ней. Но стоит только поверить Христу, что он принес благо на землю, поверить, что он дает нам, жаждущим, ключ воды живой, и прийти к нему, чтобы увидать, как коварен обман церкви и как безумны наши страдания тогда, когда спасение наше так близко. Стоит прямо и просто принять учение Христа, чтобы ясен был тот ужасный обман, в котором живем все мы и живет каждый из нас.
Поколения за поколениями мы трудимся над обеспечением своей жизни посредством насилия и упрочения своей собственности. Счастье нашей жизни представляется нам в наибольшей власти и наибольшей собственности. Мы так привыкли к этому, что учение Христа о том, что счастье человека не может зависеть от власти и именья, что богатый не может быть счастлив, представляется нам требованием жертвы во имя будущих благ. Христос же и не думает призывать нас к жертве, он, напротив, учит нас не делать того, что хуже, а делать то, что лучше для нас здесь, в этой жизни. Христос, любя людей, учит их воздержанию от обеспечения себя насилием и от собственности так же, как, любя людей, учит их воздержанию от драки и пьянства. Он говорит, что, живя без отпора другим и без собственности, люди будут счастливее, и своим примером жизни подтверждает это. Он говорит, что человек, живущий по его учению, должен быть готов умереть во всякую минуту от насилия другого, от холода и голода, и не может рассчитывать ни на-один час своей жизни. И нам кажется это страшным требованием каких-то жертв; а это только утверждение тех условий, в которых всегда неизбежно живет всякий человек. Ученик Христа должен быть готов во всякую минуту на страдания и смерть. Но ученик мира разве 320
не в том же положении? Мы так привыкли к нашему обману, что все, что мы делаем для мнимого обеспечения нашей жизни: наши войска, крепости, наши запасы, наши одежды, наши лечения, все наше имущество, наши деньги, кажется нам чем-то действительным, серьезно обеспечивающим нашу жизнь. Мы забываем то, что очевидно каждому, то, что случилось с тем, который задумал построить житницы, чтобы обеспечить себя надолго: он умер в ту же ночь. Ведь все, что мы делаем для обеспечения нашей жизни, совершенно то же, что делает страус, останавливаясь и пряча голову, чтобы не видать, как его убивают. Мы делаем хуже страуса: чтобы сомнительно обеспечить не нашу сомнительную жизнь в сомнительном будущем, мы наверное губим нашу верную жизнь в верном настоящем.
Обман состоит в ложном убеждении, что жизнь наша может быть обеспечена нашей борьбой с другими людьми. Мы так привыкли к этому обману мнимого обеспечения своей жизни и своей собственности, что и не замечаем всего, что мы теряем из-за него. А теряем мы все — всю жизнь. Вся жизнь поглощается заботой об этом обеспечении жизни, приготовлением к ней, так что жизни совсем не остается.
Ведь стоит на минуту отрешиться от своей привычки и взглянуть на нашу жизнь со стороны, чтобы увидеть, что все, что мы делаем для мнимого обеспечения нашей жизни, мы делаем совсем не для того, чтобы обеспечить нашу жизнь, а только для того, чтобы, занимаясь этим, забывать о том, что жизнь никогда не обеспечена и не может быть обеспечена. Но мало того, что мы обманываем себя и губим свою настоящую жизнь для воображаемой, мы в этом стремлении к обеспечению чаще всего губим то самое, что мы хотим обеспечить. Французы вооружаются, чтобы обеспечить свою жизнь в 70-м году, и от этого обеспечения гибнут сотни тысяч французов; то же делают все вооружающиеся народы. Богач обеспечивает свою жизнь тем, что у него есть деньги. И самые деньги привлекают разбойника, который убивает его. Мнительный человек обеспечивает свою жизнь лечением, и самое лечение медленно убивает его, а если и не убивает его, то наверно лишает его жизни, как того расслабленно321
го, который не жил 38 лет, а дожидался ангела у купели.
Учение Христа о том, что жизнь нельзя обеспечить, а надо всегда, всякую минуту быть готовым умереть, несомненно лучше, чем учение мира о том, что надо обеспечить свою жизнь; лучше тем, что неизбежность смерти и необеспеченность жизни остается та же при учении мира и при учении Христа, но сама жизнь, по учению Христа, не поглощается уже вся без остатка праздным занятием мнимого обеспечения своей жизни, а становится свободной и может быть отдана единой свойственной ей цели — благу себя и людей. Ученик Христа будет беден. Да, т.е. он будет пользоваться всегда всеми теми благами, которые ему дал Бог. Он не будет губить свою жизнь. Мы назвали словом, выражающим беду — бедностью, то, что есть счастье; но само дело не изменилось от этого. Беден — это значит: он будет не в городе, а в деревне, не будет сидеть дома, а будет работать в лесу, в поле, будет видеть свет солнца, землю, небо, животных; не будет придумывать, что ему съесть, чтобы возбудить аппетит, и что сделать, чтоб сходить на час, а будет три раза в день голоден; не будет ворочаться на мягких подушках и придумывать, чем спастись от бессонницы, а будет спать; будет иметь детей, будет жить с ними, будет в свободном общении со всеми людьми, а главное, не будет делать ничего такого, чего ему не хочется делать; не будет бояться того, что с ним будет. Болеть, страдать, умирать он будет так же, как и все (судя по тому, как болеют и умирают бедные, — легче, чем богатые), но жить он будет несомненно счастливее. Быть бедным, быть нищим, быть бродягой значит бродяга) — это то самое, чему учил Христос; то самое, без чего нельзя войти в царство Бога, без чего нельзя быть счастливым здесь, на земле.
”Но никто не будет кормить тебя, и ты умрешь с голоду”, — говорят на это. На возражение о том, что человек, живя по учению Христа, умрет с голоду, Христос ответил одним коротким изречением (тем самым, которое толкуется так, что оно оправдывает праздность духовенства).
Он сказал: ”Не берите: ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха; ибо трудящийся достоин пропитания”. ”В доме же том оставайтесь, ешьте и 322
пейте, что у них есть; ибо трудящийся достоин награды за труды свои” {Матфей X, 10; Лука X, 7).
Трудящийся достоин (ё£е8т1 ) — слово в слово значит: может и должен иметь пропитание. Это очень короткое изречение; но для того, кто поймет его так, как понимал его Христос, уже не может быть рассуждения о том, что человек, не имеющий собственности, умрет с голоду. Для того, чтобы понять это слово в его настоящем значении, надо прежде всего отрешиться совершенно от сделавшегося, вследствие догмата искупления, столь привычным нам представления о том, что блаженство человека есть праздность. Надо восстановить то свойственное всем неиспорченным людям представление о том, что необходимое условие счастья человека есть не праздность, а труд; что человек не может не работать, что ему скучно, тяжело, трудно не работать, как скучно, трудно не работать муравью, лошади и всякому животному. Надо забыть наше дикое суеверие о том, что положение человека, имеющего неразменный рубль, т.е. казенное место, или право на землю, или билеты с купонами, которые дают ему возможность ничего не делать, есть естественное счастливое состояние. Надо восстановить в своем представлении тот взгляд на труд, который имеют на него все неиспорченные люди и который имел Христос, говоря, что трудящийся достоин пропитания. Христос не мог представить себе людей, которые бы смотрели на работу как на проклятие, и потому не мог и представить себе человека, неработающего или желающего не работать. Он всегда подразумевает, что ученик его работает. И потому говорит: если человек работает, то работа кормит его. И если работу этого человека берет себе другой человек, то другой человек и будет кормить того, кто работает, именно потому, что пользуется его работой. И потому трудящийся всегда будет иметь пропитание. Собственности он не будет иметь; о пропитании же не может быть речи.
Разница между учением Христа и учением нашего мира о труде — в том, что по учению мира работа есть особенная заслуга человека, в которой он считается с другими и предполагает, что имеет право на большее пропитание, чем больше его работа; по учению же Христа: работа — труд есть необходимое 323
условие жизни человека, а пропитание есть неизбежное последствие его. Работа производит пищу, пища производит работу — это вечный круг: одно — следствие и причина другого. Как бы зол ни был хозяин, он будет кормить работника так же, как будет кормить ту лошадь, которая работает на него, будет кормить так, чтобы работник мог сработать как можно больше, т.е. будет содействовать тому самому, что составляет благо человека.
”Сын человеческий не для того пришел, чтобы ему служили, но чтобы послужить и отдать душу свою в выкуп за многих”. По учению Христа каждый отдельный человек независимо от того, каков мир, будет иметь наилучшую жизнь, если он поймет свое призвание — не требовать труда от других, а самому всю жизнь свою полагать на труд для других, жизнь свою отдавать, как выкуп за многих. Человек, поступающий так, говорит Христос, достоин пропитания, т.е. не может не получить его. Словами: человек не затем живет, чтобы на него работали, а чтобы самому работать на других, Христос устанавливает ту основу, которая, несомненно, обеспечивает материальное существование человека, а словами: трудящийся достоин пропитания, Христос устраняет то столь обыкновенное возражение против возможности исполнения учения, которое состоит в том, что человек, исполняющий учение Христа среди не исполняющих, погибнет от голода и холода. Христос показывает, что человек обеспечивает свое пропитание не тем, что он будет его отбирать от других, а тем, что он сделается полезен, нужен для других. Чем он нужнее для других, тем обеспеченнее будет его существование.
При теперешнем устройстве мира люди, не исполняющие законов Христа, но трудящиеся для ближнего, не имея собственности, не умирают от голода. Как же возражать против учения Христа, что исполняющие его учение, т.е. трудящиеся для ближнего, умрут от голода? Человек не может умереть от голода, когда есть хлеб у богатого. В России в каждую данную минуту есть всегда миллионы людей, живущих без всякой собственности, только трудом своим.
Среди язычников христианин будет точно так же обеспечен, как и среди христиан. Он работает на других, следовательно, он нужен им, и потому его будут 324
кормить. Собаку, которая нужна, и ту кормят и берегут; как же не кормить и не беречь человека, который всем нужен?
Но больной человек, человек с семейством, с детьми не нужен, не может работать, — и его перестают кормить, скажут те, которым непременно хочется доказать справедливость зверской жизни. Они скажут это, они и говорят это, и сами не видят того, что они сами, говорящие это, и желали бы поступить так, да не могут и поступают совсем иначе. Эти самые люди, те, которые не признают приложимости учения Христа, — исполняют его. Они не перестают кормить овцу, быка, собаку, которая заболеет. Они даже старую лошадь не убивают, а дают ей по силам работу; они кормят семейство, ягнят, поросят, щенят, ожидая от них пользы; так как же они не будут кормить нужного человека, когда он заболеет, и как же не найдут посильной работы старому и малому, и как же не станут выращивать людей, которые будут на них же работать.
Они не только будут делать это, но они это самое и делают. Девять десятых людей — черный народ — выкармливается одной десятой не черных, а богатых и сильных людей, как рабочий скот. И как ни темно то заблуждение, в котором живет эта одна десятая, как ни презирает она остальных 9/10 людей, эта одна десятая сильных никогда не отнимает у 9/10 нужного пропитания, хотя и может это сделать. Она не отнимает у черного народа нужного для того, чтобы он плодился и работал на них. В последнее время эта 1/10 сознательно работает на то, чтобы 9/10 кормились правильно, т.е. могли бы выставлять как можно больше работы, и на то, чтобы плодились и выкармливались новые рабочие. Муравьи—и те плодят и воспитывают своих дойных коровок; так как же людям не делать того же: плодить тех, которые на них работают? Рабочие нужны. И те, которые пользуются работой, всегда будут очень озабочены тем, чтобы эти рабочие не переводились.
Возражение против исполнимости учения Христа, состоящее в том, что если я не буду приобретать для себя и удерживать приобретенное, то никто не станет кормить мою семью, — справедливо, но только по отношению к праздным, бесполезным и потому вредным людям, каково большинство нашего богатого со325
словия. Праздных людей никто воспитывать не станет, кроме безумных родителей, потому что праздные люди никому, даже самим себе, не нужны; но людейработников даже самые злые люди будут кормить и воспитывать. Телят воспитывают, а человек есть рабочее животное, более полезное, чем бык, как оно и ценилось всегда на базаре рабов. Вот почему дети никогда не могут остаться без призрения.
Человек не затем живет, чтобы на него работали, а чтобы самому работать на других. Кто будет трудиться, того будут кормить.
Это — истины, подтверждаемые жизнью всего мира.
До сих пор, всегда и везде, где человек трудился, он получал пропитание, как всякая лошадь получала корм. И такое пропитание получал трудящийся невольно, неохотно, ибо трудящийся желал одного — избавиться от труда, приобрести как можно больше и сесть на шею того, кто у него сидит на шее. Такой невольно, неохотно трудящийся, завистник и злой работник не оставался без пропитания и оказывался счастливее даже того, который не трудился и жил чужими трудами. Насколько же счастливее будет тот трудящийся по учению Христа, которого цель будет состоять в том, чтобы сработать как можно больше и получить как можно меньше? И насколько еще будет счастливее его положение, когда вокруг него еще будет хоть несколько, а может быть и много таких же, как он, людей, которые будут служить и ему.
Учение Христа о труде и плодах его выражено в рассказе о насыщении 5 и 7 тысяч двумя рыбами и пятью хлебами. Человечество будет иметь высшее доступное ему благо на земле, когда люди не будут стараться поглотить и потребить все каждый для себя, но когда они будут делать, как научил их Христос на берегу моря.
Надо было накормить тысячи людей. Ученик Христа сказал ему, что видел у одного человека несколько рыб; у учеников тоже было несколько хлебов. Иисус понял, что у людей, пришедших издалека, у некоторых есть с собой пища, а у некоторых нет. (То, что у многих были с собой запасы, доказывает уже то, что во всех четырех Евангелиях сказано, что по окончании еды остатки собраны были в 12 корзин. Если бы 326
ни у кого, кроме как у мальчика, ничего не было, то и не могло бы быть 12 корзин в поле.) Если бы Христос не сделал того, что он сделал, т.е. чудо насыщения тысячи народа пятью хлебами, то было бы то, что происходит теперь в мире. Те, у которых были запасы, съели бы то, что у них было, съели бы все через силу даже, чтобы ничего не оставалось. Скупые, может быть, унесли бы домой свои остатки. Те, у которых ничего не было, остались бы голодными, с злобной завистью смотрели бы на едящих, а может быть, некоторые из них утащили бы у запасливых, и произошли бы ссоры и драки, и одни пошли бы домой пресыщенные, другие — голодные и сердитые; было бы то же самое, что происходит в нашей жизни.
Но Христос знал, что он хотел сделать (как и сказано в Евангелии), он велел всем сесть кругом и научил учеников предлагать другим то, что у них было, и говорить другим, чтобы они делали то же. И тогда вышло то, что когда все те, у которых были запасы, сделали то же, что ученики Христа, т.е. свое предлагали другим, то все ели в меру, и когда обошли круг, то досталось и тем, которые не ели сначала. И все насытились, и осталось еще много хлеба, так много, что собрали 12 корзин.
Христос учит людей, что так сознательно они должны поступать в жизни потому, что таков закон человека и всего человечества. Труд есть необходимое условие жизни человека. И труд же дает благо человеку. И потому удержание от других людей плодов своего или чужого труда препятствует благу человека. Отдавание своего труда другим содействует благу человека.
”Если люди не будут отнимать один у другого, то они будут умирать с голоду”, — говорим мы. Казалось бы, надо сказать обратное: если люди будут силой отнимать один у другого, то будут люди, которые умрут с голоду, как оно и есть.
Ведь всякий человек, как бы он ни жил, — по учению ли Христа, или по учению мира, — он жив только трудом других людей. Другие люди и уберегли его, и вспоили, и вскормили его, и берегут, и поят, и кормят. Но по учению мира человек насилием и угрозой заставляет других людей продолжать кормить себя и свою семью. По учению Христа человек точно так же убере327
жен, вскормлен и вспоен другими людьми; но для того, чтобы другие люди продолжали беречь, поить и кормить его, он никого к этому не принуждает, а сам старается служить другим, быть как можно полезнее всем и тем становится нужным для всех. Люди мира всегда будут желать перестать кормить ненужного им человека, насилием заставляющего их кормить себя, и при первой возможности не только перестают кормить, но и убивают его, как ненужного. Но всегда все люди, как бы злы они ни были, будут старательно кормить и беречь работающего на них.
Как же вернее, разумнее и радостнее жить: по учению мира или по учению Христа?
XI
Учение Христа устанавливает царство Бога на земле. Несправедливо то, чтобы исполнение этого учения было трудно: оно не только не трудно, но неизбежно для человека, узнавшего его. Учение это дает единственное возможное спасение от неизбежно предстоящей погибели личной жизни. Наконец, исполнение этого учения не только не призывает к страданиям и лишениям в этой жизни, но избавляет от девяти десятых страданий, которые мы несем во имя учения мира.
И, поняв это, я спросил себя: отчего же я до сих пор не исполнил этого учения, дающего мне благо, спасение и радость, а исполнял совсем другое — то, что делало меня несчастным? И ответ мог быть и был только один: я не знал истины, она была скрыта от меня.
Когда мне открылся в первый раз смысл Христова учения, я никак не думал, что разъяснение этого смысла приведет меня к отрицанию учения церкви. Мне казалось только, что церковь не дошла до тех выводов, которые вытекают из учения Христа, но я никак не думал, что новый открывшийся Мне смысл учения Христа и выводы из него разъединят меня с учением церкви. Я боялся этого. И потому во время своих исследований я не только не отыскивал ошибки церковного учения, напротив, умышленно закрывал глаза на те положения, которые мне казались неясными и странными, но не противоречили тому, что я считал сущностью христианского учения.
328
Но чем дальше я шел в изучении Евангелий, чем яснее открывался мне смысл учения Христа, тем неизбежнее становился для меня выбор: учение Христа разумное, ясное, согласное с моею совестью и дающее мне спасение, или учение прямо противоположное, не согласное с моим разумом и совестью и не дающее мне ничего, кроме сознания погибели вместе с другими. Я не мог не откидывать одно за другим положения церкви. Я делал это нехотя, с борьбой, с желанием смягчить сколько возможно мое разногласие с церковью, не отделяться от нее, не лишиться самой радостной поддержки в вере — общения со многими. Но, когда я кончил свою работу, я увидал, что, как я ни старался удержать хоть что-нибудь от учения церкви, от него ничего не осталось. Мало того, что ничего не осталось, я убедился в том, что и не могло ничего остаться.
Уже при окончании моей работы случилось следующее: мальчик, сын мой, рассказал мне, что между двумя совсем необразованными, еле грамотными людьми, служащими у нас, шел спор по случаю статьи какой-то духовной книжки, в которой сказано, что не грех убивать людей-преступников и убивать на войне. Я не поверил тому, чтобы это могло быть напечатано, и попросил показать книжку. Книжечка, вызвавшая спор, называется ”Толковый молитвенник”. Издание третье (восьмой десяток тысяч). Москва, 1879 г. На странице 163-й этой книжки сказано:
”Какая шестая заповедь божия? — Не убий. Не убий — не убивай. — Что Бог запрещает этой заповедью? — Запрещает убивать, т.е. лишать жизни человека. — Грех ли наказывать по закону преступника смертью и убивать неприятеля на войне? — Не грех. Преступника лишают жизни, чтобы прекратить великое зло, которое он делает; неприятеля убивают на войне потому, что на войне сражаются за государя и отечество”. И этими словами ограничивается объяснение того, почему отменяется заповедь Бога. Я не поверил своим глазам.
Спорящие спросили моего мнения о своем споре. Я сказал тому, который признавал справедливость напечатанного, что это объяснение неправильно.
”Как же так печатают неправильно против закона?” спросил он. Я ничего не мог ему ответить. Я 329
оставил книгу и просмотрел ее всю. Книга содержит: 1) 31 молитву с поучениями о коленопреклонениях и сложении перстов; 2) объяснение символа веры; 3) ничем не объясненные выписки из 5-й главы Матфея, почему-то названные заповедями для получения блаженства; 4) десять заповедей с объяснениями, большей частью упраздняющими их,и 5) тропари на праздники.
Как я говорил, я не только старался избегать осуждения церковной веры, я старался видеть ее с самой хорошей стороны и потому не отыскивал ее слабостей и, хорошо зная ее академическую литературу, я был совершенно незнаком с ее учительной литературой. Распространенный в таком огромном количестве экземпляров еще в 1879 г. молитвенник, вызывающий сомнения самых простых людей, поразил меня.
Я не мог верить, чтобы чисто языческое, не имеющее ничего христианского, содержание молитвенника было сознательно распространяемое в народе церковью учение. Чтобы проверить это, я купил все изданные синодом или ”с благословения” его книги, содержащие краткие изложения церковной веры для детей и народа, и перечитал их.
Содержание их было для меня почти новое. В то время как я учился закону божию, этого еще не было. Не было, сколько мне помнится, заповедей блаженств, не было и учения о том, что убивать не грех. Во всех старых русских катехизисах этого нет. Нет ни в катехизисе Петра Могилы, ни в катехизисах Платона, ни в катехизисе Белякова, нет и в кратких католических катехизисах. Нововведение это сделано Филаретом, составившим также катехизис для военного сословия. Толковый молитвенник составлен по этому катехизису. Основная книга есть ”Пространный христианский катезихис православной церкви” для употребления всех православных христиан, изданный по высочайшему его императорского величества повелению.
Книга разделена на три части: о вере, надежде и любви. В первой — разбор Никейского символа веры. Во второй — разбор молитвы господней и восьми стихов пятой главы Матфея, составляющих вступление к нагорной проповеди и почему-то названных заповедями для получения блаженства. (В обеих частях этих трактуется о догматах церкви, молитвах и таинствах, но нет никакого учения о жизни.) В 3-й части излагаззо
ются обязанности христианина. В этой части, названной ”О любви”, излагаются не заповеди Христа, а 10 заповедей Моисея. И заповеди Моисея излагаются как будто только для того, чтобы научить людей не исполнять их и поступать противно им. После каждой заповеди оговорка, уничтожающая заповедь. По случаю первой заповеди, повелевающей почитать одного Бога, катехизис нает почитать ангелов и святых, не говоря уже о матери Бога и трех лицах Бога (”Прост, катех.”, стр. 107—108). По случаю второй заповеди — не сотворять кумира — катехизис научает поклонению иконам (стр. 108). По случаю третьей заповеди — не клясться напрасно — катехизис научает людей клясться по всякому требованию законной власти (стр. 111). По случаю четвертой заповеди — о праздновании субботы — катехизис научает праздновать не субботу, а воскресенье и 13 праздников больших и множество малых и поститься все посты, среды и пятницы (стр. 112—115). По случаю пятой заповеди — почитать отца и мать — катехизис научает ”почитать государя, отечество, пастырей духовных, начальствующих в разных отношениях” (sic); и о почитании начальствующих — три страницы с перечислением всех сортов начальствующих. ”Начальствующие в училищах, начальники гражданские, судьи, начальники военные, господа (sic) в отношении к тем, которые им служат и которыми они владеют” (sic) (стр. 116—119). (Я цитирую из катехизиса издания 64-го 1880 года. Двадцать лет прошло с уничтожения рабства, и никто не позаботился даже выкинуть ту фразу, которая по случаю повеления Бога — почитать родителей — была вписана в катехизис для поддержания и оправдания рабства.)
По случаю 6-й заповеди — не убий — люди с первых же строк научаются убивать.
В. — Что запрещается 6-й заповедью?
О. — Убийство или отнятие жизни у ближнего каким бы то ни было образом.
В. — Всякое ли отнятие жизни есть законопреступное убийство?
О. — Не есть беззаконное убийство, когда отнимают жизнь по должности, как-то:
1) когда преступника наказывают смертью по правосудию;
331
2) когда убивают неприятеля на войне за государя и отечество” (курсивы в подлиннике). И дальше:
В. — Какие случаи относиться могут к законопреступному убийству?
О. — ... 2) когда кто укрывает или освобождает убийцу”.
И это печатается и насильно в сотнях тысяч экземпляров и под страхом угроз и наказаний внушается всем русским людям под видом христианского учения. Этому учат весь русский народ. Этому учат всех невинных ангелов-детей, — тех детей, которых Христос просит не отгонять от себя, потому что их есть царствие божие, — тех детей, на которых нам надо быть похожими, чтобы войти в царство Бога, похожими тем, чтобы не знать этого, — тех детей, ограждая которых Христос сказал: горе тому, кто соблазнит единого из малых сих. И этих-то детей насильно учат этому, говоря им, что это единственный священный закон Бога.
Это не прокламации, которые распространяются тайно, под страхом каторги, а это прокламации, несогласие с которыми наказывается каторгой. Я теперь пишу это, и мне жутко только за то, что я позволяю себе сказать, что нельзя отменять главную заповедь Бога, написанную во всех законах и во всех сердцах, ничего не объясняющими словами: по должности, за государя и отечество, и что не должно учить этому людей.
Да, сделалось то, о чем Христос предупреждал людей, говоря: смотрите, не сделался бы свет, находящийся в вас, тьмою (Лука XI, 33—36). Если свет, который есть в тебе, стал тьмою, то какова же тьма? (Матфей VI, 23).
Свет, находящийся в нас, стал тьмою. И тьма, в которой мы живем, стала ужасна.
”Горе вам, — сказал Христос, — горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, за то, что заперли вы от людей царство небесное. Сами не взошли и не даете другим войти в него. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, за то, что поедаете домы вдов и на виду молитесь подолгу. За это вы еще больше виноваты. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, за то, что обходите моря и земли, чтобы обращать в свою веру, 332
а когда обратите, то сделаете обращенного хуже, чем он был. Горе вам, вожаки слепые!..”
”Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророков, украшаете памятники праведников. И вы полагаете, что если бы вы жили в те дни, когда замучены были пророки, то вы бы не были участниками в их крови. Так вы сами свидетельствуете против себя о том, что вы такие же, как те, которые били пророков. Дополняйте же меру, начатую подобными вам. И вот пошлю вам пророков мудрых и книжников; и иных вы убьете и распнете, а иных будете бить в ваших собраниях и будете высылать из города в город. И да падет на вас вся кровь праведная, пролитая на земле от Авеля”.
”Всякая хула (клевета) прощается людям, но не может быть прощена клевета на святой дух”.
Ведь все это точно вчера написано против тех людей, которые теперь уже не обходят моря и земли, клевеща на святой дух и приводя людей к вере, делающей этих людей худшими, но прямо насилием заставляют их принимать эту веру и преследуют и губят всех тех пророков и праведников, которые пытаются разрушить их обман.
И я убедился, что церковное учение, несмотря на то, что оно назвало себя христианским, есть та самая тьма, против которой боролся Христос и велел бороться своим ученикам.
Учение Христа, как и всякое религиозное учение, заключает в себе две стороны: 1) учение о жизни людей — о том, как надо жить каждому отдельно и всем вместе — этическое, и 2) объяснение, почему людям надо жить именно так, а не иначе — метафизическое учение.-Одно есть следствие и вместе причина другого. Человек должен жить так потому, что таково его назначение, или назначение человека таково, и потому он должен жить так. Эти две стороны всякого учения находятся во всех религиях мира. Такова религия браминов, Конфуция, Будды, Моисея, такова же и религия Христа. Она учит жизни, как жить, и дает объяснение, почему именно надо так жить. Но как было со всеми учениями: браминизмом, иудаизмом, буддизмом, так было и с учением Христа. Люди отсту333
пают от учения о жизни, и из числа людей являются такие, которые берутся оправдать это отступление. Люди эти, садящиеся, по выражению Христа, на седалище Моисея, разъясняют метафизическую сторону учения так, что этические требования учения становятся необязательными и заменяются внешним богопочитанием — обрядами. Это явление общее всем религиям, но никогда, мне кажется, это явление не выразилось с такою резкостью, как в христианстве. Оно выразилось особенно резко потому, что учение Христа есть самое высшее учение; а самое высшее оно потому, что метафизика и этика учения Христа до такой степени неразрывно связаны и определяются одна другою, что отделить одну от другой нельзя, не лишив все учение его смысла, и еще потому, что Христово учение есть уже само по себе протестантизм, т.е. отрицание не только обрядных постановлений иудаизма, но и всякого внешнего богопочитания. И потому в христианстве разрыв этот должен был уже совершенно извратить учение и лишить его всякого смысла. Так оно и было. Разрыв между учением о жизни и объяснением жизни начался с проповеди Павла, не знавшего этического учения, выраженного в Евангелии Матфея, и проповедовавшего чуждую Христу метафизическо-кабалистическую теорию, и совершился этот разрыв окончательно во время Константина, когда найдено было возможным весь языческий строй жизни, не изменяя его, облечь в христианские одежды и потому признать христианским.
Со времени Константина, язычника из язычников, которого церковь за все его преступления и пороки причисляет к лику христианских святых, начинаются соборы, и центр тяжести христианства переносится на одну метафизическую сторону учения. И это метафизическое учение с сопутствующими ему обрядами, все более и более отклоняясь от основного смысла своего, доходит до того, до чего оно дошло теперь: до учения, которое объясняет самые недоступные разуму человеческому тайны жизни небесной, дает сложнейшие обряды богослужебные, но не дает никакого религиозного учения о жизни земной.
Все религии, кроме церковно-христианской, требуют от исповедующих их, кроме обрядов, исполнения еще известных хороших поступков и воздержания 334
от дурных. Иудаизм требует обрезания, соблюдения субботы, милостыни, юбилейного года и еще многого другого. Магометанство требует обрезания, ежедневной пятикратной молитвы, десятины бедным, поклонения гробу пророка и многого другого. То же и все другие религии. Хороши ли, дурны ли эти требования, но это требования поступков. Только псевдохристианство не требует ничего. Нет ничего, что бы обязательно должен был делать христианин и от чего он должен бы был обязательно воздерживаться, если не считать постов и молитв, самой церковью признаваемых необязательными. Все, что нужно для псевдохристианина, — это таинства. Но таинство не делает сам верующий, а над ним его производят другие. Псевдохристианин ничего не обязан делать и ни от чего не обязан воздерживаться для того, чтобы спастись, но над ним церковью совершается все, что для него нужно: его и окрестят, и помажут, и причастят, и особоруют, и исповедуют даже глухою исповедью, и помолятся за него — и он спасен. Христианская церковь со времен Константина не потребовала никаких поступков от своих членов. Она даже не заявляла никаких требований воздержания от чего бы то ни было. Христианская церковь признала и освятила все то, что было в языческом мире. Она признала и освятила и развод, и рабство, и суды, и все те власти, которые были, и войны, и казни, и требовала при крещении только словесного, и то только сначала, отречения от зла; но потом при крещении младенцев перестали требовать даже и этого.
Церковь, на словах признавая учение Христа, в жизни прямо отрицала его.
Вместо того чтобы руководить миром в его жизни, церковь в угоду миру перетолковала метафизическое учение Христа так, что из него не вытекало никаких требований для жизни, так что оно не мешало людям жить так, как они жили. Церковь раз уступила миру, а раз уступив миру, она пошла за ним. Мир делал все, что хотел, предоставляя церкви, как она умеет, поспевать за ним в своих объяснениях смысла жизни. Мир учреждал свою, во всем противную учению Христа жизнь, а церковь придумывала иносказания, по которым бы выходило, что люди, живя противно закону Христа, живут согласно с ним. И кончилось тем, что 335
мир стал жить жизнью, которая стала хуже языческой жизни, и церковь стала не только оправдывать эту жизнь, но утверждать, что в этом-то и состоит учение Христа.
Но пришло время, и свет истинного учения Христа, которое было в Евангелиях, несмотря на то что церковь, чувствуя свою неправду, старалась скрывать его (запрещая переводы Библии), — пришло время, и свет этот через так называемых сектантов, даже через вольнодумцев мира проник в народ, и неверность учения церкви стала очевидна людям, и они стали изменять свою прежнюю, оправданную церковью жизнь на основании этого помимо церкви дошедшего до них учения Христа.
Так, сами люди помимо церкви уничтожили рабство, оправдываемое церковью, уничтожили сословия, уничтожили оправдываемые церковью религиозные казни, уничтожили освященную церковью власть императоров, пап и теперь начали стоящее на очереди уничтожение собственности и государств. И церковь ничего не отстаивала и теперь не может отстаивать, потому что уничтожение этих неправд жизни происходило и происходит на основании того самого христианского учения, которое проповедовала и проповедует церковь, хотя и стараясь извратить его.
Учение о жизни людей эмансипировалось от церкви и установилось независимо от нее.
У церкви остались объяснения, но объяснения чего? Метафизическое объяснение учения имеет значение, когда есть то учение жизни, которое оно объясняет. Но у церкви не осталось никакого учения о жизни. У нее было только объяснение той жизни, которую она когда-то учреждала и которой уже нет. Если остались еще у церкви объяснения той жизни, которая была когда-то прежде, как объяснения катехизиса о том, что по должности должно убивать, то никто уже не верит в это. И у церкви ничего не осталось, кроме храмов, икон, парчи и слов.
Церковь пронесла свет христианского учения о жизни через 18 веков и, желая скрыть его в своих одеждах, сама сожглась на этом свете. Мир с своим устройством, освященным церковью, отбросил церковь во имя тех самых основ христианства, которые нехотя пронесла церковь, и живет без нее. Факт этот совер336
шился, — и скрывать его уже невозможно. Все, что точно живет, а не уныло злобится, не живя, а только мешая жить другим, все живое в нашем европейском мире отпало от церкви и всяких церквей и живет своей жизнью независимо от церкви. И пусть не говорят, что это — так в гнилой Западной Европе; наша Россия своими миллионами рационалистов-христиан, образованных и необразованных, отбросивших церковное учение, бесспорно доказывает, что она, в смысле отпадения от церкви, слава Богу, гораздо гнилее Европы.
Все живое независимо от церкви.
Государственная власть зиждется на предании, на науке, на народном избрании, на грубой силе, на чем хотите, но только не на церкви.
Войны, отношения государств устанавливаются на принципе народности, равновесии, на чем хотите, только не на церковных началах. Государственные учреждения прямо игнорируют церковь. Мысль о том, чтобы церковь могла быть основой суда, собственности, в наше время только смешна. Наука не только не содействует учению церкви, но нечаянно, невольно в своем развитии всегда враждебна церкви. Искусство, прежде служившее одной церкви, теперь все ушло от нее. Мало того, что жизнь вся эмансипировалась от церкви, жизнь эта не имеет другого отношения к церкви, кроме презрения, пока церковь не вмешивается в дела жизни, и ничего, кроме ненависти, как только церковь пытается напомнить ей свои прежние права. Если еще существует та форма, которую мы называем церковью, то только потому, что люди боятся разбить сосуд, в котором было когда-то драгоценное содержимое; только этим можно объяснить существование в наш век католичества, православия и разных протестантских церквей.
Все церкви — католическая, православная и протестантская — похожи на караульщиков, которые заботливо караулят пленника, тогда как пленник уже давно ушел и ходит среди караульщиков и даже воюет с ними. Все то, чем истинно живет теперь мир: социализм, коммунизм, политико-экономические теории, утилитаризм, свобода и равенство людей и сословий и женщин, все нравственные понятия людей, святость труда, святость разума, науки, искусства, все, что ворочает миром и представляется церкви враждебным, 337
все это — части того же учения, которое, сама того не зная, пронесла с скрываемым ею учением Христа та же церковь.
В наше время жизнь мира идет своим ходом, совершенно независимо от учения церкви. Учение это осталось так далеко позади, что люди мира не слышат уже голосов учителей церкви. Да и слушать нечего, потому что церковь только дает объяснения того устройства жизни, из которого уже вырос мир и которого или уже вовсе нет, или которое неудержимо разрушается.
Люди плыли в лодке и гребли, а кормщик правил. Люди вверились кормщику, и кормщик правил хорошо; но пришло время, что хорошего кормщика заменил другой, который не правил. Лодка пошла скоро и легко. Сначала люди не замечали того, что новый кормщик не правит, и только радовались тому, что лодка шла легко. Но потом, убедившись, что новый кормщик не нужен, они стали смеяться над ним — и прогнали его.
Все бы это ничего, но горе в том, что люди под влиянием досады на бесполезного кормщика забыли, что без кормщика не знаешь, куда плывешь. Это самое случилось с нашим христианским обществом. Церковь не правит, и легко плыть, и мы далеко уплыли, и все успехи знаний, которыми так гордится наш XIX век, — это только то, что мы плывем без руля. Мы плывем, не зная куда. Мы живем и делаем эту свою жизнь и решительно не знаем зачем. А нельзя плыть и грести, не зная, куда плывешь, и нельзя жить и делать свою жизнь, не зная зачем.
Ведь если бы люди ничего сами не делали, а были поставлены внешней силой в то положение, в котором они находятся, они бы могли на вопрос: зачем вы в таком положении? совершенно разумно ответить: мы не знаем, но мы очутились в таком положении и находимся в нем. Но люди делают свое положение сами для себя, для других и в особенности для своих детей, и потому на вопросы: зачем вы собираете и сами собирались в миллионы войск, которыми вы убиваете и увечите друг друга? зачем вы тратили и тратите страшные силы людские, выражающиеся миллиардами, на постройку ненужных и вредных вам городов, зачем вы устраиваете свои игрушечные суды и посы338
лаете людей, которых считаете преступными, из Франции в Казну, из России в Сибирь, из Англии в Австралию, когда вы сами знаете, что это бессмысленно? зачем вы оставляете любимое вами земледелие и трудитесь на фабриках и заводах, которые вы сами не любите? зачем воспитываете детей так, чтобы они продолжали эту не одобряемую вами жизнь? зачем вы все это делаете? На это вы не можете не ответить. Если бы все это были приятные дела, которые бы вы любили, вы н тогда должны бы были сказать: зачем вы это делаете? Но когда это ужасно трудные дела и вы их делаете с усилием и ропотом, то нельзя же вам не думать о том, зачем вы все это делаете. Надо или перестать делать все это, или ответить, зачем мы это делаем.
Без ответа на этот вопрос люди никогда не жили и не могут жить. И ответ всегда был у людей.
Иудей жил так, как он жил, т.е. воевал, казнил людей, строил храм, устраивал всю свою жизнь так, а не иначе, потому что все это было предписано в законе, по убеждению его, сошедшем от самого Бога. То же самое для индийца, китайца; то же самое было для римлянина, то же самое и для магометанина; то же самое было и для христианина за 100 лет тому назад; то же самое и теперь для невежественной толпы христиан. На вопросы эти невежественный христианин теперь отвечает так: солдатчина, войны, суды, казни, — все это существует по закону Бога, передаваемому нам церковью. Здешний мир есть мир падший. Все зло, которое существует, существует по воле Бога, как наказание за грехи мира, и потому исправлять это зло мы не можем. Мы можем только спасать свою душу верою, таинствами, молитвами и покорностью воле божией, передаваемой нам церковью. Церковь же учит нас, что каждый христианин должен беспрекословно повиноваться царям, помазанникам божиим, и поставленным от них начальникам, ограждать насилием свою и чужую собственность, воевать, казнить и переносить казни по воле Богом поставленных властей.
Хороши ли, дурны ли эти объяснения, но они объясняли для верующего христианина, как для иудея, буддиста и магометанина, все особенности жизни, и человек не отрекался от разума, живя по закону, который он признавал за божественный. Но теперь при339
шло время, что в эти объяснения верят только самые невежественные люди, и число таких людей с каждым днем и с каждым часом все уменьшается. Остановить это движение нет никакой возможности. Все люди неудержимо идут за теми, которые идут впереди, и все придут туда, где стоят передовые. Передовые же стоят над пропастью. Передовые эти находятся в ужасном положении: они делают жизнь для себя, готовят жизнь Для всех тех, которые идут за ними, и находятся в совершенном неведении того, зачем они делают то, что делают. Ни один цивилизованный передовой человек теперь не в состоянии дать ответ на прямой вопрос: зачем ты живешь тою жизнью, которой ты живешь? Зачем делаещь все то, что ты делаешь? Я пробовал спрашивать об этом и спрашивал у сотен людей, и никогда не получал прямого ответа. Всегда, вместо прямого ответа на личный вопрос: зачем ты так живешь и так делаешь, всегда я получал ответ не на мой вопрос, а на вопрос, которого я не делал.
Верующий католик, протестант, православный на вопрос: зачем он живет так, как он живет, т.е. противно тому учению Христа Бога, которое он исповедует? всегда вместо прямого ответа начинает говорить о плачевном состоянии безверия нынешнего поколения, о злых людях, производящих безверие, и о значении и будущности истинной церкви. Но почему он сам не делает того, что велит ему его вера, он не отвечает. Вместо ответа о себе он говорит об общем состоянии человечества и о церкви, словно его собственная жизнь не имеет для него никакого значения, а он занят только спасением всего человечества и тем, что он называет церковью.
Философ, какого бы он ни был толка — идеалист, спиритуалист, пессимист, позитивист, — на вопрос: зачем он живет так, как он живет, т.е. несогласно с своим философским учением? — всегда вместо ответа на этот вопрос заговорит о прогрессе человечества, о том историческом законе этого прогресса, который он нашел и по которому человечество стремится к благу. Но он никогда прямо не ответит на вопрос: почему он сам в своей жизни не делает того, что считает разумным? Философ, так же как и верующий, как будто озабочен не своею личной жизнью, а только наблюдением над общими законами всего человечества.
340
Средний человек, огромное большинство полуверующих, полуневерующих цивилизованных людей, те, которые всегда без исключения жалуются на свою жизнь и на устройство нашей жизни и предвидят погибель всему, — этот средний человек на вопрос: зачем он сам живет этой осуждаемой им жизнью и ничего не делает, чтобы улучшить ее? — всегда вместо прямого ответа начнет говорить не о себе, а о чем-нибудь общем: о правосудии, о торговле, о государстве, о цивилизации. Если он городовой или прокурор, он скажет: ”А как же пойдет государственное дело, если я, чтобы улучшить свою жизнь, перестану участвовать в нем?” ”А как же торговля?” скажет он, если он торговый человек. ”А как же цивилизация, если я для улучшения своей жизни не буду содействовать ей?” Он скажет всегда так, как будто задача его жизни состоит не в том, чтобы делать то благо, к которому он всегда стремится, а в том, чтобы служить государству, торговле, цивилизации. Средний человек отвечает точь-вточь то же, что и верующий философ. Он на место личного вопроса подставляет общий, а подставляет его и верующий, и философ, и средний человек потому, что у него нет никакого ответа на личный вопрос жизни, потому что у него нет никакого настоящего учения о жизни. И ему совестно.
Ему совестно потому, что он чувствует себя в унизительном положении человека, не имеющего никакого учения о жизни; тогда как человек никогда не жил и не может жить без учения о жизни. Только в нашем христианском мире, на место учения о жизни и объяснения, почему жизнь должна быть такая, а не иная, т.е. на место религии подставилось одно объяснение того, почему жизнь должна быть такою, какою она была когда-то прежде, и религией стало называться то, что никому ни на что не нужно: а сама жизнь стала независима от всякого учения, т.е. осталась без всякого определения.
Мало того: как всегда бывает, наука признала именно это случайное, уродливое положение нашего общества за закон всего человечества. Ученые Тиле, Спенсер и др. пресерьезно трактуют о религии, разумея под нею метафизические учения о начале всего и не подозревая, что говорят не о всей религии, о только о части ее.
341
Отсюда произошло то удивительное явление, что в наш век мы видим людей умных и ученых, пренаивно уверенных, что они свободны от всякой религии только потому, что не признают тех метафизических объяснений начала всего, которые когда-то и для кого-то объясняли жизнь. Им не приходит в голову, что им надо же жить как-нибудь и что они живут же как-нибудь и что именно то, на основании чего они живут так, а не иначе, — и есть их религия. Люди эти воображают, что у них есть очень возвышенные убеждения и нет никакой веры. Но каковы бы ни были их разговоры, у них есть вера, если только они совершают какие-нибудь разумные поступки, потому что разумные поступки всегда определяются верою. Поступки же этих людей определяются только верою, что надо делать всегда то, что велят. Религия людей, не признающих религии, есть религия покорности всему тому, что делает сильное большинство, т.е. короче, религия повиновения существующей власти.
Можно жить по учению мира, т.е. животною жизнью, не признавая ничего выше и обязательнее предписаний существующей власти. Но кто живет так, не может же утверждать, что живет разумно. Прежде чем утверждать, что мы живем разумно, надо ответить на вопрос: какое учение о жизни мы считаем разумным? А у нас, несчастных, не только нет никакого такого учения, но потеряно даже и сознание в необходимости какого-нибудь разумного учения о жизни.
Спросите у людей нашего времени, верующих или неверующих: какому они учению следуют в жизни? Они должны будут сознаться, что они следуют одному учению — законам, которые пишут чиновники II отделения или законодательные собрания и приводит в исполнение — полиция. Это — единственное учение, которое признают наши европейские люди. Они знают, что учение это не от неба, не от пророков и не от мудрых людей; они постоянно осуждают постановления этих чиновников или законодательных собраний, но все-таки признают это учение и повинуются исполнителям его — полиции, повинуются безропотно в самых страшных требованиях ее. Написали чиновники или собрания, что всякий молодой человек должен быть готов на поругание, смерть и на убийство других, и все отцы и матери, вырастившие сыновей, пови342
нуются такому закону, написанному вчера продажным чиновником и завтра могущему быть измененным.
Понятие о законе, несомненно разумном и по внутреннему сознанию обязательном для всех, до такой степени утрачено в нашем обществе, что существование у еврейского народа закона, определявшего всю их жизнь, такого закона, который был обязателен не по принуждению, а по внутреннему сознанию каждого, считается исключительным свойством одного еврейского народа. Что евреи повиновались только тому, что они считали в глубине души несомненной истиной, полученной прямо от Бога, т.е. тому, что было согласно с их совестью, считается особенностью евреев. Нормальным же состоянием, свойственным образованному человеку, считается то, чтобы повиноваться тому, что заведомо пишется презираемыми людьми и приводится в исполнение городовым с пистолетом, тому, что каждым или по крайней мере большинством этих людей считается неправильным, т.е. противным их совести.
Тщетно искал я в нашем цивилизованном мире каких-нибудь ясно выраженных нравственных основ для жизни. Их нет. Нет даже сознания, что они нужны. Есть даже странное убеждение, что они не нужны, что религия есть только известные слова о будущей жизни, о Боге, известные обряды, очень полезные для спасения души по мнению одних и ни на что не нужные по мнению других, а что жизнь идет сама собой и что для нее не нужно никаких основ и правил; нужно только делать то, что велят. Из того, что составляет сущность веры, т.е. учения о жизни и объяснения смысла ее, первое считается неважным и не принадлежащим к вере, а второе, т.е. объяснение когда-то бывшей жизни или рассуждения и гадания об историческом ходе жизни, считаются самым важным и серьезным. Во всем, что составляет жизнь человека — в том, как жить, идти ли убивать людей или не идти, идти ли судить людей или не идти, воспитывать ли своих детей так или иначе, — люди нашего мира отдаются безропотно другим людям, которые точно так же, как и они сами, не знают, зачем они живут и заставляют жить других так, а не иначе.
И такую-то жизнь люди считают разумной и не стыдятся ее!
343
Раздвоение между объяснением веры, которое названо верою, и самою верою, которая названа общественной, государственной жизнью, дошло теперь до последней степени, — и все цивилизованное большинство людей осталось для жизни с одной верой в городового и урядника.
Положение это было бы ужасно, если бы оно вполне было таково. Но, к счастью, и в наше время есть люди, лучшие люди нашего времени, которые не довольствуются такой верою и имеют свою веру в то, как должны жить люди.
Люди эти считаются самыми зловредными, опасными и, главное, неверующими людьми; а между тем это единственные верующие люди нашего времени, и не только верующие вообще, но верующие именно в учение Христа, если не во все учение, то хотя в малую часть его.
Люди эти часто вовсе не знают учения Христа, не понимают его, часто не принимают, так же как и враги их, главной основы Христовой веры — непротивления злу, часто даже ненавидят Христа; но вся их вера в то, какова должна быть жизнь, почерпнута из учения Христа. Как бы ни гнали этих людей, как бы ни клеветали на них, но это — единственные люди, не покоряющиеся безропотно всему, что велят, и потому это — единственные люди нашего мира, живущие не животной, а разумной жизнью, — единственные верующие люди.
Нить, связующая мир с церковью, дававшей смысл миру, становилась все слабее и слабее по мере того, как содержание, соки жизни все более и более переливались в мир. И теперь, когда соки все перелились, связующая нить стала только помехой.
Это — таинственный процесс рождения; и вот он совершается на наших глазах. В одно и то же время обрывается последняя связь с церковью и устанавливается самостоятельный процесс жизни.
Учение церкви с ее догматами, соборами, иерархией, несомненно, связано с учением Христа. Связь эта столь же очевидна, как и связь новорожденного плода с утробой матери. Но как пуповина и место делаются после рождения ненужными кусками мяса, которые, из 344
уважения к тому, что хранилось в них, надо бережно зарыть в землю, так и церковь сделалась ненужным, отжившим органом, который только из уважения к тому, чем она была прежде, надо спрятать куда-нибудь подальше. Как только установилось дыхание и кровообращение, — связь, бывшая прежде источником питания, стала помехою. И безумны усилия удержать эту связь и заставить вышедшего на свет ребенка питаться через пуповину, а не через рот и легкие.
Но освобождение детеныша из утробы матери не есть еще жизнь. Жизнь детеныша зависит от установления новой связи питания с матерью. То же должно совершиться и с нашим христианским миром. Учение Христа выносило наш мир и родило его. Церковь — один из органов учения Христа — сделала свое дело и стала ненужна, стала помехой. Мир не может руководиться церковью, но и освобождение мира от церкви еще не есть жизнь. Жизнь его наступит тогда, когда он сознает свое бессилие и почувствует необходимость нового питания. И вот это должно наступить в нашем христианском мире: он должен закричать от сознания своей беспомощности; только сознание своей беспомощности, сознание невозможности прежнего питания и невозможности всякого другого питания, кроме молока матери, приведет его к нагрубшей от молока груди матери.
С нашим столь внешне самоуверенным, сМелым, решительным и в глубине сознания испуганным и растерянным европейским миром происходит то же, что бывает с только что родившимся детенышем: он мечется, суется, кричит, толкается, точно сердится, и не может понять, что ему делать. Он чувствует, что источник прежнего питания его иссяк, но он не знает еще, где искать новый.
Только что родившийся ягненок и глазами и ушами водит, и хвостом трясет, и прыгает, и брыкается. Нам кажется по его решительности, что он все знает, а он, бедный, ничего не знает. Вся эта решительность и энергия — плод соков матери, передача которых только что прекратилась и не может уже возобновиться. Он — в блаженном и вместе в отчаянном положении. Он полон свежести и силы; но он пропал, если не возьмется за соски матери.
То же самое происходит и с нашим европейским 345
миром. Посмотрите, какая сложная, как будто разумная, какая энергетическая жизнь кипит в европейском мире. Как будто все эти люди знают все, что они делают и зачем они все это делают. Посмотрите, как решительно, молодо, бодро люди нашего мира делают все, что делают. Искусства, науки, промышленность, общественная, государственная деятельность — все полно жизни. Но все это живо только потому, что питалось недавно еще соками матери через пуповину. Была церковь, которая проводила разумное учение Христа в жизнь мира. Каждое явление мира питалось им и росло, и выросло, но церковь сделала свое дело и отсохла. Все органы мира живут; источник их прежнего питания прекратился, нового же они еще не нашли; и они ищут его везде, только не у матери, от которой они только что освободились. Они, как ягненок, пользуются еще прежней пищей, но не пришли еще к тому, чтобы понять, что эта пища опять только у матери, но только иначе, чем прежде, может быть передана им.
Дело, которое предстоит теперь миру, состоит в том, чтобы понять^ что процесс прежнего бессознательного питания пережит и что необходим новый, сознательный процесс питания.
Этот новый процесс состоит в том, чтобы сознательно принять те истины учения христианского, которые прежде бессознательно вливались в человечество через орган церкви и которыми теперь живо еще человечество. Люди должны вновь поднять тот свет, которым они жили, но который скрыт был от них, и высоко поставить его перед собою и людьми и сознательно жить этим светом.
Учение Христа, как религия, определяющая жизнь и дающая объяснение жизни людей, стоит теперь так же, как оно 1800 лет тому назад стояло перед миром. Но прежде у мира были объяснения церкви, которые, заслоняя от него учение, все-таки казались ему достаточными для его старой жизни; а теперь настало время, что церковь отжила, и мир не имеет никаких объяснений своей новой жизни и не может не чувствовать своей беспомощности, а потому и не может теперь не принять учения Христа.
Христос прежде всего учит тому, чтобы люди верили в свет, пока свет есть в них. Христос учит тому, чтобы люди выше всего ставили этот свет разума, что346
бы жили сообразно с ним, не делали бы того, что они сами считают неразумным. Считаете неразумным идти убивать турок или немцев — не ходите; считаете неразумным насилием отбирать труд бедных людей для того, чтобы надевать цилиндр или затягиваться в корсет, или сооружать затрудняющую вас гостиную — не делайте этого; считаете неразумным развращенных праздностью и вредным сообществом сажать в остроги, т.е. в самое вредное сообщество и самую полную праздность — не делайте этого; считаете неразумным жить в зараженном городском воздухе, когда можете жить на чистом; считаете неразумным учить детей прежде и больше всего грамматикам мертвых языков, — не делайте этого. Не делайте только того, что делает теперь весь наш европейский мир: жить и не считать разумным свою жизнь, делать и не считать разумными свои дела, не верить в свой разум, жить несогласно с ним.
Учение Христа есть свет. Свет светит, и тьма не обнимает его. Нельзя не принимать света, когда он светит. С ним нельзя спорить, нельзя с ним не соглашаться. С учением Христа нельзя не согласиться потому, что оно обнимает все заблуждения, в которых живут люди, и не сталкивается с ними и, как эфир, про который говорят физики, проникает всех их. Учение Христа одинаково неизбежно для каждого человека нашего мира, в каком бы он ни был состоянии. Учение Христа не может не быть принято людьми не потому, что нельзя отрицать то метафизическое объяснение жизни, которое он дает (отрицать все можно), но потому, что только оно одно дает те правила жизни, без которых не жило и не может жить человечество, не жил и не может жить ни один человек, если он хочет жить, как человек, т.е. разумною жизнью.
Сила учения Христа не в его объяснении смысла жизни, а в том, что вытекает из него, — в учении о жизни. Метафизическое учение Христа не новое. Это все одно и то же учение человечества, которое написано в сердцах людей и которое проповедовали все истинные мудрецы мира. Но сила учения Христа — в приложении этого метафизического учения к жизни.
Метафизическая основа древнего учения евреев и Христа — одна и та же: любовь к Богу и ближнему. Но приложение этого учения к жизни по Моисею и по 347
закону Христа — весьма различно. По закону Моисея, как его понимали евреи, для приложения его к жизни требовалось исполнение шестисот тринадцати заповедей, часто бессмысленных, жестоких и таких, которые все основывались на авторитете писания. По закону Христа учение о жизни, вытекающее из той же метафизической основы, выражено в пяти заповедях, разумных, благих и носящих в самих себе свой смысл и свое оправдание и обнимающих всю жизнь людей.
Учение Христа не может не быть принято теми верующими иудеями, буддистами, магометанами и другими, которые усомнились бы в истинности своего закона; еще менее — оно не может не быть принято людьми нашего, христианского мира, которые не имеют теперь никакого нравственного закона.
Учение Христа не спорит с людьми нашего мира о их миросозерцании, оно вперед соглашается с ним и, включая его в себя, дает им то, чего у них нет, что им необходимо и чего они ищут: оно дает им путь жизни и притом не новый, а давно знакомый и родной им всем.
Вы — верующий христианин, какого бы то ни было исповедания. Вы верите в сотворение мира, в троицу, в падение и искупление человека, в таинства, в молитвы, в церковь. Христово учение не только не спорит с вами, но вполне соглашается с вашим миросозерцанием, оно только дает вам то, чего у вас нет. Сохраняя вашу теперешнюю веру, вы чувствуете, что жизнь мира и жизнь ваша — исполнена зла и вы не знаете, как избежать его. Учение Христа (обязательное для вас, потому что оно есть учение вашего Бога), дает вам простые, исполнимые правила жизни, которые избавят и вас, и других людей от того зла, которое мучит вас. Верьте в воскресение, в рай, в ад, в папу, в церковь, в таинства, в искупление, молитесь, как это требуется по вашей вере, говейте, пойте псалмы, — все это не мешает вам исполнять то, что открыто Христом для вашего блага: не сердитесь, не блудите, не клянитесь, не защищайтесь насилием, не воюйте.
Может случиться, что вы не исполните какого-нибудь из этих правил, вы увлечетесь и нарушите одно из них так же, как вы нарушаете теперь в минуты увлечения правила вашей веры, правила закона гражданского или законов приличия. Так же вы отступите, мо348
жет быть, в минуты увлечения и от правил Христа. Но в спокойные минуты не делайте того, что вы теперь делаете, — устраивайте жизнь не такую, при которой трудно не сердиться, не блудить, не клясться, не защищаться, не воевать, а такую, при которой трудно было бы это делать. Вы не можете не признать этого, потому что Бог велел вам это.
Вы — неверующий философ какого бы то ни было толка. Вы говорите, что все происходит в мире по закону, который вы открыли. Христово учение не спорит с вами и признает вполне открытый вами закон. Но ведь помимо этого вашего закона, по которому через тысячелетия настанет то благо, которое вы желаете и приготовили для человечества, есть еще ваша личная жизнь, которую вы можете прожить или согласно с разумом, или противно ему: а для этой-то вашей личной жизни у вас теперь и нет никаких правил, кроме тех, которые пишутся не уважаемыми вами людьми и приводятся в исполнение полицейскими. Учение Христа дает вам такие правила, которые наверно сходятся с вашим законом, потому что ваш закон альтруизма или единой воли есть не что иное, как дурная перифраза того же учения Христа.
Вы — средний человек, полуверующий, полуневерующий, не имеющий времени углубляться в смысл человеческой жизни; и у вас нет никакого определенного миросозерцания, вы делаете то, что делают все. Христово учение не спорит с вами. Оно говорит: хорошо, вы не способны рассуждать, поверять истинность преподаваемого вам учения, вам легче поступать зауряд со всеми; но, как бы скромны вы ни были, вы все-таки чувствуете в себе того внутреннего судью, который иногда одобряет ваши поступки, согласные со всеми, иногда не одобряет их. Как бы ни скромна была ваша доля, вам приходится все-таки задумываться и спрашивать себя: так ли мне поступить, как все, или по-своему? В таких именно случаях, т.е. когда вам представится надобность решить такой вопрос, правила Христа и предстанут перед вами во всей своей силе. И правила эти наверное дадут вам ответ на ваш вопрос, потому что они обнимают всю вашу жизнь, и они ответят вам согласно с вашим разумом и вашей совестью. Если вы ближе к вере, чем к неверию, то, поступая таким образом, вы поступаете по воле Бога; 349
если вы ближе к свободомыслию, то вы, поступая так, поступаете по самым разумным правилам, какие существуют в мире, в чем вы сами убедитесь, потому что правила Христа сами в себе несут свой смысл и свое оправдание.
Христос сказал: ”Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон” (Иоанн XII, 31).
Он сказал еще: ”Сие сказал я вам, чтобы вы имели во мне мир. В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: я победил мир”. (Иоанн XVI, 33).
И действительно, мир, т.е. зло мира, побеждено.
Если существует еще мир зла, то он существует только как нечто мертвое, он живет только по инерции — в нем нет уже основ жизни. Его нет для верующего в заповеди Христа. Он побежден в разумном сознании сына человеческого. Разбежавшийся поезд еще бежит по прямому направлению, но вся разумная работа на нем делается уже давно для обратного направления.
Ибо все рожденное от Бога побеждает мир. И победа, которою побежден мир, есть вера ваша (Первое послание Иоанна V, 4).
Вера, побеждающая мир, есть вера в учение Христа.
XII
Я верю в учение Христа, и вот в чем моя вера.
Я верю, что благо мое возможно на земле только тогда, когда все люди будут исполнять учение Христа.
Я верю, что исполнение этого учения возможно, легко и радостно.
Я верю, что и до тех пор, пока учение это не исполняется, что если бы я был даже один среди всех неисполняющих, мне все-таки ничего другого нельзя делать для спасения своей жизни от неизбежной погибели, как исполнять это учение, как ничего другого нельзя делать тому, кто в горящем доме нашел дверь спасения.
Я верю, что жизнь моя по учению мира была мучительна и что только жизнь по учению Христа дает мне в этом мире то благо, которое предназначил мне отец жизни.
350
Я верю, что учение это дает благо всему человечеству, спасает меня от неизбежной погибели и дает мне здесь наибольшее благо. А потому я не могу не исполнять его.
Закон дан через Моисея, а благо и истина — через Иисуса Христа (Иоанн I, 17). Учение Христа есть благо и истина. Прежде, не зная истины, я не знал и блага. Принимая зло за благо, я впадал во зло и сомневался в законности моего стремления ко благу. Теперь же я понял и поверил, что благо, к которому я стремлюсь, есть воля отца, есть самая законная сущность моей жизни.
Христос сказал мне: живи для бл^га, только не верь тем ловушкам — соблазнам (GxaVOaXoc), которые, заманивая тебя подобием блага, лишают этого блага и уловляют в зло. Благо твое есть твое единство со всеми людьми, зло есть нарушение единства сына человеческого. Не лишай себя сам того блага, которое дано тебе.
Христос показал мне, что единство сына человеческого, любовь людей между собой не есть, как мне прежде казалось, цель, к которой должны стремиться люди, но что это единство, эта любовь людей между собой есть их естественное блаженное состояние, то, в котором родятся дети, по словам его, и то, в котором живут всегда все люди до тех пор, пока состояние это не нарушается обманом, заблуждением, соблазнами.
Но Христос не только показал мне это, но он ясно, без возможности ошибки перечислил мне в своих заповедях все до одного соблазны, лишавшие меня этого естественного состояния единства, любви и блага и уловлявшие меня в зло. Заповеди Христа дают мне средство спасения от соблазнов, лишавших меня моего блага, и потому я не могу не верить в эти заповеди.
Мне дано благо жизни, а я сам губил его. Христос показал мне своими заповедями те соблазны, которыми я гублю свое благо, а потому я и не могу делать того, что губит мое благо. В этом, и в этом одном вся моя вера.
Христос показал мне, что первый соблазн, губящий мое благо, есть моя вражда с людьми, мой гнев на них. Я не могу не верить в это, и потому не могу уже сознательно враждовать с другими людьми, не могу, как я делал это прежде, радоваться на свой гнев, гор-
351
диться им, разжигать, оправдывать его признанием себя важным и умным, а других людей ничтожными — потерянными и безумными: не могу уже теперь при первом напоминании о том, что я поддаюсь гневу, не признавать себя одного виноватым и не искать примирения с теми, кто враждует со мною.
Но этого мало. Если я знаю теперь, что гнев мой есть неестественное, вредное для меня болезненное состояние, то я знаю еще, какой соблазн приводил меня в него. Этот соблазн состоял в том, что я отделял себя от других людей, признавая только некоторых из них равными себе, а всех остальных -- ничтожными, не людьми /рака) или глупыми и необразованными (безумными). Я вижу теперь, что это отделение себя от людей и признание других за ”рака” и безумных было главной причиной моей вражды с людьми. Вспоминая свою прежнюю жизнь, я вижу теперь, что я никогда не позволял разгораться своему враждебному чувству на тех людей, которых считал выше себя, и никогда не оскорблял их; но зато малейший неприятный для меня поступок человека, которого я считал ниже себя, вызывал мой гнев на него и оскорбление, и чем выше я считал себя перед таким человеком, тем легче я оскорблял его; иногда даже одна воображаемая мною низкость положения человека уже вызывала с моей стороны оскорбление ему. Теперь же я понимаю, что выше других людей будет стоять только тот, кто унизит себя перед другими, кто будет всем слугою. Я понимаю теперь, почему то, что высоко перед людьми, есть мерзость перед Богом, и почему горе богатым и прославляемым, и почему блаженны нищие и униженные. Только теперь я понимаю это и верю в это, вера эта изменила всю мою оценку хорошего и высокого, дурного и низкого в жизни. Все, что прежде казалось мне хорошим и высоким — почести, слава образование, богатство, сложность и утонченность жизни, обстановки, пищи, одежды, внешних приемов, — все это стало для меня дурным и низким. Все же, что казалось дурным и низким — мужичество, неизвестность, бедность, грубость, простота обстановки, пищи, одежды, приемов, — все это стало для меня хорошим и высоким. А потому, если и теперь, зная все это, я могу в минуту забвения отдаться гневу и оскорбить брата, то в спокойном состоянии я не могу уже 352
служить тому соблазну, который, возвышая меня над людьми, лишал меня моего истинного блага — единства и любви, как не может человек устраивать сам для себя ловушку, в которую он попал прежде и которая чуть не погубила его. Теперь я не могу содействовать ничему тому, что внешне возвышает меня над людьми, отделяет от них; не могу, как я прежде это делал, признавать ни за собой, ни за другими никаких званий, чинов и наименований, кроме звания и имени человека; не могу искать славы и похвалы, не могу искать таких знаний, которые отделяли бы меня от других, не могу не стараться избавиться от своего богатства, отделяющего меня от людей, не могу в жизни своей, в обстановке ее, в пище, в одежде, во внешних приемах не искать всего того, что не разъединяет меня, а соединяет с большинством людей.
Христос показал мне, что другой соблазн, губящий мое благо, есть блудная похоть, т.е. похоть к другой женщине, а не той, с которой я сошелся. Я не могу не верить в это и потому не могу, как я делал это прежде, признавать блудную похоть естественным и возвышенным свойством человека; не могу оправдывать ее перед собой моей любовью к красоте, влюбленностью или недостатками своей жены; не могу уже при первом напоминании о том, что поддаюсь блудной похоти, не признавать себя в болезненном, неестественном состоянии и не искать всяких средств, которые могли бы избавить меня от этого зла.
Но, зная теперь, что блудная похоть есть зло для меня, я знаю еще и тот соблазн, который вводил меня прежде в него, и потому не могу уже служить ему. Я знаю теперь, что главная причина соблазна не в том, что люди не могут воздержаться от блуда, но в том, что большинство мужчин и женщин оставлено теми, с которыми они сошлись сначала. Я знаю теперь, что всякое оставление мужчины или женщины, которые сошлись в первый раз, и есть тот самый развод, который Христос запрещает людям потому, что оставленные первыми супругами мужья и жены вносят весь разврат в мир. Вспоминая то, что меня вводило в блуд, я вижу теперь, что, кроме того дикого воспитания, при котором и физически и умственно разжигалась во мне блудная похоть и оправдывалась всеми изощрениями ума, главный соблазн, уловлявший ме353
ня, заключался в оставлении мною той женщины, с которой я сошелся сначала, и в состоянии оставленных женщин, со всех сторон окружавших меня. Л вижу теперь, что главная сила соблазна была не в моей похоти, а в неудовлетворенности похоти моей и тех оставленных женщин, которые со всех сторон окружали меня. Я понимаю теперь слова Христа: Бог сотворил вначале человека — мужчиной и женщиной, так чтобы два были одно, и что поэтому человек не может и не должен разъединять то, что соединил Бог. Я понимаю теперь, что единобрачие есть естественный закон человечества, который не может быть нарушаем. Я понимаю теперь вполне слова о том, что тот, кто разводится с женою, т.е. с женщиной, с которой он сошелся сначала, для другой, заставляет ее распутничать и вносит сам против себя новое зло в мир. Я верю в это, и вера эта изменяет всю мою прежнюю оценку хорошего и высокого, дурного и низкого в жизни. То, что прежде мне казалось самым хорошим — утонченная, изящная жизнь, страстная и поэтическая любовь, восхваляемая всеми поэтами и художниками, — все это представилось мне дурным и отвратительным. Наоборот, хорошим представились мне: трудовая, скудная, грубая жизнь, умеряющая похоть; высоким и важным представилось мне не столько человеческое учреждение брака, накладывающее внешнюю печать законности на известное соединение мужчины и женщины, сколько самое соединение всякого мужчины и женщины, которое, раз совершившись, не может быть нарушено без нарушения воли Бога. Если я и теперь могу в минуту забвения подпасть блудной похоти, то не могу уже, зная тот соблазн, который вводил меня в это зло, служить ему, как я делал это прежде. Я не могу желать и искать физической праздности и жирной жизни, разжигавшей во мне чрезмерную похоть; не могу искать тех разжигающих любовную похоть потех — романов, стихов, музыки, театров, балов, которые прежде представлялись мне не только не вредными, но очень высокими увеселениями; не могу оставлять своей жены, зная, что оставление ее есть первая ловушка для меня, для нее и для других; не могу содействовать праздной и жирной жизни других людей; не могу участвовать и устраивать тех похотливых увеселений — романов, театров, опер, балов и т.п., — которые слу354
жат ловушкой для меня и других людей; не могу поощрять безбрачное житье людей зрелых для брака; не могу содействовать разлуке мужей с женами; не могу делать различия между совокуплениями, называемыми браками и не называемыми так; не могу не считать священным и обязательным только то брачное соединение, в котором раз находится человек.
Христос открыл мне, что третий соблазн, губящий мое благо, есть соблазн клятвы. Я не могу не верить в это и потому не могу уже, как я делал это прежде, сам клясться кому-нибудь и в чем-нибудь и не могу уже, как я делал это прежде, оправдывать себя в своей клятве тем, что в этом нет ничего дурного для людей, что все делают это, что это нужно для государства, что мне или другим будет хуже, если я откажусь от этого требования. Я знаю теперь, что это есть зло для меня и для людей, и не могу делать его.
Но мало того, что я знаю это, я знаю теперь и тот соблазн, который уловлял меня в это зло, и не могу уже служить ему. Я знаю, что соблазн состоит в том, что именем Бога освящается обман. Обман же состоит в том, что люди вперед обещаются повиноваться тому, что велит человек или люди, когда как человек не может никогда повиноваться никому, кроме Бога. Я знаю теперь, что самое страшное по своим последствиям зло мира — убийство на войнах, заключения, казни, истязания людей совершаются только благодаря этому соблазну, во имя которого снимается ответственность с людей, совершающих зло. Вспоминая теперь многое и многое зло, которое заставляло меня осуждать и не любить людей, я вижу теперь, что все оно было вызвано присягой — признанием необходимости подчинить себя воле других людей. Я понимаю теперь значение слов: все, что сверх простого утверждения или отрицания — да и нет, все, что сверх этого, всякое обещание, даваемое вперед, — есть зло. Понимая это, я верю, что клятва губит благо мое и других людей; и вера эта изменяет мою оценку хорошего и дурного, высокого и низкого. Все то, что прежде казалось мне хорошим и высоким, обязательство верности правительству, подтверждаемое присягой, вымогание этой присяги от людей и все поступки, противные совести, совершаемые во имя этой присяги, — все это представилось теперь мне и дурным и низким.
355
И потому я не могу уже теперь отступить от заповеди Христа, запрещающей клятву; не могу уже клясться другому, ни заставлять клясться других, ни содействовать тому, чтобы люди клялись и заставляли клясться других людей и считали бы клятву или важною и нужною, или хотя бы не вредною, как это думают многие.
Христос открыл мне, что четвертый соблазн, лишающий меня моего блага, есть противление злу насилием других людей. Я не могу не верить, что это есть зло для меня и других людей, и поэтому не могу сознательно делать его и не могу, как я делал это прежде, оправдывать это зло тем, что оно нужно для защиты меня и других людей, для защиты собственности моей и других людей; не могу уже при первом напоминании о том, что я делаю насилие, не отказаться от него и не прекратить его.
Но мало того, что я знаю это, я знаю теперь и тот соблазн, который вводил меня в это зло. Я знаю теперь, что соблазн этот состоит в заблуждении о том, что жизнь моя может быть обеспечена защитой себя и своей собственности от других людей. Я знаю теперь, что большая доля зла людей происходит оттого, что они, вместо того чтобы отдавать свой труд другим, не только не отдают его, но сами лишают себя всякого труда и насилием отбирают труд других. Вспоминая теперь все то зло, которое я делал себе и людям, и все зло, которое делали другие, я вижу, что большая доля зла происходила оттого, что мы считали возможным защитой обеспечить и улучшить свою жизнь. Я понимаю теперь значение слов: человек рожден не для того, чтобы на него работали, но чтобы самому работать на других, и значение слов: трудящийся достоин пропитания. Я верю теперь в то, что благо мое и людей возможно только тогда, когда каждый будет трудиться не для себя, а для другого, и не только не будет отстаивать от другого свой труд, но будет отдавать его каждому, кому он нужен. И вера эта изменила мою оценку хорошего и дурного, высокого и низкого. Все, что прежде казалось мне хорошим и высоким — богатство, собственность всякого рода, честь, сознание собственного достоинства, права, — все это стало теперь дурно и низко; все же, что казалось мне дурным и низким — работа на других, бедность, унижение, отречение от всякой собственности и всяких прав, — 356
стало хорошо и высоко в моих глазах. Если теперь я и могу в минуту забвения увлечься насилием для защиты себя и других или своей или чужой собственности, то я не могу уже спокойно и сознательно служить тому соблазну, который губит меня и людей; я не могу приобретать собственности; не могу употреблять какое бы то ни было насилие против какого бы то ни было человека, за исключением ребенка, и то только для избавления его от предстоящего ему тотчас же зла; не могу участвовать ни в какой деятельности власти, имеющей целью ограждение людей и их собственности насилием; не могу быть ни судьей, ни участником в суде, ни начальником, ни участником в какомнибудь начальстве; не могу содействовать и тому, чтобы другие участвовали в судах и начальствах.
Христос открыл мне, что пятый соблазн, лишающий меня моего блага, — есть разделение, которое мы делаем между своими и чужими народами. Я не могу не верить в это, и потому если в минуту забвения и может подняться во мне враждебное чувство к человеку другого народа, то я не могу уже в спокойную минуту не признавать это чувство ложным, не могу оправдывать себя, как я прежде делал это, признанием преимущества своего народа над другими, заблуждениями, жестокостью или варварством другого народа; не могу, при первом напоминании о том, не стараться быть более дружелюбным к человеку чужого народа, чем к соотечественнику.
Но мало того, что я знаю теперь, что разделение мое с другими народами есть зло, губящее мое благо, — я знаю и тот соблазн, который вводил меня в это зло, и не могу уже, как я делал это прежде, сознательно и спокойно служить ему. Я знаю, что соблазн этот состоит в заблуждении о том, что благо мое связано только с благом людей моего народа, а не с благом всех людей мира. Я знаю теперь, что единство мое с другими людьми не может быть нарушено чертою границы и распоряжениями правительств о принадлежности моей к такому или другому народу. Я знаю теперь, что все люди везде равны и братья. Вспоминая теперь все то зло, которое я делал, испытал и видел вследствие вражды народов, мне ясно, что причиной всего был грубый обман, называемый патриотизмом и любовью к отечеству. Вспоминая свое вос357
питание, я вижу теперь, что чувства вражды к другим народам, чувства отделения себя от них никогда не было во мне, что все эти злые чувства были искусственно привиты мне безумным воспитанием. Я понимаю теперь значение слов: творите добро врагам, делайте им то же, что и своим. Вы все дети одного отца, и будьте так же, как и отец, т.е. не делайте разделения между своим народом и другим, со всеми будьте одинаковы. Я понимаю теперь, что благо возможно для меня только при признании своего единства со всеми людьми мира без всякого исключения. Я верю в это. И вера эта изменила всю мою оценку хорошего и дурного, высокого и низкого. То, что мне представлялось хорошим и высоким — любовь к отечеству, к своему народу, к своему государству, служение им в ущерб блага других людей, военные подвиги людей, — все это мне показалось отвратительным и жалким. То, что мне представлялось дурным и позорным — отречение от отечества, космополитизм, — показалось мне, напротив, хорошим и высоким. Если я и могу теперь в минуту забвения содействовать больше русскому, чем чужому, желать успеха русскому государству или народу, то не могу я уже-в спокойную минуту служить тому соблазну, который губит меня и людей. Не могу признавать никаких государств или народов, не могу участвовать ни в каких спорах между народами и государствами, ни разговорами, ни писаниями, ни тем более службой какому-нибудь государству. Я не могу участвовать во всех тех делах, которые основаны на различии государств — ни в таможнях или сборах пошлин, ни в приготовлении снарядов или оружия, ни в какой-либо деятельности для вооружения, ни в военной службе, ни тем более в самой войне с другими народами, и не могу содействовать людям, чтобы они делали это.
Я понял, в чем мое благо, верю в это и потому не могу делать того, что несомненно лишает меня моего блага.
Но мало того, что я верю в то, что я должен жить так, я верю, что если буду жить так, и только так, то жизнь моя получит для меня единственно возможный разумный, радостный и не уничтожаемый смертью смысл.
Я верю, что разумная жизнь моя — свет мой на то 358
только и дан мне, чтобы светить перед человеками не словами, но добрыми делами, чтобы люди прославляли отца (Матфей V, 16). Я верю, что моя жизнь и знание истины есть талант, данный мне для работы на него, что этот талант есть огонь, который только тогда огонь, когда он жжет. Я верю, что я — Ниневия по отношению к другим Ионам, от которых я узнал и узнаю истину, но что и я Иона по отношению к другим ниневитянам, которым я должен передать истину. Я верю, что единственный смысл моей жизни — в том, чтобы жить в том свете, который есть во мне, и ставить его не под спуд, но высоко перед людьми, так, чтобы люди видели его. И вера эта придает мне новую силу при исполнении учения Христа и уничтожает все те препятствия, которые прежде стояли передо мной.
То самое, что прежде подрывало для меня истинность и исполнимость учения Христа, то, что отталкивало меня от него — возможность лишений, страданий и смерти от людей, не знающих учение Христа, — это самое теперь подтвердило для меня истинность учения и привлекло к нему.
Христос сказал: когда возвысите сына человеческого, все привлечетесь ко мне, и я почувствовал, что неудержимо привлечен к нему. Он сказал еще: истина освободит вас, и я почувствовал себя совершенно свободным.
Придет войной неприятель или просто злые люди нападут на меня, думал я прежде, и если я не буду защищаться, они оберут нас, осрамят, измучают и убьют меня и моих близких, и мне казалось это страшным. Но теперь все, смущавшее меня прежде, показалось теперь радостным и подтвердило истину. Я знаю теперь, что и неприятели, и так называемые злодеи и разбойники, все — люди, точно такие же сыны человеческие, как и я, так же любят добро и ненавидят зло, так же живут накануне смерти и так же, как и я, ищут спасения и найдут его только в учении Христа. Всякое зло, которое они сделают мне, будет злом для них же, и потому они должны делать мне добро. Если же истина неизвестна им и они делают зло, считая его благом, то я знаю истину только для того, чтобы показать ее тем, которые не знают ее. Показать же ее им я не могу иначе, как отречением от участия в зле, исповеданием истины на деле.
359
Придут неприятели: немцы, турки, дикари, и, если вы не будете воевать, они перебьют вас. Это неправда. Если бы было общество христиан, не делающих никому зла и отдающих весь излишек своего труда другим людям, никакие неприятели — ни немцы, ни турки, ни дикие — не стали бы убивать или мучить таких людей. Они брали бы себе все то, что и так отдавали бы эти люди, для которых нет различия между русским, немцем, турком и дикарем. Если же христиане находятся среди общества нехристианского, защищающего себя войною, и христианин призывается к участию в войне, то тут-то и является для христианина возможность помочь людям, не знающим истины. Христианин для того только и знает истину, чтобы свидетельствовать о ней перед теми, которые не знают ее. Свидетельствовать же он может не иначе как делом. Дело же его есть отречение от войны и делание добра людям без различия так называемых врагов и своих.
Но не неприятели, а свои же злые люди нападут на семью христианина и, если он не будет защищаться, оберут, измучают и убьют его и его близких. Это опять несправедливо. Если все члены семьи — христиане и потому полагают свою жизнь в служении другим, то не найдется такого безумного человека, который лишил бы пропитания или убил бы тех людей, которые служат ему. Миклухо-Маклай поселился среди самых зверских, как говорили, диких, и его не только не убили, но полюбили его, покорились ему только потому, что он не боялся их, ничего не требовал от них и делал им добро. Если же христианин живет среди нехристианской семьи и близких, защищающих себя и свою собственность насилием, и христианин призывается к участию в этой защите, то этот призыв и есть для христианина призыв к исполнению своего дела жизни. Христианин только для того и знает истину, чтобы показать ее другим и — более всего — близким ему, связанным с ним семейными и дружескими связями людям, а показать истину христианин не может иначе, как не впадая в то заблуждение, в которое впали другие, не становясь на сторону ни нападающих, ни защищающих, а отдавая все другим, жизнью своей показывая, что ему ничего не нужно, кроме 360
исполнения воли Бога, и ничего не страшно, кроме отступления от нее.
Но правительство не может допустить того, чтобы член общества не признавал основ государственного порядка и уклонялся от исполнения обязанностей всех граждан. Правительство потребует от христианина присяги, участия в суде, военной службе и за отказ подвергнет его наказанию — ссылке, заключению, даже казни. И опять-таки это требование правительства будет для христианина только призывом его к исполнению своего дела жизни. Для христианина требование правительства есть требование людей, не знающих истины. И потому христианин, знающий ее, не может не свидетельствовать о ней перед людьми, не знающими ее. Насилие, заключение, казни, которым подвергнется вследствие этого христианин, дают ему возможность свидетельствовать не словами, а делом. Всякое насилие: война, грабеж, казни происходят не вследствие неразумных сил природы, но производятся людьми заблудшими и лишенными знания истины. И потому чем большее зло делают эти люди христианину, тем более они далеки от истины, тем несчастнее они и тем нужнее им знание истины. Передать же знание истины людям христианин не может иначе, как воздержанием от того заблуждения, в котором находятся люди, делающие ему зло, воздаянием добра за зло. И в этом одном все дело жизни христианина и весь смысл ее, не уничтожаемый смертью.
Люди, связанные друг с другом обманом, составляют из себя как бы сплоченную массу. Сплоченность этой массы и есть зло мира. Вся разумная деятельность человечества направлена на разрушение этого сцепления обмана.
Все революции суть попытки насильственного разбивания этой массы. Людям представляется, что если они разобьют эту массу, то она перестанет быть массой, и они бьют по ней; но, стараясь разбить ее, они только куют ее.
Но, сколько бы они ни ковали ее, сцепление частиц не уничтожится, пока внутренняя сила не сообщится частицам массы и не заставит их отделяться от нее.
Сила сцепления людей есть ложь, обман. Сила, освобождающая каждую частицу людского сцепления, 361
есть истина. Истина же передается людям только делами истины.
Только дела истины, внося свет в сознание каждого человека, разрушают сцепление обмана, отрывают одного за другим людей от массы, связанной между собою сцеплением обмана.
И вот уже 1800 лет делается это дело.
С тех пор как заповеди Христа поставлены перед человечеством, началась эта работа, и не кончится она до тех пор, пока не будет исполнено все, как и сказал это Христос {Матфей К, 18).
Церковь, составлявшаяся из тех, которые думали соединить людей воедино тем, что они с заклинаниями утверждали про себя, что они в истине, давно уже умерла. Но церковь, составленная из людей не обещаниями, не помазанием, а делами истины и блага, соединенными воедино — эта церковь всегда жила и будет жить. Церковь эта как прежде, так и теперь составляется не из людей, взывающих: Господи Господи! и творящих беззаконие, но из людей, слушающих слова сии и исполняющих их {Матфей VII, 21 , 22).
Люди этой церкви знают, что жизнь их есть благо, если они не нарушают единства сына человеческого, и что благо это нарушается только неисполнением заповедей Христа. И потому люди этой церкви не могут не исполнять этих заповедей и не учить других исполнению их.
Мало ли, много ли теперь таких людей, но это — та церковь, которую ничто не может одолеть, и та, к которой присоединятся все люди.
Не бойся, малое стадо, ибо отец ваш благоволил дать вам царство {Лука XII, 32).
Москва.
22 января 1884 г.
ЗАКОН НАСИЛИЯ И ЗАКОН ЛЮБВИ
И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить.
Матфей X, 28
Вследствие извращения христианства жизнь христианских народов стала хуже языческой.
Исправление существующего зла жизни не может начаться ни с чего другого, как только с обличения религиозной лжи и установления религиозной истины в себе каждым отдельным человеком.
Страдания жизни неразумной приводят к сознанию необходимости разумной жизни.
Все бедствия и всего человечества и отдельных людей не бесполезны и ведут человечество, хотя и окольным путем, все к той же одной деятельности, которая предназначена людям: совершенствованию.
Предисловие
Суд же состоит в том, чтэ свет пришел в мир; но люди бол<;е возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, 363
делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; а поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны.
Иоанн III, 19 — 21
Нет несчастия хуже того, когда человек начинает бояться истины, чтобы она не обличила его.
Паскаль
Слава добрых в их совести, а не в устах людей.
Пишу я то, что пишу, только потому, что, зная то одно, что может освободить людей христианского мира от тех страшных телесных страданий и, главное, от того духовного развращения, в которых они все дальше и дальше погрязают, я, стоя на краю гроба, не могу молчать.
В наше время не может не быть ясно для всех мыслящих людей то, что жизнь людей, — не одних русских людей, но всех народов христианского мира, с своей все увеличивающейся нуждой бедных и роскошью богатых, с своей борьбой всех против всех, революционеров против правительств, правительств против революционеров, порабощенных народностей против поработителей, борьбы государств между собою, запада с востоком, с своими все растущими и поглощающими силы народа вооружениями, своей утонченностью и развращенностью, — что жизнь такая не может продолжаться, что жизнь христианских народов, если она не изменится, неизбежно будет становиться все бедственнее и бедственнее.
Это ясно многим, но, к сожалению, люди часто не видят причины этого бедственного положения и еще менее видят средство избавления. Причиною этого положения признаются многие, самые разнообразные условия и предлагаются самые разнообразные средства избавления. А между тем причина одна, одно и средство избавления.
Причина бедственного положения христианских народов — отсутствие среди христианских народов 364
общего им всем высшего понимания смысла жизни, веры и вытекающего из него руководства поведения.
Средство избавления от этого бедственного положения, и средство не фантастическое, не искусственное, а самое естественное, состоит в усвоении людьми христианского мира открытого им 19 веков тому назад высшего, соответствующего теперешнему возрасту человечества понимания жизни и вытекающего из него руководства поведения, то есть христианского учения в его истинном смысле.
I
Одно из самых грубых суеверий есть суеверие научных людей о том, что человек может жить без веры.
Истинная религия есть такое установленное человеком отношение к окружающей его бесконечной жизни, которое связывает его жизнь с этой бесконечностью и руководит его поступками.
Если ты сознаешь, что у тебя нет веры, знай, что ты в самом опасном положении, в котором только может находиться человек в этом мире.
Люди могут жить и живут свойственной людям разумной и согласной жизнью только тогда, когда соединяются пониманием смысла жизни, то есть верой в одно и то же, одинаково удовлетворяющее большинство их понимание смысла жизни и вытекающее из этого понимания руководство в поступках. Когда же случается то, что и не может не случаться, так как объяснение смысла жизни и вытекающее из него руководство поведения никогда не бывает последним, а постоянно все более и более уясняется, — когда случается то, что понимание смысла жизни, ставшее более точным и определенным, требует вытекающего из этого уяснения иного, чем прежнее, руководства поведения, жизнь же народа или народов продолжает идти по-прежнему, то жизнь таких народов бывает и разъединенной и бедственной. И разъединенность эта 365
и бедственность не переставая увеличиваются по мере того, как люди, не усваивая свойственного времени религиозного понимания и вытекающего из него руководства поведения, продолжают жить по руководству, вытекающему из прежнего, отжитого уже понимания жизни, и, кроме того, чтобы усвоить свойственное времени религиозное понимание, стараются искусственно придумать такое понимание жизни, которое оправдывало бы их устройство жизни, не соответствующее уже духовным требованиям большинства людей.
Повторялось это много раз в истории, но никогда, я думаю, этот разлад между образом жизни людей, отставших от религиозного уяснения смысла жизни и вытекающего из него руководства поведения, не был так велик, каков он теперь среди христианских народов, не принявших открытого им христианского учения в истинном его значении и вытекающего из этого учения руководства поведения, а живущих и продолжающих жить прежней языческой жизнью.
Разлад этот в жизни христианских народов в особенности велик, я думаю, потому, что объяснение понимания жизни, внесенное христианством в сознание народов, слишком далеко опередило склад жизни народов, принявших его, а потому и вытекающее из него руководство поведения было слишком противоположно не только личным привычкам людей, но и всему складу жизни языческих народов, принявших христианское учение.
От этого-то и произошла та поразительная разъединенность, безнравственность, бедственность, неразумие жизни христианских народов.
Произошло это оттого, что люди христианского мира, приняв под видом христианства церковное учение, отличавшееся в своих основах от язычества только своей неискренностью и искусственностью, очень скоро перестали верить в это учение, не заменив его никаким другим. Так что люди христианского мира, все больше и больше освобождаясь от веры в извращенное христианское учение, дошли наконец до того положения, в котором они находятся в настоящее время, что большинство их не имеет никакого объяснения смысла своей жизни, то есть никакой религии, веры и никакого общего руководства поведения. Большинство людей, рабочий народ, хотя по внешности и 366
держится старой церковной веры, уже не верит в нее, не руководствуется ею в жизни, а держится ее только по привычке, преданию и ради приличия. Меньшинство же, так называемые образованные классы, большей частью или уже сознательно не верят ни во что и только ради политических целей некоторые из них притворяются, что верят еще в церковное христианство, или же — самое малое меньшинство — искренно верят в учение, несовместимое с жизнью и отставшее от rtee, и разными сложными софизмами стараются оправдать свою веру.
В этом главная и единственная причина переживаемого в наше время христианскими народами бедственного положения.
Бедственное положение это усиливается еще тем, что, так как это состояние неверия продолжается уже много времени, сделалось то, что среди людей христианского мира те из них, которым это положение безверия выгодно, все властвующие классы, либо самым бессовестным образом притворяются, что верят в то, чему не верят и не могут верить, либо, в особенности наиболее развращенные из них ученые, прямо проповедуют, что для людей нашего времени совсем и не нужно никакого бы то ни было объяснения смысла жизни — веры, ни какого бы то ни было вытекающего из веры руководства поступков, а что единственный основной закон жизни человеческой есть закон развития и борьбы за существование и что поэтому жизнь людей может и должна быть руководима только похотями и страстями людскими.
В этом-то бессознательном неверии народа и сознательном отрицании веры так называемых образованных людей христианского мира и заключается причина бедствий людей этого мира.
П
Человек обладает непреодолимым стремлением верить, что его не видят, когда он ничего не видит, — как дети, которые закрывают глаза, чтобы их не увидали.
Лихтенберг
367
Люди нашего времени верят, что вся бессмысленность и жестокость нашей жизни с безумным богатством нескольких, с завистливой озлобленной нищетой большинства, с насилием, вооружениями и войнами, не видны никому и что ничто не мешает нам продолжать жить такою жизнью.
Заблуждение не перестает быть заблуждением от того, что большинство разделяет его.
Люди христианского мира, приняв под видом христианского учения составленное церковью извращение его, заменившее язычество и сначала отчасти удовлетворявшее людей своими новыми формами, перестали со временем верить и в это извращенное церковью христианство и дошли наконец до того, что остались без всякого религиозного понимания жизни и вытекающего из него руководства поведения. А так как без такого общего всем или по крайней мере общего большинству людей понимания смысла и вытекающего из него общего руководства поступков жизнь людей не может не быть и неразумной, и бедственной, то чем дальше продолжалась такая жизнь людей христианского мира, тем она становилась все более и более и неразумной и бедственной. И жизнь эта в наше время дошла до той степени неразумия и бедственности, при которой она не может уже продолжаться в прежних формах.
Большинство рабочего народа, лишенного земли и потому возможности пользоваться произведениями своего труда, ненавидит землевладельцев и капиталистов, держащих его в рабстве. Землевладельцы и капиталисты, зная отношение к себе рабочих, боятся и ненавидят их и с помощью организованного правительством насилия удерживают их в рабстве. И равномерно, не переставая ухудшается положение рабочих, увеличивается их зависимость от богатых, и так же равномерно, не переставая увеличивается богатство богатых, их власть над рабочим народом и их страх и ненависть. Так же равномерно увеличиваются и не могущие иметь конца вооружения народов против наро368
дов, затрачивающие все большие и большие труды рабов-рабочих на сухопутные, водяные, подводные, воздушные сооружения, имеющие целью только приготовления к международным массовым убийствам. И убийства эти совершались, совершаются и не могут не совершаться, так как все христианские народы (не как люди, а как народы), соединенные в государства, ненавидят друг друга и другие, нехристианские государства и всякую минуту готовы наброситься друг на друга. Кроме того, нет ни одного большого христианского государства, которое, по каким-то никому не нужным патриотическим преданиям, не держало бы, против их воли, в своей власти один или несколько небольших народов, принуждаемых к участию в жизни ненавидимого ими большого народа: Австрия, Пруссия, Англия, Россия, Франция с своими покоренными народами: Польшей, Ирландией, Индией, Финляндией, Кавказом, Алжиром и др. Так что, кроме все растущей ненависти бедных против богатых, такой же нанависти больших народов друг против друга, еще все разрастается и разрастается ненависть угнетенных народов против угнетающих. И что хуже всего — это то, что все ненависти эти, самые противные природе человека, как больших народов друг к другу, так и покоренных народов к покорителям и наоборот, не только не осуждаются, как всякое недоброе чувство людей к людям, а, напротив, восхваляются, возводятся в заслугу, в добродетель. Ненависть задавленных рабочих к богатым и властвующим восхваляется как любовь к свободе, к братству, равенству. Ненависть немцев к французам, англичан к янки и русских к японцам и т.п. и обратно считается добродетелью патриотизма. Так же и еще больше ценится патриотическая ненависть поляков к русским и пруссакам, и пруссаков и русских к полякам, финляндцам и обратно.
И это не все. Все эти бедствия не показывали бы еще то, что жизнь христианских народов не может продолжаться в том же направлении. Бедствия эти могли бы быть случайным, временным явлением, если бы среди этих народов было какое-нибудь общее им всем религиозное руководящее начало. Но этого-то и нет; нет ничего подобного общему руководящему религиозному началу среди народов христианского мира. Есть ложь религиозная, церковная, и не одна, а не369
сколько различных, враждебных между собою: католическая, православная, лютеранская и др., есть ложь научная — и тоже много разных, враждебных друг другу. Есть лжи политические, международные, партийные, есть лжи искусства, лжи преданий и привычек; есть много самых разнообразных лжей, но руководства, нравственного руководства, вытекающего из религиозного мировоззрения, нет никакого. И люди христианского мира живут, как животные, руководствуясь в своей жизни одними личными интересами и борьбой друг с другом, тем только отличаясь от животных,, что животные остаются с незапамятных времен с тем же желудком, когтями и клыками; люди же переходят и все с большей и большей быстротой от грунтовых дорог к железным, от лошадей к пару, от устной проповеди и письма к книгопечатанию, к телеграфам, телефонам, от лодок с парусами к океанским пароходам, от холодного оружия к пороху, пушкам, маузерам, бомбам и аэропланам. И жизнь с телеграфами, телефонами, электричеством, бомбами и аэропланами, и с ненавистью всех против всех, руководимая не каким-либо соединяющим людей духовным началом, а напротив, разъединяющими всех животными инстинктами, пользующимися для своего удовлетворения умственными силами, становится все безумнее и безумнее, все бедственнее и бедственнее.
ш
Те, которые думают, что нельзя руководить людьми иначе, как насилием, пренебрегая их разумом, делают с людьми то же, что делают с лошадьми, ослепляя их, чтобы они смирнее ходили по кругу.
Для чего же разум людей, если на них можно воздействовать только насилием.
Право сильного не есть право, но простой факт, который может быть правом, только покуда не встречает протеста и сопротивления. Это как бы холод, тьма, тяжесть, которые 370
должны быть переносимы до тех пор, покуда не найдешь отопления, освещения, рычага. Вся человеческая промышленность есть освобождение из-под власти грубой природы; прогресс же справедливости есть не что иное, как ряд ограничений, которым подвергалась тирания сильного. Как медицина состоит в победе над болезнью, так благо состоит в победе над слепым звёрством и необузданными вожделениями человека-зверя. Таким образом, я вижу всегда один и тот же закон, возрастающее освобождение личности, восхождение всего существа в жизни к благу, к справедливости, к мудрости. Алчная жадность есть точка отправления; разумное великодушие есть точка достижения.
Амиель
Из того, что возможно насилием подчинить людей справедливости, вовсе не следует, чтобы было справедливо подчинить людей насилию.
Паскаль
Насилие производит только подобие справедливости, но удаляет людей от возможности жить справедливо без насилия.
Большинство людей христианского мира чувствует все увеличивающуюся и увеличивающуюся бедственность своего положения и употребляет для избавления себя то средство, которое по своему миросозерцанию оно одно считает действительным. Средство это — насилие одних людей над другими. Одни люди, считающие для себя выгодным существующий порядок, насилием государственной деятельности стараются удержать этот порядок, другие тем же насилием революционной деятельности стараются разрушить существующее устройство и установить на место его другое, лучшее.
Революций и подавлений их в христианском мире 371
было много. Внешние формы изменялись, но сущность государственного устройства: власть немногих над многими, развращенность, ложь и страх перед угнетаемыми властвующих классов, задавленность, порабощение, одурение и озлобленность народных масс если и изменялись по форме, то по существу не только не уменьшались, но заметно увеличивались и увеличиваются. То, что совершается теперь в России, особенно ясно выставляет всю не только бесцельность, но очевидную зловредность употребления насилия как средства соединения людей.
В каждой газете последнего времени все реже и реже известия о том, где и как ограблена касса, где убиты жандарм, .офицер, городовые, где обнаружено покушение, и в каждой газете все чаще и чаще известия о казнях и смертных приговорах.
Застреливают и вешают не переставая уже год и два, и задавлены и застрелены тысячи. Побито и разорвано революционными бомбами тоже тысячи; но так как в последнее время убиваемых властвующими все больше и больше, убиваемых же революционерами все меньше и меньше, то правящие классы торжествуют, и им кажется, что они победили и что они теперь будут продолжать свою обычную жизнь, насилием поддерживая обман и обманом поддерживая насилие.
Сущность заблуждения всех возможных политических учений, как самых консервативных, так и самых передовых, приведшего людей к их бедственному положению, в том, что люди этого мира считали и считают возможным посредством насилия соединить людей так, чтобы они все, не противясь, подчинялись одному и тому же устройству жизни и вытекающему из него руководству в поведении. Понятно, что люди могут, подчиняясь страсти, заставлять посредством насилия несогласных с ними людей исполнять свою волю. Можно силою вытолкать человека или втащить его туда, куда он не хочет идти. (Как животные, так и люди всегда и поступают так под влиянием страсти.) И это понятно, но совершенно непонятно рассуждение о том, что насилие может быть средством побуждения людей к совершению желательных нам поступков.
Всякое насилие состоит в том, что одни люди под угрозой страданий или смерти заставляют других 372
людей делать то, чего не хотят насилуемые. И потому насилуемые делают то, чего они не хотят, только до чех пор, пока они слабее насилующих и не могут избавиться от того, что им угрожает за неисполнение требуемого. Как только они сильнее, то они, естественно, не только перестают делать то, чего не хотят, но, раздраженные борьбой с насиловавшими и всем перенесенным от них, сначала освобождаются от насилующих, а потом заставляют в свою очередь несогласных с ними делать то, что они считают для себя хорошим и нужным. И потому, казалось бы, ясно, что борьба насилующих с насилуемыми никак не может соединить людей, а, напротив, чем дальше продолжается, тем больше разъединяет их. Казалось бы, это так ясно, что не стоило бы говорить про это, если бы с давнего времени обман о том, что насилие одних людей над другими может быть полезно людям и соединить их, не был бы так распространен и принят молчаливым согласием, как самая несомненная истина, не только теми, кому выгодно насилие, но и большинством тех самых людей, которые более всего страдали и страдают от насилия. Обман этот существует давно, и до христианства и после него, и оставался и остается еще во всей силе и теперь во всем христианском мире.
Разница между тем, что было в старину, до появления христианства, и тем, что есть теперь в христианском мире, только в том, что неосновательность предположения о том, что насилие одних людей над другими может быть полезно людям и соединять их, в старину была совершенно скрыта от людей, теперь же, выраженная особенно ясно в учении Христа истина о том, что насилие одних людей над другими не может соединять, а может только разъединять людей, все более и более уясняется. А как только люди понимают, что насилие одних людей над другими, кроме того, что мучительно для них, еще и не разумно, как тотчас же люди, прежде спокойно переносившие насилие, возмущаются и озлобляются против него.
Это самое происходит теперь во всех народах среди насилуемых.
Но мало того, что истину эту все более и более сознают насилуемые, ее сознают в наше время и насилующие. У самих насилующих в наше время уже нет уверенности в том, что, насилуя людей, они посту373
пают хорошо и справедливо. Заблуждение это разрушается как для правителей, так и для борющихся с ними. Увлеченные своим положением, как те, так и другие — хотя и стараются всякого рода убеждениями, большей частью лживыми, убедить себя, что насилие полезно и необходимо, — в глубине души уже знают, что, делая свои жестокие дела, они достигают только подобия того, чего желают, и то только временно, в сущности же отдаляющего, а не приближающего их к цели.
Вот это-то сознание, все яснее и яснее усваиваемое людьми христианского мира, и приводит их неизбежно к тому выходу, который один может вывести их из их бедственного настоящего положения. Выход этот в одном: в принятии человечеством скрытого от людей учения Христа в его истинном значении, неизвестного еще большинству людей и вытекающего из него руководства поведения, исключающего насилие.
IV
Когда среди 100 человек один властвует над 99, это несправедливо, это деспотизм; когда 10 властвует над 90, — это также несправедливо, это олигархия; когда же 51 властвует над 49 (и то только в воображении — в сущности же опять 10 или 11 из этих 51) — тогда это совершенно справедливо, — это свобода!
Может ли быть что-нибудь смешнее, по своей очевидной нелепости, такого рассуждения, а между тем это самое рассуждение служит основой деятельности всех улучшателей государственного устройства.
Народы земли трепещут и содрогаются. Всюду чувствуется какаято работа сил, как бы подготовляющая землетрясение. Никогда еще человек не имел за собою такой огромной ответственности. Каждый момент приносит с собою все более и более важные заботы. Чувствуется, что что-то великое должно совер374
шиться. Но перед явлением Христа мир ждал великих событий и, однако, не принял его, когда он пришел. Так и теперь мир может испытывать муки родов перед его новым пришествием и все не понимать того, что происходит.
Люси Малори
И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более Того, Кто может и душу и тело погубить.
Матфей X, 28
Государства христианского мира не только дошли, но перешли в наше время тот предел, до которого доходили перед своим распадением государства древнего мира. Это особенно ясно видно из того, что в наше время всякий шаг вперед в технических усовершенствованиях не только не содействует общему благу, но, напротив, все с большей и большей очевидностью показывает, что все эти усовершенствования могут только увеличить бедствия людей, но никак не уменьшить их. Можно выдумать еще новые — подводные, подземные, воздушные, надвоздушные снаряды для быстрейшего перенесения людей с места в место и новые приспособления для распространения людских речей и мыслей, но так как переносимые из места в место люди ничего другого, кроме зла, не хотят, не умеют и не могут делать, то и распространяемые ими мысли и речи ни к чему иному, как только к злу, не могут побуждать людей. Те же, все усовершенствующиеся и усовершенствующиеся средства истребления друг друга, которые делают все более и более возможными убийства без подвержения себя опасности, только все яснее и яснее показывают невозможность продолжения деятельности христианских народов в том направлении, в котором она теперь происходит.
Жизнь христианских народов теперь ужасна и в особенности по отсутствию какого бы то ни было нравственного начала, соединяющего их, и по неразумности своей, сводящей человека, несмотря на все его умственные приобретения, в нравственном отно375
шении на степень низшую, чем животные, и, главное, по той сложности установившейся лжи, которая все более и более скрывает от людей всю бедственность и жестокость их жизни.
Ложь поддерживает жестокость жизни, жестокость жизни требует все больше и больше лжи, и, как ком снега, неудержимо растет и то и другое.
Но всему бывает конец. И я думаю, что конец этого бедственного положения народов христианского мира наступил теперь.
Положение людей христианского мира ужасно, но вместе с тем оно — то самое, которое не могло не быть, которое должно было быть и которое неизбежно должно привести эти народы к избавлению. Страдания, испытываемые людьми христианского мира, вытекающие из отсутствия свойственного нашему времени религиозного миросозерцания, суть неизбежные условия роста и неизбежно должны окончиться принятием людьми свойственного их времени религиозного миросозерцания.
Свойственное же нашему времени миросозерцание есть то понимание смысла человеческой жизни и вытекающее из него руководство поведения, которое было открыто христианским учением в его истинном значении 1900 лет тому назад, но было скрыто от людей искусственным и лживым церковным извращением.
V
С того часа, как первые члены соборов сказали: ”изволися нам и святому духу”, то есть вознесли внешний авторитет выше внутреннего, признали результат жалких человеческих рассуждений на соборах важнее и святее того единого истинно святого, что есть в человеке, — его разума и совести, — с того часа началась та ложь, убаюкивающая тела и души людей, которая погубила миллионы человеческих существ и продолжает до сей поры свое ужасное дело.
В 1682 году в Англии доктор Лей376
тон, почтенный человек, написавший книгу против епископства, был судим и приговорен к следующим совершенным над ним наказаниям. Его жестоко высекли, потом отрезали ухо и распороли одну сторону носа, потом горячим железом выжгли на щеке буквы S. S.: сеятель смут. После семи дней его опять высекли, несмотря на то, что рубцы на спине еще не зажили, и распороли другую сторону носа и отрезали другое ухо и выжгли клеймо на другой щеке. Все это было сделано во имя христианства.
Морисон Давидсон
Христос не основывал никакой церкви, не устанавливал никакого государства, не дал никаких законов, никакого правительства, ни внешнего авторитета, но он старался написать закон Бога в сердцах людей с тем, чтобы сделать их самоуправляющимися.
Герберт Ньютон
Особенность положения христианских народов нашего времени в том, что народы эти основали свою жизнь на том учении, которое в своем истинном значении разрушает эту жизнь, и это скрытое прежде значение начинает уясняться. Христианские народы построили дом свой даже не на песке, а на тающем льду. И лед начинает таять и уже растаял, и дом валится.
Пока большинство людей, обманутое церковным учением, имея самое смутное понятие об истинном значении учения Христа, вместо прежних идолов, обоготворяло Христа Бога, его мать, угодников, поклонялось мощам, иконам, верило в чудеса, таинства, верило в искупление, в непогрешимость церковной иерархии, — языческое устройство мира могло держаться и удовлетворять людей. Люди одинаково верили и в то объяснение смысла жизни, которое давала им церковь, и в вытекающее из него руководство поведения, и вера эта сближала людей. И так это было, пока люди не видели того, что таилось за этой церковной верой, кото377
рую им выдавали за истинную. Но несчастье церковной веры состояло в том, что существовало евангелие, которое самими же церквами было признано священным. Как ни старались церковники скрыть от людей сущность этого учения, выраженного в евангелиях, — ни запрещение переводов евангелия, на всем понятный язык, ни лжетолкование их — ничто не могло затушить свет, прорывающийся сквозь церковные обманы и освещающий души людей, все более и более ясно сознающих великую истину, которая была в этом учении.
Как только с распространением грамотности и печати люди стали узнавать евангелие и понимать то, что в нем написано, люди не могли уже, несмотря на все извороты церкви, не увидать того бьющего в глаза противоречия, которое было между государственным устройством, поддерживаемым церковью, и учением евангелия. Евангелие прямо отрицало и церковь и государство с своими властями.
И противоречие это, становясь все более и более очевидным, сделало наконец то, что люди перестали верить в церковную веру, а в большинстве своем продолжали, по преданию, ради приличия, отчасти и страха перед властью, держаться внешних форм церковной веры, одинаково, как католической, православной, так и протестантской, не признавая уже ее внутреннего религиозного значения.
Так это случилось с огромным большинством рабочего народа. (Я не говорю про те небольшие общины людей, прямо отрицавших церковное учение и устанавливающих свое более или менее близкое к христианскому, в его истинном значении, учение, не говорю потому, что число таких людей слишком ничтожно в сравнении с огромной массой людей, все больше и больше освобождавшихся от всякого религиозного сознания.)
То же самое случилось и с нерабочими, учеными людьми христианского мира. Люди эти еще яснее, чем простые люди, увидали всю несостоятельность и внутренние противоречия церковного учения и, естественно, откинули это учение, но вместе с тем не могли признать и истинное учение Христа, так как это учение было противно всему существующему строю и, главное, их исключительно выгодному положению в нем.
378
Так что в наше время в нашем христианском мире одни люди, огромное большинство людей, живут, внешним образом исполняя еще церковные обряды по привычке, для приличия, удобства, из страха перед властями или даже корыстных целей, но не верят и не могут верить в учение этой церкви, уже ясно видя ее внутреннее противоречие; другая же, все увеличивающаяся часть населения уже не только не признает существующей религии, но признает, под влиянием того учения, которое называется ”наукой”, всякую религию остатком суеверия и не руководится в жизни ничем иным, кроме своих личных побуждений.
С людьми, принявшими религиозное учение, превосходящее их силы, — а таково было христианское учение для язычников, принявших его тогда, когда жизнь общественная в форме государственного насильнического устройства уже глубоко вкоренилась в нравы и привычки людей, — с людьми, принявшими христианское учение, случилось нечто, кажущееся сначала противоречивым, а вместе с тем такое, чего не могло не случиться. Именно то, что эти народы, вследствие того, что приняли самую высокую для своего времени религию, лишились всякой религии и пали в своем религиозном и нравственном состоянии ниже людей, исповедующих гораздо более низкие или даже самые грубые религиозные учения.
VI
Церковное извращение христианства отдалило от нас осуществление царства божия, но истина христианства, как огонь в сухом дереве прожгла свою оболочку и выбилась наружу. Значение христианства видно всем, и влияние его уже сильнее того обмана, который скрывает его.
Я вижу новую религию, основанную на доверии к человеку; призывающую к тем нетронутым глубинам, которые живут в нас; верующую в то, что он может любить добро без мысли о награде; в то, что божественное начало живет в человеке.
Сольтер
Г79
То, что нам нужно, что нужно народу, то, чего требует наш век для того, чтобы найти выход из той грязи эгоизма, сомнения и отрицания, в которые он погружен, — это вера, в которой наши души могли бы перестать блуждать в отыскивании личных целей, могли бы все идти вместе, признавая одно происхождение, один закон, одну цель. Всякая сильная вера, которая возникает на развалинах старых, изжитых верований, изменяет существующий общественный порядок, так как каждая сильная вера неизбежно прилагается ко всякой отрасли человеческой деятельности.
Человечество повторяет в разных формулах и различных степенях слова молитвы господней: ”Да приидет царство твое на земле, как и на небе”.
Мадзини
Нельзя взвесить, ни измерить того вреда, который производила и производит ложная вера.
Вера есть установление отношения человека к Богу и миру и вытекающее из этого отношения определение своего назначения. Какова же должна быть жизнь человека, если это отношение и вытекающее из него определение назначения ложны?
Недостаточно откинуть ложную веру, то есть ложное отношение к миру. Нужно еще установить истинное.
Трагизм положения людей христианского мира в том, что, по неизбежному недоразумению, христианскими народами принято было, как свойственное им религиозное учение, такое учение, которое в своем истинном значении самым определенным образом отрицало, разрушало весь тот строй общественной жизни, которым жили уже эти народы и вне которого не могли себе представить жизни.
В этом и трагизм положения, в этом и великое, исключительное благо христианских народов.
380
В том извращенном виде, в котором христианское учение было предложено языческим народам, оно представлялось им только как некоторое смягчение грубости понимания божества, как более высокое понимание назначения человека и требований нравственности. Истинное же значение учения до такой степени было скрыто от них сложными догматами и привлекательными внушительными обрядами, что оно и не подозревалось ими. А между тем учение это в его истинном значении было не только ясно выражено в тех, признаваемых церквами божественным откровением, книгах Евангелия, которое было нераздельно с извращенным учением, но учение это было до такой степени свойственно, родственно душам человеческим, что, несмотря на все загромождение и извращение учения ложными догматами, наиболее чуткие к истине люди все чаще и чаще воспринимали учение в его истинном значении и все яснее и яснее видели противоречие устройства мира с истинным христианским учением.
Не говоря уже об учителях церкви древнего мира: Татиане, Клименте, Оригене, Тертуллиане, Киприане, Лактанции и других, противоречие это сознавалось и в средние века, в новое же время выяснялось все больше и больше и выражалось и в огромном количестве сект, отрицающих противное христианству государственное устройство с необходимым условием существования его — насилием, и в самых разнообразных гуманитарных учениях, даже не признающих себя христианскими, которые все, так же, как и особенно распространившиеся в последнее время учения социалистические, коммунистические, анархические, суть не что иное, как только односторонние проявления отрицающего насилие христианского сознания в его истинном значении.
В том, что народы христианского мира приняли в скрытом, извращенном виде то учение, которое в своем настоящем значении неизбежно должно было разрушить тот строй жизни, в котором они живут и с которым не хотят расстаться, — в этом причина страданий христианских народов. Великое же благо их в том, что, приняв в извращенном виде христианство, включавшее в себя скрытую от них истину, они неизбежно приведены теперь к необходимости принятия христианского учения уже не в извращенном, а в том истинном смысле, в котором оно все более и более 381
выяснилось и вполне уже выяснилось теперь и которое одно может спасти людей от того бедственного положения, в котором они находятся.
VII
Главная причина дурного устройства жизни есть ложная вера.
Мы должны с глубоким вниманием относиться к нашим общественным делам; мы должны быть готовы изменять наши мнения, отказываться от старых взглядов, усваивать новые. Мы должны бросать предрассудки и рассуждать с совершенно свободным умом. MoprtK, который будет ставить одни и те же паруса, невзирая на перемены в ветре, никогда не достигнет своей гавани.
Генри Джордж
Стоит прямо и просто понять учение Христа, чтобы ясен был тот ужасный обман, в котором живем все мы и живет каждый из нас.
Христианское учение во всем его истинном значении, как оно все более и более выясняется в наше время, состоит в том, что сущность жизни человеческой есть сознательное все большее и большее проявление того начала всего, признак проявления которого в нас есть любовь, и что поэтому сущность жизни человеческой и высший закон, долженствующий руководить ею, есть любовь.
То, что любовь есть необходимое и благое условие жизни человеческой, было признаваемо всеми религиозными учениями древности. Во всех учениях: египетских мудрецов, браминов, стоиков, буддистов, таосистов и др., дружелюбие, жалость, милосердие, благотворительность и вообще любовь признавались одною из главных добродетелей. Это признавание наиболее высокими из этих учений доходило даже до такой степени, при которой восхвалялась любовь ко всем и даже воздаяние добром за зло, как это пропове382
довалось в особенности таосистами и буддистами. Но ни одно из этих учений не поставило этой добродетели основой жизни, высшим законом, долженствующим быть не только главным, но единым руководством поступков людей, как это сделано позднейшим из всех религиозных учений — христианством. Во всех дохристианских учениях любовь признавалась как одна из добродетелей, но не тем, чем она признается в христианском учении: метафизически — основой всего, практически — высшим законом жизни человеческой, то есть таким, который ни в каком случае не допускает исключений. Христианское учение по отношению всех древних учений не есть новое и особенное учение; это есть только более ясное и определенное выражение той основы жизни человеческой, которая чувствовалась и неопределенно проповедовалась предшествовавшими религиозными учениями. Особенность христианского учения в этом отношении только в том, что оно, как позднейшее, более точно и определенно выразило сущность закона любви и неизбежно вытекающее из него руководство в поступках. Так что христианское учение о любви не есть, как в прежних учениях, только проповедь известной добродетели, но есть определение высшего закона жизни человеческой и неизбежно вытекающего из него руководства поведения. Учение Христа выясняет, почему этот закон есть высший закон жизни человеческой, и с другой стороны показывает тот ряд поступков, которые человек должен или не должен делать вследствие признания истинности этого учения. В особенности ясно и определенно выражено в христианском учении то, что исполнение этого закона, так как это есть высший закон, не может допускать, как это допускали прежние учения, никаких исключений, что любовь, определяемая этим законом, есть только тогда любовь, когда она не допускает никаких исключений и одинаково обращена как на иноземцев, разноверцев, так и врагов, ненавидящих и делающих нам зло.
В этом уяснении того, почему закон этот — высший закон жизни людей, и в точном определении неизбежно вытекающих из него поступков, в этом тот шаг вперед, который сделало христианское учение, и в этом главное его значение и благодетельность.
383
Объяснение, почему этот закон есть высший закон жизни, особенно ясно выражено в посланиях Иоанна:
”Возлюбленные, будем любить друг друга, потому что любовь от Бога и всякий любящий рожден от Бога и. знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь. Бога никто никогда не видел; если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем. Мы знаем, что мы перешли из смерти к жизни, потому что любим братьев, не любящий брата пребывает в смерти” (Первое послание Иоанна IV, 7, 8, 12, 16; III, 14).
Учение все в том, что то, что мы называем собою, нашей жизнью, есть ограниченное в нас нашим телом божественное начало, проявляющееся в нас любовью, и что потому истинная жизнь каждого человека, божественная, свободная, проявляется в любви.
Вытекающее же из такого понимания закона любви руководство в поступках, не допускающее никаких исключений, выражено во многих местах евангелий, и особенно точно, ясно и определенно в четвертой заповеди нагорной проповеди:
”Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб (Исход, 21, 14), а я говорю вам, не противься злому”, сказано в 38 ст. V гл. Матфея. В стихах же 39 и 40, как бы предвидя те исключения, которые могут показаться нужными при приложении к жизни закона любви, ясно и определенно говорится, что нет и не может быть таких условий, при которых возможно бы было отступление от самого простого и первого требования любви: неделания другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали.
Говорится: ”но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую, и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду”, то есть что совершенное над тобой насилие не может служить оправданием насилия с твоей стороны. Эта же недопустимость оправдания отступления от закона любви никакими поступками других людей еще яснее и точнее выражена в последней из заповедей, прямо указывающей на те обычные ложные толкования, при которых будто бы возможно нарушение ее:
"Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего (Левит, 19, 17—18). А я го384
ворю вам: любите врагов ваших; благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами отца вашего небесного, ибо он повелевает солнцу своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных. Ибо, если вы будете любить любящих вас, в чем тут заслуга? Не то же ли делают и мытари? Если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники? Итак, будьте совершенны, как совершен отец ваш небесный” (Матфей V, 43—46).
Вот это-то признание закона любви высшим законом жизни человеческой и ясно выраженное руководство поведения, вытекающее из христианского учения о любви, одинаковой к врагам, к людям ненавидящим, обижающим, проклинающим нас, и составляют ту особенность учения Христа, которая, давая учению о любви и вытекающему из него руководству точное, определенное значение, неизбежно влечет за собой полное изменение установившегося устройства жизни не только христианских, но и всех народов мира.
В этом главное отличие от прежних учений и главное значение христианского учения в его истинном смысле; в этом шаг вперед в сознании человечества, который сделан был христианским учением. Шаг этот в том, что все прежние религиозные и нравственные учения о любви, признавая, как это и не могло быть иначе, благодетельность любви для жизни человечества, вместе с тем допускали возможность таких условий, при которых исполнение закона любви становилось необязательным, могло быть обойдено. А как только закон любви переставал быть высшим, неизменным законом жизни людей, так уничтожалась вся благодетельность закона, и учение о любви сводилось к ни к чему не обязывающим красноречивым поучениям и словам, оставлявшим весь склад жизни народов таким же, каким он был и до учения о любви, то есть основанным на одном насилии. Христианское же учение в его истинном смысле, признавая закон любви высшим и приложение его к жизни не подлежащим никаким исключениям, уничтожало этим признанием всякое насилие, а следовательно, не могло не отрицать все основанное на насилии устройство мира.
385
Вот это-то главное значение учения и было скрыто от людей лжехристианством, признавшим учение о любви не высшим законом жизни человеческой, а так же, как и дохристианские учения, лишь одним из правил поведения, которое полезно соблюдать, когда ничто не препятствует этому.
VIII
Бедствия войн и военных приготовлений не только не соответствуют тем причинам, которые выставляются в их оправдание, но причины их большей частью так ничтожны, что не стоят обсуждения и совершенно неизвестны тем, которые гибнут в войнах.
Люди так привыкли к поддержанию внешнего порядка жизни насилием, что жизнь людей без насилия представляется им невозможною.
А между тем, если люди насилием учреждают справедливую (по внешности) жизнь, то те люди, которые учреждают такую жизнь, должны знать, в чем справедливость, и быть сами справедливы. Если же одни люди могут знать, в чем справедливость и могут быть справедливыми, то почему же всем людям не знать этого и не быть справедливыми?
Если бы люди были вполне добродетельны, они никогда не отступали бы от истины.
Истина вредна только тому, кто делает зло. Делающий добро любит истину.
Рассудок часто делается рабом греха — направляется на то, чтобы оправдывать его.
Удивляешься иногда, зачем человек защищает такие страшные, неразумные положения: религиозные, 386
политические, научные. Поищи, и ты найдешь, что он защищает свое положение.
Учение Христа в его истинном смысле состоит в признании любви высшим законом жизни, и потому не могущим допускать никаких исключений.
Христианство, то есть учение о законе любви, допускающее исключение в виде насилия во имя других законов, есть такое же внутреннее противоречие, как холодный огонь или горячий лед.
Казалось бы очевидно, что, если одни люди могут, несмотря на признания благодетельности любви, во имя каких-то благих целей в будущем, допускать необходимость мучительства или убийства некоторых людей, то точно с таким же правом могут другие люди, тоже признавая благодетельность любви, допускать, тоже во имя будущих благ, необходимость мучительства и убийства других людей. Так что, казалось бы, очевидно, что допущение хотя бы какого бы то ни было исключения из требования исполнения закона любви уничтожает все значение, весь смысл, всю благодетельность закона любви, лежащего в основе и всякого религиозного учения и всякого нравственного учения. Казалось бы, это так очевидно, что совестно доказывать это, а между тем люди христианского мира, — как признающие себя верующими, так и считающие себя неверующими, но признающие нравственный закон, — и те и другие смотрят на учение о любви, отрицающее всякое насилие, и в особенности на вытекающее из этого учения положение о непротивлении злу злом, как на нечто фантастическое, невозможное и совершенно неприложимое к жизни.
Понятно, что люди властвующие могут говорить, что без насилия не может быть никакого порядка и доброй жизни, разумея под ”порядком” такое устройство жизни, при котором немногие могут в излишестве пользоваться трудами других людей, под ”доброй” же жизнью разумея беспрепятственность ведения такой жизни. Но как ни несправедливо то, что они говорят, понятно, что они могут говорить так, потому что уничтожение насилия не только лишает их возможности жить так, как они живут, но и обличает 387
всю давнишнюю несправедливость и жестокость их жизни.
Но рабочим-то людям, казалось бы, уже не нужно того насилия, которое они, как это ни удивительно сказать, так старательно сами над собою делают и от которого они так страдают. Ведь насилие властвующих над покоряющимися не есть прямое, непосредственное насилие сильного человека над слабым и большого числа над меньшим, ста над двадцатью и т.п. Насилие властвующих держится, как и может держаться насилие меньшинства над большинством, только на давно уж устроенном ловкими и сметливыми людьми обмане, вследствие которого люди, ради своей близкой и очевидной им малой выгоды, не только лишаются самых больших выгод, но лишаются свободы и подвергаются самым жестоким страданиям. Сущность этого обмана еще четыреста лет тому назад была высказана французским писателем Ла-Боэти в статье ”Добровольное рабство”.
Вот что он пишет об этом:
”Не оружие и не вооруженные люди — конные и пешие — защищают тиранов, но, как ни трудно этому поверить, три или четыре человека поддерживают тирана и держат для него всю страну в рабстве. Всегда круг приближенных тирана состоял из пяти или шести человек; эти люди или сами вкрадывались к нему в доверие, или были приближаемы им, чтобы быть соучастниками его жестокостей, товарищами его удовольствий, устроителями его наслаждений и сообщниками его грабительств. Эти шестеро имеют шестьсот, находящихся под их властью и относящихся к шестерым так же, как шестеро относятся к тиранам. Шестьсот же имеют под собой шесть тысяч, которых они возвысили, которым дали управление провинциями или денежными делами, с тем, чтобы они служили их корыстолюбию и жестокости. За этими следует еще большая свита. И тот, кому охота распутывать эту сеть, увидит, что не только шесть тысяч, но сотни тысяч, миллионы скованы этой цепью с тираном. Ради этого умножаются должности, которые все суть поддержка тирании. И все занимающие эти должности люди имеют тут свои выгоды, и этими выгодами они связаны с тиранами, и людей, которым тирания вы388
годна, такое множество, что их наберется почти столько же, сколько тех, которым свобода была бы радостна. И как доктора говорят, что если есть в нашем теле что-нибудь испорченное, то тотчас же к этому больному месту приливают все дурные соки, так же точно и к государю, как скоро он делается тираном, собирается все дурное, все подонки государства, куча воров и негодяев, неспособных ни на что, но корыстолюбивых и алчных, — собираются, чтобы участвовать в добыче, чтобы быть под большим тираном маленькими тиранятами.
Так что тиран подчиняет одних подданных посредством других и бывает охраняем теми, которых, если бы они не были негодяи, он бы должен был опасаться. Но, как говорится, ”чтобы колоть дрова, делают клинья из того же дерева”, так и его телохранители таковы же, как и он.
Бывает, что и они страдают от него; но эти оставленные Богом, потерянные люди готовы переносить зло, только бы им быть в состоянии делать его не тому, кто делает зло им, но тем, которые переносят его и не могут иначе”.
Вот от этого-то обмана, до такой степени укоренившегося в народе, что те самые люди, которые только страдают от употребления насилия, оправдывают его, даже требуют его для себя, как чего-то необходимого, и сами совершают его друг над другом — от этой-то ставшей второй природой привычки и происходит то удивительное заблуждение людей, вследствие которого люди, наиболее страдающие от обмана, сами поддерживают его.
Казалось бы, рабочим-то людям, не получающим никакой выгоды от совершаемого над ними насилия, можно бы увидать наконец тот обман, в котором они запутаны и, увидав обман, освободиться от него самым простым и легким способом: прекращением участия в том насилии, которое может совершаться над ними только благодаря их участию.
Казалось бы, что может быть проще и естественнее того, чтобы, веками страдая от производимого самими над собою, без всякой для себя пользы, насилия, рабочие люди, в особенности земледельцы, которых в России, да и во всем мире большинство, поняли наконец, что они страдают сами от себя, что та земельная 389
собственность неработающих владельцев, от которой они больше всего страдают, поддерживается ими же самими, в виде стражников, урядников, солдат; что точно так же все подати — и прямые и косвенные — собирают с самих себя они же сами в виде старост, сотских, сборщиков податей и опять же полицейских и солдат. Казалось бы, так просто понять это рабочим людям и сказать наконец тем, кого они считают своими начальниками: ”Оставьте нас в покое. Если вам, императорам, президентам, генералам, судьям, архиереям, профессорам и всяким ученым людям, нужны войска, флоты, университеты, балеты, синоды, консерватории, тюрьмы, виселицы, гильотины, — устраивайте все это сами, сами с себя собирайте деньги, судите, сажайте друг друга в тюрьмы, казните, убивайте людей на войнах, но делайте это сами, нас же оставьте в покое, потому что ничего этого нам не нужно и мы не хотим больше участвовать во всех этих бесполезных для нас и, главное, дурных делах”.
Что, казалось бы, естественнее этого? А между тем рабочие люди, и в особенности земледельцы, которым этого ничего не нужно, не только ни в России, ни в какой бы то ни было стране, не делают этого, а одни, большинство, продолжают сами себя мучить, исполняя против самих себя требования начальства и сами поступая в полицию, в сборщики податей, в солдаты; другие же, меньшинство, для того чтобы избавиться от насилия, когда могут это сделать, совершают во время революций насилия над теми людьми, от насилия которых страдают, то есть тушат огонь днем, и этим только увеличивают над собою насилие.
Отчего же так неразумно поступают люди?
Оттого, что они вследствие продолжительности обмана уже не видят связи их угнетенности с их же участием в насилии.
А отчего же не видят этой связи?
А все оттого же, отчего все бедствия людей, оттого, что у людей этих нет веры, а без веры люди могут быть руководимы только выгодой, а человек, руководимый только выгодой, не может быть ничем иным, как только обманщиком или обманутым.
От этого-то и происходит то кажущееся удивительным явление, что, несмотря на очевидную невыгоду для себя насилия, несмотря на всю очевидность в наше 390
время того обмана, в котором запутаны рабочие люди, несмотря на явные обличения той несправедливости, от которой они страдают, несмотря на все революции, имеющие целью уничтожение насилия, рабочие люди, огромное большинство людей, продолжают не только подчиняться насилию, но поддерживают его и противно здравому смыслу и самой своей выгоде совершают насилие сами над собой.
Одни рабочие, огромное большинство их, держатся по привычке прежнего церковного лжехристианского учения, не веря уже в него, а веря только в древнее ”око за око” и основанное на нем государственное устройство; другая же часть, каковы все тронутые цивилизацией рабочие (особенно в Европе), хотя и отрицают всякую религию, бессознательно в глубине души верят, верят в древний закон ”око за око” и, следуя этому закону, когда не могут иначе, ненавидя существующее устройство, подчиняются; когда же могут иначе, то самыми разнообразными насильническими средствами стараются уничтожить насилие.
Первые, большая часть рабочих, нецивилизованных людей, не могут изменить своего положения, потому что не могут по исповедуемой ими вере в государственное устройство отказаться от участия в насилии; не имеющие же никакой веры нецивилизованные рабочие, следуя только различным политическим учениям, не могут освободиться от насилия, потому что насилием же стараются уничтожить насилие.
IX
Дикий инстинкт военного убийства так заботливо в продолжение тысячелетий культивировался и поощрялся, что пустил глубокие корни в мозгу человеческом. Надо надеяться, однако, что лучшее, чем наше, человечество сумеет освободиться от этого ужасного преступления. Но что подумает только это лучшее человечество о той так называемой утонченной цивилизации, которой мы так гордимся? А почти то же, 391
что мы думаем о древнемексиканском народе и его каннибализме, в одно и то же время воинственном, набожном и животном.
Летурно
Война уничтожится только тогда, когда люди не будут принимать никакого участия в насилии и будут готовы нести все те гонения, которым они могут подвергнуться за это. Это одно средство уничтожения войны.
Спросите у большинства христиан, в чем главное зло, от которого Христос освободил человечество, и они скажут: от ада, от вечного огня, от наказания в будущем. Они соответственно этому думают, что спасение — это нечто такое, что другой может совершить для нас. Слово ад, которое так редко встречается в священном писании, вследствие ложных толкований сделало много вреда христианству. — Люди убегают от внешнего ада, которого они должны больше всего бояться. Спасение, больше всего нужное человеку, и то, которое дает освобождение человеку, это спасение от зла в своей душе. Есть нечто много худшее внешнего наказания. Это грех — состояние души, возмутившейся против Бога, состояние души, одаренной божественной силой, но отдающей себя во власть животных похотей, — души, которая, живя в виду Бога, боится угрозы или гнева человека и предпочитает человеческую славу своему спокойному сознанию добродетели. Нет погибели хуже этой.
И это — то, что нераскаявшийся человек уносит с собой в могилу. Вот чего надо бояться.
Спастись, в высшем значении этого слова, значит поднять упавший дух, излечить больную душу, возвратить ей свободу мысли, совести, 392
любви. В этом состоянии то спасение, за которое умер Христос.
Для этого спасения дан нам святой дух, и к такому спасению направлено все истинное учение христианства.
Чаннинг
Как, кажется, легко говорить правду, а как много нужно внутренней работы, чтобы достигнуть этого.
Степень правдивости человека есть указатель степени его нравственного совершенства.
Так это было долгое время, продолжается и теперь во всем и нехристианском и христианском мире. Но думаю, что теперь, именно теперь, после жалкой, глупой русской революции и в особенности после ужасного по своей дерзкой, бессмысленной жестокости подавления ее, русские, менее других цивилизованные, то есть менее умственно развращенные и удерживающие еще смутное представление о сущности христианского учения, русские, преимущественно земледельческие люди, поймут наконец где средство спасения, и первые начнут применять его.
Это средство спасения уже давно предчувствуется людьми и влечет их к себе и в последнее время все более и более входит в сознание людей и уже начинает применяться.
В губернском городе заседает военный суд. Стоит стол, на столе зерцало с двуглавым орлом наверху и печатными словами внизу, лежат книги законов, аккуратно сложенные цельные исписанные листы бумаг с печатными заголовками. За столом на первом месте сидит в военном мундире с галунами и крестом на шее плотный человек с лицом умным, выражающим добродушие, особенно умиленное теперь тем, что он только что хорошо позавтракал и получил успокоительное известие о здоровье меньшого ребенка. Рядом с ним другой офицер немецкого происхождения, недовольный своим назначением и обдумывающий теперь тот рапорт, который он подаст начальнику. На третьем месте совсем молодой офицер, щеголь и весельчак, только что отпустивший за завтраком у полковника 393
остроумную шутку, развеселившую всех. Он вспоминает теперь эту шутку и чуть заметно улыбается. Ему страшно хочется курить, он с нетерпением ждет перерыва. За отдельным столиком сидит секретарь. Перед ним куча бумаг, и он весь поглощен заботой о том, чтобы быть готовым по первому требованию начальства подать требуемую бумагу.
Два молодых человека: один крестьянин Пензенской губернии, другой мещанин города Любима, одетые в солдатскую одежду, вводят третьего, совсем молодого человека, одетого тоже в солдатскую шинель. Молодой человек этот бледен, он только раз взглянул на суд и сосредоточенно смотрит перед собою. Молодой человек этот уже три года просидел в тюрьме за отказ от присяги и военной службы. Чтобы избавиться от него, после трех лет тюрьмы, ему предложили присягнуть, и тогда он, как солдат, пробывший три года на службе, хотя и в тюрьме, мог бы быть отпущен. Но молодой человек и в церкви сказал то же, что он говорил при приеме, — что он, как христианин, не может ни присягать, ни быть убийцей. Теперь его судят за этот новый отказ. Секретарь читает бумагу, называемую обвинительным актом. В нем говорится о том, что молодой человек отказался получать жалованье и считает военную службу грехом. Добродушный председатель спрашивает: признаешь ли ты себя виновным?
— Все, что сказано тут, все это я делал и говорил, но виновным себя не признаю, — запинаясь и с дрожью в голосе говорит молодой человек.
Председатель кивает головой в знак того, что ответ в порядке, заглядывает в бумагу и спрашивает: что ты можешь сказать в объяснение своего отказа?
— Отказался я и отказываюсь потому, что считаю военную службу грехом (он запинается)... противным учению Христа.
Председатель удовлетворен и этим и одобрительно кивает головой. Все в порядке.
— Не имеешь ли ты еще чего заявить?
Молодой человек с дрожащей нижней челюстью говорит о том, что в евангелии сказано, запрещено не только убийство, но недоброе чувство к брату.
Председатель одобряет и это. Немец недовольно 394
хмурится, молодой офицер, подняв голову и брови, внимательно слушает, как что-то новое и интересное.
Обвиняемый, все более и более волнуясь, говорит о том, что клятва прямо запрещена, что он считал бы себя виновным, если бы не отказался, что он и теперь готов...
Председатель останавливает его, так как находит, что подсудимый говорит уже не подходящее к делу и потому ненужное.
После этого вызываются свидетели: командир полка и фельдфебель. Командир полка, обычный партнер председателя в винт и великий охотник и мастер игры, и фельдфебель, ловкий, красивый, услужливый поляк шляхтич, большой охотник до чтения романов. Входит и священник, пожилой человек, только что проводивший свою дочь с зятем и внуками, приезжавших к нему в гости, и расстроенный столкновением с матушкой из-за того, что он отдал дочери ковер, который матушка не желала отдавать.
— Потрудитесь, батюшка, привести к присяге свидетелей и сделать напоминание о грехе перед Богом за неправильное показание, — обращается председатель к священнику.
Батюшка надевает епитрахиль, берет крест и евангелие и говорит привычные слова увещания. Потом приводит к присяге полковника. Полковник, быстрым движением подняв два чистых пальца, которые так хорошо знает председатель, следя за ними во время карточной игры, приговаривает за священником слова присяги и чмокая целует, как будто с удовольствием, крест и евангелие. Вслед за полковником входит и католический священник и так же скоро приводит к присяге красавца фельдфебеля.
Судьи спокойно и серьезно дожидаются. Молодой офицер вышел и затянулся и вернулся вовремя к показанию свидетелей.
Свидетели показывают то самое, что говорил отказавшийся. Председатель выражает одобрение. Потом встает сидевший отдельно офицер — это обвинитель. Он подходит к конторке, перекладывает с места на место лежащие на ней бумаги и начинает говорить, громко, связно излагая все то, что сделал этот молодой человек, что все судьи знают и что сам молодой человек только что высказывал, не только не утаивая 395
того, за что его обвиняли, но, напротив, усиливая повод обвинения. Обвинитель говорит о том, что подсудимый, как сам говорит, не принадлежит ни к какой секте, что родители его православные и что поэтому отказ его от военной службы имеет основанием своим только упорство. И что упорство это, как его, так и подобных ему заблуждающихся и непокорствующих людей, привело правительство к определению против таких людей строгих мер наказаний, таких, которые, по его мнению, и приложимы в настоящем случае. После этого что-то совсем не нужное говорит защитник. Потом все выходят, потом опять вводят подсудимого, и входит суд. Судьи присаживаются и тотчас же встают, и председатель, не глядя на подсудимого, ровным, спокойным голосом объявляет решение суда: подсудимый, тот человек, который три года страдал из-за того, чтобы не признавать себя солдатом, во-первых, лишается военного звания и каких-то прав состояния и преимуществ и присуждается к арестантским ротам на 4 года.
После этого конвойные отводят молодого человека, и все участвовавшие идут к своим обычным занятиям и увеселениям, как будто ничего не случилось особенного.
Только молодой человек, охотник до куренья, испытывает какое-то странное, тревожащее его чувство, которое он не может отогнать при неотвязчиво вспоминающихся ему благородных, сильных, неотразимых словах подсудимого, выраженных с таким волнением. На совещании судей молодой офицер этот хотел было не согласиться с решением старших, но замялся, проглотил слюну и согласился.
На вечере у полкового командира, где в промежутках между робберами собрались все у чайного стола, разговор зашел об отказавшемся солдате. Полковой командир определенно выразил свое мнение о том, что причина всего — необразованность: нахватаются всяких понятий, а не знают, что к чему, и выходят такие несообразности.
— Нет, я, дядя, не согласна с вами, — вступила в разговор курсистка социал-демократка, племянница полкового командира. — Достойна уважения энергия, стойкость этого человека. Жалеть можно только о том, что сила его ложно направлена, — прибавила 396
она, думая о том, как полезны были бы такие стойкие люди, если бы они стояли только не за отжившие религиозные фантазии, а за научные социалистические истины.
— Ну, да ты известная революционерка, — улыбаясь, сказал дядя.
— А мне кажется, — беспрестанно затягиваясь, заговорил молодой офицер, — что с точки зрения христианства ничего нельзя возражать ему.
— Уж не знаю с какой точки, — строго сказал старший генерал, — знаю только то, что солдату надо быть солдатом, а не проповедником.
— По-моему же, главное дело в том, — сказал, улыбаясь глазами, председатель суда, — что если мы хотим доиграть все шесть робберов, то надо не терять золотого времени.
— Кто не допил чай, я подам к карточному столу, — сказал гостеприимный хозяин, и один из игроков ловким, привычным движением веером раскинул карты. И игроки разместились.
В сенях тюрьмы, где конвойные с отказавшимся от службы арестантом дожидались распоряжения начальства, шел такой разговор:
— Як же батька не знае, — говорил один из конвойных, — хиба не було у книгах, як бы им.
— Стало быть, не понимают, — отвечал отказавшийся. — Если бы понимали, они бы то же самое говорили. Христос не убивать велел, а любить.
— Так-то так. Чудно и, главное, дело трудное.
— Ничего не трудно, я вот просидел и еще просижу, и на душе мне так хорошо, что дай Бог всякому.
Подошел унтер-офицер нестроевой роты, уже немолодой человек. — Что, Семеныч, — обратился он с уважением к арестанту. — Приговорили?
— Приговорили.
Унтер-офицер мотнул головой.
— Так-то так, да терпеть трудно.
— Стало быть, так надо, — отвечал, улыбаясь, арестант, видимо тронутый сочувствием.
— Так-то так. Господь терпел и нам велел, да трудно.
На эти слова быстрым молодецким шагом вошел в сени красавец поляк фельдфебель.
— Нечего разговоры разговаривать, марш в новую 397
тюрьму. — Фельдфебель был особенно строг, потому что ему было дано приказание следить за тем, чтобы арестованный не общался с солдатами, так как вследствие этих общений за те два года, которые он просидел здесь, четыре человека были совращены им в такие же отказы от службы и судились уже и сидят теперь в различных тюрьмах.
X
Христианское откровейие было учением о равенстве людей, о том, что Бог есть отец, а люди — братья. Оно ударяло в самый корень той чудовищной тирании, которая душила цивилизованный мир, оно разбивало цепи рабов и уничтожало ту великую неправду, которая давала возможность кучке людей роскошествовать на счет труда массы и держала рабочих людей что называется в черном теле. Вот почему преследовалось первое христианство и вот почему, когда стало ясно, что его нельзя уничтожить, привилегированные классы приняли его и извратили. Оно перестало в своем торжестве быть истинным христианством первых веков и сделалось, до весьма значительной степени, служителем привилегированных классов.
Генри Джордж
Церковное извращение христианства отдалило от нас осуществление царства божия, но истина христианства, как огонь в сухом дереве, прожгла свою оболочку и выбилась наружу. Значение христианства видно всем, и влияние его уже сильнее того обмана, который скрывает его.
Я вижу новую религию, основанную на доверии к человеку; призывающую к тем нетронутым глубинам, которые живут в нас; верующую в то, что он может любить добро без 398
мысли о награде; в то, что божественное начало живет в человеке.
Сольтер
Не думай, чтобы церковное христианство было неполным, односторонним, формальным христианством, но все-таки христианством. Не думай так: церковное христианство — враг истинного христианства и стоит теперь по отношению к истинному христианству, как преступник, пойманный на месте преступления. Оно должно уничтожить само себя или совершать новые и новые преступления.
То, что говорил отказавшийся на суде, говорилось давно, с самого начала христианства. Самые искренние и горячие отцы церкви говорили то же самое о несовместимости христианства с одним из основных неизбежных условий существования государственного устройства, — с войском, то есть, что христианин не может быть солдатом, то есть быть готовым убивать всех, кого ему прикажут.
Христианская община первых веков до пятого века определенно признавала, в лице своих руководителей, что христианам запрещено всякое убийство, а потому и убийство на войне.
Так, во втором веке перешедший в христианство философ Татиан считает убийство на войне так же недопустимым для христиан, как всякое убийство, и почетный воинский венок считает непристойным для христианина. В том же столетии Афинагор Афинский говорит, что христиане не только сами никогда не убивают, но и избегают присутствовать при убийствах.
В третьем столетии Климент Александрийский противопоставляет языческим ”воинственным” народам — ”мирное племя христиан”. Но всего яснее выразил отвращение христиан к войне знаменитый Ориген. Прилагая к христианам слова Исаии, что придет время, когда люди перекуют мечи на серпы и копья на плуги, он совершенно определенно говорит: ”Мы не поднимаем оружия ни против какого народа, мы не учимся искусству воевать, — ибо через Иисуса Христа 399
мы сделались детьми мира”. Отвечая на обвинение Цельзом христиан в том, что они уклоняются от военной службы (так что, по мнению Цельза, если только Римская империя сделается христианской, она погибнет), Ориген говорит, что христиане больше других сражаются за благо императора, — сражаются за него добрыми делами, молитвой и добрым влиянием на людей. Что же касается борьбы оружием, то совершенно справедливо говорит Ориген, что христиане не сражаются вместе с императорскими войсками и не пошли бы даже в том случае, если бы император их к этому принуждал.
Так же решительно высказывается и Тертуллиан, современник Оригена, о невозможности христианина быть военным: ”Не подобает служить знаку Христа и знаку дьявола, — говорит он про военную службу, — крепости света и крепости тьмы. Не может одна душа служить двум господам. Да и как воевать без меча, который отнял сам господь? Неужели можно упражняться мечом, когда господь сказал, что каждый взявшийся за меч от меча погибнет. И как будет участвовать в сражении сын мира?”
”Безумствует мир во взаимном кровопролитии, — говорит знаменитый Киприан, — и убийство, считаемое преступлением, когда люди совершают его поодиночке, именуется добродетелью, если делается в массе. Преступникам приобретает безнаказанность умножение ярости”.
В четвертом веке Лактанций говорит то же: ”Не должно быть никакого исключения в заповеди божией, что убить человека всегда грех, — говорит он. — Носить оружие не дозволено, ибо их оружие — только истина”.
В правилах египетской церкви третьего века и в так называемом ”Завещании господа нашего Иисуса Христа” безусловно запрещено всякому христианину поступать на военную службу под страхом отлучения от церкви. В деяниях святых много примеров христианских мучеников первых веков, пострадавших за отказ от военной службы.
Так, Максимиллиан, приведенный в присутствие по отбыванию воинской повинности, на первый вопрос проконсула о том, как его зовут, отвечал: ”Мое имя — 400
христианин и потому я сражаться не могу”. Несмотря на это заявление, его зачислили в солдаты, но он отказался от службы. Ему было объявлено, что он должен выбрать между отбыванием воинской повинности и смертью. Он сказал: ”Лучше умру, но не могу сражаться”. Его отдали палачам.
Марцеллий был сотником в троянском легионе. Поверив в учение Христа и убедившись в том, что война — нехристианское дело, он ввиду всего легиона снял с себя военные доспехи, бросил их на землю и объявил, что, став христианином, он более служить не может. Его послали в тюрьму, но он и там говорил: ”Нельзя христианину носить оружие”. Его казнили.
Вслед за Марцеллием отказался от военной службы служивший в том же легионе Кассиан. Его также казнили.
При Юлиане Отступнике отказался продолжать военную службу Мартын, воспитывавшийся и выросший в военной среде. На допросе, сделанном ему императором, он сказал только: ”Я — христианин и потому не могу сражаться”.
Первый вселенский собор (в 325 году) ясно определил строгую эпитимью за возвращение в войска христиан, оставивших службу. Подлинные слова этого постановления в переводе, признанном православной церковью, таковы:
”Благодатью призванные к исповеданию веры и первый порыв ревности явившие и отложившие воинские поясы, но потом, аки псы на свою блевотину возвратившиеся... таковые десять лет да припадают к церкви, прося прощение по трилетнем слушании писания в притворе”.
Оставшимся в войсках христианам вменялось в обязанность во время войны не убивать врагов. Еще в четвертом веке Василий Великий рекомендует в течение трех лет не допускать до причащения солдат, виновных в нарушении этого постановления.
Таким образом, не только в первые три века во время гонений, но и в первые времена торжества христианства над язычеством, когда христианство было признано господствующей, государственной религией, в среде христиан еще держалось убеждение о том, что война несовместима с христианством. Ферруций вы401
сказал это определенно и решительно и был за это казнен: ”Не дозволено христианам проливать кровь, даже в справедливой войне и по приказу христианских государей”. В четвертом веке Люцифер, епископ Кальярский, проповедует, что даже самое дорогое для христиан благо — свою веру — они должны защищать ”не убийством других, а собственной смертью”. Павлин, епископ Ноланский, умерший в 431 году, еще грозил вечными муками за службу кесарю с оружием в руках.
Так это было в первые четыре века христианства. При Константине же на знаменах римских легионов уже появился крест. А в четыреста шестнадцатом году был издан указ о том, чтобы не допускать в армию язычников. Все солдаты стали христианами, то есть все христиане за самыми малыми исключениями отреклись от Христа.
С той поры в продолжение почти 15 веков та простая, несомненная и очевиднейшая истина о том, что исповедание христианства несовместимо с готовностью по воле других людей совершать всякого рода насилия и даже убийства, до такой степени скрыта от людей, до такой степени ослаблено истинно христианское религиозное чувство, что люди, поколения за поколениями, по имени исповедуя христианство, живут и умирают, разрешая убийства, участвуя в них, совершая их и пользуясь ими.
Так проходят века. Как бы в насмешку над христианством совершаются крестовые походы, во имя христианства совершаются ужасающие злодейства, и те редкие люди, удержавшие основные начала христианства, не допускающие насилия: манихеи, монтанисты, катары и другие вызывают в большинстве людей только презрение или гонение.
Но истина, как огонь, прожигает понемногу все скрывавшие ее покровы и с начала прошлого века все ярче и ярче начинает выступать перед людьми, волей-неволей привлекая к себе внимание.
Истина эта проявлялась во многих местах, но особенно ярко в начале прошлого века в России. Проявлений этих было, вероятно, очень много, не оставивших никаких следов.
Некоторые только известны нам.
402
XI
Всякое движение к добру среди людей, живущих злою жизнью, вызывает не любовь, а гонение.
Истинное мужество в борьбе свойственно тому, кто знает, что его союзник — Бог.
В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: я победил мир.
Иоанн XVI, 33
Не жди совершения того божьего дела, которому ты служишь, но знай, что каждое твое усилие не останется бесплодным и подвинет дело.
Самые важные и нужные для самого и для других дела человека — это те, последствия которых он не увидит.
В 1818 году, как записал это в свой дневник генерал-губернатор Кавказа Муравьев, были присланы на Кавказ из Тамбовской губернии пять помещичьих крестьян за то, что они, будучи сданы в солдаты, отказались служить. Их несколько раз секли кнутом, гоняли сквозь строй, но они не сдавались и говорили одно: ”Все люди равны, государь такой же человек, как и мы; не будем повиноваться, не будем платить податей, а главное, не будем убивать на войне людейбратьев. Можете на куски резать нас, мы не сдадимся, не наденем шинели, не будем пайка есть, не будем солдатами. Милостыню мы примем, а казенного ничего не хотим”.
Таких людей засекали, морили в тюрьмах, и все, касавшееся их, старательно скрывалось, но количество их в продолжение прошлого столетия постоянно увеличивалось.
Так: ”В 1827 году гвардейцы Николаев и Богданов бежали из военной службы в раскольничий скит, устроенный в лесу мещанином Соколовым. При поимке они отказались служить в военной службе, как несогласной с их убеждениями, и не хотели присягать. Военное начальство решило за такой просту403
пок прогнать их сквозь строй и отдать в арестантские роты”.
”В 1830 году в Пошехонском уезде Ярославской губернии местным исправником были схвачены неизвестные мужчины и женщина. При допросе мужчина показал: зовут его Егор Иванов, откуда он — того не знает, отца у себя кроме Христа спасителя не имел и не имеет, от роду 65 лет. То же заявила и женщина.
При священническом увещевании в земском суде люди эти дополнили, что, кроме одного небесного царя, никого на земле, как то: государя императора, установленного гражданского и духовного правительства, не признают. На допросе в палате Егор Иванов повторил, что ему 70 лет, властей духовных и гражданских не признает, а принимает их за отступников от правил религии христианской. Егор Иванов был сослан в Соловецкий монастырь для употребления в работы, но почему-то содержался в остроге, где и пробыл до своей смерти, случившейся в 1839 году. Умер твердым в своих заблуждениях”.
”В 1835 году в Ярославской губернии пойман неизвестный человек, называющий себя Иваном. Он заявил себя непризнающим святых угодников, императора и никакого начальства. По повелению государя был отправлен в Соловки для употребления по летам в работы. В том же году по высочайшему повелению отдан в солдаты”.
”В 1849 году рекрут из крестьян Московской губернии Иван Шурупов, 19 лет, по принятии на службу, отказался дать присягу, несмотря на всевозможные принуждения. Свой отказ он мотивировал тем, что по слову божьему нужно служить одному Богу, а потому служить государю он не хочет и присяги принимать не желает, боясь быть клятвопреступником. Начальство, рассуждая, что разглашать это дело, предав суду Шурупова, было бы соблазном, решило заключить его в монастырь. Император Николай Павлович на докладе о Шурупове положил такую резолюцию: ”Отправить упомянутого рекрута с конвойными в Соловецкий монастырь”.
Таковы некоторые из попавших в печать сведений об отдельных лицах, едва ли тысячный процент всех людей в России, не признававших возможности соедини
нить исповедание христианства с повиновением государственной власти. Целых же общин, много тысяч человек, признающих несовместимость учения Христа и существующего порядка, было в прошлом веке и продолжает существовать и теперь, очень много: и молокане, и иеговисты, и хлысты, и скопцы, и староверы и многие другие, большею частью скрывающие свое непризнание государственной власти, но считающие ее произведением начала зла — диавола. В особенности заметны и сильны в прошлом столетии были своим прямым отрицанием государственной власти несколько десятков тысяч духоборов, из которых недавно тысячи, несмотря на все гонения, устояли в истине и переселились в Америку. Число людей, признающих несовместимость христианства с покорностью государству, постоянно увеличивалось; в наше же время, в особенности с тех пор, как правительством было введено самое очевидно противоположное христианскому учению требование общей воинской повинности, несогласие людей христианского понимания с государственным устройством стало все чаще и чаще проявляться.
Так, в самое последнее время все больше и больше молодых людей отказываются от военной службы и предпочитают все жестокие мучительства, которым их подвергают, отречению от закона Бога, как они понимают его.
Мне случайно известны несколько десятков человек в России, отчасти выстрадавших тяжелые мучительства за веру, отчасти теперь еще сидящих по тюрьмам. Вот имена некоторых из пострадавших: Залюбовский, Любич, Мокеев, Дрожжин, Изюмченко, Ольховик, Середа, Фарафонов, Егоров, Ганжа, Акулов, Чага, Шевчук, Буров, Гончаренко, Захаров, Тригубов, Волков, Кошевой; из сидящих теперь по тюрьмам мне известны: Иконников, Куртыш, Варнавский, Орлов, Мокрый, Молосай, Кудрин, Панчиков, Сиксне, Дерябин, Калачев, Баннов, Маркин.
Знаю про таких же людей в Австрии, Венгрии, Сербии, Болгарии. В Болгарии их особенно много. Мало этого: отказы эти в последнее время стали происходить, и на тех же основаниях, и в магометанском мире: в Персии среди бабидов, в России в секте божье405
го полка, основанной в самое последнее время в Казани Ваисовым.
Основа этих отказов одна и та же, самая естественная, необходимая, неоспоримая. Основа эта в признании и необходимости следования религиозному закону преимущественно перед законом государственным, когда они противоположны. Закон же государственный со своим требованием военной службы, то есть готовности к убийству по воле других людей, не может не быть противоположен всякому религиознонравственному закону, всегда основанному на любви к ближнему, как все религиозные учения, не только христианское, но и магометанское, и буддийское, и браминское, и конфуцианское.
То самое точное определение закона любви, не допускающее никакого исключения, которое высказано было Христом 1900 лет тому назад, в наше время уже не вследствие следования Христу, а непосредственно сознается уже наиболее нравственно чуткими людьми всех вер.
Да, средство спасения только в этом.
Сначала кажется, что отказы от военной службы — частные случаи, касающиеся только военной службы, но ведь это только кажется. Отказы эти ведь не суть случайные поступки людей, вызванные известными обстоятельствами, отказы эти — последствия истинного и искреннего исповедания религиозного учения. А такое исповедание, естественно, разрушает все то устройство жизни, которое основано на несогласных, противоположных ему началах. Разрушает оно существующее устройство потому, что, если люди, понимая то, что участие в насилии несовместимо с христианством, не будут идти в солдаты, в сборщики податей, в судьи, в присяжные, в полицейские, во всякого рода начальники, то ясно, что не будет и тех насилий, от которых теперь страдают люди.
XII
Когда ты можешь сказать по правде и от всего сердца: господи, боже мой! веди меня туда, куда ты хочешь, — тогда только ты изба406
вишься от рабства и сделаешься истинно свободным.
Свободный человек распоряжается только тем, чем можно распоряжаться беспрепятственно. А распоряжаться вполне беспрепятственно можно только самим собою. И потому, если ты увидишь, что человек хочет распоряжаться не самим собою, а другими, то знай, что он не свободен: он сделался рабом своего желания властвовать над людьми.
Эпиктет
Но что же могут сделать эти сотни, тысячи, допустим, сотни тысяч ничтожных, бессильных, разрозненных людей против всего огромного количества людей, связанных правительствами и вооруженных всеми могущественными орудиями насилия? Борьба кажется не только неравной, но невозможной, а между тем исход борьбы так же мало может быть сомнителен, как исход борьбы ночного мрака и утренней зари.
Вот что пишет один из тех юношей, которые сидят по тюрьмам за отказ от военной службы:
”Иногда мне приходится говорить с солдатами из караула, и всякий раз искренно улыбнешься, когда говорят мне: ”Эх, землячок, плохо, что молодость вся ваша пройдет в заключении”. — А не все ли равно, скажешь им, конец-то ведь всем один.
— Так-то оно так, да вам бы и в роте плохо не было, если бы служили. — Да ведь мне здесь покойнее, — говоришь им, чем вам в роте. — Уж что говорить, — насмешливо, иронически говорят они. — Хорошего мало. Четвертый год сидите. А кабы служили, домой давно бы уехали, а то когда вас теперь освободят. — Да коли мне и здесь хорошо, — скажешь им. Покачают головой и задумаются. — Чудно.
Подобного рода разговоры происходят у меня и с товарищами моими по камере — солдатами. Один еврей солдат говорит мне: — Удивительно. Сколько вы страдаете и всегда почти веселый и бодрый. — А прочие товарищи мои по камере, когда кто из них заскучает, загрустит, говорят: ”Эх ты! не успел сесть, а уж и затосковал! Ты вон смотри на отца (так они прозвали меня за мою небольшую бородку), он вот уж 407
сколько сидит, а веселый”. И так слово за слово завязывается у нас разговор. Бывает, что и попусту болтаем, а бывает, что и дельную балачку заведем: о Боге, о жизни и обо всем, что заинтересует. А то кто-нибудь из них рассказывает из своей жизни в деревне, и как хорошо себя чувствуешь, слушая это. — Итак, в общем, живется мне ничего”.
Вот что пишет другой:
”Внутренняя жизнь моя не скажу, что бывает всегда одинакова, бывают и минуты изнеможения и минуты радости.
В настоящее время чувствую себя хорошо, да все-таки много надо иметь сил, чтобы победоносно смотреть на все то, что часто встречаешь в тюремной жизни, тогда стараешься вникнуть в подробность дела и убеждаешь себя, что все это творится только во мгновении времени, что во мне есть, положено сил более, чем этого нужно для этого случая, и тогда радость опять озаряет сердце, и забываешь про все, все случившееся. Так во внутреннем борении проходит жизнь”.
Вот что пишет третий:
”28 марта был мне суд, я приговорен на 5 лет, 5 месяцев и шесть дней в арестантское отделение. Вы не поверите, как легко и радостно стало мне после суда: словно после тяжелой ноши чувствуешь себя легко, когда снял ее, так и я чувствую после суда легко и бодро и желаю навсегда чувствовать так хорошо”.
Но не то с душевным состоянием тех людей, которые пользуются насилием, подчиняются ему, участвуют в нем. Все эти тысячи, миллионы людей вместо естественного и свойственного людям чувства любви к братьям испытывают ко всем людям, кроме маленького кружка единомышленников, только чувства ненависти, осуждения и страха, и до такой степени заглушают в себе все человеческие чувства, что убийства братьев кажутся им необходимыми условиями блага их жизни.
”Вы говорите: жестокость казней, но что же делать с этими мерзавцами?” — говорят теперь в России такие люди из области консерваторов. ”Во Франции достигли успокоения после, не помню, сколько тысяч голов. Пускай они перестанут чинить и швырять бомбы, и мы перестанем вешать их”.
408
С такой же нечеловеческой жестокостью требуют, желают руководители революции смерти правителей, революционные рабочие и земледельцы смерти капиталистов и землевладельцев.
Люди эти знают, что делают не то, что свойственно и должно, и боятся, и лгут, и стараются вызвать в себе злобу, чтобы не видать правды, заглушить в себе ту истину, которая живет в них и зовет их, и не переставая страдают самыми жестокими страданиями, страданиями душевными.
Одни знают, что делают то, что свойственно всем людям, делают то, к чему идет человечество и что неизменно дает благо и отдельному человеку и всем людям; другие, как ни стараются скрыть это от себя, знают, что делают то, что несвойственно, противно всем людям, то, от чего все больше и больше уходит человечество, делают то, от чего страдает и отдельный человек и все люди и больше всего они сами. На одной стороне — сознание несвободы, страх и скрытность, на другой — свобода, спокойствие и открытость; на одной — безверие, на другой — вера; на одной ложь, на другой — истина; на одной ненависть — на другой любовь; на одной отжившее мучительное прошедшее — на другой наступающее радостное будущее. Так какое же может быть сомнение в том, на чьей стороне будет победа?
Неотразимую истину высказал умерший теперь французский писатель, когда писал это удивительное, вдохновенное письмо:
”Духовная сила никогда так не занимала, никогда не налагала с такой силой свою власть на человека, как в наше время. Она, так сказать, разлита во всем том воздухе, который вдыхает мир. Те несколько индивидуальных душ, которые отдельно желали общественного перерождения, мало-помалу отыскали, призвали друг друга, сблизились, соединились, поняли себя и составили группу, центр притяжения, к которому стремятся теперь другие души с четырех концов света, как летят жаворонки на зеркало; они составили, таким образом, общую, коллективную душу, с тем, чтобы люди вперед осуществляли сообща, сознательно и неудержимо предстоящее единение и правильный прогресс наций, недавно еще враждебных друг другу.
409
Эту новую душу я нахожу и узнаю в явлениях, которые кажутся более всего отрицающими ее.
Эти вооружения всех народов, эти угрозы, которые делают друг другу их представители, эти возобновления гонений известных народностей, эти враждебности между соотечественниками и даже эти ребячества Сорбонны суть явления дурного вида, но не дурного предзнаменования. Это — последние судороги того, что должно исчезнуть. Болезнь в этом случае есть только энергическое усилие организма освободиться от смертоносного начала.
Те, которые воспользовались и надеялись еще долго и всегда пользоваться заблуждениями прошедшего, соединяются с целью помешать всякому изменению. Вследствие этого — эти вооружения, эти угрозы, эти гонения; но если вы вглядитесь внимательнее, вы увидите, что все это только внешнее. Все это колоссально, но пусто.
Во всем этом уж нет души: она перешла в иное место. Все эти миллионы вооруженных людей, которые каждый день упражняются ввиду всеобщей истребительной войны, не ненавидят уже тех, с которыми они должны сражаться, ни один из их начальников не смеет объявить войны. Что касается до упреков, даже зарождающихся, которые слышатся снизу, то уже сверху начинает отвечать им признающее их справедливость великое и искреннее сострадание.
Взаимное понимание неизбежно наступит в определенное время, и более близкое, чем мы полагаем. Я не знаю, происходит ли это оттого, что я скоро уйду из этого мира и что свет, исходящий из-под горизонта, освещающий меня, уже затемняет мне зрение, но я думаю, что наш мир вступает в эпоху осуществления слов: ”любите друг друга”, без рассуждения о том, кто сказал эти слова: Бог или человек” (Дюма-сын).
Да, в этом, только в этом осуществлении в жизни закона любви не в его ограниченном, а в его истинном значении, как высшего закона, не допускающего никаких исключений, только в этом одном спасение от того ужасного, становящегося все более и более бедственным, кажущегося безвыходным положения, в котором находятся теперь народы христианского мира.
410
XIII
Общественная жизнь может быть улучшена только самоотречением людей.
Говорят: одна ласточка не делает весны; но неужели оттого, что одна ласточка не делает весны, не лететь той ласточке, которая уже чувствует весну, а дожидаться? Если так дожидаться всякой почке и травке, то весны никогда не будет. Так и нам для установления царства божия не надо думать о том, первая ли я, или тысячная ласточка.
Делай свое дело жизни, исполняя волю Бога, и будь уверен, что только этим путем ты будешь самым плодотворным образом содействовать улучшению общей жизни.
”Над людьми мира нависла страшная тяжесть зла и давит их. Люди, стоящие под этой тяжестью, все более и более залавливаемые, ищут средств избавиться от нее.
Они знают, что общими силами они могут поднять тяжесть и сбросить ее с себя; но они не могут согласиться все вместе взяться за нее, и каждый сгибается все ниже и ниже, предоставляя тяжести ложиться на чужие плечи, и тяжесть все больше и больше давит людей и давно бы уже раздавила их, если бы не было людей, руководящихся в своих поступках не соображениями о последствиях внешних поступков, а только внутренним соответствием поступка с голосом совести. И такие люди и были и есть — христиане, потому что в том, чтобы вместо цели внешней, для достижения которой нужно согласие всех, ставить себе цель внутреннюю, для достижения которой не нужно ничьего согласия, и состоит сущность христианства в его истинном значении. И потому спасение от порабощения, в котором находятся люди, невозможное для людей общественных, и совершалось и совершается только христианством, только заменой закона насилия законом любви.
411
Цель общей жизни не может быть вполне известна тебе — говорит христианское учение каждому человеку — и представляется тебе только как все большее и большее приближение к благу всего мира, к осуществлению царства божия; цель же личной жизни несомненно известна тебе и состоит в осуществлении в себе наибольшего совершенства любви, необходимого для осуществления царства божия. И цель эта всегда известна тебе и всегда достижима.
Тебе могут быть неизвестны наилучшие частные внешние цели; могут быть положены преграды для осуществления их; но приближение к внутреннему совершенству, увеличение любви в себе и в других не может быть ничем и никем остановлено.
И стоит только человеку поставить себе вместо ложной внешней общественной цели эту одну истинную, несомненную и достижимую внутреннюю цель жизни, чтобы мгновенно распались все те цепи, которыми он, казалось, был так неразрывно скован, и он почувствовал бы себя совершенно свободным...
Христианин освобождается от государственного закона тем, что не нуждается в нем ни для себя, ни для других, считая жизнь человеческую более обеспеченною законом любви, который он исповедует, чем законом, поддерживаемым насилием...
Для христианина, познавшего требования закона любви, все требования закона насилия не только не могут быть обязательны, но всегда представляются теми самыми заблуждениями людей, которые подлежат обличению и упразднению...
Исповедание христианства в его истинном значении, включающем непротивление злу насилием, освобождает людей от всякой внешней власти. Но оно не только освобождает их от внешней власти, оно вместе с тем дает им возможность достижения того улучшения жизни, которого они тщетно ищут через изменение внешних форм жизни.
Людям кажется, что положение их улучшается вследствие изменения внешних форм жизни, а между тем изменение внешних форм есть всегда только последствие изменения сознания, и только в той мере улучшается жизнь, в которой это изменение основано на изменении сознания.
Все внешние изменения форм жизни, не имеющие в 412
основе своей изменения сознания, не только не улучшают сознания людей, но большей частью ухудшают его. Не правительственные указы уничтожили избиение детей, пытки, рабство, а изменение сознания людей вызвало необходимость этих указов. И только в той мере совершилось улучшение жизни, в которой оно было основано на изменении сознания, то есть в той мере, в которой в сознании людей закон насилия заменился законом любви. Людям кажется, что если изменение сознания влияет на изменение форм жизни, то должно быть и обратное, и, так как направлять деятельность на внешние изменения и приятнее (последствия деятельности виднее) и легче, то они всегда предпочитают направлять свои силы не на изменения сознания, а на изменение форм, и потому большей частью заняты не сущностью дела, а только подобием его. Внешняя суетливая, бесполезная деятельность, состоящая в установлении и применении внешних форм жизни, скрывает от людей ту существенную внутреннюю деятельность изменения сознания, которая одна может улучшить их жизнь. И это-то суеверие больше всего мешает общему улучшению жизни людей.
Лучшая жизнь может быть только тогда, когда к лучшему изменится сознание людей, и потому все усилия людей, желающих улучшить жизнь, должны бы быть направляемы на изменение сознания своего и других людей.
Христианство в его истинном значении, и только такое христианство, освобождает людей от того рабства, в котором они находятся в наше время, и только оно дает людям возможность действительного улучшения своей личной и общей жизни.
Казалось бы, должно быть ясно, что только истинное христианство, исключающее насилие, дает спасение отдельно каждому человеку и что оно же одно дает возможность улучшения общей жизни человечества, но люди не могли принять его до тех пор, пока жизнь по закону насилия не была изведана вполне, до тех пор, пока поле заблуждений, жестокостей и страданий государственной жизни не было исхожено по всем направлениям.
Часто как самое убедительное доказательство неистинности, а главное, неисполнимости учения 413
Христа приводится то, что учение это, известное людям 1900 лет, не было принято во всем его значении, а принято только внешним образом. ”Если столько уже лет оно известно и все-таки не стало руководством жизни людей, если столько мучеников и исповедников христианства бесцельно погибло, не изменив существующего строя, то это очевидно показывает, что учение это неистинно и неисполнимо”, говорят люди.
Говорить и думать так, все равно, что говорить и думать, что, если посеянное зерно не только не дает тотчас же и цвета и плода, а лежит в земле и разлагается, то это есть доказательство того, что зерно это не настоящее и не всхожее, и можно и надо затоптать его.
То, что христианское учение не было принято во всем его значении тогда же, когда оно появилось, а было только принято во внешнем, извращенном виде, было и неизбежно и необходимо.
Учение, разрушающее все существовавшее устройство мира, не могло быть принято при своем появлении во всем его значении, а было принято только во внешнем, извращенном виде.
Люди, тогда огромное большинство людей, не были в состоянии понять учение Христа одним духовным путем: надо было привести их к пониманию его тем, чтобы, изведав то, что всякое отступление от учения — погибель, они узнали бы это на жизни, своими боками.
Учение было принято, как не могло быть иначе, как внешнее богопочитание, заменившее язычество, и жизнь продолжала идти дальше и дальше по пути язычества. Но извращенное учение это было неразрывно связано с евангелием, и жрецы лжехристианства, несмотря на все старания, не могли скрыть от людей самой сущности учения, и истинное учение, против воли их, понемногу раскрываясь людям, сделалось частью их сознания.
В продолжение 18 веков шла эта двойная работа: положительная и отрицательная. С одной стороны, все большее и большее удаление людей от возможности доброй и разумной жизни, а с другой стороны, все большее и большее уяснение учения в его истинном смысле.
414
И в наше время дело дошло до того, что христианская истина, прежде познававшаяся только немногими людьми, одаренными живым религиозным чувством, теперь, в некоторых проявлениях своих, в виде социалистических учений, сделалась истиной, доступной каждому самому простому человеку, жизнь же общества самым грубым и очевидным образом на каждом шагу противоречит этой истине.
Положение нашего европейского человечества с своей земельной собственностью, податями, духовенством, тюрьмами, гильотинами, крепостями, пушками, динамитами, миллиардерами и нищими действительно кажется ужасным. Но ведь все это только кажется. Ведь все это, все те ужасы, которые совершаются, и те, которые мы ожидаем, все ведь делаются или готовы делаться нами самими. Ведь всего этого не только не может не быть, но и должно не быть соответственно состоянию сознания человечества. Ведь сила не в формах жизни, а в сознании людей. А сознание людей находится в самом напряженном, растягиваемом в две противоположные стороны, вопиющем противоречии. Христос сказал, что он победил мир, и он действительно победил его. Зло мира, как ни ужасно оно, уже не существует, потому что оно не существует уже в сознании людей.
Рост сознания происходит равномерно, не скачками, и никогда нельзя найти той черты, которая отделяет один период жизни человечества от другого, а между тем эта черта есть, как есть черта между ребячеством и юностью, зимою и весною и т.п. Если нет определенной черты, то есть переходное время. И такое переходное время переживает теперь европейское человечество. Все готово для перехода от одного состояния в другое, нужен только тот толчок, который совершит изменение. И толчок может быть дан каждую секунду. Общественное сознание уже отрицает прежнюю форму жизни и давно готово на усвоение новой. Все одинаково и знают и чувствуют это. Но инерция прошедшего, робость перед будущим делают что-то, что уже давно готово в сознании, иногда еще долго не переходит в действительность. В такие моменты достаточно иногда одного слова для того, чтобы сознание получило выражение, и та главная в совокупной жизни человечества сила — общественное мне-
415
ние — мгновенно перевернула бы без борьбы и насилия весь существующий строй...
Спасение людей от их унижения, порабощения и невежества произойдет не через революции, не через рабочие союзы, конгрессы мира, а через самый простой путь, — тот, что каждый человек, которого будут привлекать к участию в насилии над своими братьями и над самим собой, сознавая в себе свое истинное духовное ”я”, с недоумением спросит: ”Да зачем же я буду делать это?”
Не революции, хитрые, мудрые, социалистические, коммунистические устройства союзов, арбитрации и т.п. спасут человечество, а только такое духовное сознание, когда оно сделается общим.
Ведь стоит только человеку очнуться от гипноза, скрывающего от него его истинное человеческое призвание, чтобы не то что отказаться от тех требований, которые предъявляет ему государство, а прийти в страшное удивление и негодование, что к нему могут обращаться с такими требованиями.
”И пробуждение это может совершиться каждую минуту”, — так писал я 15 лет тому назад. — Пробуждение это совершается, — смело пишу я теперь. Знаю я, что я с своими 80-ю годами не увижу его, но знаю так же верно, как то, что после зимы наступит весна, а после ночи — день, что время это наступило в жизни нашего христианского человечества.
XIV
Душа человеческая по природе своей христианка.
Христианство воспринимается людьми всегда как что-то забытое, вдруг вспомнившееся... Христианство поднимает человека на такую высоту, с которой ему открывается радостный мир, подчиненный разумному закону. Чувство, испытываемое человеком, узнающим истину христианства, подобно тому, которое испытал бы человек, запертый в темной душной башне, когда бы он поднялся на высшую открытую пло416
щадку башни, с которой он увидал бы невидный прежде прекрасный мир.
Сознание подчинения закону человеческому порабощает; сознание подчинения божескому закону освобождает.
Одно из определенных условий труда человека состоит в том, что чем отдаленнее цель наших стремлений, чем меньше мы желаем сами видеть плоды наших трудов, тем больше и обширнее будет мера нашего успеха.
Джон Рёскин
Самые важные и нужные для самого и для других дела человека — это те, последствия которых он не увидит.
”Все это может быть, но для того, чтобы люди могли освободиться от той, основанной на насилии, жизни, в которой они запутаны и которая держит их, нужно, чтобы все люди были религиозны, то есть готовы были бы ради исполнения закона Бога быть готовыми пожертвовать своим телесным, личным благом и жить не будущим, а только настоящим, стремясь только в этом настоящем исполнять открытую им в любви волю Бога. Но люди нашего мира не религиозны и потому не могут жить так”.
Так говорят люди нашего времени, как бы предполагая, что религиозное сознание, вера — есть состояние, несвойственное человеку, что религиозное сознание в человеке есть нечто исключительное, воспитанное, напущенное. Но думать и говорить так могут люди вследствие особенного состояния христианского мира, временно лишенные самого необходимого и естественного условия жизни человеческой — веры.
Такое возражение подобно тому, которое сделал бы человек против необходимости труда, для блага людей тем, что для того, чтобы трудиться, надо иметь силы для этого, но что же делать тем, которые так отвыкли от труда, что не могут, не умеют и не имеют сил телесно трудиться.
417
Но так же, как труда не составляет нечто искусственное, выдуманное, предписываемое людьми, а нечто неизбежное, необходимое, без чего не могли бы жить люди, так точно и вера, то есть сознание своего отношения к бесконечному и вытекающего из него руководства поступков. Такая вера есть не только не нечто воспитанное, искусственное, исключительное, а, напротив, такое естественное свойство человеческой природы, без которого, как птицы без крыльев, никогда не жили и не могут жить люди.
Если мы теперь в нашем христианском мире видим людей, лишенных, или, вернее сказать, не лишенных, а с затемненным религиозным сознанием, то уродливое, неестественное положение это только временное и случайное, положение немногих, происшедшее от тех особенных условий, в которых жили и живут люди христианского мира, точно такое же исключительное, как и положение тех людей, которые живут и могут жить, не работая.
И потому для того, чтобы люди, утратившие это свойственное и необходимое для жизни людей чувство, вновь испытали его, им не нужно ничего придумывать, устанавливать, а надо только устранить тот обман, который временно скрыл от них это чувство и затемнил его.
Только освободись люди нашего мира от того обмана извращения христианского учения церковной веры и утвержденного на ней не только оправдания, но возвеличения, несовместимого с христианством, основанного на насилии, государственного устройства, и само собой устранится в душах людей не только христианского, но и всего мира главная помеха к религиозному сознанию высшего закона любви без возможности исключений и насилия, который 1900 лет тому назад был открыт человечеству и который теперь один только удовлетворяет требованиям человеческой совести.
А войдет в сознание закон этот, как высший закон жизни — и само собой прекратится то губительное для нравственности состояние людей, при котором величайшие несправедливости и жестокости, совершаемые людьми друг против друга, считаются естественными, свойственными людям поступками, совершится то, о чем мечтают теперь, чего желают и что обещают 418
все социалистические, коммунистические устроители будущих обществ, и гораздо больше этого. И достигнется это совершенно противоположными средствами, и только потому и достигнется, что будет достигаться не теми, самим себе противоречащими средствами насилия, которыми стараются достигнуть этого как правительства, так и противники их. Достигнется это освобождение от мучащего и развращающего людей зла не тем, что люди укрепят или удержат существующее устройство: монархию, республику, какую бы то ни было, и не тем, что, уничтожив существующее устройство, установят лучшее, социалистическое, коммунистическое, вообще не тем, что одни люди будут себе представлять известное, считаемое ими наилучшим, устройство общества и будут насилием принуждать к нему других людей, а только тем, что каждый человек (большинство людей), не думая и не заботясь для себя и для других о последствиях своей деятельности, будет поступать так или иначе, не ради того или иного устройства общества, а только ради исполнения для себя, для своей жизни, признаваемого им высшим, закона жизни, закона любви, не допускающего насилия ни при каких условиях.
XV
Гораздо естественнее представить себе общество людей, управляемое разумными, выгодными и признаваемыми всеми правилами, чем те общества, в которых живут теперь люди, подчиняясь только насилию.
Для непробудившегося человека государственная власть — это некоторые священные учреждения, составляющие органы живого тела, необходимое условие жизни людей. Для пробудившегося человека — это люди очень заблудшие, приписывающие себе какое-то фантастическое значение, не имеющее никакого разумного оправдания, и посредством насилия приводящие свои желания в исполнение. Все это для пробудившегося человека заблудшие и большей 419
частью подкупленные люди, насилующие других людей, точно такие же, как те разбойники, которые схватывают людей на дорогах и насилуют их. Древность этого насилия, размер насилия, организация его — не может изменить сущности дела. Для пробудившегося человека нет того, что называется государством, и потому нет оправдания всем совершаемым во имя государства насилиям; и потому для него невозможно участие в них. Насилие государственное уничтожится не внешними средствами, а только сознанием пробудившихся к истине людей.
Может быть, что для прежнего состояния людей было нужно государственное насилие, может быть, оно нужно еще и теперь, но люди не могут не видеть, не предвидеть того состояния, при котором насилие, может только мешать мирной жизни людей. А видя и предвидя это, люди не могут не стремиться к осуществлению такого порядка. Средство осуществления такого порядка есть внутреннее совершенствование и неучастие в насилии.
”Но как же жить без правительства, без власти? Никогда люди не жили так”, скажут на это.
Люди так привыкли к этой государственной форме, в которой они живут, что она кажется им неизбежной, всегдашней формой жизни человечества. Но это только кажется: жили и живут люди и вне государственной формы. Жили и живут так теперь все дикие народы, не дошедшие до того, что называется цивилизацией; живут так и люди, ставшие в своем понимании смысла жизни выше цивилизации: живут и в Европе, и в Америке, и в особенности в России христианские общины, отказавшиеся от правительства, не нуждающиеся в нем и только неизбежно терпящие его вмешательство.
Государственная форма есть временная, но никак не постоянная форма жизни человечества. Как жизнь одного человека не неподвижна, а постоянно изме420
няется, подвигается, совершенствуется, так не переставая изменяется, подвигается, совершенствуется жизнь и всего человечества. Каждый отдельный человек когда-то сосал грудь, играл в игрушки, учился, работал, женился, воспитывал детей, освобождался от страстей, умудрялся к старости. Точно так же умудряется и совершенствуется и жизнь народов, только не годами, как для человека, а веками, тысячелетиями. И как для человека главные изменения совершаются в области духовной, невидимой, так и в человечестве главные изменения совершаются прежде всего в невидимой области, в его религиозном сознании.
И как изменения эти для отдельного человека совершаются так постепенно, что никогда нельзя указать тот час, день, месяц, когда ребенок перестал быть ребенком, а стал юношей, и юноша мужем, а между тем мы всегда безошибочно знаем, когда переходы эти уже совершились, так точно мы и не можем никогда указать на те годы, когда человечество или известная часть его пережила один религиозный возраст и вступила в другой, следующий; но так же, как мы знаем про бывшего ребенка, что он стал юношей, мы знаем и про человечество или часть его, что оно пережило один и вступило в другой, высший, религиозный возраст, когда переход этот уже совершился.
Такой переход от одного возраста человечества к другому совершился в наше время в жизни народов христианского мира.
Мы не знаем того часа, когда ребенок стал юношей, но знаем, что бывший ребенок уже не может играть в игрушки; так же мы не можем назвать того года, десятилетия даже, во время которого люди христианского мира выросли из прежней формы жизни и перешли в другой, определяемый их религиозным сознанием, возраст, но не можем не знать, не видеть того, что люди христианского мира уже не могут серьезно играть в завоевания, в свидания монархов, в дипломатические хитрости, в конституции, с своими палатами и думами, в социал-революционные, демократические, анархические партии и революции, а главное, не могут делать всех этих дел, основывая их на насилии.
Особенно это заметно теперь у нас в России, с внешним изменением государственного устройства. 421
Серьезно мыслящие русские люди не могут уже не испытывать теперь по отношению всех введенных новых форм управления нечто вроде того, как, если бы взрослому человеку подарили новую, не бывшую у него во время детства, игрушку. Как ни нова и интересна игрушка, она не нужна ему, и он только с улыбкой может глядеть на нее. Так это у нас, в России, и для всех мыслящих людей и для большой массы народа с нашей конституцией, думой и разными революционными союзами и партиями. Ведь не могут же русские люди нашего времени — я думаю, что не ошибаясь скажу, чующие уже, хотя и в неясном виде, сущность истинного учения Христа, — серьезно верить в то, что призвание человека в этом мире состоит в том, чтобы данный ему короткий промежуток времени между рождением и смертью употребить на то, чтобы говорить речи в палатах или собраниях товарищей социалистов или в судах, судить своих ближних, ловить, запирать, убивать их, или кидать в них бомбы, или отбирать у них земли, или заботиться о том, чтобы Финляндия, Индия, Польша, Корея были бы присоединены к тому, что называется Россией, Англией, Пруссией, Японией, или о том, чтобы освободить насилием эти земли и быть для того готовым к массовым убийствам друг друга. Не может человек нашего времени не сознавать в глубине души всего безумия такой деятельности.
Ведь мы не видим всего ужаса, несвойственности человеческой природе той жизни, которую мы ведем, только потому, что все те ужасы, в среде которых мы спокойно живем, наступали так постепенно, что мы не замечали их. Мне довелось в своей жизни видеть заброшенного старика в самом ужасном положении: черви кишели в его теле, он не мог двинуться без страдания ни одним членом, и он не замечал всего ужаса своего положения, так незаметно он пришел к нему, он только просил чайку и сахарцу. То же и мы в нашей жизни: мы не видим всего ее ужаса только потому, что незаметными шажками пришли к своему положению и, как тот старик, не замечаем всего ужаса его и только радуемся на новые кинематографы и автомобили, как тот радовался на чай и сахар. Не говоря уже о том, что нет никакого вероятия, что уничтожение несвойственного человеческой разумной и любовной 422
природе насилия человека над человеком, не улучшило бы, а ухудшило положение людей, не говоря уже об этом, теперешнее положение общества так ужасно дурно, что трудно себе представить положение хуже.
И потому вопрос о том: могут ли люди жить без правительства, не только не страшен, каким хотят представить его защитники существующего строя, а только смешон, как был бы смешон обращенный к истязаемому человеку вопрос о том, как он будет жить, когда его перестанут мучить.
Люди, находящиеся в исключительно выгодном положении, вследствие существования государственного устройства, представляют себе жизнь людей без государственной власти в виде величайшей неурядицы, борьбы всех против всех, точно как будто говорится о сожитии не только животных (животные живут мирно без государственного насилия), а каких-то ужасных существ, руководимых в своей деятельности только ненавистью и безумием. Но представляют они себе людей такими только потому, что приписывают людям те противные их существу свойства, которые воспитаны тем самым государственным устройством, в которое они сложились и которое они, несмотря на то, что оно очевидно не нужно и только вредно, продолжают поддерживать.
И потому на вопрос о том, какая будет жизнь без власти, без правительства? ответ может быть только один — тот, что наверное не будет всего того зла, которое производит правительство: не будет земельной собственности, не будет податей, употребляемых на ненужные народу дела, не будет разделений народов, порабощения одних другими, не будет поглощения лучших сил народов на приготовление к войнам, не будет страха — с одной стороны бомб, с другой — виселиц, не будет безумной роскоши одних и еще более безумной нищеты других.
XVI
Мы живем в эпоху дисциплины, культуры и цивилизации, но далеко еще не в эпоху морали. При настоящем состоянии людей можно ска423
зать, что счастье государств растет вместе с несчастием людей. И еще вопрос, не счастливее ли мы были бы в первобытном состоянии, когда у нас не было бы этой культуры, чем в нашем настоящем состоянии.
Ибо как можно сделать людей счастливыми, когда их не делают нравственными и мудрыми!
Кант
Старайся жить так, чтобы насилие было не нужно тебе.
Мы очень привыкли к рассуждениям о том, как нам устроить жизнь других людей, — людей вообще. И нам такие рассуждения не кажутся странными. А между тем такие рассуждения не могли бы никогда существовать между религиозными и потому свободными людьми. Такие рассуждения суть последствия деспотизма — управления одним человеком или несколькими людьми другими.
Так рассуждают и сами деспоты и люди, развращенные ими.
Это заблуждение вредно не только потому, что оно мучает, уродует людей, подвергающихся насилию деспотов, но и потому, что ослабляет во всех людях сознание необходимости исправлять себя, тогда как это одно единственно действительное средство воздействия на других людей.
Не только один человек не имеет права распоряжаться многими, но и многие не имеют права распоряжаться одним.
В. Чертков
”Но все-таки в какую форму сложится жизнь людей, которые решатся жить без правительства?” спрашивают люди, очевидно, предполагая, что люди всегда знают, в какую форму сложится и в какой фор424
ме будет продолжаться их жизнь и что поэтому люди, решающиеся жить без правительства, должны тоже вперед знать, в какую форму сложится их жизнь. Но ведь люди никогда не знали и не могут знать того, в какую форму в будущем сложится их жизнь. Убеждение о том, что люди могут знать это и даже устраивать эту будущую форму, есть только очень грубое, хотя и очень старое и распространенное суеверие. Подчиняясь ли правительствам, или не подчиняясь им, люди одинаково никогда не знали, не знают и не могут знать, в какую форму сложится их жизнь, и тем более не может по своей воле небольшое число людей устраивать жизнь всех, так как форма жизни людей складывается всегда не по воле некоторых людей, а по очень многим сложным и независимым от воли некоторых людей причинам, из которых главная — нравственное, религиозное состояние большинства людей общества.
Суеверие же о том, что некоторые люди могут не только знать вперед, в какую форму сложится жизнь других, большинства людей, но и могут устраивать в будущем эту жизнь, — суеверие это возникло и держится на желании людей, совершающих насилие, оправдать свою деятельность и на желании людей, терпящих насилие, объяснить и смягчить тяжесть испытываемого ими насилия. Люди, совершающие насилие, уверяют себя и других в том, что они знают, что надо делать для того, чтобы жизнь людей приняла ту форму, какую они считают наилучшею. Люди же, терпящие насилия, до тех пор, пока не в силах свергнуть насилия, верят в это, так как только такая вера придает какой-либо смысл их положению.
Казалось бы, история народов должна бы была самым решительным образом разрушить это суеверие.
Несколько людей французского народа в конце XVIII столетия насилием поддерживают деспотическое устройство королевства, но, несмотря на все их усилия, устройство это разрушается и появляется республиканское устройство. И точно так же, несмотря на все усилия людей, руководящих республикой, удержать это устройство, несмотря на величайшие насилия, вместо республики является Наполеоновская империя и так же противно воле правителей вместо наследственной империи появляется коалиция, Карл X, 425
конституция, опять революция, опять новая республика и опять вместо республики Людовик Филипп и т.д. до теперешней республики. То же и во всех других насильнических деятельностях людских. Все усилия папства не только не уничтожают возможности протестантства, а только вызывают его. Все усилия капитализма только усиливают социалистические стремления. Если и держатся некоторое время установленные насилием формы или изменяются насилием же, то только оттого, что в данное время одни формы перестали быть свойственны общему и, главное, духовному состоянию народа, а не потому, что их кто-нибудь поддерживал или устраивал.
Так что вера в то, что одни люди — меньшинство — могут устраивать жизнь большинства, то самое, что считается несомненнейшей истиной, такой истиной, во имя которой совершаются величайшие злодеяния, есть только суеверие, деятельность же, основанная на этом суеверии, та политическая деятельность революционеров и правителей и их помощников, которая обыкновенно считается самым почтенным и важным делом, есть в сущности самая пустая, притом же и вредная человеческая деятельность, более всего другого препятствовавшая и препятствующая истинному благу человечества. Реки крови пролиты и проливаются во имя этого суеверия, и неисчислимые страдания перенесены и переносятся людьми из-за той глупой и вредной деятельности, которая возникла на этом суеверии. И что хуже всего, — это то, что реки крови пролиты и проливаются во имя этого суеверия, а между тем именно это суеверие более всего другого препятствовало и препятствует тому, чтобы в общественном устройстве совершались успешно те самые улучшения жизни, которые свойственны и времени, и известной ступени развития человеческого сознания. Суеверие это препятствует истинному прогрессу, главное, тем, что во имя сохранения и укрепления, или изменения и улучшения общественного устройства люди, обращая все свои силы на воздействие на других людей, этим самым лишают себя той деятельности внутреннего совершенствования, которая одна может содействовать изменению устройства всего общества.
Человеческая жизнь в своей совокупности дви426
гается и не может не придвигаться к тому вечному идеалу совершенства только приближением каждого отдельного человека к своему личному, такому же безграничному совершенству.
Какое же страшное губительное суеверие то, под влиянием которого люди, пренебрегая внутренней работой над собою, то есть тем одним, что действительно нужно для блага своего и общего и в чем одном властен человек, направляют все свои силы на находящееся вне их власти устройство жизни других людей и для достижения этой невозможной цели употребляют, наверное, дурные и вредные для себя и других средства насилия, вернее всего отдаляющие их как от своего личного, так и от общего совершенства?!
XVII
Стоит человеку отвернуться от разрешения внешних вопросов и поставить себе единый, истинный, свойственный человеку внутренний вопрос, как ему лучше прожить свою жизнь, чтобы все внешние вопросы получили наилучшее разрешение.
Мы не знаем, не можем знать, в чем состоит общее благо, но твердо знаем, что достижение этого общего блага возможно только при исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку.
Когда бы люди захотели, вместо того чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того чтобы освобождать человечество, себя освобождать — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества!
Герцен
В частной и общей жизни один закон: хочешь улучшить жизнь, будь готов отдать ее.
Делай свое дело жизни, исполняя волю Бога, и будь уверен, что только 427
этим путем ты будешь самым плодотворным образом содействовать улучшению общей жизни.
”Все это может быть и справедливо, но воздерживаться от насилия будет разумно только тогда, когда все или большинство людей поймут невыгоду, ненужность, неразумность насилия. Пока же этого нет, что делать отдельным людям? Неужели не ограждать себя, предоставить себя и жизнь и судьбу своих близких произволу злых, жестоких людей?
Но ведь вопрос о том, что я должен сделать для противодействия совершаемому на моих глазах насилию, основывается все на том же грубом суеверии о возможности человека не только знать будущее, но и устраивать его по своей воле. Для человека, свободного от этого суеверия, вопроса этого нет и не может быть.
Злодей занес нож над своей жертвой, у меня в руке пистолет, я убью его. Но ведь я не знаю и никак не могу знать, совершил ли бы, или не совершил бы занесший нож свое намерение. Он мог бы не совершить своего злого намерения, я же наверное совершу свое злое дело. И потому одно, что может и должен человек сделать как в этом, так и во всех подобных случаях: делать то, что он считает должным перед Богом, перед своей совестью. Совесть же человека может требовать от него жертвы своей, но никак не чужой жизни. То же самое относится и к способам противодействия злу общественному.
Так что на вопрос о том, что делать человеку при виде совершаемых злодейств одного или многих людей, ответ человека, свободного от суеверия возможности знания будущего состояния людей и возможности устройства такого состояния насилием, только один: поступать с другими так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой.
”Но он крадет, грабит, убивает, я же не краду, не граблю, не убиваю. Пускай он исполняет закон взаимности, тогда и от меня можно будет требовать исполнения его”, обыкновенно говорят люди нашего мира, и с тем большей уверенностью, чем на более высокой ступени общественного положения они находятся. — ”Я не краду, не граблю, не убиваю”, — говорит пра428
витель, министр, генерал, судья, земельный собственник, торговец, солдат, полицейский. Суеверие общественного устройства, оправдывающее всякого рода насилие, до такой степени омрачило сознание людей нашего мира, что они, не видя тех сплошных, неперестающих грабежей, убийств, которые совершаются во имя суеверия будущего устройства мира, видят только те редкие попытки насилия так называемых убийц, грабителей, воров, не имеющих за собой оправдания насилия во имя блага.
”Он вор, он грабитель, он убийца, он не соблюдает правила не делать другому того, чего не хочешь, чтобы тебе делали”, говорят — кто же? — те самые люди, которые не переставая убивают на войнах и заставляют людей готовиться к убийствам, грабят и обкрадывают чужие и свои народы.
Если правило о том, чтобы делать другому то, что ты хочешь, чтобы тебе делали, стало недостаточным против людей, которых в нашем обществе называют убийцами, грабителями и ворами, то только потому, что эти люди составляют часть того огромного большинства народа, которое не переставая поколения за поколениями убивалось, ограблялось и обкрадывалось людьми, вследствие своих суеверий не видящими преступности своих поступков.
И потому на вопрос о том, как поступать относительно тех людей, которые будут покушаться на совершение против нас всякого рода насилий, ответ один: перестать делать другому то, чего ты не желаешь, чтобы тебе делали.
Но не говоря уже о всей несправедливости приложения отжившего закона возмездия к некоторым случаям насилия, оставляя безнаказанными самые ужасные и жестокие насилия, совершаемые государством во имя суеверия будущего устройства, приложение грубого возмездия за насилия, совершаемые так называемыми разбойниками, ворами, кроме того явно неразумно и ведет прямо к противоположному той цели, ради которой совершается. Ведет к противоположной цели потому, что разрушает ту могущественнейшую силу общественного мнения, которая в сто раз больше острогов и виселиц ограждает людей от всякого рода насилий друг над другом.
И это же рассуждение с особенной поразитель429
ностью приложимо к отношениям международным. ”Что делать, когда придут дикие народы, будут отнимать от нас плоды трудов наших, наших жен, дочерей?” — говорят люди, думая только о возможности предупреждения против себя тех самых злодейств и преступлений, которые они, забывая их, не переставая совершают против других народов. Белые говорят: желтая опасность. Индусы, китайцы, японцы говорят с гораздо большим основанием: белая опасность. Ведь стоит только освободиться от суеверия, оправдывающего насилия, для того, чтобы ужаснуться на все те преступления, которые совершены и не переставая совершаются одними народами над другими, и еще более ужаснуться перед той нравственной, происходящей от суеверия тупостью народов, при которой англичане, русские, немцы, французы, южноамериканцы могут говорить ввиду ужасающих преступлений, совершенных и совершаемых ими в Индии, Индо-Китае, Польше, Манчжурии, Алжире, — не только об угрожающих им опасностях насилий, но и о необходимости оградить себя от них.
Так что стоит только человеку в мыслях хоть на время освободиться от того ужасного суеверия возможности знания будущего устройства общества, оправдывающего всякого рода насилия для этого устройства, и искренно и серьезно посмотреть на жизнь людей, и ему ясно станет, что признание необходимости противления злу насилием есть не что иное, как только оправдание людьми своих привычных, излюбленных пороков: мести, корысти, зависти, честолюбия, властолюбия, гордости, трусости, злости.
XVIII
Самим создателем предопределено, чтобы мерилом всех человеческих поступков служила не выгода, а справедливость, и, в силу этого, все усилия определить степень выгоды всегда бесплодны. Ни один человек никогда не знал, не знает и не может знать, каковы будут как для него, так и для других людей конечные результаты известного поступка или целого 430
ряда поступков. Но каждый человек может знать, какой поступок справедлив и какой нет. И все мы точно так же можем знать, что последствия справедливости будут, в конце концов, наилучшие как для других, так и для нас, хотя мы не в силах заранее сказать, каково будет это наилучшее и в чем оно будет состоять.
Джон Рескин
И познаете истину, и истина сделает вас свободными.
Иоанн, VIII, 32
Человек мыслит — так он создан. Ясно, что он должен мыслить разумно. Разумно мыслящий человек прежде всего думает о том, для какой цели он должен жить: он думает о своей душе, о Боге. Посмотрите же, о чем думают мирские люди. О чем угодно, только не об этом. Они думают о плясках, о музыке, о пении и тому подобных удовольствиях; они думают о постройках, о богатстве, о власти; они завидуют положению богачей и царей. Но они вовсе не думают о том, что значит быть человеком.
Паскаль
Только освободитесь все вы, страдающие люди христианского мира, как властвующие и богатые, так же и подавленные и бедные, от тех обманов лжехристианства и государственности, которые скрывают от вас то, что открыл вам Христос и чего требует ваш разум и ваше сердце,— и вам ясно станет, что в вас, только в вас самих причины всех телесных страданий — нужды — и духовных: сознания несправедливости, зависти, раздражения, которые мучают вас, задавленных и бедных; и в вас же, вы, властвующие и богатые, — причины тех страхов, укоров совести, сознания греха своей жизни, которые более или менее, по степени вашей нравственной чуткости, тревожат и вас.
431
Поймите вы, и те и другие, что вы не рождены ни рабами, ни повелителями других людей, что вы свободные люди, но свободные и разумные только тогда, когда вы исполняете высший закон своей жизни. И закон этот открыт вам, и стоит вам только откинуть те лжи, которые скрывают его от вас, чтобы вам ясно было, в чем этот закон и в чем ваше благо. Закон этот в любви, и благо — только в исполнении этого закона. Поймите это — и вы станете истинно свободными и получите все то, чего теперь так тщетно стараетесь достигнуть теми сложными путями, на которые увлекают вас запутанные, ни во что не верующие, развращенные люда.
”Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, — ия успокою вас. Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня: ибо я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим. Иго мое благо и бремя мое легко” {Матфей XI, 28—30). Спасет, избавит вас от претерпеваемого вами зла и даст вам истинное благо, к которому вы так неумело стремитесь, не желание своей выгоды, не зависть, не следование партийной программе, не ненависть, не негодование, не желание славы, даже не чувство справедливости и, главное, не забота об устройстве жизни других людей, а только деятельность для своей души, как ни странно это вам покажется, не имеющая никакой внешней цели, никаких соображений о том, что из нее может выйти.
Поймите, что предположение о том, что человек может устроить жизнь других людей, есть грубое суеверие, признаваемое людьми только по своей древности. Поймите, что люди, занятые тем, чтобы устраивать жизнь других людей, начиная с монархов, президентов, министров и кончая шпионами, палачами, так же как и членов и руководителей партий, диктаторов, представляют из себя не нечто высокое, как думают теперь многие, но, напротив, людей жалких, глубоко заблуждающихся, занятых не только невозможным и глупым, но одним из самых гадких дел, какие может избрать человек.
Люда уже понимают жалкую низость шпиона, палача, начинают понимать это отношение к жандарму, полицейскому, даже отчасти к военному, но еще не понимают этого по отношению к судье, сенатору, министру, монарху, руководителю, участнику революции.
432
А между тем дело сенатора, министра, монарха, руководителя партии точно так же низко, несвойственно человеческой природе, гадко, даже хуже дела палача, шпиона, тем, что оно, будучи таким же, как и дело палача, шпиона, прикрыто лицемерием.
Поймите вы, все люди, особенно вы, молодые люди, что не только посвящать свою жизнь, но заниматься тем, чтобы по своим мыслям насилием устраивать жизнь других людей, есть не только грубое суеверие*, но есть гадкое, преступное, губительное для души дело. Поймите, что свойственному просвещенной душе человека желанию блага других людей удовлетворяет никак не суета устройства их жизни посредством насилия, а только та внутренняя работа над собой, в которой одной вполне свободен и властен человек. Только эта работа, состоящая в увеличении в себе любви, может служить удовлетворением этого желания. Поймите, что всякая деятельность, направленная на устройство жизни других людей посредством насилия, не может служить благу людей, а есть всегда более или менее сознаваемый лицемерный обман, под личиной служения людям скрывающий низкие страсти: тщеславие, гордость, корыстолюбие.
Поймите это, особенно вы, молодежь, поколение будущего, перестаньте, как это делают теперь большинство из вас, искать этого воображаемого счастья в составлении блага народа посредством участия в управлении, в суде, в обучении других людей, поступления для этого в приучающие вас к праздности, самомнению, гордости, развращающие заведения всякого рода гимназий, университетов, перестаньте участвовать в разных организациях, имеющих целью будто бы благо народных масс, а ищите одного того, что всегда одно нужно всякому человеку, что всегда доступно всякому, что дает наибольшее благо ему самому и вернее всего служит благу его ближних. Ищите в себе одного: увеличения любви посредством уничтожения всего того: ошибок, грехов, страстей, что мешает ее проявлению, и вы наидействительнейшим способом будете содействовать благу людей. Поймите, что исполнение в наше время познанного нами высшего закона любви, исключающего насилие, так же неизбежно для нас, как неизбежен для птиц закон перелета, витья гнезд, закон питания растениями для травояд433
ных, и мясом для хищных животных, и что поэтому всякое наше отступление от этого закона наверное губительно для нас.
Только поймите это и положите жизнь в этой радостной работе, только начните это делать — и вы тотчас же узнаете, что в этом, только в одном этом дело жизни человека и что это одно производит то улучшение жизни всех людей, к которому вы стремитесь так тщетно и такими ложными путями. Поймите, что благо людей только в единении их, единение же не может быть достигнуто посредством насилия. Единение достигается только тогда, когда люди, не думая об единении, каждый думает только об исполнении закона жизни. Только этот высший закон жизни, один для всех людей, соединяет людей.
Высший закон жизни, открытый Христом, ясен теперь людям, и одно следование ему может теперь до тех пор, пока не будет открыт новый, еще более ясный и близкий закон душе человеческой, соединить людей.
XIX
Одни ищут блага или счастия во власти, другие — в науке, третьи — в сластолюбии. Те же люди, которые действительно близки к своему благу, понимают, что оно не может быть в том, чем владеть могут только некоторые люди, а не все. Они понимают, что истинное благо человека таково, что им могут обладать все люди разом, без раздела и без зависти; оно таково, что никто не может потерять его, если он сам того не захочет.
Паскаль
Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно; тот самый дух, который в дереве велит ему расти к солнцу, в цветке велит ему бросить семя к осе434
ни и в нас велит нам стремиться к Богу и в этом стремлении все более и более соединяться друг с другом.
Истинная вера влечет к себе не тем, что обещает благо верующему, а тем, что представляет единственное прибежище спасения от всех бед и смерти.
Спасение не в обрядах и исповедании веры, а в ясном понимании смысла своей жизни.
Вот все, что я хотел сказать.
Хотел сказать я то, что мы дожили в наше время до того положения, в котором нам нельзя долее оставаться, и что, хотим мы или не хотим этого, мы должны вступить на новый путь жизни, и что для того, чтобы нам вступить на этот путь, нам не нужно ни выдумывать новой веры, ни новых научных теорий, которые могли бы объяснить смысл жизни и руководить ею, — главное, не нужно и никакой особенной деятельности, а нужно только одно: освободиться от суеверий как лжехристианской веры, так и государственного устройства.
Только пойми всякий человек, что он не только не имеет никакого права, но и возможности устраивать жизнь других людей, что дело каждого устраивать, блюсти только свою жизнь, соответственно тому высшему религиозному закону, который открыт ему, и само собой уничтожится то мучительное, несоответственное требованиям нашей души и все ухудшающееся и ухудшающееся зверское устройство жизни так называемых христианских народов.
Кто бы ты ни был: царь, судья, земледелец, мастеровой, нищий, подумай об этом, пожалей себя, пожалей свою душу... Ведь как бы ты ни был затуманен, одурен своим царством, властью, богатством, как бы ты ни был измучен, озлоблен своей нуждой и обидой, ты так же, как и мы все, обладатель или скорее проявитель того же духа божья, который живет во всех нас и который в наше время ясно, понятно говорит тебе: зачем, для чего ты мучаешь себя и всех, с кем имеешь общение в этом мире? Только пойми, кто ты, и как, с одной стороны, ничтожно то, что ты ошибоч435
но называешь собою, признавая себя в своем теле, как необъятно велико то, что ты сознаешь истинно собою, — твое духовное существо, — только пойми это и начни каждый час своей жизни жить не для внешних целей, а для исполнения того истинного назначения твоей жизни, которое открыто тебе и мудростью всего мира, и учением Христа, и твоим собственным сознанием, начни жить, полагая цель и благо твоей жизни в том, чтобы с каждым днем все больше и больше освобождать дух свой от обманов плоти, все больше и больше совершенствоваться в любви, что в сущности одно и то же; только начни делать это — и с первого часа, дня ты-почувствуешь, какое новое и радостное чувство сознания полной свободы и блага все больше и больше будет вливаться в твою душу и — что больше всего поразит тебя — как те самые внешние условия, которыми ты так был озабочен и которые всетаки так далеки были от твоих желаний, — как эти условия сами собой (оставляя тебя в твоем внешнем положении или выводя из него) перестанут быть препятствиями и будут только все большими и большими радостями твоей жизни.
И если ты несчастлив, — а я знаю, что ты несчастлив, — подумай о том, что то, что предлагается тебе здесь, выдумано не мною, а есть плод духовных усилий всех высших, лучших умов и сердец человечества, и что в этом одном единственное средство избавиться тебе от твоего несчастья и получить величайшее благо, доступное человеку в этой жизни.
Вот это я и хотел, прежде чем умереть, сказать своим братьям.
2-го июля 1908 года. Ясная Поляна.
ПРИЛОЖЕНИЕ I
(К гл. Ill)
Самые вредные люди повешены или сидят по каторгам, крепостям и тюрьмам; другие, менее вредные десятки тысяч людей, выгнаны из столиц и больших городов и голодные, оборванные бродят по России; явные полицейские хватают, тайные разведывают и следят; все вредные правительству книги и газеты извлекаются из обращения. В Думе идут споры ораторов разных партий о том, как соблюсти благо народа, строить или не строить флот, так или иначе устраивать крестьянское землевладение, как и почему собирать или не собирать собор. Есть лидеры, которые ходят по кулуарам, есть кворум, блоки, премьеры, и все до капельки, как у всех цивилизованных народов. Казалось бы, чего же еще. А между тем распадение существующего строя жизни именно теперь и именно у нас в России все больше и больше приближается.
Ну хорошо, вы, правительственные люди, перевешаете, перестреляете еще 5, 10, 30 тысяч, как, очевидно, вы, подражая прежним европейским подавлениям революций, и собираетесь сделать. Ну хорошо, вы сделаете это. Но ведь, кроме петли, виселицы, шпионов, винтовки, приклада, тюрем, .есть еще силы духовные, самые могущественные, гораздо более сильные, чем всевозможные виселицы и тюрьмы. Ведь у всех задавленных вами веревками и застреленных вами, над вырытыми для них, живых, могилами были и есть отцы, братья, жены, сестры, друзья, единомышленники, и, если казни эти избавляют вас от тех, которые зарыты в могилы, то эти казни возрождают не только в их близких, но и в чужих людях вдвое 437
больше и вдвое злейших врагов вам, чем те, которые вами убиты и зарыты в землю. Чем больше вы перебьете людей, тем меньше вам возможности избавиться от главного врага вашего: от ненависти к вам людей. Своими преступлениями вы только удесятеряете эту ненависть и делаете ее для себя более опасной.
Но мало того, что вы среди близких казненным увеличиваете врагов своих и увеличиваете их ненависть, вы этими самыми казнями увеличиваете и в совсем посторонних и вам и вашим врагам людях то чувство жестокости и безнравственности, с которыми вы думаете, что боретесь этими казнями. Ведь казни эти не делаются сами собою теми бумажками, которые вы пишете в своих судах и министерствах. Казни делаются людьми над людьми. Молодой, бывший солдат с явным недоумением о том, как надо относиться к этому, рассказывал мне, как его заставляли рыть траншею — могилу для 10 живых, приговоренных к расстрелу, и как заставляли одних солдат убивать этих приговоренных, а других стоять с заряженными винтовками позади убивающих и быть готовыми стрелять в этих, если они поколеблются в исполнении требуемого от них страшного, нечеловеческого дела. Разве может пройти даром для душ человеческих исполнение таких ужасных дел по приказанию всех властей, которых им внушено уважать и считать священными?
На днях я прочел в газете сообщение о том, как какой-то несчастный генерал-губернатор отдал приказ, в котором выражал похвалу и одобрение двум, по его выражению, молодцам городовым, назначив им по 25 рублей награждения за то, что они застрелили безоружного пленника, который, соскочив с повозки, хотел убежать от них. Я не поверил этому ужасному поступку начальства и написал в редакцию газеты, прося подтверждения. Мне прислали подлинный приказ и объяснили, что такие похвалы за убийства — самые обыкновенные явления, и самые высокопоставленные лица высказывают такие похвалы.
Разве могут такие дела и такие слова проходить бесследно? Не могут такие дерзко высказываемые, извращенные мысли и чувства не оставлять страшных следов развращения, безнравственности, жестокости в 438
душах людей, участвующих в таких делах и читающих такие приказы. Не могут такие дела и приказы не вызывать в людях и недоверия и презрения к тем людям, которые предписывают эти ужасные, противные человеческой совести дела и хвалят и награждают за них. Так что, если казнены тысячи людей, то сколько десятков, сотен тысяч людей, участвовавших так или иначе в этих делах, развращены этим участием, лишены этим участием последних остатков религиозных и нравственных основ и подготовлены к тому, чтобы, если не ненавидеть еще, то уже презирать людей, совершающих такие дела, и совершать при первом случае те же самые злодейства против тех самых людей, которые теперь заставляют делать их против врагов своих.
А влияние прочитываемых миллионами газетных известий о том, сколько казнено и приговорено к смерти, печатаемых каждый день, как известия о переменах погоды, которые должны и не могут не повторяться ежедневно и постоянно. Если читающие каждый день такие известия и не спрашивают себя, как примирить такие, совершаемые по повелению высшей власти дела, не говорю уже с евангелием, но с 6-й заповедью Моисея, то не могут противоречия эти не отозваться в душе людей и пренебрежением к заповедям, к религии вообще и к власти, совершающей дела, явно противные и религиозному закону и совести.
Разве не ясно, что совершаемые правящими властями злодеяния, имеющие целью избавление себя и видимых врагов правительственной власти, подготавливают для себя вдвое, вдесятеро больше врагов невидимых и злейших?
Казалось, не может не быть очевидным всякому мыслящему человеку, что такая деятельность правительства не может улучшить положения. Это должно быть очевидным не только посторонним, но и самим правителям. Не могут они не видеть ясно тщету своей деятельности, не могут не видеть и всей преступности ее. Не могут не видеть потому, что то учение Христа о любви к врагам, которое так старательно скрывалось и скрывается людьми, живущими насилием, — хотя и не вполне, в полном и истинном его значении, а некоторыми частными проявлениями, но все-таки 439
проникло уже в сознание людей христианского мира и думаю, что не ошибаюсь, — особенно живо воспринято было простым рабочим русским народом, который теперь так усердно развращается правительством.
Если Марк Аврелий мог, несмотря на всю свою кротость и мудрость, с спокойной совестью и воевать и распоряжаться казнями людей, то люди христианского мира уже не могут этого делать без внутреннего сознания своей преступности, и какие бы они ни придумывали лицемерные и глупые гаагские конференции и условные наказания, все эти лицемерные глупости не только не скрывают их преступлений, но, напротив, показывают то, что они сами знают, что то, что они делают, дурно. Сколько бы они ни уверяли себя и других, что они по каким-то высшим соображениям делают те ужасные преступления всех законов и божеских и человеческих, которые они не переставая делают, — они не могут скрыть ни от себя, ни от всех добрых людей всей преступности, порочности, низости своей деятельности. Ведь все уже знают теперь, что убийство, какое бы то ни было, гадко, преступно, дурно; знают это и все цари, министры, генералы, сколько бы они ни прятались за какие-то выдуманные высшие соображения.
То же самое и революционеры каких бы то ни было партий, если они допускают убийство для достижения своих целей. Сколько бы ни говорили они о том, что, когда власть будет в их руках, им не нужно будет употреблять тех средств насилия, которые они употребляют теперь, — поступки их столь же безнравственны и жестоки, как и действия правительств. И потому точно так же, как и злодейства правительств, производят такие страшные последствия: озлобления, озверения, развращения людей.
Отличается их деятельность только тем, — отчего она и представляется менее преступной, — что тщета деятельности стоящего во власти правительства очевидна, тогда как деятельность революционеров, проявляемая большею частью в теории и только урывками на практике — во времена революций, как у нас теперь, — не так очевидна.
Приемы же и средства борьбы у тех и других одинаково чужды свойствам человеческой души и осно440
вам христианского учения и, одинаково озлобляя людей и доводя их до высшей степени неразумия и озверения, не только не достигают той цели, которую они выставляют, но, напротив, только отдаляют людей от возможности достижения ее.
Положение и деятельность обеих враждующих сторон — правительства и революционеров — как в России, так и во всем христианском мире, с их средствами улучшения быта народа насилием, подобны людям, которые для того, чтобы согреться, ломают стены того дома, в котором живут, и топят ими.
ПРИЛОЖЕНИЕ II
(К гл. VII)
Христианское учение в его истинном значении, признающее высшим законом жизни человеческой закон любви, не допускающий ни в каком случае насилие человека над человеком, учение это так близко сердцу человеческому, дает такую несомненную свободу и такое ни от чего не зависимое благо и отдельному человеку, и обществам людей, и всему человечеству, что, казалось бы, стоило только узнать его, чтобы все люди приняли его за руководство своей деятельности. И люди действительно, несмотря на все усилия церкви скрыть этот закон, все более и более понимали и стремились осуществить его. Но горе было в том, что к тому времени, когда христианское учение в его истинном значении стало выясняться людям, большая часть христианского мира уже привыкла считать истиной те внешние религиозные формы, которые не только скрывают от людей истинный смысл христианского учения, но и утверждают прямо противоположные христианскому учению государственные установления. Так что для восприятия христианского учения в его истинном значении людям христианского мира, более или менее понявшим истину христианства, нужно освободиться не только от веры в ложные формы извращенного христианского учения, но еще и от веры в необходимость, неизбежность того государственного устройства, которое установилось на этой ложной церковной вере.
441
Так что хотя освобождение от ложных религиозных форм, все убыстряясь и убыстряясь, совершается, люди нашего времени, откинув веру в догматы, таинства, чудеса, святость библии и другие установления церкви, не могут все-таки освободиться от тех ложных государственных учений, которые основались на извращенном христианстве и скрывают истинное.
Одни люди, большинство рабочего народа, продолжая по преданию исполнять то, чего требуют церкви, и отчасти вера в это учение, без малейшего сомнения верят, именно верят, и в то, возникшее в церковной вере и основанное на насилии государственное устройство, которое ни в каком случае не может быть совместимо с христианским учением в его истинном значении. Другие же люди, так называемые образованные, большей частью уже давно не верящие в церковное, и потому и ни в какое христианство, так же бессознательно верят, как и люди народа, в то государственное устройство, основанное на том самом насилии, которое введено и утверждено тем самым церковным христианством, в которое они давно уже не верят.
Так что одинаково верят в необходимость насилия, как главное орудие устройства общества, как те, которые, как рабочий народ, верят в законность существующего устройства общества, так и так называемые образованные люди, которые стараются постепенно исправить или революционным переворотом изменить существующее. И те и другие не только не признают, но не могут себе представить устройства общества, как только основанное на насилии.
Вот. эта-то бессознательная вера, вернее, суеверие людей христианского мира в законность поддерживания устройства мира насилием и в законность и неизбежность самого насилия, — вот эта-то вера, основанная на извращенном христианстве и прямо противоположная истинному (хотя люди, освободившиеся от веры в лжехристианство, и не признают этого), и составляла и составляет до последнего времени главное препятствие для принятия людьми все более и более выясняющегося для них в наше время христианского учения в его истинном значении.
442
ПРИЛОЖЕНИЕ III
(К гл. VIII)
Стоит только упомянуть об учении .Христа, воспрещающем противление злу насилием, и люди, принадлежащие к привилегированному в сравнении с чернорабочими сословию, и верующие и неверующие, только иронически улыбнутся на такое упоминание, как будто положение о возможности непротивления злу насилием есть такая очевидная нелепость, про которую нельзя и говорить серьезным людям.
Большинство таких людей, считая себя нравственными и образованными людьми, будут серьезно говорить и спорить о троичности Бога, о божественности Христа, об искуплении, таинствах и т.п., или о том, какая из двух политических партий имеет более шансов на успех, какой союз государств более желателен, чьи предположения более основаны: социал-демократов или социалистов-революционеров, — но и те и другие совершенно согласно убеждены в том, что о непротивлении злу насилием нельзя говорить серьезно.
Отчего это?
А оттого, что люди не могут не чувствовать, что признание положения о непротивлении злу насилием под корень разрушает всю установившуюся их жизнь и требует от них чего-то нового, неизвестного и кажущегося им страшным.
От этого-то и происходит то, что вопросы о троичности, о бессемейном зачатии, о причастии, крещении могут занимать людей религиозных; так же могут занимать людей нерелигиозных вопросы о политических союзах, партиях, о социализме и коммунизме, но вопрос о непротивлении злу насилием им представляется какой-то удивительной бессмыслицей, и тем большей бессмыслицей, чем большими преимуществами при теперешнем устройстве мира пользуются люди.
От этого происходит и то, что наиболее резкое отрицание учения о непротивлении и непонимание его всегда пропорционально степени власти, богатства, цивилизации людей.
Люди, занимающие важные положения во власти, люди очень богатые, люди, привыкшие к своему поло¬
жению, и люди, оправдывающие это положение, как большинство ученых, только пожимают плечами в ответ на упоминание о непротивлении. Люди менее значительные, и менее богатые, и менее ученые — менее презрительны. Еще менее презрительны люди еще меньшей важности, достатка и учености. Но все-таки все люди, жизнь которых непосредственно основана на насилии, хотя и не одинаково презрительно, но всегда отрицательно относятся к мысли о возможности приложения к жизни учения о непротивлении злу насилием.
Так что если бы решение вопроса об освобождении себя от извращенного христианского учения и вытекающего из него допущения насилия, нарушающего любовь, и признание христианского учения в его истинном значении зависело только от людей цивилизованных, пользующихся в нашем обществе в материальном отношении лучшим, в сравнении с большинством рабочего народа, положением, то предстоящий переход людей от жизни, основанной на насилии, к жизни, основанной на любви, еще не был бы так близок и настоятелен, как он близок и настоятелен теперь и особенно у нас в России, где огромное большинство народа, более двух третей, еще не развращено ни богатством, ни властью, ни цивилизацией.
А так как этому большинству народа нет причины и выгоды лишать себя блага любовной жизни, допуская в нее возможность насилия, то среди этих людей, не развращенных ни властью, ни богатством, ни цивилизацией, и должна бы начаться та перемена строя, которую требует совершившееся уяснение христианской истины.
ПРИЛОЖЕНИЕ IV
(К гл. XVII)
Но как ни странно кажется мне ослепление людей, верящих в необходимость, неизбежность насилия, как ни неотразимо очевидна для меня неизбежность непротивления, не разумные доводы убеждают меня и могут неотразимо убедить людей в истине непротив444
ления, убеждает только сознание человеком своей духовности, основное выражение которого есть любовь. Любовь же, истинная любовь, составляющая сущность души человека, та любовь, которая открыта учением Христа, исключает возможность мысли о каком бы то ни было насилии.
Полезно ли, не полезно ли, вредно ли, безвредно будет употребление насилий или претерпение зла, я не знаю и никто не знает, но знаю и знает это всякий человек, что любовь есть благо, благо и любовь ко мне людей и еще большее благо и любовь моя к людям. Самое же великое благо — это любовь моя к людям не только не любящим меня, но, как и сказал Христос, ненавидящим меня, обижающим меня, делающим мне зло. Как ни странно это кажется тому, кто не испытал этого, это так, и когда вдумаешься в это и испытаешь это, то только удивляешься, как мог я не понимать этого. Любовь, истинная любовь, любовь, отрицающая себя и переносящая себя в другого, есть пробуждение в себе высшего всемирного начала жизни. Но она тогда истинная любовь и тогда дает все то благо, какое она может дать, когда она только любовь, освобожденная от всего личного, от всякой малейшей доли пристрастия для себя к предмету любви. И такая любовь может быть только к врагу, к ненавидящим, обижающим. И потому предписание любить не любящих, а ненавидящих, не есть преувеличение, не есть указание на возможность исключений, но есть только указание на тот случай, ту возможность получения высшего блага, какую дает любовь. То, что это так должно быть, вытекает из рассуждения, и стоит испытать это, чтобы убедиться. Так что случаи обиды, нападения станут дорогими, желательными. Так что, вникнув в сущность свойств души человеческой, мы увидим, что она такова, что отвечание злом на зло заставляет ее страдать, и напротив, отвечание любовью на зло дает высшее доступное ей благо.
И потому всякое противление злу злом есть лишение блага, всякое любовное отвечание на зло есть приобретение блага, и такого блага, которое, уничтожая личность и потому давая высшее благо, уничтожает вместе с тем и всякое страдание и, главное, вызывающее сопротивление пугало — страх смерти.
СОДЕРЖАНИЕ
Б.Сушков. Когда мы реабилитируем Льва
Толстого? 3
КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ
ЕВАНГЕЛИЯ 9
УЧЕНИЕ ХРИСТА, ИЗЛОЖЕННОЕ
ДЛЯ ДЕТЕЙ 127
УЧЕНИЕ 12-ТИ
АПОСТОЛОВ 179
В ЧЕМ МОЯ ВЕРА? 193
ЗАКОН НАСИЛИЯ И
ЗАКОН ЛЮБВИ 363
ЕВАНГЕЛИЕ ТОЛСТОГО
Заведующий редакцией Л.Д. Соболев Ответственный за выпуск Н.В. Потатуева Художественный редактор А.И. Хисиминдинов Корректоры О.В. Коновалова, А.А. Иванов Технические редакторы Л.А. Крюкова, Н.М. Ладик Технолог С.Г. Володина
ИБ 10443
Сдано в набор 15.08.91. Подписано в печать 20.01. 92.
Формат издания 84x108/32. Бумага Кондапога Гарнитура тайме. Печать офсетная.
Усл. печ. л. 23,52. Уч,-изд л. 23,98. Тираж 30.000 экз.
Заказ № 226. Изд. № 8886.
Издательство ”Новости” 107082, Москва, Б. Почтовая ул., 7.
Типография Издательства ”Новости” 107005, Москва, ул., Ф. Энгельса, 46.