/
Author: Ветловская В.Е.
Tags: литература литературоведение русская литература роман художественная литература достоевский
ISBN: 978-5-91476-001-1
Year: 2007
Text
В. Е. Ветловская
Библиотека
Пушкинского
Дома
MAH
М. ДОСТОЕВСКОГО
КАРАМАЗОВЫ»
Серия
Библиотека Пушкинского Дома
В. Е. Ветловская
Роман Ф. М. Достоевского
«Братья Карамазовы»
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«ПУШКИНСКИЙ ДОМ»
Санкт-Петербург
2007
УДК 82/821.0
ББК83
В 39
Ветловская В. Е. Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы». —
СПб.: Издательство «Пушкинский Дом», 2007. — 640 с.: ил.
Книга объединяет работы, посвященные последнему роману Ф. М. До-
стоевского. Собранные вместе, они дополняют друг друга и, выходя за узкие
рамки конкретных тем и задач, с разных сторон поясняют общую картину.
В первую часть включена монография «Поэтика романа „Братья Карамазо-
вы”» (Л.: Наука, 1977), вошедшая в золотой фонд мировой достоевистики.
Во второй части соединены статьи, напечатанные ранее в научных сборниках
или коллективных трудах Института русской литературы (Пушкинский Дом)
РАН: «Pater Seraphicus», «Символика чисел»,«Идеал Мадонны» и др. Тре-
тью часть книги занимает реальный комментарий к роману, подготовленный
для 14 и 15 томов академического Полного собрания сочинений писателя, зна-
чительно расширенный и дополненный за последние годы.
Рецензенты: д. ф. н. Ю. К. Руденко, д. ф. н. Т. И. Орнатская
Ответственный редактор — к. ф. н. О. Л. Фетисенко
ISBN 978—5—91476—001—1
887710
© Ветловская В. Е., 2007
© Издательство «Пушкинский Дом», 2007
Памяти Елизаветы Николаевны Купреяновой
посвящается эта книга
От автора
Книга объединяет исследования, посвященные последнему
роману Ф. М. Достоевского и опубликованные в различных из-
даниях с начала 1970-х годов.
Взятые порознь, они освещают роман фрагментарно — либо
в плане поэтики, либо в плане историко-литературном и факто-
графическом. Но, собранные вместе, они дополняют друг друга
и, выходя за узкие рамки конкретных тем и задач, с разных сто-
рон поясняют общую картину. И в этом главный смысл их сов-
местной публикации.
В первую часть практически без изменений вошла монография
«Поэтика романа „Братья Карамазовы”» (Л.: Наука, 1977).
Во второй части соединены статьи, напечатанные ранее в науч-
ных сборниках или коллективных трудах Пушкинского Дома.
Основательно переделаны и сведены в одну две работы: 1) «Сим-
волика чисел в „Братьях Карамазовых”» (Труды Отдела древне-
русской литературы. Л., 1971. Т. 26. С. 139—150) и 2) «Средне-
вековая и фольклорная символика у Достоевского» (сб.:
Культурное наследие Древней Руси: Истоки, становление, тради-
ции. М„ 1976. С. 315-322).
Статья «Литературные и фольклорные источники „Братьев
Карамазовых” (Житие Алексея человека Божия и духовный
5
стих о нем)» (сб.: Достоевский и русские писатели: Традиции,
новаторство, мастерство. М., 1971. С. 325—354), почти целиком
воспроизведенная в третьей главе «Поэтики», опущена.
Раздел заключает небольшая работа, в которой на материале
романа «Братья Карамазовы» высказаны полемические сообра-
жения относительно «полифонической» теории М. М. Бахтина.
Все статьи этого раздела тяготеют или к первой, или к третьей
части книги. Они явились либо как продолжение размышлений
на темы поэтики, либо как развернутые объяснения некоторых
мотивов романа, не умещающиеся в постраничные примечания
даже большого объема.
Реальный комментарий к роману занимает третью часть
книги. Он был подготовлен для академического Полного собра-
ния сочинений писателя (Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.:
В 30 т. Л., 1972—1990) и позднее уточнен, расширен и допол-
нен. Но в него не включены сведения, отраженные в обширной
историко-литературной преамбуле, предваряющей в академи-
ческом издании этот комментарий.
Текст романа и все отсылки к произведениям Достоевского
даны по этому изданию с указанием тома, книги, страницы и не-
значительными изменениями в написании некоторых слов.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПОЭТИКА
ВВЕДЕНИЕ
Методологические замечания
Изучение поэтики любого художественного произведения оз-
начает прежде всего изучение его состава и строения. «Вряд ли
можно сомневаться в том, — писал В. Я. Пропп, — что окружа-
ющие нас явления и объекты могут изучаться или со стороны их
состава и строения, или со стороны их происхождения, или со
стороны тех процессов и изменений, которым они подверже-
ны».1
Первый вопрос, который возникает при таком исследова-
нии, — это вопрос о жанре.2 Выяснение жанра произведения
является одним из главных моментов в исследовании его по-
этической системы, потому что отнесение произведения к како-
му-либо жанру уже и предполагает отчасти ответ на вопрос о его
художественной природе. Указывая наиболее общие структурные
1 Пропп В. Я. Морфология сказки. 2-е изд. М., 1969. С. 10.
2 «Жанр есть некая исторически сложившаяся и относительно устойчивая
система тех или иных взаимосвязанных элементов художественной структуры
произведений искусства; следовательно, определяя жанровую природу того
или иного произведения, необходимо учитывать все жанрообразующие эле-
менты его художественной структуры в их единстве» (Еремин И. П. Литера-
тура Древней Руси. М.; Л., 1966. С. 150); «Есть отдельные случаи, когда
жанр может быть определен только по формальным признакам (частушка). В
Целом, однако, жанр определяется по соотношению формы и содержания»
(Пропп В. Я. Собрание трудов: Сказка. Эпос. Песня. М., 2001. С. 335).
9
Поэтика
элементы художественной формы, жанр служит для исследова-
теля отправным пунктом и некоторой нормой при анализе инди-
видуальных авторских приемов, и потому определение жанра
произведения в исследовании поэтики так же важно, как важно в
других науках (когда они касаются отдельного явления) соотне-
сение этого явления с разрядом ему подобных.
Но понятие жанра достаточно неопределенно и «идеально».
Жанр эволюционирует от эпохи к эпохе. «Он возникает (из вы-
падов и зачатков в других системах) и спадает, обращаясь в ру-
дименты других систем».3 Следовательно, когда мы говорим о
жанре при анализе конкретной поэтической системы, мы предпо-
лагаем некое «чистое» его выражение, в действительности не
встречающееся даже и тогда, когда чистота жанра была пред-
метом авторской заботы (например, в древней литературе и лите-
ратуре классицизма).
С тех пор, как чистота жанра перестала беспокоить автора
(новая и новейшая литература), жанр сплошь и рядом стал вы-
ступать в ущербном, «редуцированном» виде, что, однако, не оз-
начает ослабления каких бы то ни было достоинств художествен-
ного произведения — ни со стороны его содержания, ни со
стороны его формы, — напротив, часто позволяет обогатить и
то, и другое.
«Редуцирование» жанра происходит в прямой зависимости от
привнесения в него нового, ранее ему не свойственного материа-
ла. Например, в рассказ об уголовном происшествии (детектив-
ный жанр) или историческом событии (исторический жанр)
включаются рассуждения на отвлеченные темы или вводится лю-
бой другой материал, обычно принадлежащий иным жанрам. Эти
инородные привнесения до времени более или менее безразличны
жанру, и, несмотря на философские отступления, фантастические
3 Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.
С. 257.
10
Введение
и прочие элементы, роман остается детективным, если основная,
организующая его тема детективна и если цель авторского за-
мысла сосредоточена в самой детективности; иначе говоря, для
того, чтобы жанр не терпел решительного ущерба, необходимо,
чтобы тема, организующая произведение, была главной в идей-
ном замысле автора. Само собой разумеется, что в принципе нич-
то не мешает чуждым жанру привнесениям значительно распро-
страниться в количественном отношении и занять важное и даже
главное место — в идейном. Разумеется также, что в этом пос-
леднем случае жанр «редуцируется» весьма существенно и необ-
ходимо утрачивает какие-то свои компоненты, место которых
занимают другие, идущие от привнесенного материала.
Совершенно не обязательно при этом, чтобы ^редуцирование»
жанра происходило за счет основных его компонентов, даже и
тогда, когда чуждый жанру материал начинает играть преиму-
щественную роль в повествовании. В «Братьях Карамазовых»
общая, организующая произведение тема (уголовное происшест-
вие)4 раскрывается в существенных своих элементах по законам
детективного жанра: интригующее начало («Алексей Федорович
Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора
Павловича Карамазова, столь известного в свое время (да и те-
перь еще у нас припоминаемого) по трагической и темной кон-
чине своей, приключившейся ровно тринадцать лет назад и о ко-
торой сообщу в своем месте», — 14, 7)5 и завязка; цепь
готовящих «катастрофу» событий; изложение самой «катастро-
4 См.: Реизов Б. Г. К. истории замысла «Братьев Карамазовых» // Реи-
зов Б. Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 129—138.
5 Все ссылки на произведения Достоевского даются по указанному выше
изданию: Достоевский Ф. М. Поли. собр. сон.: В 30 т. Л., 1972—1990. В
случае последовательного цитирования текстов, находящихся на одной или
смежных страницах томов 14 и 15 («Братья Карамазовы») и относящихся к
какому-либо одному анализируемому факту, мотиву или персонажу, указание
тома и страниц дается один раз при последнем отрывке. За исключением ого-
воренных случаев курсив везде мой.
11
Поэтика
фы» с умолчанием истинного ее виновника; наконец, развязка, в
которой этот виновник выясняется, благодаря чему спадает на-
пряженное волнение, вызванное детективным сюжетом. Но цель
° 6
авторского замысла и, следовательно, идейная доминанта рома-
на лежит не в перипетиях детективного сюжета, а в нравственно-
философской и социально-публицистической тематике, которую
этот сюжет вбирает.
Вполне естественно, что в этом случае, когда одна из тем пред-
лагаемого читателю материала служит общей его организации, а
другие несут на себе его идейную доминанту, само значение сю-
жета стирается: он грозит сделаться простой мотивировкой для
введения чуждого ему материала. Изложение «катастрофы» (ор-
ганизующая произведение детективная тема), как пишет Досто-
евский, «составит предмет моего первого вступительного романа
или, лучше сказать, его внешнюю сторону» (14, 12).
Принятая в русском литературоведении классификация ро-
манных жанров6 7 не может учесть всех возможностей связи жанра
с привносимым в него материалом и потому имеет прямое отно-
шение лишь к произведениям, близким «чистым» жанрам, таким,
в которых объединяющая все повествование тема, выраженная
тем или иным сюжетом, заключает в себе доминанту идейного
замысла. Когда же сюжет вступает в сложную, опосредствован-
ную связь с идейной доминантой произведения, как это про-
6 «Произведение представляется системой соотнесенных между собой
факторов. Соотнесенность каждого фактора с другими есть его функция по
отношению ко всей системе. Совершенно ясно, что каждая литературная сис-
тема образуется не мирным взаимодействием всех факторов, но главенством,
выдвинутостью одного (или группы), функционально подчиняющего и окраши-
вающего остальные. Такой фактор носит <...> название доминанты» (Тыня-
нов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 227).
7 Имеется в виду классификация по тематическому принципу (роман аван-
тюрный, роман фантастический, роман психологический и т. д.). Классифика-
ция по способу изложения (роман-дневник, эпистолярный роман и т. п.) здесь
не учитывается. Обе эти классификации приведены в кн.: Томашевский Б. В.
Теория литературы. Поэтика. М., 2003. С. 255~257.
12
Введение
исходит в «Братьях Карамазовых», он неизбежно подчиняется
ей и, следовательно, играет особую роль, далекую от той, которая
ему была отведена в «чистом» жанре.
При этих особых отношениях сюжета и идейной доминанты
сюжет, хотя и продолжает служить общей организации матери-
ала, отходит в ряд прочих приемов ее (доминанты) выражения.
В силу всего этого передаваемая сюжетом тема не может быть
бесспорным показателем жанра.
Таким образом, если повествование об уголовном происшес-
твии (детективная тема) не несет на себе основной идейной на-
грузки, а важно лишь в теснейшем соотнесении с инородным,
включенным в повествование материалом, то сопоставление та-
кого рода произведения с разрядом детективных будет так же
мало или почти так же мало способствовать раскрытию содержа-
ния, как и любое другое соотнесение, поскольку оно имеет сущес-
твенное значение скорее при рассмотрении общ^х вопросов эво-
люции жанра, чем вопросов конкретной поэтики.
Л. П. Гроссман, изучавший роман Достоевского преиму-
щественно со стороны его детективного сюжета (что, кстати ска-
зать, заставило исследователя возводить этот роман к англо-
французскому «старинному роману приключений»),8 между
прочим, писал: «Исходным пунктом в романе Достоевского яв-
ляется идея. Отвлеченный замысел философского характера слу-
жит ему тем стержнем, на который он нанизывает многочислен-
ные, сложные и запутанные события фабулы. Пестрота интриги
придает ходу романа ту силу движения и внешнего интереса, ко-
торая здесь особенно необходима ввиду доминирующего над всем
рассказом отвлеченного положения. Главный секрет всей компо-
зиции в стремлении компенсировать читателю занимательной
внешней интригой все утомительные напряжения его внимания
3 Гроссман Л. Поэтика Достоевского. М.» 1925. С. 20.
13
Поэтика
над философскими страницами».9 Дело в том, однако, что в ро-
мане Достоевского «занимательная внешняя интрига» имеет вто-
ростепенное значение именно потому, что она внешняя.10 В
соответствии с этим детективный сюжет, будучи подчиненным
философско-публицистической доминанте и целиком от нее за-
висящим, должен уступить ей главную роль и в выборе ближай-
ших роману жанров, и в указании основных принципов художес-
твенной организации материала. В конкретном анализе романа
он должен занять то подчиненное место, которое передаваемая
им детективная тема занимает в системе авторской мысли. Фи-
лософско-публицистическая доминанта романа «Братья Ка-
рамазовы» сближает его с философско-публицистическими жан-
рами. С нехудожественными жанрами такого рода роман роднит
мысль, идея как основной материал и повод к высказанному сло-
ву и ее (мысли) публицистическая тенденциозность; с худо-
жественными — основные способы ее поэтического выражения.
Здесь нет необходимости входить в подробное рассмотрение
структуры философско-публицистических жанров. Для целей
нашего исследования достаточно высказать несколько самых об-
щих соображений.
Надо сразу же подчеркнуть, что связь философско-публи-
цистического романа с нехудожественными жанрами, например
философской и публицистической прозой, хотя и существует
(поскольку они владеют одним материалом и стремятся к одной
цели — убедить читателя), но не является прямой, потому что
9 Гроссман Л. Поэтика Достоевского. С. 17.
10 На такой характер детективного сюжета в романах Достоевского указы-
вает и О. В. Цехновицер в статье «Достоевский и социально-криминальный
роман 1860—1870-х годов» (Учен. зап. Ленинградского гос. ун-та. Л.,1939.
Вып. 4. С. 301), что не помешало ему связывать этот роман с традициями
европейского полицейского романа. Достоевский, по мнению исследователя,
«следует скорее традиции именно европейского полицейского романа» (Там
же. С. 299). См. также: Фридлендер Г. М. Реализм Достоевского. М.; Л.,
1964. С. 327.
14
Введение
способы оформления этого материала в романе, с одной стороны,
и статье или трактате, с другой, — различны. В первом случае
мысль не обязана подчиняться законам рациональной логики, во
втором — это необходимо. Поэтому, кстати, сама насыщенность
романа философско-публицистической проблематикой еще не
означает его нехудожественное™.
Дело в том, что произведение, идейная доминанта которого
сосредоточена в философской, социальной, политаческой мысли,
лишается художественности лишь тогда, когда эта мысль убеж-
дает формально-логическими средствами (через понятие, сужде-
ние, умозаключение, силлогизм и т. д.), т. е. средствами, чужды-
ми природе искусства. Можно даже сказать, как это ни странно
на первый взгляд, что в художественной системе мысль тем более
убедительна, чем менее она «логична». Организуясь в поэтичес-
кую систему, она вынуждена по возможное™ удаляться от близ-
ких ей логических способов выражения, чтобы не утратить своего
художественного обаяния, которое здесь должно заместить логи-
ческую неотразимость мысли в произведениях нехудожествен-
ных форм.
Таким образом, основа философско-публицистаческих худо-
жественных жанров противоречива. Частным, но достаточно яр-
ким выражением этой протаворечивости служит явление, которое
можно назвать сознательным обнажением приема, намеренным
разрушением уже созданного эстетического эффекта. Если, пере-
водя отвлеченную мысль в художественный план, автор-публи-
цист создает эстетическое впечатление, то, обнажая прием, ко-
торым он добивается этого, он возвращает читателя к своей
мысли.
В «Предисловии» к роману «Что делать?», поставленном за
двумя детективного характера главками, Н. Г. Чернышевский
пишет: «Я употребил обыкновенную хитрость романистов: на-
чал повесть эффектными сценами, вырванными из середины
15
Поэтика
или конца ее, прикрыл их туманом <...>. Но теперь ты (публи-
ка. — В. В.) уже попалась в мои руки, и я могу продолжать
рассказ, как по-моему следует, без всяких уловок. Дальше не
будет таинственности, ты всегда будешь за двадцать страниц
вперед видеть развязку каждого положения, а на первый случай
я скажу тебе и развязку всей повести: дело кончится весело, с
бокалами, песнью; не будет ни эффектности, никаких прикрас».11
Автор раскрывает перед читателем прием, к которому он прибег-
нул вначале и к которому он отказывается прибегать в дальней-
шем, сообщает ему заранее «развязку всей повести» и дидакти-
ческую цель, которую он преследует своим рассказом: «Автору
не до прикрас, добрейшая публика, потому что он все думает о
том, какой сумбур у тебя в голове, сколько лишних, лишних стра-
даний делает каждому человеку дикая путаница твоих поня-
тий».12 Благодаря таким разъяснениям художественное впечат-
ление, вызванное было в читателе интригующим началом
повествования, нарушается и читатель непосредственно приоб-
щается к авторской мысли.
Этому же приобщению служит и рассуждение писателя о сво-
ем художественном таланте: «У меня нет ни тени художественно-
го таланта. Я даже и языком-то владею плохо. Но это все-таки
ничего: читай, добрейшая публика! прочтешь не без пользы. Ис-
тина — хорошая вещь...»13 14 В том же смысле и, очевидно, с той
же целью А. И. Герцен писал в начале романа «Кто виноват?»:
«Я не умею писать повестей, может быть, именно поэтому мне
14
кажется...» и т. д.
Аналогично (по самой сути своей) «доверительному» сообще-
нию Чернышевского и Герцена об отсутствии у них художествен-
ного таланта заявление автора-повествователя «Братьев Карама-
11 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч.: В16 т. М., 1939. Т. И. С. 10-11.
12 Там же.
15 Там же. С. 11.
14 Герцен. Т. 4. С. 15.
16
Введение
зовых» о том, что изложение «катастрофы» составит лишь
«внешнюю сторону» его романа. Что же касается общего дидак-
тического характера повествования, то он, как и у Чернышевского,
указан в предисловии к роману («От автора»), где автор-повест-
вователь знакомит читателя со своим главным героем, сообщает
о его «примечательности» и о том, что он собирается эту «при-
мечательность» «доказать» (14, 5).
Итак, в философско-публицистической поэтической системе
идея хотя и претворяется в художественный факт, но претворяет-
ся, однако, таким образом, что читатель не должен заблуждаться
насчет его идейной сути: автор так или иначе к ней возвращается.
Сначала идея оказывается как бы «снятой» в новом своем, эсте-
тическом воплощении, а затем, в ходе художественного рассказа,
она возвращается читателю обогащенной. В результате этого
мысль выигрывает: она воздействует одновременно и на ум чита-
теля, и на его чувство.
Это эмоционально-волевое воздействие на читателя в целях
убеждения его — основной принцип повествования в философ-
ско-публицистическом произведении. Он, бесспорно, связывает
поэтическую систему такого произведения с ораторскими жанра-
ми, где тоже играет решающую роль и в организации материала,
и в способах его выражения. Как в ораторских жанрах, так и в
философско-публицистическом произведении этот принцип тре-
бует от автора (или говорящего) живого чувства аудитории, к
которой тот обращается. От неопровержимости авторской мысли
или от умения сделать ее неопровержимой (благодаря красноре-
чию и чувству) зависит благосклонное или неблагосклонное вни-
мание других. Поэтому авторское слово имеет первостепенное
значение в философско-публицистическом жанре.
Это не значит, что иные, идущие извне голоса приглушаются
или вовсе игнорируются автором. Напротив. Художник-публи-
цист, как и оратор, непременно учитывает возможную недобро-
Г"'” -
2 Зак. 4460 ,-л
Поэтика
желательную реакцию в ответ на высказанную им мысль или
чувство и так или иначе ее отражает, иногда прямо вводя ее в свою
речь (что, впрочем, не обязательно), но делает это лишь в целях
большей убедительности собственной мысли.
Например, в статье «Г. —бов и вопрос об искусстве» («Вре-
мя», февраль 1861 г.) Достоевский пишет: «...утилитаристы, не
посягая явно на художественность, в то же время совершенно не
признают ее необходимости. „Была бы видна идея, была бы
только видна цель, для которой произведение написано, — и до-
вольно; а художественность дело пустое, третьестепенное, почти
ненужное”. Вот как думают утилитаристы». (Это голос из ауди-
тории, который автор вводит в свою речь.) «А так как, — пишет
далее Достоевский, — произведение нехудожественное никогда
и ни под каким видом не достигает своей цели, мало того: более
вредит делу, чем приносит пользы, то, стало быть, утилитаристы,
не признавая художественности, сами же более всех вредят делу,
а следственно, идут прямо против самих себя, потому что они
ищут не вреда, а пользы» (18, 79).
Прием введения чужих мнений (противоположных взглядам
оратора) в речь, обращенную к той или иной аудитории, известен
с тех пор, как существует ораторское искусство: «...сопоставле-
ние (доводов за и против) есть лишь усиление своих доводов; так
что и оно — некоторая часть способов убеждения...»15 В числе
других ораторских приемов этот прием был унаследован публи-
цистикой, а вместе с ней и художественными публицистическими
жанрами.
Рассказывая о беспрерывных невзгодах Любоньки в доме
Негровых («Кто виноват?»), Герцен пишет: «Все это мелочи, не
стоящие внимания с точки зрения вечности (один из возможных
не сочувствующих автору голосов.— В. В.), — но прошу того
15 Аристотель. Риторика / Пер. с греч. Н. Платоновой. СПб., 1894.
С. 186 (1414 МО).
18
Введение
сказать, кто испытал на себе ряд ничтожных, нечистых названий,
оскорблений,— тот или лучше та пусть скажет, легки они или
нет».16 (Подразумевается, что и «тот» и «та» скажут, что эти ме-
лочи не легки, и подтвердят тем самым авторскую мысль.)
«Может быть, — пишет Достоевский, — кто из чита-
телей подумает, что мой молодой человек был болезненная, эк-
стазная, бедно развитая натура, бледный мечтатель, чахлый и
испитой человечек. Напротив, Алеша был в то время статный,
краснощекий, со светлым взором, пышущий здоровьем девят-
надцатилетний подросток <...>. Скажут, может, быть, что
красные щеки не мешают ни фанатизму, ни мистицизму; а мне
так кажется, что Алеша был даже больше, чем кто-нибудь, ре-
алистом» (14, 24). В данном случае прием введения чужого го-
лоса у Достоевского вполне аналогичен герценовскому, но Досто-
евский больше и смелее, чем другие, пользовался этим приемом и
в своей публицистике, и в своем художественном творчестве
(речь об этом пойдет дальше).
Итак, принцип убеждения или эмоционально-волевого воз-
действия на читателя в философско-публицистическом произве-
дении является важнейшим. Он определяет и детали художест-
венного рассказа, и организацию материала в целом.
Сказанное здесь действительно для всех художественных фи-
лософско-публицистических произведений. Сущность же инди-
видуальных проявлений зависит от сущности идеи, которую ав-
тор в каждом данном случае развивает, и тех средств, которые он
находит для ее выражения.
16 Герцен. Т. 4. С. 45.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ВЫМЫШЛЕННЫЙ РАССКАЗЧИК
В «Братьях Карамазовых» все повествование ведется от
лица вымышленного рассказчика. Прием введения вымышлен-
ного рассказчика не является изобретением Достоевского и ис-
пользовался разными авторами и в разных жанрах. Понятно,
что в каждом отдельном случае, где этот рассказчик возникает,
он выполняет те функции, которые нужны для общего автор-
ского замысла; но к какому бы жанру ни относилось произве-
дение, введение вымышленного рассказчика служит прежде
всего впечатлению достоверности рассказа. Для философско-
публицистического произведения это так же важно, как для
других.
Дело в том, что каждый художественный факт, событие, при-
водимая автором ситуация и вся интрига в целом в философско-
публицистическом произведении служат тенденциозной автор-
ской мысли, а эта мысль тем более убедительна для читателя, чем
более убедителен факт, свидетельствующий в ее пользу. Факт
выигрывает в убедительности тогда, когда есть указание на его
достоверность.
Переходя от первой вступительной главы романа «Кто вино-
ват?» («Отставной генерал и учитель, определяющийся к мес-
ту») к основному повествованию, Герцен считает нужным заме-
тить: «...мне кажется вовсе не излишним предварить рассказ
20
Вымышленный рассказчик
некоторыми биографическими сведениями, почерпнутыми из
очень верных источников».1
Чернышевский добивается того же впечатления достоверности
рассказа указанием на близкое знакомство с героями его романа:
«Я потому и рассказываю (с ее согласия) ее (Верочки. — В. В.)
жизнь, что, сколько я знаю...»2
Достоевский достигает той же цели с помощью вымышленного
рассказчика. Поставленный автором в круг остальных героев ро-
мана, этот вымышленный рассказчик живет с ними, по-видимо-
му, в одном городке; с некоторыми из них он знаком сам; о раз-
ных событиях из их жизни он имеет или точные сведения: «...я
знаю, что он (Алеша. — В. В.) мать запомнил потом на всю
жизнь...» (14,13), — или сведения, за которые он не хочет безо-
говорочно ручаться: «Я завещания сам не читал, но слышал,
что именно было что-то странное в этом роде и слишком своеоб-
разно выраженное» (14, 14). Очень часто, когда у него нет соб-
ственных достоверных сведений, он обращается к свидетельствам
других: «Приехав в наш городок, он (Алеша. — В. В.) на пер-
вые расспросы родителя: „Зачем именно пожаловал, не докончив
курса?” — прямо ничего не ответил, а был, как говорят, не по-
обыкновенному задумчив» (14, 21).
Но вымышленный рассказчик в «Братьях Карамазовых» вы-
полняет и другую функцию, не менее существенную для фило-
софско-публицистического произведения, чем свидетельство до-
стоверности всего рассказа. Он скрывает личность истинного
автора, а следовательно, и публицистическую определенность его
мысли.
Обращение к вымышленному повествователю с такой целью
вообще чрезвычайно распространено. В русской литературе эту
Функцию выполнял, например, рассказчик Пушкина в «Истории
1 Герцен. Т. 4. С. 15.
2 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. Т. 11. С. 43.
21
Поэтика
села Горюхина» (1830) и Салтыкова-Щедрина в «Истории од-
ного города» (1869—1870).3 В том и другом произведениях, как и
в «Братьях Карамазовых», этот вымышленный повествователь
подчеркнуто отделен от автора.
Пушкин предпосылает основному рассказу обширное вступле-
ние, где вымышленный автор его «Истории» сообщает о себе под-
робные сведения: «Я родился от честных и благородных родите-
лей в селе Горюхине 1801 года апреля 1 числа и первоначальное
образование получил от нашего дьячка. Сему-то почтенному мужу
обязан я впоследствии развившейся во мне охотою к чтению и во-
обще к занятиям литературным...»4 и т. д. Кроме биографических
сведений, повествователь Пушкина считает необходимым пове-
дать о своем литературном опыте — сначала в «эпическом» и тра-
гическом «роде», затем в прозе. «К несчастию, — простодушно
говорит он, — мысли не приходили мне в голову <...>. Оставя
мысли, принялся я за повести...»5 Наконец, он рассказывает о
возникновении замысла, приведшего его от «истории всемирной»,
«истории отечественной», истории губернского, а потом уездного
города к «Истории села Горюхина».
Сознание серьезности своей задачи у повествователя Пушки-
на вместе с бесхитростностью ее исполнения, намеченные и объ-
ясненные вступительным рассказом, сохраняются и в самой «Ис-
тории». Они оправдывают видимую неспособность этого
повествователя отделить главное от второстепенного, благодаря
чему сообщение о том, что обитательницы Горюхина «столь
целомудренны, как и прекрасны», а «на покушения дерзновенно-
го отвечают сурово и выразительно»,6 дается в том же тоне доб-
3 У Щедрина рассказ основан на «Глуповском Летописце», писанном пос-
ледовательно четырьмя архивариусами, но их рассказы не индивидуализиро-
4 Пушкин А.С. Поли. собр. соч.: В 17 т. М.; Л., 1948. Т. 8. С. 127.
5 Там же. С. 131-132.
6 Там же. С. 135.
22
Вымышленный рассказчик
росовестного и непритязательного свидетельства, что и сообще-
ние о «политической системе» приказчика, основанием которой
«была следующая аксиома: чем мужик богаче, тем он избалован-
нее, — чем беднее, тем смирнее».7 И они же создают единый
стилевой строй рассказа.
Отношение рассказчика к тому, о чем он простодушно повест-
вует, и единый стилевой строй его рассказа указывают читателю
(как и в «Истории одного города») несомненную дистанцию
между вымышленным автором «Истории» и ее подлинным со-
здателем. И тем не менее, полностью передав повествование дру-
гому и подчеркнув разницу между этим повествователем и им
самим,8 автор остается вполне тенденциозным, причем сама эта
дистанция (благодаря скрывающейся за ней иронии) служит
лишь большей тенденциозности его мысли.
Повествователь «Братьев Карамазовых» временами тоже на-
ивен и простодушен: «Как она (Лизавета. — В. В.) <...> пере-
лезла через высокий и крепкий забор сада, осталось некоторого
рода загадкой. Одни уверяли, что ее „перенесли”, другие, что ее
„перенесло”. Вероятнее всего, что всё произошло хоть и весьма
мудреным, но натуральным образом...» (14, 92); «Многие из
„высших” даже лиц и даже из^ченейших, мало того, некоторые
из вольнодумных даже лиц <...> входя в келью со всеми или по-
лучая свидание наедине, ставили себе в первейшую обязанность
<...> глубочайшую почтительность и деликатность...» (14, 39).
Но в отличие от пушкинского повествователя или повест-
вователя Щедрина рассказчик Достоевского еще и моралист, и
каждый приводимый им факт он передает в атмосфере той или
иной нравственной оценки, иногда завуалированной, иногда от-
кровенно сентенциозной. Он резонер и часто отвлекается от ос-
7 Там же. С. 140.
8 Знаком авторской мистификации, насмешливой замены себя другим, ре-
ально не существующим, но особым лицом, служит, в частности, сообщение о
дне рождения повествующего героя (1 апреля).
23
Поэтика
новного рассказа ради второстепенных, казалось бы, и не идущих
к делу объяснений. Его рассказ местами тороплив (и тогда он
полон просторечий и даже вульгаризмов), местами растянут (и по-
лон выражений торжественной и проникновенной патетики),9 но
всегда взволнован и лишен того подчеркнутого бесстрастия, кото-
рое отличает повествования Пушкина и Щедрина. Однако все
они восходят к общему источнику. Они представляют собой худо-
жественное воссоздание на новом материале рассказа древнерус-
ского повествователя: у Пушкина и Щедрина — летописца, у До-
стоевского — агиографа.
При всей кажущейся незначительности этого различия, оно
тем не менее существенно и вызвано известными причинами.
Повествователь Пушкина и Щедрина пишет «историю», его
интересуют не индивидуальные судьбы, но судьбы многих
(«История села Горюхина»), а если и индивидуальные, то лишь
в теснейшем сопоставлении с этими многими — в конечном сче-
те народными — судьбами («История одного города»). Его
рассказ — перечисление событий в их исторической после-
довательности. Повествователь Достоевского — биограф. Его
занимает частная жизнь отдельных связанных родственными
узами людей, и свой рассказ он строит как эпизод из жизни
главного своего героя.
Разумеется, эпизод этот очень развернут, он включил и дру-
гие биографии, занявшие в общем рассказе не менее значитель-
ное место, чем факты из жизни основного героя, но все они важ-
ны лишь в ближайшем сопоставлении с его биографией.10
Житийная ориентация повествователя Достоевского опреде-
ленно сказывается во вступлении к «Братьям Карамазовым»
(«От автора»), где повествователь в тоне интимной беседы с чи-
9 См., например, книгу первую, «История одной семейки».
10 Здесь кстати заметить, что житийное повествование вообще не проти-
вится включению'в него разного рода биографий, связанных с основной судь-
бой иногда прямой (родственной), иногда опосредствованной связью.
24
Вымышленный рассказчик
тателем объясняет ему причину, побудившую его взяться за ро-
ман, и назидательную цель своего рассказа, а также сомнения и
беспокойства, которые в нем предстоящий труд вызывает: «На-
чиная жизнеописание героя моего, Алексея Федоровича Кара-
мазова, нахожусь в некотором недоумении. А именно: хотя я и
называю Алексея Федоровича моим героем, но, однако, сам
знаю, что человек он отнюдь не великий, а посему и предвижу
неизбежные вопросы <...>. Ну а коль прочтут роман и не уви-
дят, не согласятся с примечательностью моего Алексея Федоро-
вича? Говорю так, потому что с прискорбием это предвижу. Для
меня он примечателен <...>. Дело в том, что это, пожалуй, и
деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся. Впрочем,
странно бы требовать в такое время, как наше, от людей ясности.
Одно, пожалуй, довольно несомненно: это человек странный,
даже чудак...» (14, 5).
В отличие от житийного вступления вступление «Братьев Ка-
рамазовых» лишь меняет характер существенных для жития фор-
мул и модернизирует их. Так, беспокойство житийного повество-
вателя относится только к слабости его самого и никогда не
° 11
распространяется на житииного героя, тогда как повествователь
Достоевского считает нужным настаивать на «примечательнос-
ти» Алексея Федоровича, волнуется, что читатель ее не заметит
или не примет. В то же время указание на значение героя как
«деятеля», представляющее собой дидактическую установку *
11 Нестор, например, в своем вступлении к Житию Феодосия Печерского
пишет: «...понудихся и на второе исповедаже пршти. Еже и выше моея силы,
ему же и не бех достоинь, грубь сыи и неразумичень <...> и не бех учень ни-
коеиждо хитрости...» (Киево-Печерский патерик / Вступ. статья, примеч.
проф. Дм. Абрамовича. Киев, 1931. С. 20). Житие Феодосия Печерского (к
нему мы будем обращаться и в дальнейшем) важно здесь не само по себе, а
потому, что, с одной стороны, оно опиралось на сложившуюся уже традицию,
с другой — влияло на последующие произведения такого же рода, т. е. оно
Ценно в данном случае настолько, насколько неоригинально и может служить
Демонстрацией «общих мест» житийного рассказа.
25
Поэтика
темы, приблизительно соответствует несторовскому: «...но по-
слушайте, о братче, с всяцем прилежашем, исполнь бо есть ползы
слово се всем послушающим».12
Доверительный тон вступления, обращенный к читателю,
указание дидактической установки рассказа, так же как и в жи-
тийном повествовании, соотносятся с теми отступлениями, где
рассказчик переходит к новой теме или посвящает читателя в
свои писательские намерения: «Об этом (жизни Мити до «ка-
тастрофы». — В. В.) я теперь распространяться не стану, тем
более что много еще придется рассказывать об этом первенце
Федора Павловича, а теперь лишь ограничиваюсь самыми необ-
ходимыми о нем сведениями, без которых мне и романа начать
невозможно»; «Но, пока перейду к этому роману, нужно еще
рассказать и об остальных двух сыновьях Федора Павловича,
братьях Мити, и объяснить, откуда те-то взялись» (14, 11—12);
«...и вот жаль, что чувствую себя на этой дороге не довольно
компетентным и твердым. Попробую, однако, сообщить малыми
словами и в поверхностном изложении...» (14, 26).
Приведенные примеры переходов от одной темы к другой
или от отступления к основному повествованию и наоборот
представляют модернизацию незатейливых переходов житий-
ного рассказа: «Мы же, брат!е, — пишет Нестор, — пакы
пойдем на первое исповедаше святого сего отрока. Растый убо
телом и душею влеком на любовь Бож1ю хожаше по вся дьни в
церковь Божпо...»;13 или: «И се уже многими сказаньи предло-
жение слову сътворихом, обаче же отселе на прилежащее слово
възвратимся»;14 или: «И се пакы лепо есть нам, братке, cie ис-
поведавше, и на прочее похвалеже блаженого сказаше пой-
ти...»15 и т. д.
12 Киево-Печерский патерик. С. 21.
13 Там же. С. 23.
14 Там же. С. 36.
15 Там же. С. 65.
26
Вымышленный рассказчик
Общий взволнованный тон повествователя Достоевского,
чрезвычайно заинтересованного в тех обстоятельствах «катаст-
рофы», которые он излагает, не только не противоречит его жи-
тийной ориентации, но, напротив, ее продолжает. Дело в том, что
агиографическое повествование, в отличие от летописного (не-
смотря на всю их близость), не может быть бесстрастным. Оно
проникнуто ярко выраженным отношением к предмету — либо
благоговейным и сочувственным (если речь идет о «положи-
тельных героях» жития: «...и елико скърби и печали пр!яша тес-
ноты ради места того, Богу единому сведуще, а усты чело-
вечьскыми немощьно исповедати»),16 либо явно отрицательным.
Оно же с большим основанием и широтой, чем летопись, вклю-
чает религиозно-философские рассуждения, моралистические
сентенции и тирады.
Наконец, повествователь «Братьев Карамазовых», как и жи-
тийный повествователь, при всей его близости к главным героям
романа, на всем его протяжении от них отделен. Он не допуска-
ется до непосредственного общения а ними, которое неизбежно
снизило бы их, равно как и всю происшедшую с ними «катастро-
фу», до уровня ординарного уголовного происшествия и потому
помешало бы высокой авторской задаче, его стремлению пред-
ставить в главных своих героях некий морально-философский
синтез современной ему России. «Совокупите все эти 4 ха-
рактера, — писал Достоевский в наброске письма к М. Н. Кат-
кову, — и Вы получите, хоть уменьшенное в 1000-ю долю,
изображение нашей современной действительности, нашей со-
временной интеллигентной России. Вот почему столь важна для
меня задача моя» (30г 250).
В то же время в характер житийного повествователя «Братьев
Карамазовых» привнесены черты современного автору интелли-
гентного обывателя и резонера, хорошо осведомленного в вопро-
сам же. С. 36-37.
27
Поэтика
сах «текущей действительности».17 Автор сознательно соединяет
эти архаичные и новейшие элементы в своем вымышленном рас-
сказчике на основании наивности и простодушия того и другого
характеров, составляющих его образ. В сообщение о скандаль-
ной подробности биографии того или иного героя он вставляет
житийное «повествуют» или «по преданию», в спокойную, не-
прихотливую житийную фразу — современное слово: «...люди
специальные и компетентные утверждают, что старцы и стар-
чество появились у нас, по нашим русским монастырям, весьма
лишь недавно, даже нет и ста лет, тогда как на всем православном
Востоке, особенно на Синае и на Афоне, существуют далеко уже
за тысячу лет» (14, 26).
Совершенно очевидно, что намерение автора заключалось в
том, чтобы вдохнуть новое содержание в старую форму, которая
когда-то была живой и служила тем же дидактическим целям, но
которая теперь требовала существенной модернизации. Этой
модернизацией в отношении рассказчика и являлось привнесе-
ние в его характер новых черт.
Вымышленный рассказчик «Братьев Карамазовых», так же
как рассказчики Пушкина и Щедрина, служит тенденциозной
авторской мысли. Вся разница только в том, что они это делают
благодаря существующей между ними и автором дистанции, а
повествователь Достоевского — вопреки ей.
Действительно, несмотря на то что различие между автором
«Братьев Карамазовых» и его вымышленным повествователем
17 Резонерствующий обыватель, осведомленный в актуальнейших вопро-
сах современности и близко стоящий к героям повествования, был использо-
ван автором в качестве вымышленного рассказчика и раньше, например в
«Бесах». О повествовании в этом романе и некоторых других произведениях
Достоевского см.: Туниманов В. А. Рассказчик в «Бесах» // Исследования
по поэтике и стилистике. Л., 1972. С. 87—162.
28
Вымышленный рассказчик
несомненно существует, оно не касается главных в идейном отно-
шении моментов рассказа: характеристик героев, объяснения по-
будительных причин и следствий событий. В предпосланном ро-
ману вступлении, где эта грань, казалось бы, должна быть
отчетливо проведена (ср. вступление к «Истории села Горюхи-
на»), она демонстративно стерта: либо авторская речь в этом
вступлении заимствует обороты речи его будущего повествователя,
либо автор этого вступления и вымышленный повествователь —
одно и то же лицо. К тому же все это вступление, как говорилось,
и стилистически, и идейно соотносится с переходами внутри ро-
мана.
Именно потому, что грань между автором и его повествующим
героем неопределенна, он вовсе не интересует автора сам по себе
(ср. вступление к «Истории села Горюхина»). Читателю не сооб-
щается никаких сведений о нем, не объясняются ни степень его
близости к героям развернувшейся драмы, ни причины обнару-
жившейся при этом полной его осведомленности.
Подчеркнутая неотделенность точки зрения автора от мнений
его вымышленного повествователя создает впечатление отсутс-
твия авторского голоса в романе, и она же вскрывает всю услов-
ность использованного здесь приема. Поручив повествование
рассказчику, живущему среди героев и заинтересованному в их
судьбах, но отказавшись в то же время идейно с ним разделиться,
автор добивается художественного эффекта, оставаясь при этом
ничуть не менее тенденциозным, чем если бы он вел рассказ от
своего лица.
Доверительный и по временам оступающийся и нетвердый го-
лос повествователя Достоевского (объясняющийся, с одной сто-
роны, житийной стилизацией и, с другой, — кажущейся безза-
щитностью его перед лицом трагически разыгрывающихся
событий) создает впечатление простодушной непосредственнос-
ти и служит тем же целям убеждения, что и безапелляционно
29
Поэтика
звучащий голос автора «Что делать?»; он лишь более интимно
приобщает читателя к мысли, воздействуя на него не обаянием
силы, а обаянием видимого бессилия.
С этой точки зрения характерно «не знаю» (в тех или иных
вариантах) рассказчика в «Братьях Карамазовых». Например:
«Превосходное имение его (Миусова. — В. В.) находилось сей-
час же на выезде из нашего городка и граничило с землей нашего
знаменитого монастыря, с которым Петр Александрович, еще в
самых молодых летах, как только получил наследство, мигом на-
чал нескончаемый процесс за право каких-то ловель в реке или
порубок в лесу, доподлинно не знаю, но начать процесс с „клери-
калами’* почел даже своею гражданскою и просвещенною обязан-
ностью» (14, 10—И). Рассказчику (и читателю), в сущности, не
важно, из-за чего именно решил начать процесс Миусов, так как
в любом случае предлог к процессу был пустой, а процесс, как
далее говорится уже несомненно, он все-таки начал. Высокое оп-
равдание поступка («гражданская и просвещенная обязанность»)
при вздорном поводе к нему вызывает в читателе то отношение к
этому поступку (и через него — к герою), которое рассказчику
было необходимо. Для того чтобы закрепить это впечатление в
читателе, рассказчик потом возвращается к сказанному уже без
оговорок: «Так как всё еще продолжались его давние споры с мо-
настырем и всё еще тянулась тяжба о поземельной границе их
владений, о каких-то правах рубки в лесу и рыбной ловли в речке
и проч., то он и поспешил этим воспользоваться под предлогом
того, что сам желал бы сговориться с отцом игуменом: нельзя ли
как-нибудь покончить их споры полюбовно?» (14, 31; см. также
с. 78). Таким образом, оговорка рассказчика (его «не знаю») не
мешает очевидной тенденциозности авторской мысли, поскольку
факт, к которому рассказчик возвращается с такой неблаго-
приятной для героя настойчивостью, призван характеризовать
«либерала сороковых и пятидесятых годов», знавшего «лично и
30
Вымышленный рассказчик
Прудона и Бакунина», и, возможно, участника французской ре-
волюции сорок восьмого года (14, 10).
В следующем примере фиктивность «не знаю» не менее оче-
видна: «Что же до обоюдной любви (Федора Павловича и Аде-
лаиды Ивановны. — В. В.), то ее вовсе, кажется, не было — ни
со стороны невесты, ни с его стороны, несмотря даже на краси-
вость Аделаиды Ивановны». Неопределенность в сообщении
факта в данном случае носит тот же мнимый характер, как и в
предыдущем, потому что раньше были указаны причины этого
брака и при этом не шло никакой речи о любви: Федор Павлович
«страстно желал устроить свою карьеру хотя чем бы то ни было;
примазаться же к хорошей родне и взять приданое было очень
заманчиво», а Аделаиде Ивановне «захотелось заявить женскую
самостоятельность, пойти против общественных условий, против
деспотизма своего родства и семейства...» (14, 8).
Приблизительно так же обстоит дело с «не знаю» рас-
сказчика Достоевского и в других его вариантах. «Скажу впе-
ред, и скажу с настойчивостью: я далеко не считаю себя в си-
лах передать всё то, что произошло на суде, и не только в
надлежащей полноте, но даже и в надлежащем порядке...»
(15, 89). Начав с этой оговорки очень важную в идейном отно-
шении часть романа (книга двенадцатая, «Судебная ошибка»),
ретроспективно объясняющую многие существенные его мо-
менты, автор впоследствии фактически ее снимает: «В десять
часов появился суд в составе председателя, одного члена и од-
ного почетного мирового судьи. Разумеется, тотчас же появил-
ся и прокурор»; «Председатель начал с вопроса судебному
приставу: все ли явились присяжные заседатели?..»; «...предсе-
датель объявил к слушанию дело об убийстве отставного титу-
лярного советника Федора Павловича Карамазова...»; «Су-
дебному приставу велено было ввести подсудимого, и вот
появился Митя» и т. д.
31
Поэтика
Не обещая последовательного рассказа, повествователь, однако,
излагает ход судебного разбирательства в подчеркнуто «надлежа-
щем порядке». В то же время впечатления «надлежащей полноты»
он добивается упоминанием мелких и совершенно, казалось бы,
незначительных подробностей: «Состав же двенадцати присяжных
запомнил: четыре наших чиновника, два купца и шесть крестьян и
мещан нашего города»; «...все эти четыре чиновника <...> были
люди мелкие, малочиновные, седые — один только из них был не-
сколько помоложе»; «Два же купца имели хоть и степенный вид, но
были как-то странно молчаливы и неподвижны; один из них брил
бороду и был одет по-немецки; другой, с седенькою бородкой, имел
на шее, на красной ленте, какую-то медаль» и т. д. (15, 92—93).
Оговорке рассказчика в начале главы явно противоречит
дальнейшее изложение. Это противоречие вполне обнаружива-
ется тогда, когда автор ставит рядом несовместимые друг с дру-
гом заявления рассказчика, благодаря чему значение первого из
них уничтожается последующим или несколькими последующи-
ми заявлениями. Например, сначала повествователь говорит, что
не может в подробности изложить дела «уже потому даже, что
многого не расслышал, в другое пропустил вникнуть, третье за-
был упомнить...» (15, 92) и что второстепенное мог принять за
главное. Затем следует: «Повторяю, я не намерен описывать все
допросы и шаг за шагом. К тому же мое описание вышло бы
отчасти и лишним, потому что в речах прокурора и защитника,
когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и
выслушанных показаний были сведены как бы в одну точку с
ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи
я, по крайней мере местами, записал в полноте...» (15, 95). Или:
«...пусть не посетуют на меня, что я передам лишь то, что
меня лично поразило и что я особенно запомнил». О других,
стало быть, он не знает. И дальше: «И во-первых, прежде чем
мы войдем в залу суда, упомяну о том, что меня в этот день
32
Вымышленный рассказчик
особенно удивило. Впрочем, удивило не одного меня, а, как
оказалось впоследствии, и всех» (15, 89); «Прокурор же по-
казался мне, да и не мне, а всем...» (15, 92); «...я уверен, да и
все тоже...» (15, ИЗ) и т. д.
Неуверенность рассказчика Достоевского, заявленная так или
иначе, в действительности так же тенденциозна, как и его уве-
ренность.
Эта неуверенность появляется, во-первых, тогда, когда речь
идет об обстоятельствах второстепенных для выражения авто-
рской мысли, и здесь она служит впечатлению достоверности
(так же как у Чернышевского: «Кто теперь живет на самой гряз-
ной из бесчисленных черных лестниц первого двора, в 4-м этаже,
в квартире направо, я не знаю; а в 1852 году жил тут управляю-
щий домом, Павел Константинович Розальский...»);18 и, во-вто-
рых, тогда, когда ее фиктивный характер по отношению к авто-
рской мысли вскрывается если и без иронии, то с той же
очевидностью, с какой это происходит у Герцена в следующей
фразе: «Не привыкнув решительно ни к какого рода делам, он
(Негров. — В. В.) не мог сообразить, что надобно делать, зани-
мался мелочами и был доволен. Приказчик и староста были, с
своей стороны, довольны барином; о крестьянах не знаю, они
19
молчали».
В сущности, «не знаю» рассказчика Достоевского в любых его
вариантах (и у Чернышевского или Герцена в тех редких случаях,
когда оно возникает) по природе своей риторично. Так же, как ри-
торический вопросу например, не означает вопроса, «не знаю» До-
стоевского не означает действительного незнания. И так же, как
риторический вопрос, оно стремится убедить читателя в мысли,
апеллируя к его чувству. Автор (и так же иногда оратор) оговари-'
вает незнанием неважную для его мысли подробность того или
18 Чернышевский. Н. Г. Поли. собр. соч. Т 11. С. 12.
19 Герцен. Т. 4. С. 16.
3 Зак. 4460
33
Поэтика
иного обстоятельства, но решительно и без всяких оговорок наста-
ивает на самом обстоятельстве, которое эту мысль подтверждает.
Читатель (или слушатель), убеждаясь в добросовестности автора
(или оратора) в малом, тем более ее предполагает в большом.
То же самое происходит и с характерной для рассказчика До-
стоевского апелляцией к «другим» — известным читателю или
безымянным лицам. Как и его «не знаю», она служит впечатле-
нию достоверности, объективности и беспристрастия рассказа и
тоже оправдана простодушной добросовестностью повествовате-
ля. Как и «не знаю», апелляция к «другим» на самом деле тен-
денциозна. В тех случаях, когда рассказчик не приводит своего
мнения, она просто заменяет его собственное слово. «Повеству-
ют, что она (старуха генеральша. — В. В.) мигом, безо всяких
объяснений, только что увидала его, задала ему две знатные и
звонкие пощечины и три раза рванула его за вихор сверху вниз...»
Сообщая этот факт из жизни героя, рассказчик передает его от
лица других, так, будто он за него не ответствен, что дает, каза-
лось бы, читателю возможность в нем усомниться. Однако в даль-
нейшем повествовании он пользуется этим свидетельством как
бесспорным: «Федор Павлович, сообразив всё дело <...> в фор-
мальном согласии своем насчет воспитания детей у генеральши не
отказал потом ни в одном пункте. О полученных же пощечинах
сам ездил рассказывать по всему городу» (14, 14).
На апелляции рассказчика к «другим» строится все вступи-
тельное повествование о Зосиме: «Про старца Зосиму говори-
ли многие...»; «Монахи про него говорили...»; «Алеша почти
всегда замечал...»; «Алешу необыкновенно поражало и то...»
(14, 28) и т. д.
Использованный автором прием вполне раскрывается в рас-
суждении о старчестве и старцах, которое непосредственно
предшествует рассказу о Зосиме: «Обязанности к старцу не то,
что обыкновенное „послушание”, всегда бывшее и в наших рус-
34
Вымышленный рассказчик
ских монастырях. Тут признается вечная исповедь всех подвиза-
ющихся старцу и неразрушимая связь между связавшим и свя-
занным. Рассказывают, например, что однажды, в древнейшие
времена христианства, один таковой послушник, не исполнив не-
коего послушания, возложенного на него его старцем, ушел от
него...» Вслед за этим «чужим» свидетельством рассказчик го-
ворит уже от себя: «Конечно, всё это лишь древняя легенда, но
вот и недавняя быль: один из наших современных иноков спа-
сался на Афоне...» Оба факта (первый, идущий от лица «дру-
гих», и второй — от лица рассказчика) замыкаются общей
мыслью, которую они оба подтверждают: «Таким образом, стар-
чество одарено властью в известных случаях беспредельною и
непостижимою» (14, 26“27).
Апелляция рассказчика к чужому свидетельству с целью
усиления собственной мысли вполне раскрывается и тогда, ког-
да чужое свидетельство подтверждается непосредственным,
как бы отвлеченным от рассказчика повествованием. Так про-
исходит, например, с указанием на прозорливость старца Зо-
симы — вначале от лица «других» (см.: 14, 28). Впоследствии
эта прозорливость старца подтверждается в романе многократ-
но (см., например: 14, 45, 47—48,150, 164, 257 и др.).
Разумеется, свидетельства прозорливости старца Зосимы
сами по себе для автора несущественны. Но, убеждая читателя в
справедливости каких-нибудь частных, маловажных «проро-
честв», автор косвенно убеждает его в справедливости и всех ос-
тальных предсказаний героя, которые далеко не так невинны, как
те, на которых автор считает нужным особенно настаивать:
«Правда, — усмехнулся старец, — теперь общество христиан-
ское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках;
но так как они не оскудевают, то и пребывает всё же незыблемо,
в ожидании своего полного преображения из общества как союза
почти еще языческого во единую вселенскую и владычествую-
35
Поэтика
щую Церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо
лишь сему предназначено совершиться!» (14, 61).
Это косвенное убеждение читателя в главном для авторской
мысли через посредство неважного, второстепенного для нее в
случае апелляции к «другим» того же характера, что и «не знаю»,
и потому распространяется на все примеры.
Рассказчик прямо или косвенно цитирует «других» и там,
где ему нужно предложить читателю противоречивые, но в рав-
ной степени существенные для его мысли свидетельства: «Те-
перь же скажу об этом „помещике” (как его у нас называли,
хотя он всю жизнь совсем почти не жил в своем поместье) лишь
то...» Для автора одинаково важно сообщить читателю и то, что
его герой — помещик, и то, что «помещик он был самый ма-
ленький, бегал обедать по чужим столам, норовил в приживаль-
щики» (14, 7). Одно из этих свидетельств рассказчик передает
от лица других, второе берет на себя.
Иногда оба противоречивые свидетельства передаются «дру-
гими». Они, так же как и прочие свидетельства, служат под-
тверждению стоящей за ними авторской мысли, но сама мысль в
таком случае противоречива. «Федор Павлович узнал о смерти
своей супруги пьяный; говорят, побежал по улице и начал кри-
чать, в радости воздевая руки к небу: „Ныне отпущаеши”, а по
другим — плакал навзрыд, как маленький ребенок, и до того,
что, говорят, жалко даже было смотреть на него, несмотря на
всё к нему отвращение». Непосредственно за этими противоре-
чивыми сообщениями, вполне оправданными для читателя их за-
имствованием из разных, будто бы чужих для повествователя ис-
точников, следует заключение рассказчика. В нем свидетельства
«других» мирно уживаются, а мнимый характер беспристраст-
ности повествования вскрывается идущей за ними откровенной
сентенцией: «Очень может быть, что было и то, и другое, то есть
что и радовался он своему освобождению, и плакал по освободи-
36
Вымышленный рассказчик
тельнице — всё вместе. В большинстве случаев люди, даже
злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них
заключаем. Да и мы сами тоже» (14, 9—10). Итак, апелляция
рассказчика Достоевского к «другим» одновременно и скрывает
публицистическую однолинейность авторской мысли (поскольку
она оправдана характером этого рассказчика, его простодушной
добросовестностью и наивностью), и усиливает эту мысль, так как
каждое вводимое им свидетельство служит ее подтверждением.
Обращение к чужому свидетельству с целью усиления соб-
ственной мысли — прием известный. В философско-публицис-
тическом произведении он обычен: «Мало людей, — пишет
Чернышевский, — которым бронею против обольщения служит
законченная доскональность в обманывании других. Но зато
многочисленны люди, которым надежно в этом отношении слу-
жит простая честность сердца. По свидетельству всех Видоков
и Ванек-Каинов, нет ничего труднее, как надуть честного, бес-
хитростного человека, если он имеет хоть несколько рассудка и
« 20
житейского опыта».
Использованный автором прием (апелляция к чужому мне-
нию для подтверждения и усиления собственного) здесь обна-
жен. Но он бывает и скрытым, например в свидетельствах, име-
ющих вид безличных конструкций (типа «как известно», «можно
понять»): «...по ее (Любоньки. — В, В.) лицу можно было по-
нять, что в Негрове могли быть хорошие возможности, задав-
ленные жизнью и погубленные ею...»,20 21 — или личных, но неоп-
ределенных (типа «говорили», «понимали»): «.„внимательный
человек понимал, что внешнее, что обстоятельства, долго сгне-
тая эту светлую натуру, насильственно втеснили ей мрачные эле-
менты и что они разъедают ее по несродности».22 И те, и другие
20 Чернышевский Н. Г. Поли. собр. соч. Т. 11. С. 61.
21 Герцен. Т. 4. С. 42.
22 Там же. С. 167.
37
Поэтика
свидетельства представляют некое общее мнение, которое в силу
общепризнанности своей кажется объективным и потому спра-
ведливым.
Справедливым кажется и свидетельство знающего, компетен-
тного лица (приведенные примеры из Чернышевского и Герцена
соединяют общее мнение с мнением компетентным); у Достоев-
ского это соединение наблюдается, например, в следующей фра-
зе: «Люди специальные и компетентные утверждают...»
Итак, наивность повествователя Достоевского, внешне впол-
не соответствующая той, которая обнаруживается в житийном
рассказе,23 становится в поэтической системе романа строго об-
думанным приемом. С одной стороны, она оправдана характером
вымышленного рассказчика (житийный повествователь и интел-
лигентный обыватель-резонер) и потому способствует художест-
венному впечатлению, вызываемому его повествованием; с дру-
гой стороны, она сама есть лишь один из способов убеждения
в нужной автору мысли.
Свою мысль автор философско-публицистического произве-
дения часто вводит в повествование и выражает ее в указании
причин и следствий того или иного факта (события, происшест-
вия в жизни героя), в характеристике и толковании его. Так же
поступает повествователь «Братьев Карамазовых»: «...это был
странный тип, — пишет он, например, о Федоре Павловиче Ка-
23 «Когда огонь погас, увидели, что тело его невредимо и что лицо его си-
яет небесною радостию. О кончине прочих христиан не сохранилось подроб-
ностей» (Избранные жития святых. М., 1886. Март. С. 76, «Страдания
священномученика Пиония, пресвитера Смирнского»). Апелляция к чужому
свидетельству — свидетельству одного или многих, — как и «не знаю», в
высшей степени характерны для житийного рассказа. Заключая повествова-
ние об одном из чудес в житии Феодосия Печерского («О изрядном явленш
святых аггелъ»), Нестор пишет: «Се же не единь, ни два видеста, но мнози
люд!е, и се видевше, исповедаху» (Киево-Печерский патерик. С. 65).
38
Вымышленный рассказчик
рамазове, — довольно часто, однако, встречающийся, именно
тип человека не только дрянного и развратного, но вместе с тем и
бестолкового, — но из таких, однако, бестолковых, которые уме-
ют отлично обделывать свои имущественные делишки...». Вслед
за этой характеристикой сообщаются обстоятельства биографии
героя, которые полностью ее подтверждают: «Федор Павлович,
например, — продолжает рассказчик, — начал почти что ни
с чем <...> а между тем в момент кончины его у него оказалось
до ста тысяч рублей чистыми деньгами. И в то же время он всю
жизнь свою продолжал быть одним из бестолковейших сумасб-
родов по всему нашему уезду» (14, 7).
«Что-то было в нем, — повествует он о другом своем герое,
Алеше, — что говорило и внушало <...> что он не хочет быть
судьей людей, что он не захочет взять на себя осуждения и ни за
что не осудит. Казалось даже, что он все допускал, нимало не
осуждая, хотя часто очень горько грустя». Затем передается со-
ответствующий факт: «Явясь по двадцатому году к отцу, поло-
жительно в вертеп грязного разврата, он, целомудренный и чис-
тый, лишь молча удалялся, когда глядеть было нестерпимо, но
без малейшего вида презрения или осуждения кому бы то ни
было».
События биографии героя (и он сам) вступают в повествование
вместе с авторской мыслью, которая их разъясняет.24 Такие
разъяснения иногда бывают довольно распространенными. От-
талкиваясь от конкретного обстоятельства или конкретной ситу-
ации, автор то и дело возводит их к некоему общему источнику
(группе, типу, разряду), в котором это частное явление оказыва-
ется одним из многих ему подобных: «...он (Алеша. — В. В.)
запомнил ее (свою мать. — В. В.) потом на всю жизнь...» (кон-
кретное обстоятельство). «Такие воспоминания (авторское
обобщение. — В. В.) могут запоминаться (и это всем известно)
24 Именно так (и только так) обстоит дело в житийном рассказе.
39
Поэтика
даже и из более раннего возраста, даже с двухлетнего, но лишь
выступая всю жизнь как бы светлыми точками из мрака, как бы
вырванным уголком из огромной картины...» (14, 18).
Для подтверждения своих соображений автор обращается к
примерам, сопоставляет или противопоставляет, называя уже из-
вестные читателю факты, не связанные, однако, событийным
рассказом. Повествователь «Братьев Карамазовых» в своих
рассуждениях по поводу «созерцательства» Смердякова указы-
вает на картину Крамского, напоминает ее и толкует, развивая
в то же время собственную мысль (14, 116-117). Объясняя чи-
тателю ревность Мити, он говорит о ревности вообще и отсылает
на этот раз к Пушкину: «Ревность! „Отелло не ревнив, он до-
верчив”, — заметил Пушкин, и уже одно это замечание свиде-
тельствует о необычайной глубине ума нашего великого поэта...»
(14, 343). Благодаря общей мысли, фактам, которые не связаны
событийным рассказом, наконец, благодаря своим размерам,
пространное объяснение производит впечатление «отвлеченно-
сти», оторванности от конкретного рассказа. В другой поэтиче-
ской системе такие объяснения были бы отступлением, в фило-
софско-публицистическом романе (и в житии) они, несмотря на
самостоятельность своего значения и иногда внешнюю завершен-
ность, органически входят в повествование. Их цель — истолко-
вать значение того или иного факта и убедить читателя в спра-
ведливости именно этого истолкования, а не другого. В сущности,
пространные объяснение ничем не отличаются от лаконичных.
Лаконичное объяснение тоже иногда имеет общее и самостоя-
тельное значение, выходящее за пределы конкретного факта, ко-
торым было вызвано. В таком случае оно, как правило, имеет
сентенциозный и афористический характер: «В большинстве слу-
чаев люди, даже злодеи, наивнее и простодушнее, чем мы вообще
о них заключаем. Да и мы сами тоже» (14, 10); «В реалисте вера
не от чуда рождается, а чудо от веры» (14, 24); «Невозможно
40
Вымышленный рассказчик
даже представить себе всего позора и нравственного падения,
с которыми способен ужиться ревнивец безо всяких угрызений
совести» (14, 344).
Афористически выраженная мысль может рассчитывать и
рассчитывает на больший успех в читающей или слушающей ау-
дитории и потому более убедительна, чем любая другая. Афо-
ризм концентрирует в законченной и краткой форме оригиналь-
ную или значительную мысль. Он удивляет и тем самым
привлекает к себе особенное внимание. В речи и художественной
системе он заменяет строго обоснованное и доказанное умоза-
ключение. Поэтому там и здесь афоризм часто возникает тогда,
когда автор сообщает факт побочный для главной его идеи, на
подробном объяснении которого он не может или не считает
нужным остановиться. Недостаточная доказанность высказан-
ной автором мысли искупается в этом случае ее афористической
формой. В то же время афоризм не только непосредственно объ-
ясняет факт, но может служить и достаточно красноречивой кла-
узулой — заключением более или менее пространного рассуж-
дения: «Говорила она как бы причитывая, — повествует
рассказчик Достоевского. — Есть в народе горе молчаливое и
многотерпеливое; оно уходит в себя и молчит. Но есть горе и надо-
рванное: оно пробьется раз слезами и с той минуты уходит в при-
читывания. Это особенно у женщин. Но не легче оно молчаливого
горя. Причитания утоляют лишь тем, что еще более растравляют
и надрывают сердце. Такое горе и утешения не желает, чувством
своей неутолимости питается. Причитания лишь потребность
раздражать беспрерывно рану» (14, 45).
Сентенция и афоризм располагают к взволнованной интона-
ции, эмоционально приподнятому их произнесению и легко со-
единяются с риторическим восклицанием или риторическим во-
просом: «Пусть этот ропот юноши моего был легкомыслен и
безрассуден, но опять-таки, в третий раз повторяю (и согласен
41
Поэтика
вперед, что, может быть, тоже с легкомыслием): я рад, что мой
юноша оказался не столь рассудительным в такую минуту, ибо
рассудку всегда придет время у человека неглупого, а если уж
и в такую исключительную минуту не окажется любви в сер-
дце юноши, то когда же придет она?» (14, 307).
Но для повествователя Достоевского в большей степени, чем
общие сентенции и афоризмы (имеющие помимо конкретного и
вполне самостоятельное значение), характерны сентенции, кото-
рые можно было бы назвать ситуативными или контекстуальны-
ми. В восприятии читателя они обычно не выбиваются из конк-
ретного событийного рассказа и если привлекают к себе особенное
внимание, то лишь подчеркнутой взволнованностью их произне-
сения и в связи с этим усиленной смысловой нагрузкой: «Ввечеру
того дня он (Федор Павлович. — В. В.) напился пьян и ругал
Алеше монахов. Сам он был далеко не из религиозных людей;
человек никогда, может быть, пятикопеечной свечки не поставил
пред образом. Странные порывы внезапных чувств и внезап-
ных мыслей бывают у этаких субъектов» (14, 22), — или:
«И он даже расхныкался. Он был сентиментален. Он был
зол и сентиментален» (14, 24); «...он был только злой
шут, и больше ничего» (14, 8).
Для сентенции (помимо морализации) характерно такое
оформление фразы, которое указывает и подчеркивает ее важ-
ность. Это указание иногда непосредственно идет от лица рас-
сказчика: «Повторю еще: тут не глупость; большинство этих
сумасбродов (вроде Федора Павловича. — В. В.) довольно
умно и хитро, — а именно бестолковость, да еще какая-то
особенная, национальная» (14, 7); «Прежде всего объявляю,
что этот юноша, Алеша, был вовсе не фанатик <...>. Заранее
скажу мое полное мнение: был он просто ранний человеколю-
бец...» (14, 17); «Повторяю, этот мальчик был вовсе не столь
простодушным, каким все считали его» (14, 31).
42
Вымышленный рассказчик
«Повторяю» рассказчика Достоевского в сентенциозном объ-
яснении фактов не означает действительного повторения. В при-
веденных примерах оно вводит новую, еще не известную читате-
лю мысль25 и служит лишь способом обратить на нее усиленное
внимание. Приподнятая значительность сентенциозного объяс-
нения фактов тоже по-своему убеждает читателя в сообщаемой
ему мысли, потому что она и вызвана вольным или невольным
желанием внушения.
Однако прием сентенциозного объяснения фактов требует
от автора известной осторожности и умеренности в употре-
блении, — во-первых, потому, что обилие сентенций стирает
выразительность каждой из них, а во-вторых (и это главное),
потому, что оно слишком явно для читателя обнажает преднаме-
ренность авторского слова, лишая его тем самым впечатления
живой и неподготовленной речи. Уцачно выраженная сентенция
или афоризм, неожиданно рождающийся в повествовании, мо-
гут быть объяснены энергичным движением чувства, но много-
численность сентенций и афоризмов делает это чувство сомни-
тельным. В речи рассказчика Достоевского и афоризмы, и
четкие, внешне вполне оформленные сентенции довольно ред-
ки. Но поскольку повествователя «Братьев Карамазовых» пе-
редаваемые читателю факты интересуют прежде всего с нрав-
ственной точки зрения, а слово его исполнено энергии и страсти,
то его рассказ, хотя и не пестрит законченными сентенциями,
очень часто имеет сентенциозный характер.
В любом объяснении фактов (будь оно распространенным
или лаконичным, морализирующим или не морализирующим)
рассказчик Достоевского руководствуется принципом наиболь-
шей убедительности. В этом смысле сентенция ничем не отлича-
ется от развернутого сентенциозного объяснения, ибо то, что
25 Это не исключает ее подготовленности (в некоторых случаях) предше-
ствующим повествованием.
43
Поэтика
рождает афоризм, — желание убедить читателя в мысли, пора-
зив его неожиданным ее выражением, — вообще присуще убеж-
дающему слову.
Убеждающее слово проникнуто живым чувством, и чувство
делает его красноречивым, т. е. чуждым автологической прямоте,
уместной и, может быть, необходимой в других поэтических сис-
темах, но обычно не свойственной системе философско-публи-
цистической. Здесь слово стремится поразить, увлечь читателя
передаваемой ему мыслью через выражение ее, и потому оно из-
бегает бесстрастной нейтральности (если она сама не есть лишь
сильнейший способ обнаружения страсти) и является в произве-
дении «украшенным», фигуральным, усиленным. Это в высшей
степени характерно для слова Достоевского.
«Афористическую» тенденцию слова, т. е. его неожиданность,
его расчет на удивление (сознательный или бессознательный —
здесь не важно), достаточно ярко иллюстрирует судьба ходячих
выражений, фразеологизмов, пословиц. С одной стороны, они
привлекательны для автора тем, что сообщают читателю вполне
определенный комплекс представлений или мысль, ценность ко-
торой проверена веками; они всем понятны и убедительны. Вклю-
ченные в систему авторских рассуждений, эти ходячие выраже-
ния и пословицы делают и ее вполне понятной, в то же время
косвенно убеждая читателя в ее справедливости (иногда они вхо-
дят в произведение без изменений). С другой стороны, та извест-
ность и общеупотребительность, которая сделала их убедитель-
ными, стерла их выразительную силу, вследствие чего они часто
скользят в сознании читателя, не останавливая его внимания.
Поэтому в философско-публицистическом произведении они
подвергаются изменениям, которые разрушают их устойчивую и
примелькавшуюся форму.
44
Вымышленный рассказчик
Для повествователя Достоевского деформированные по-
словицы и фразеологизмы обычны. Наиболее общий и распро-
страненный способ изменения их формы — введение модальных
слов: «...тысячки эти с тех пор решительно как бы канули для
нее в воду» (14, 9); «Молодой человек был поражен, заподозрил
неправду, обман, почти вышел из себя и как бы потерял ум»
(14, 12). В приведенном примере «почти» и «как бы» позволяют
построить всю фразу на градации — постепенном интонацион-
ном и логическом нагнетании.
Везде, где повествование включает банальное сочетание слов,
ожидаемое или привычное сравнение, если даже оно не стало
фразеологизмом (хотя имеет все его достоинства), оно обычно
подвергается тем же изменениям, что и пословицы или фразеоло-
гизм. Стремление придать слову максимальную выразитель-
ность, сделав его неожиданным или необычным, и сообщить ему
тем самым максимальную смысловую нагрузку руководит всем
повествованием рассказчика «Братьев Карамазовых».
Неожиданность слова, фразы, ряда фраз проявляется не
только в деформации привычных сочетаний, но и в любом дру-
гом нарушении — грамматическом, логическом, эстетическом.
Приведем примеры. «В продолжение своей карьеры он (Миу-
сов. — В. В.) перебывал в связях со многими либеральнейши-
ми людьми своей эпохи <...> и особенно любил вспоминать и
рассказывать, уже под концом своих странствий, о трех днях
февральской парижской революции сорок восьмого года...»
(14, 10) («под концом своих странствий» вместо правильного
«под конец своих странствий»: нарушение грамматической нор-
мы). «Случилось так, что и генеральша скоро после того умер-
ла...» (14, 14) («скоро после того» вместо правильного «вскоре
после того»). К такого рода нарушениям относятся и непра-
вильные синтаксические конструкции: «Случилось так, что,
обжившись в Париже, и он (Миусов. — В. В.) забыл о ребен-
45
Поэтика
ке, особенно когда настала та самая февральская революция,
столь поразившая его воображение и о которой он уже не мог
забыть всю свою жизнь» (14, И) («столь поразившая его вооб-
ражение и о которой» вместо «которая поразила его воображе-
ние и о которой»: синтаксическая несогласованность).
Синтаксическим нарушением является и распространенная в
повествовании рассказчика «Братьев Карамазовых» инверсия:
«...этот Дмитрий Федорович был один только из трех сыновей
Федора Павловича, который рос в убеждении...» (14, И) («один
только» вместо «только один»); «Впрочем, лишь в самое толь-
ко последнее время ему (Ивану. — В. В.) удалось случайно об-
ратить на себя вдруг особенное внимание...» (14, 16) («лишь
в самое только последнее время» вместо «лишь только в самое
последнее время»; «случайно обратить на себя вдруг» вместо
«вдруг случайно обратить» или «вдруг обратить случайно»); «Да
и все этого юношу (Алешу. — В. В.) любили <...> и это с самых
детских даже лет его» (14,19) («с самых детских даже лет его»
вместо «даже с его самых детских лет»; «лет его» вместо «его
лет» — архаизированная инверсия: определяемое слово стоит пе-
ред определяющим). Инверсия типа «лет его» в повествовании
рассказчика «Братьев Карамазовых» встречается нередко: «кон-
чины его» (14, 7); «мужа своего» (14, 8); «имение его»; «негодо-
вание свое» (14,10”И); «всю жизнь свою» (14, И) и т. д., и т. д.
(Заметим, кстати, что архаизированная инверсия, как и архаиза-
ция вообще, здесь не случайна. Она тоже указывает на сти-
лизацию рассказчика под житийного повествователя, продолжает
тот ряд прямых и косвенных намеков, которые связывают по-
вествователя Достоевского с литературным его прототипом. Как
это часто бывает у Достоевского, один и тот же прием служит
одновременно нескольким целям. Так, архаизация речи рассказ-
чика, с одной стороны, подчеркивает его житийную природу, а с
другой — делает его речь более выразительной.)
46
Вымышленный рассказчик
Разумеется, нарушение привычной гармонии не означает от-
сутствия гармонии: инверсированная конструкция так же мело-
дична, как и обычная конструкция, но ее мелодика носит особый
характер. Обилие инверсированных конструкций — признак
взволнованной, эмфатической речи. Оно естественно в оратор-
ском слове и лирическом рассказе и невозможно в спокойном
повествовании. Отметим здесь же, что неправильные конструк-
ции не затемняют смысла сказанного, напротив — проясняют его
и усиливают. На письме они являются также видимым знаком
мимики и жеста: своей неправильностью и особым мелодическим
движением они на эту мимику и жест указывают.
Это же можно сказать о правильных, но «неловких» фразах,
слишком громоздких или «неуклюжих», которые, удовлетворяя
грамматическим требованиям, не удовлетворяют требованиям
красоты — легкости, лаконичности, изящества. Примеры та-
ких «неловких» фраз в повествовании рассказчика «Братьев
Карамазовых» тоже нередки. «Он (Ефим Петрович. — В. В.)
сохранил малюткам (Ивану и Алеше. — В. В.) по их тысяче,
оставленной генеральшей, неприкосновенно, так что они к
совершеннолетию их возросли процентами, каждая до двух,
воспитал же их на свои деньги и уж, конечно, гораздо более чем
по тысяче, издержал на каждого» (14, 14—15). (В одной фра-
зе три раза употреблено одно и то же местоимение «их», при-
чем употреблено и как личное, и как притяжательное; два раза
местоимение «каждый» и два раза существительное «тысяча».)
«И вот довольно скоро после обретения могилы матери Алеша
вдруг объявил ему (Федору Павловичу. — В. В.), что хочет
поступить в монастырь и что монахи готовы допустить его пос-
лушником. Он объяснил при этом, что это чрезвычайное же-
лание его и что испрашивает он у него торжественное позволе-
ние как у отца» (14, 22—23). (Здесь повторяется местоимение
«он», относящееся к разным лицам и стоящее в разных паде-
47
Поэтика
жах. В форме «его» оно является то притяжательным, то лич-
ным. Повторяется и местоимение «это».)
Слово в «неловких» фразах или сочетаниях обладает всеми
преимуществами слова в грамматически неправильной конструк-
ции: оно выделяется, задерживает внимание, потому что тоже
нарушает норму, но не четко обозначенную формулу грамматики,
а неопределенную формулу благозвучия и красоты.
Более очевидны, чем грамматические и эстетические, нару-
шения, условно говоря, смысловые или логические. Они пре-
жде всего связаны с умолчанием: «Кажется, родитель ему (Ми-
те. — В. В.) и тогда не понравился...» (14, 12). Выделенные
слова неожиданны благодаря умолчанию, потому что рассказ-
чик до этого сообщения ничего не говорит о том, что «роди-
тель» и «теперь» не понравился Мите. Слово усилено
предварительным умолчанием и, следовательно, некоторым
алогизмом своего появления. Так же происходит и в следующем
сообщении: «Взял он (Федор Павлович. — В. В.) эту вторую
супругу свою, тоже очень молоденькую особу, Софью Ива-
новну, из другой губернии...» (14, 12). (О том, что первая суп-
руга Федора Павловича, Аделаида Ивановна, была «очень
молоденькой особой», читатель впервые узнает только из этого
текста.)
Но умолчание — лишь внешний, «формальный» алогизм,
возникающий в прерывистом изложении мысли и заставляющий
читателя целиком восстанавливать опущенные логические зве-
нья. Рассказчик «Братьев Карамазовых» использует алогизм и
сам по себе: «Петр Александрович Миусов, о котором я говорил
уже выше, дальний родственник Федора Павловича по его пер-
вой жене, случился тогда опять у нас, в своем подгородном
имении, пожаловав из Парижа, в котором уже совсем посе-
лился» (14, 16). (И здесь слово рассказчика звучит неожиданно
благодаря алогичности сообщаемых сведений, потому что неес-
48
Вымышленный рассказчик
тественно герою «опять» очутиться «в своем подгородном име-
нии», если он в Париже «уже совсем поселился».)
Наиболее распространенный вид логических или смысловых
нарушений у рассказчика «Братьев Карамазовых» — необычное
словоупотребление.26 В последнем примере такой смысловой не-
ожиданностью является «случился» в значении «очутился»,
«оказался», «появился» и т. д. Другой пример: «...Федора Пав-
ловича Карамазова, столь известного в свое время <...> по тра-
гической и темной кончине своей, приключившейся...» (14, 7).
(Здесь на месте естественного «случившейся» или «проис-
шедшей» стоит неожиданное «приключившейся».)
Необычное употребление слова, наполняющее его новым и
странным для читателя значением, тоже разрушает установив-
шуюся смысловую норму. Как и любая другая «ненормальность»,
необычно употребленное слово задерживает на себе внимание и
потому его усиливает.
Надо сказать, что смысловые нарушения (как и любые дру-
гие) в речи рассказчика «Братьев Карамазовых» лишь относи-
тельно распространены. Они возникают на фоне правильной
речи — и только потому, кстати, они и звучат неожиданно и
сильно.27 Такие нарушения вполне естественны в высказывании,
цель которого заключается в убеждении и действенности. «Зада-
ния выразительной речи, — писал Ю. Н. Тынянов, исследуя
ораторскую природу оды, — не совпадают с понятием „совер-
26 «Часто, — пишет А. В. Чичерин, — необычным является не столько
само слово, сколько его применение» (Чичерин А. В. Идеи и стиль. М., 1965.
С. 179).
27 В этом смысле нарушение и «неловкость», например простое умолчание
или какой-нибудь алогизм, совершенно равны афоризму — красиво выражен-
ной и четкой мысли, потому что достоинство того и другого в художественном
целом зависит от частоты их употребления. Они должны быть достаточно
редки: в противном случае они грозят произведению либо впечатлением наду-
манности и «предварительного усердия», мешающим довериться авторскому
чувству (афоризмы), либо впечатлением полного косноязычия, мешающим
довериться его уму («неловкости»).
4 Зак. 4460
49
Поэтика
шенства”: не благозвучие, а воздействующая система звуков; не
приятность эстетического факта, а динамика его; не „совершен-
» 28
ная равность, но красота с пороками ».
Дело в том, что «пороки», время от времени возникающие
в общей правильной речи, создают впечатление неподготовлен-
ности слова, впечатление непосредственной и живой импровиза-
ции, которой свойственна некоторая необработанность: тороп-
ливая недоговоренность, «лишнее» указание, «не то» слово,
неправильный синтаксис и быстрая смена интонаций, передаю-
щие движение энергичного чувства и намекающие на мимику и
жест. Этот импровизационный характер речи рассказчика «Бра-
тьев Карамазовых» иногда подчеркивается сугубо разговорной
лексикой, разговорной мелодикой фраз, непосредственно приоб-
щающими читателя к рассказу. Например: «И вот в это-то время
семейством его супруги получилось известие о смерти ее в Пе-
тербурге» (14, 9), — или: «Тут-то он с Федором Павловичем
в первый раз и познакомился» (14, И); «Мало того, в этом
смысле он (Алеша. — В. В.) до того дошел, что его никто не
мог ни удивить, ни испугать...» (14, 18).
Импровизация не только искупает ошибки речи, но и усилива-
ет ее значение, потому что допускает больше чувства, чем подго-
товленное слово. В неподготовленном высказывании некоторый
«избыток» чувства (если даже он и соединен с морализировани-
ем, дидактизмом) понятен и простителен, тогда как в подготов-
ленной речи он может показаться неискренним и вместо того,
чтобы привлечь и увлечь читателя, может его отпугнуть.
Из приемов, характерных для прочувствованного выска-
зывания, наиболее показателен прием гиперболизации. Он ска-
зывается прежде всего в постоянном употреблении, пользуясь *
28 Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 240.
50
Вымышленный рассказчик
словами А. В. Чичерина, превосходной степени разного вида.
«Превосходная степень, — писал Чичерин, — в грамматичес-
ком и более расширенном смысле составляет господствующую
силу в языке романов Достоевского».29
Превосходная степень в грамматическом смысле означает,
собственно, обычный способ гиперболизации прилагательных:
«бестолковейший сумасброд», «самым спокойным образом», «сла-
дострастнейший человек», «самая беспорядочная жизнь», «самое
забубенное пьянство» (14, 7—9) и т. д. Превосходная степень в
расширенном смысле означает гиперболизацию прилагательных,
достигаемую иными, «не грамматическими» путями (например:
«очень молоденькая особа» (14, 12), «молодой человек, столь уче-
ный, столь гордый и осторожный на вид» (14, 16) и пр.), и гипер-
болизацию остальных частей речи, например: а) глагола: «изо всех
сил старался», «он вовсе и совершенно бросил» (14,9—10), «слиш-
ком расхворалась» (14, 10), «очень, очень может быть» (14, 13),
«решительно пленяло» (14, 19); б) причастия: «заинтересовав-
ший <...> чрезвычайно» (14, 16), «страшно состарившийся» (14,
21), «имел вид совершенно не понимающего» (14, И); в) сущест-
вительного: «феноменальное смирение и безответность» (14, 13),
«безо всякой <...> надобности, даже в прямой ущерб» (14, И),
«ничтожный „мозгляк”» (14, 8), «даже и не мистик вовсе»
(14,17); г) наречия: «слишком бы стыдно» (14, 9), «столь дав-
но» (14, 8), «уже совсем» (14, 16), «очень солоно» (14, 15),
«ужасно часто» (14, 18); д) местоимения: «жаловался всем и
каждому», «он <...> и сам» (14, 9), «уж в этом одном» (14,
15), «к самому этому времени» (14, 16), «точь-в-точь то же
самое» (14, 13). Число примеров можно было бы умножить.
Тенденция усиления выразительного и смыслового значения
слова обнаруживается и тогда, когда рассказчик Достоевского
заменяет слова нейтральные в стилистическом отношении сло-
29 Чичерин А. В. Идеи и стиль. С. 177.
51
Поэтика
вами с резкой стилистической окраской: «примазаться к хоро-
шей родне», «подтибрил», «отвязался» (14, 8—9), «ввязался»
(14, И) и пр.
Слова, резко окрашенные стилистически (в данном случае —
грубое просторечие), приобретают вес благодаря тому, что они
демонстративно предпочитаются их нейтральным эквивалентам
(«примазаться к <...> родне», т. е., в сущности, породниться;
«подтибрил», т. е. взял себе; «ввязался», т. е. вмешался, и т. д.).
И они рассчитывают на этот нейтральный эквивалент, потому что
только в сравнении с ним они выразительны.
Это противопоставление усугубляется в повествовании рас-
сказчика «Братьев Карамазовых» присутствием слов прямо про-
тивоположного грубому просторечию лексического слоя — вы-
сокой лексики, часто выраженной архаизмами и архаическими
оборотами. Благодаря такому противоречию та и другая лексика
(и низкий, и высокий стиль) находятся в отношениях антитезы,
т. е. в таких отношениях, при которых неизбежно выигрывают
оба ее члена.
Рассказчик, сообщивший об одном своем герое, что он «при-
мазался» и «подтибрил», а о другом, что он «веровал» и «испра-
шивал торжественное позволение», бесспорно, более вызывает
доверия и в том и в другом случае, чем если бы говорил о каждом
своем герое одно дурное или одно хорошее, потому что тогда его
речь была бы или откровенной бранью, или апофеозом, убеди-
тельными лишь для тех, кто с автором вполне солидарен. И явная
брань, и явный апофеоз доверия не вызывают, так как они откро-
венно пристрастны. А грубое просторечие или высокая лексика,
включенные в общую литературную и интеллигентную лексику
речи рассказчика, могут быть объяснены сильным движением
чувства, страстью, которой свойственно преувеличение и кото-
рой оно простительно, потому что кажется невольным и даже
вынужденным. Таким образом, и лексика низкого стиля, и лекси-
52
Вымышленный рассказчик
ка высокого стиля, усиленные сосуществованием, на фоне общей
интеллигентной речи теряют характер особой пристрастности,
хотя на самом деле они, разумеется, пристрастны.
Антитеза — тоже один из распространенных в речи рассказ-
чика приемов, он близок гиперболизации, так как усиливает сло-
во через преувеличение, происходящее в данном случае от соеди-
нения контрастных понятий: «Этот искус, эту страшную школу
жизни обрекающий себя принимает добровольно в надежде пос-
ле долгого искуса победить себя, овладеть собою до того, чтобы
мог наконец достичь, чрез послушание всей жизни, уже совер-
шенной свободы, то есть свободы от самого себя, избегнуть учас-
ти тех, которые всю жизнь прожили, а себя в себе не нашли» (14,
26). (Вся фраза строится на соединении контрастных понятий:
«страшной школе жизни» противостоит «добровольно»; «долго-
му искусу», т. е. долгому страданию и муке, — победа; «послу-
шанию всей жизни» — «уже совершенная свобода».)
Того эффекта, который возникает при использовании антите-
зы, рассказчик Достоевского часто добивается простым повторе-
нием. Так, рассказчик повторяет характеристику героя, если она
лаконична. Упоминая, например, о генеральше, «благодетельнице
и воспитательнице» Софьи Ивановны, он каждый раз говорит о
том, что она «самодурка» — «нестерпимейшая самодурка от
праздности»; затем: «В избе их и нашла старуха самодурка гене-
ральша...»; далее: «Так как Ефим Петрович плохо распорядился
и получение завещанных самодуркой генеральшей собственных
детских денег <...> замедлилось...» (14,13,15). Иногда рассказ-
чик избирает основную, ведущую черту в характере героя, дает ей
краткое определение и затем тоже настойчиво его повторяет. Бла-
годаря этому герой входит в сознание читателя вместе с данной
ему характеристикой. Так, Федор Павлович остается в сознании
читателя «злым шутом»; Миусов — «либералом» и «атеистом»;
Иван — «гордым», «ученым» и «атеистом», и т. д.
53
Поэтика
Из всех используемых рассказчиком приемов повторение —
бесспорно один из самых важных. Он действует на каждого.
Точное повторение (абсолютная тавтология) встречается, одна-
ко, редко. Чаще рассказчик, избегая неизбежной при тавтологии
навязчивости, варьирует повторяемые им понятия, идеи, факты.
В этом случае повторение, как правило, соединяется с постепен-
ным усилением. Так, дом Федора Павловича сначала называется
«гаремом», затем «развратным вертепом» (14, 9—10), наконец,
«вертепом грязного разврата» (14, 18). Здесь повторение стро-
ится по типу градации (ср.: «...генеральша рассердилась, ничего
не дала и, сверх того, прокляла их обоих» — 14, 13).
Или другой пример. Вначале говорится: «Когда она (Софья
Ивановна. — В. В.) померла, мальчик Алексей был по четверто-
му году, и хоть и странно это, но я знаю, что он мать запомнил
потом на всю жизнь, — как сквозь сон, разумеется» (14, 13).
Возвращаясь к этому обстоятельству, рассказчик усиливает ра-
нее сказанное: «Кстати, я уже упоминал про него, что, оставшись
после матери всего лишь по четвертому году, он запомнил ее по-
том на всю жизнь, ее лицо, ее ласки, „точно как будто она сто-
ит предо мной живая”» (14, 18).
Реже, чем постепенно усиливающееся повторение, рассказчик
использует повторение, которое ранее сказанное ослабляет. Пред-
ставляя читателю Петра Александровича Миусова, он вначале го-
ворит, что это человек «просвещенный, столичный, заграничный и
притом всю жизнь свою европеец, а под конец жизни либерал соро-
ковых и пятидесятых годов» (14,10). Если при такой характеристи-
ке читатель и не может заподозрить рассказчика в особой симпатии
к герою, то он в то же время не имеет оснований усомниться хотя бы
в «просвещенности» Петра Александровича. В дальнейшем рас-
сказе выясняется, однако, что не только «просвещенность», но даже
и образованность героя сомнительны: «Было, однако, странно; их
по-настоящему должны бы были ждать, и, может быть, с некого -
54
Вымышленный рассказчик
рым даже почетом: один (Федор Павлович. — В. В.) недавно еще
тысячу рублей пожертвовал, а другой (Миусов. — В. В.) был бо-
гатейшим помещиком и образованнейшим, так сказать, человеком,
от которого все они тут отчасти зависели по поводу ловель рыбы в
реке...» (14, 33). «Так сказать», оброненное рассказчиком в этом
объяснении, и рассуждение о ловле рыбы стремятся свести на нет
всю образованность и «просвещенность» Петра Александровича.
В общем контексте усиленные или ослабленные повторением
сообщения о героях противополагаются друг другу, благодаря чему
симпатии и антипатии рассказчика на самом деле более настойчиво
заявлены, чем это следует из прямых его высказываний на их счет.
Повторение у рассказчика Достоевского — прием пу-
блицистический. Он обычен в любой речи, цель которой — убеж-
дение. «Повторение, — писал один из исследователей красноре-
чия, — один из самых нужных приемов. Сжатая речь — опасное
достоинство для оратора. Мысли привычные, вполне очевидные
скользят в мозгу слушателей, не задевая его. Менее обыкновен-
но
ные, сложные не успевают в него проникнуть».
Приемы, используемые рассказчиком, усиливают значение
слова через «преувеличение». Это вполне очевидно в гиперболи-
зации и градации и менее явно в антитезе и повторении. «Преуве-
личенное», усиленное слово действует на читателя, увлекая и
заражая его своим чувством; оно, следовательно, и более убеди-
тельно, так как чувство, возбужденное в читателе (или слушате-
ле), подкупает его ум. Поэтому фигуры преувеличения и умале-
ния (самые общие во всех речах)30 31 естественно возникают и
в публицистической художественной системе.
30 Сергеич П. <Пороховш,иков П. С.>. Искусство речи на суде. 2-е изд.
М., 1960. С. 242-243.
31 Ср.: «...топ о величине является общим для всех речей, так как фигурой
преувеличения и умаления пользуются все ораторы: совещающие и отсовету-
ющие, хвалящие и порицающие, обвиняющие и оправдывающие» (Аристо-
тель. Риторика. С. 117(1391 b 30)).
55
Поэтика
Когда на гиперболизации, градации, антитезе, повторении
строится повествование о факте, они усиливают значение этого
факта, т. е. увеличивают его выразительность; когда на них стро-
ится авторская мысль, они усиливают и ее.
Авторская мысль, истолковывающая факты повествования,
может предварять или заключать сообщение о них. По отноше-
нию к этой мысли факт оказывается несвободным; он ею объяс-
нен и потому целиком от нее зависим. Объяснение опускается
лишь тогда, когда этот факт связан прочными ассоциациями,
благодаря которым он становится так же мало свободным, как
если бы и он был объяснен. Рассказчик Достоевского, напри-
мер, прямо не сообщает, почему Аделаида Ивановна Миусова
бросила Федора Павловича и трехлетнего Митю и бежала «с
одним погибавшим от нищеты семинаристом-учителем». Тем не
менее из предыдущего и дальнейшего повествования о героине
очевидно, что поступок этот вызван не столько «беспорядочной
жизнью», «вечными сценами» и «нередкими драками» между
супругами, сколько романтизмом, «раздражением мысли» и
«чужими веяниями», т. е. все той же идеей эмансипации, из-за
которой героиня в свое время бежала из дома родителей, выйдя
замуж за Федора Павловича. Именно потому, что ею владела
эта идея, а не другие возможные здесь соображения, героиня
бежит с «семинаристом-учителем» и делает это, нисколько
не заботясь о Мите. Появляющееся в дальнейшем новое сооб-
щение о героине лишь подтверждает эту мысль: «Наконец ему
(Федору Павловичу. — В, В.) удалось открыть следы своей
беглянки. Бедняжка оказалась в Петербурге, куда перебралась с
своим семинаристом и где беззаветно пустилась в самую полную
эмансипацию» (14, 9). Таким образом, благодаря теснейшей ас-
социативной цепи, возникающей вокруг факта и идущей частью
56
Вымышленный рассказчик
изнутри повествования (выход замуж с побегом из дома и
объяснения рассказчика в связи с этим, преимущественная роль
героини в семейных «сценах» и «полная эмансипация» в Петер-
бурге), а частью извне (т. е. таким ассоциациям, которые рас-
считаны на знание реальных событий и их отражение в печати и
литературе), непосредственно не объясненный рассказчиком
факт, в сущности, оказывается вполне, как и другие, объяснен-
ным.
Эта связанность факта в философско-публицистической худо-
жественной системе определенной авторской мыслью и делает
произведение тенденциозным. Приемы усиления слова, которые
использует рассказчик «Братьев Карамазовых», сообщая читате-
лю свою мысль или подтверждая ее, служат той же тенденциоз-
ности и ее усугубляют. Автор такого рода произведения оставля-
ет читателю мало простора для толкований, он допускает его
лишь в тех пределах, которые им заранее предусмотрены и кото-
рые, по сути, нужны его же цели. Объясняя каждый без исклю-
чения факт, автор рискует быть навязчивым и утратить располо-
жение читателя; создавая же вокруг некоторых из них тесные
ассоциативные цепи, которые неизбежно приводят читателя к
мысли, прямо автором не высказанной, автор добивается того же
результата, но с большим для себя успехом.
Ораторы нередко пользуются приемом недосказанности для
большей убедительности своей мысли: «Опытный оратор всег-
да может прикрыть от слушателей свою <...> мысль и навести
их на нее, не высказываясь до конца. Когда же мысль уже сло-
жилась у них, когда зашевелилось торжество завершенного
творчества и с рождением мысли родилось и пристрастие к
своему детищу, тогда они уже не критики, полные недоверия, а
единомышленники оратора, восхищенные собственною прони-
37
цательностью ».
32 Сергеич П. <Пороховш>иков П. С.>. Искусство речи на суде. С. 246.
57
Поэтика
Говоря о том, как Федор Павлович Карамазов «изо всех сил»
старался получить «деревеньку» и «довольно хороший городской
дом» Аделаиды Ивановны, рассказчик не останавливается на
этом факте. Но, зная из предыдущего, что герой умел «отлично
обделывать свои имущественные делишки», читатель и без объ-
яснения понимает смысл поступков Федора Павловича и дает им
неодобрительную оценку. Поэтому, когда в связи с новым обсто-
ятельством читатель встречает новое объяснение рассказчика:
«Федор Павлович хотя и кутил, и пил, и дебоширил, но никогда
не переставал заниматься помещением своего капитала и устраи-
вал делишки свои всегда удачно, хотя, конечно, почти всегда под-
ловато» (14, 12), — он если и не согласится с говорящим, то
только по поводу «почти». Мысль, которую высказывает здесь
рассказчик, читателю, в сущности, уже известна. На основании
знакомых ему фактов читатель не мог к ней не прийти до того,
как рассказчик предложил ему ее от своего лица, и потому он с
ней согласен. В «почти» же читатель имеет право усомниться, так
как все, что ему было до сих пор известно о герое, не допускает
никаких исключений. Поэтому там, где рассказчик говорит:
«почти всегда подловато», — читатель готов сказать: «всегда
подловато». Читатель поневоле оказывается более «тенден-
циозным», чем рассказчик. Таким образом, даже тогда, когда
автор не высказывает или, вернее, не досказывает сразу свою
мысль, он не становится от этого менее определенным.
Предлагая читателю те или иные факты, непосредственно или
(как в последнем примере) опосредствованно связанные мыслью,
автор тенденциозного произведения не желает другого — отли-
чающегося от его собственного — объяснения этих фактов. За-
дача такого автора не в том, чтобы показать их читателю, предо-
ставив ему возможность самому разбираться в них, а в том, чтобы
с их помощью и на основе их доказать собственное понимание
явлений. Поэтому в своих толкованиях автор нередко стремится
58
Вымышленный рассказчик
предупредить чужое, не согласующееся с ним мнение и его опро-
вергнуть. «Видите ли, — говорит рассказчик об Алеше, — хоть
я и заявил выше <...> что объясняться, извиняться и оправды-
вать героя моего не стану, но вижу, что нечто всё же необходимо
уяснить для дальнейшего понимания рассказа. Вот что скажу:
тут не то чтобы чудеса. Не легкомысленное в своем не-
терпении было тут ожидание чудес. И не для торжества
убеждений каких-либо понадобились тогда чудеса Алеше <...>
не для идеи какой-либо прежней, предвзятой, которая бы вос-
торжествовала поскорей над другою, — о нет, совсем нет: тут
во всем этом и прежде всего, на первом месте, стояло пред ним
лицо, и только лицо, — лицо возлюбленного старца его, лицо того
праведника, которого он до такого обожания чтил» (14, 306).
Таким образом, в публицистическом романе автор не просто
объясняет факт, но объясняет его пристрастно. Введение чужого
мнения в повествование с тем, чтобы это мнение опровергнуть,
лишь наглядно иллюстрирует эту пристрастность, но в принципе
оно (это введение) не обязательно: истолковывая читателю факт
каждый раз так, а не иначе, автор тем самым отвергает все другие
истолкования, даже если он их и не приводит. Естественно, что
такое повествование обычно ведется непосредственно от лица ав-
тора.
Повествование от лица вымышленного рассказчика — под-
черкнуто индивидуализированное повествование. Оно означает
монологическую речь, определенную в целом и в частностях ха-
рактером говорящего, и, как всякий монолог, предполагает единс-
тво взгляда на изображаемый мир. Это выражается в предпоч-
тительном выборе тех, а не иных героев и событий; в их
сопоставлении; в единстве отношения говорящего к тому, о чем
он повествует, т. е. в его симпатиях и антипатиях, продиктован-
ных одним критерием в понимании доброго и злого, важного и
неважного, актуального и неактуального и т. д.; наконец, в един-
59
Поэтика
стве общих, так или иначе выраженных говорящим, нравствен-
ных, политических, философских убеждений.
В этом смысле повествование от лица рассказчика ничем не от-
личается от авторского повествования, которое тоже отбирает, груп-
пирует и оценивает явления, руководствуясь единым взглядом на
них, и которое тем самым тоже, в сущности, всегда монологично.
Таким образом, введение вымышленного рассказчика само по
себе не есть введение монолога (со всеми его качествами) в проти-
воположность какой-то особой форме непосредственно авторско-
го слова, лишенной этих качеств. Анализ авторского повествова-
ния тоже является по сути анализом монолога (в широком смысле),
для которого необходим один говорящий. Монолог, следователь-
но, с неизбежностью вытекает из самой природы индивидуаль-
ного высказывания, и все дело не в самом факте монологическо-
го слова, который слишком общ, чтобы иметь важное значение
в конкретном анализе, а в характере этого монолога и его прина-
длежности.
Монолог может быть убеждающим или сообщающим и в за-
висимости от этого более тенденциозным или менее тенден-
циозным; он может преследовать цели поучения или не преследо-
вать их. Монолог рассказчика «Братьев Карамазовых» по
содержанию своему и общей организации носит, как видим, от-
кровенно убеждающий, поучительный характер, и, как всякая
убеждающая речь, он наиболее тенденциозен. Эта тенденциоз-
ность проявляется в связанности фактов объяснениями, в опре-
деленно заявленных симпатиях и антипатиях говорящего, общих
рассуждениях его и отдельных мнениях нравоучительного и не-
нравоучительного свойства. Приблизительно так же строится
авторское слово в романах «Что делать?» или «Кто виноват?».
Характер монолога в этих романах и в «Братьях Карамазовых»,
в сущности, одинаков, но в первом случае читатель имеет дело
непосредственно с авторским высказыванием и, следовательно,
60
Вымышленный рассказчик
с авторским взглядом на изображаемый мир, во втором — со
словом рассказчика и его взглядом.
Поскольку автор «Братьев Карамазовых» не дает ха-
рактеристики говорящего от своего лица или от лица самого по-
вествующего героя, читатель делает выводы на его счет непо-
средственно из его речи. Она дает бесспорные свидетельства в
пользу его ума, его нравственных и гражданских качеств, его
образованности и осведомленности в актуальных вопросах сов-
ременности, а также отечественной и зарубежной истории.
Факты, в которых читатель может удостовериться или которые
ему известны, повествователь приводит иногда с простодушной,
но абсолютной точностью (например, «три дня февральской па-
рижской революции сорок восьмого года»), заставляющей чи-
тателя предположить такую же точность и во всем остальном.
Оговорка о незнании или ссылки на других лиц делают это
предположение для читателя обязательным. Кроме того, эти
факты сами по себе достаточно важны и заслуживают общего
внимания, а их объяснения обычно глубоки и красноречивы.
Простодушие повествователя «Братьев Карамазовых» (в отли-
чие от повествователя Пушкина в «Истории села Горюхина») не
умаляет ценности его мыслей и мнений, потому что при явных
свидетельствах его ума и интеллигентности оно служит лишь из-
винением некоторой «излишней» горячности, «излишнего» при-
страстия его речи. Можно не повторять указаний на особеннос-
ти монолога повествователя «Братьев Карамазовых»: они все
должны вызвать расположение к говорящему; но следует оста-
новиться на двух моментах, достаточно важных именно для тен-
денциозного слова.
Дело в том, что тенденциозный монолог по сути своей наибо-
лее субъективен, ибо он стремится убедить, а не довольствуется
целью простого сообщения. Убеждение же возникает как необхо-
димость и как цель лишь в случае расхождения говорящего со
61
Поэтика
слушающей его аудиторией. Таким образом, тенденциозная речь
по природе своей субъективна и не может быть никакой иной.
В то же время субъективность всегда лишает слово доверия,
так как, будучи определенно заявленной, она делает это слово
необязательным для других. Это противоречие, заключенное в
самом характере тенденциозного высказывания, в художествен-
ном произведении может разрешаться различными путями, не-
избежно ведущими к сообщению этому высказыванию достоинс-
тва объективности. Если учесть, что все, характеризующее речь
рассказчика «Братьев Карамазовых», делает ее значительной и
достаточно определенно указывает читателю на авторское одоб-
рение ее, то самый факт передачи собственного слова «другому»
служит среди прочего и этой важной цели. Поскольку повеству-
ющий герой провинциален, простодушен, его (и авторское) слово
приобретает видимость «безличного» свидетельства, свидетель-
ства большинства. Оно приобретает достоинство объективного
слова. В этом смысле замена автора простодушным героем есть
своего рода ссылка на вполне добросовестного и непредвзятого
свидетеля.
Второе обстоятельство, тоже придающее монологу повест-
вователя «Братьев Карамазовых» смысл объективности (или, во
всяком случае, достаточно существенное с этой точки зрения) и
тоже связанное с характером повествователя (как он обнаружи-
вается в целой художественной системе), заключается в житий-
ной его стилизации.
Простодушие провинциала Достоевского, выражающееся, в
частности, в поучительном, морализирующем и пристрастном
(в высоком смысле этого слова) характере его речи, не только
указывает читателю на ее житийную природу, но в то же время
служит художественному оправданию этой «чрезмерной», мо-
жет быть, ее поучительности, морализации и пристрастия: все
это оказывается здесь вынужденным не особой тенденциозно-
62
Вымышленный рассказчик
стью и, следовательно, субъективностью автора, но художест-
венной необходимостью.
Житийный повествователь, которому следует провинциал
Достоевского, был, бесспорно, по-своему тенденциозен, так как
его слово тоже выполняло задачу поучения. В то же время эта его
тенденциозность для своего времени была вполне авторитетной,
поскольку опиралась на истины, признанные если не всей, то
большинством аудитории; и это в значительной мере лишало сло-
во повествователя субъективной окраски. Кроме того, — и это
главное, — простодушная прямолинейность общения с аудито-
рией, возвышенность тона в отношении к «положительным геро-
ям» и низменность выражений и характеристик в отношении
героев, не соответствующих авторскому идеалу, диктовалась на-
ивной верой проповедника, а вместе с ним и большинства читаю-
щей или слушающей аудитории, в личную безответственность
высказываемого слова и принадлежность его другому, стоящему
за проповедником и непререкаемому авторитету Церкви и Бога.
В силу этого, дидактизму, морализации, развернутым и отвле-
ченным от непосредственного рассказа рассуждениям, сентенци-
ям и афоризмам оставалось законное в глазах читателя место.
В позднейшие эпохи, когда, с одной стороны, этот авторитет
был значительно поколеблен, а с другой, — личная ответствен-
ность автора за высказываемые истины сделалась вполне оче-
видной (и потому необязательной и сомнительной для других),
автор, желающий воздействовать на аудиторию и поучать ее, так
или иначе стремился добиться признания за собой этого права.
Задача художника-публициста, проповедника тех или иных воз-
зрений, облегчалась, если эти воззрения «носились в воздухе» и
были близки тем, к кому он обращался, и усложнялась, если они
были в стороне от господствующих в обществе воззрений или
даже шли вразрез им (в силу их новаторства или архаизма —
здесь неважно).
63
Поэтика
В русской литературе (и не только в русской) обычной для
снискания авторитетности тенденциозной мысли в эти позд-
нейшие эпохи (XIX век, например) была апелляция к народу.
Люди диаметрально расходящихся убеждений — славянофи-
лы и западники, революционеры и Л. Толстой, отвергавший
революцию, — говорили именем народа. Vox populi, санкцио-
нирующий истинность слова того или иного проповедника и
публициста, заменил vox Dei и был в новых условиях по-свое-
му так же лишен субъективности и так же авторитетен, как
раньше.
Надо сказать, что в эпохи реально господствующих религи-
озных воззрений vox Dei, от лица которого говорил проповед-
ник, в частности житийный, был одновременно в значительной
степени и vox populi, и слову проповедника, таким образом, со-
общалось двойное авторитетное одобрение, тогда как позднее
лишь по воле говорящего (например, у Толстого) авторитетное
одобрение народа совмещалось с авторитетным одобрением
Бога.
Стилизация рассказчика «Братьев Карамазовых» под жи-
тийного повествователя позволяла Достоевскому говорить име-
нем Бога и народа — народа не только в том смысле, в каком
говорилось это слово Толстым, но в том, более широком смысле,
в каком говорилось оно Достоевским, т. е. от лица всех сосло-
вий. Не случайно автор не определяет ни социальной, ни про-
фессиональной принадлежности своего вымышленного повест-
вователя и скупым указанием условий его жизни (провинциал)
лишь мотивирует его возможную близость всем состояниям.
Отвлеченное от рассказчика повествование (диалоги героев),
сцены, в которых сам повествователь максимально становится
незаметен, это подтверждают, так как непосредственно демонст-
рируют эту близость.
64
Вымышленный рассказчик
Итак, тенденциозность автора «Братьев Карамазовых» не
только художественно оправдывалась характером повествователя,
но благодаря этому же характеру приобретала авторитет слова,
одобряемого Богом и большинством. Это обстоятельство долж-
но, по мнению автора, сообщить слову повествователя объектив-
ность и в то же время все достоинства истины в последней ин-
станции.
5 Зак. 4460
ГЛАВА ВТОРАЯ
ОТНОШЕНИЕ АВТОРА К СЛОВАМ ГЕРОЯ
1. Понятие авторитетности
Отношение автора к словам героя — одна из сложных про-
блем, которая возникает при анализе художественных произведе-
ний. Независимо от того, ставит исследователь сознательно эту
проблему или не ставит, он практически решает ее почти в любой
работе. Говоря, например, что писатель устами одного героя пере-
дает собственную мысль, а другому герою возражает, исследо-
ватель утверждает тем самым определенное отношение автора
к словам героя (согласие или несогласие с ними, предпочтение
слов одного словам другого).
В конце 1920-х гг. М. М. Бахтин впервые высказал мысль об
особой структуре произведений Достоевского, которая вызвана
особым отношением автора к говорящему герою. В отличие от про-
изведений обычного «монологического» (по терминологии иссле-
дователя) типа, где «голоса» героев подчинены авторскому созна-
нию, «голоса» героев Достоевского самостоятельны и равноправны:
«Множественность самостоятельных и неслиянных голосов и со-
знаний, подлинная полифония полноценных голосов действитель-
но является основною особенностью романов Достоевского».1 По
1 Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. 3-е изд. Л.» 1972. С. 7.
66
Отношение автора к словам героя
мысли исследователя, слову героя Достоевского «принадлежит ис-
ключительная самостоятельность в структуре произведения, оно
звучит как бы рядом с авторским словом и особым образом сочета-
ется с ним и полноценными же голосами других героев».2 Иначе
говоря, предпочтительное согласие автора с одним или нескольки-
ми героями в ущерб всем остальным невозможно в полифониче-
ской художественной системе, так как это противоречило бы ее
сути. Анализ «Братьев Карамазовых» эту мысль исследователя
опровергает.
Прежде чем перейти к конкретному разбору, следует сделать
несколько замечаний. Первое. Слова героя, с которыми автор со-
гласен, должны представляться ему истинными, достоверными.
А слова героя, с которыми автор не согласен, должны представ-
ляться ему ложными. Таким образом, согласие и несогласие авто-
ра со словами героя находится в прямой зависимости от степени
достоверности этих слов по понятиям автора. Второе. Достовер-
ное для автора высказывание героя должно вызывать доверие и
у читателя, а недостоверное, ложное высказывание должно это
доверие исключать. Чем более важно для автора сообщить чита-
телю степень достоверности слов героя, тем более определенны-
ми должны быть указания автора на этот счет. Скажем, один
герой передает о другом порочащий того факт. Так, Федор Пав-
лович говорит о том, что Митя «там, где он прежде служил, там
по тысяче и по две за обольщение честных девиц платил» (14,
66). Автору не может быть безразлично, поверит или не поверит
читатель словам Федора Павловича, потому что несовпадение
мнения читателя с мнением автора относительно достоверности
этих слов ведет к непониманию характеров героев и, следователь-
но, к непониманию художественного текста. А это противопо-
ложно авторской задаче. Ясно, что в тенденциозных художест-
венных системах, где словам героя поручается политическая,
2 Там же. С. 8—9.
67
Поэтика
философская, нравственная идея или ряд идей, достоверность
слов героя имеет особенное значение.
Слова героя в таком произведении могут передавать убежде-
ния автора, но могут передавать и убеждения его противника.
Несовпадение мнения читателя с мнением автора относительно
достоверности этих слов способно привести к тому, что автор до-
стигнет цели, которой он не добивался, и уверит читателя в том,
в чем сам сомневается, или в том, что сам не приемлет. Поэтому
в тенденциозных художественных системах достоверность слов
героя обычно указывается наиболее четко. Здесь, как в любом
другом важном для него случае, автор стремится найти такое вы-
ражение для достоверности слов героя, которое подсказывало бы
читателю «правильное» их восприятие, т. е. восприятие, целиком
совпадающее с мнением автора.
Приведем ситуацию, когда такая «подсказка» абсолютно не-
обходима. Например, два героя дают противоположные свиде-
тельства об одном и том же факте. Так, Ракитин в разговоре с
Алешей отрицает то, что он родственник Грушеньки. Грушенька,
напротив, впоследствии это утверждает. Ясно, что слова одного
героя здесь достоверны, а слова другого — нет, потому что факт
либо существует, либо не существует, и двух мнений на этот счет
быть не может. Посмотрим, равное ли доверие вызывают у чита-
теля эти противоречивые свидетельства.
«— Ах да, я и забыл, ведь она тебе родственница...
— Родственница? Это Грушенька-то мне родственница? —
вскричал вдруг Ракитин, весь покраснев. — Да ты с ума спятил,
что ли? Мозги не в порядке.
— А что? Разве не родственница? Я так слышал...
— Где ты мог это слышать? Нет, вы, господа Карамазо-
вы, каких-то великих и древних дворян из себя корчите, тог-
да как отец твой бегал шутом по чужим столам да при милос-
ти на кухне числился. Положим, я только поповский сын и
68
Отношение автора к словам героя
тля пред вами, дворянами, но не оскорбляйте же меня так ве-
село и беспутно. У меня тоже честь есть, Алексей Федоро-
вич. Я Грушеньке не могу быть родней, публичной девке, про-
шу понять-с!
Ракитин был в сильном раздражении.
— Извини меня, ради Бога, я никак не мог предполагать, и
притом какая она публичная? Разве она... такая? — покраснел
вдруг Алеша. — Повторяю тебе, я так слышал, что родственни-
ца. Ты к ней часто ходишь и сам мне говорил, что ты с нею связей
любви не имеешь...» (14, 77—78). Это первое свидетельство.
Второе. «Вопросы перешли к Фетюковичу. Между прочим, я
помню, он спросил про Ракитина и про двадцать пять рублей „за
то, что привел к вам Алексея Федоровича Карамазова”.
— А что ж удивительного, что он деньги взял, — с презри-
тельною злобой усмехнулась Грушенька, — он и всё ко мне при-
ходил деньги канючить, рублей по тридцати, бывало, в месяц
выберет <...>.
— На каком же основании вы были так щедры к господину
Ракитину? — подхватил Фетюкович <...>.
— Да ведь он же мне двоюродный брат. Моя мать с его мате-
рью родные сестры. Он только всё молил меня никому про то
здесь не сказывать, стыдился меня уж очень <...>.
Рассказывали, что Ракитин побагровел от стыда на своем
стуле. Грушенька еще до входа в залу как-то узнала, что он по-
казал против Мити, а потому и озлилась. Вся давешняя речь
господина Ракитина, всё благородство ее, все выходки на кре-
постное право, на гражданское неустройство России — всё это
уже окончательно на этот раз было похерено и уничтожено в
общем мнении» (15, 114—115).
Сопоставление приведенных свидетельств с точки зрения
их достоверности заставляет читателя предположить ложность
первого и истинность второго. В самом деле, свидетельство
69
Поэтика
Ракитина диктуется предвзятостью, ибо герой отрицает факт,
который, как ему кажется, его оскорбляет. Доказательство, ко-
торым он стремится подкрепить свои слова, абсурдно: «Я Гру-
шеньке не могу быть родней, публичной девке...» Свидетельс-
тво же Грушеньки, хотя и вызвано озлоблением, правдивости
не исключает, потому что озлобление (это видно из контекста)
заставляет ее лишь объявить факт, но не придумать: положе-
ние, в котором находится Грушенька, взволнованная судьбой
любимого ею Мити, вообще не оставляет места измышлениям
о третьестепенных для нее лицах. Кроме того, читатель знает
из предыдущего обычную честность и искренность героини
(она не лгала даже тогда, когда в предварительном следствии
ей приходилось свидетельствовать против Мити). Точно так
же читатель знает и обычную неискренность и бесчестность
Ракитина: «Алешу, который был к нему очень привязан, мучи-
ло то, что его друг <...> бесчестен и решительно не сознает
того сам...» (14, 79).
Для читателя важно и то, что свидетельству Грушеньки дове-
ряют все ее слушатели, тогда как о доверии Алеши словам Раки-
тина ничего не говорится.
Наконец, достоверность свидетельства Грушеньки подтверж-
дают и взаимоотношения героев, как они обнаружились в романе.
Действительно, Ракитин бывал у Грушеньки и «канючил» у нее
деньги. Действительно, она была «щедра» к нему, даже будучи
скупой, даже не имея с ним «связей любви», даже его презирая.
Что же, как не родственное отношение, могло побудить Гру-
шеньку одаривать Ракитина деньгами? Факты романа косвенно
подтверждают и то объяснение, которое Грушенька дает умол-
чанию Ракитина: «...стыдился меня уж очень...» Последнее об-
стоятельство ясно из разговора Ракитина с Алешей и слов по-
вествователя: «Рассказывали, что Ракитин побагровел от стыда
на своем стуле».
70
Отношение автора к словам героя
Само собой разумеется, что и противопоставление свиде-
тельств Ракитина и Грушеньки в пределах одного произведения
тоже не безразлично для восприятия их достоверности читате-
лем. В такой ситуации все, что убеждает в истинности одного,
в то же время убеждает в ложности другого.
Подводя итоги, можно сказать, что свидетельство Ракитина
кажется нам ложным потому, что оно воспринимается нами в ок-
ружении таких связей, которые исключают наше доверие. Иначе
говоря, оно скомпрометировано в художественной системе рома-
на. Свидетельство же Грушеньки представляется нам достовер-
ным потому, что дается в такой атмосфере, которая доверие вну-
шает. Иначе говоря, в романе оно авторитетно. Таким образом,
достоверность слов героя (и согласие или несогласие с ними авто-
ра) определяется в данном случае авторитетностью этих слов
в художественной системе. Это справедливо и для всех осталь-
ных случаев. У писателя нет иного способа (если он не говорит об
этом прямо) сообщить читателю о достоверности слов героя, кро-
ме как указать на их авторитетность.
Что же влияет на авторитетность (или, напротив, компроме-
тацию) и какими путями она передается?
Для авторитетности слов героя в принципе не важно, идут ли
эти слова в диалоге, где они перебиваются другим героем, про-
должаются, дополняются им, или же они принадлежат монологи-
ческому, не имеющему непосредственного ответа высказыванию.
В сравнении с монологом диалогическая форма речи является бо-
лее сложным структурным целым, в котором, однако, короткие
реплики или пространные сообщения говорящих переживаются
ими, как и в монологе, вполне индивидуально. Поэтому каждую
такую реплику или сообщение, обычно незавершенное, перебива-
емое и рассчитывающее на продолжение, позволительно рас-
71
Поэтика
сматривать как элемент монолога, осложненного особыми усло-
° 3
виями диалогической среды.
Есть несколько факторов, способных указать авторитетность
или скомпрометировать слово и в монологической, и в диалогичес-
кой речи. Один из них — характер говорящего героя, как он пред-
ставлен автором (или заменяющим его авторитетным рассказчи-
ком), а также непосредственным (как бы отвлеченным от автора)
повествованием. Читатель более склонен доверять ничем не опоро-
ченному герою, чем герою опороченному. Так, свидетельства старца
Зосимы для читателя более авторитетны, чем свидетельства Миу-
сова (см.: 14, 42, где Миусов явно лжет) или свидетельства Федо-
ра Павловича Карамазова. На достоверности слов3 4 ничем не опо-
роченного героя автор может и не настаивать, так как характер
говорящего располагает к доверию и служит достаточно авторитет-
ной поддержкой его высказыванию. Достоверность же свидетельств
опороченного героя часто (но далеко не всегда) требует подтверж-
дений. В реалистической художественной системе, где имитируется
сложность реальных лиц и отношений, характер так или иначе опо-
роченного героя не означает ложности всех его высказываний. Не-
авторитетный в целом герой может быть авторитетным для читате-
ля в ряде случаев. Например, безудержное шутовство, заставляющее
Федора Павловича придумать «глупый анекдот» о крещении «Ди-
дерота», не мешает герою быть авторитетным в сообщении о том,
что другой подобный анекдот (о «святом чудотворце» в Четьих-
Минеях) принадлежит Петру Александровичу Миусову (14, 42).
Иногда самая порочность героя указывает или усугубляет автори-
3 «...Хотя каждая реплика и есть нечто своеобразное, обусловленное реп-
ликой собеседника, но вместе с тем она есть элемент общего моего высказыва-
ния в обстановке данного диалога...» (Якубинский Л. П. О диалогической
речи // Русская речь. Пг., 1923. <Ч.> I. С. 140).
4 Речь идет о достоверности с точки зрения автора и в пределах данного
художественного произведения. В работе не говорится об объективной истине
высказываний.
72
Отношение автора к словам героя
тетность его свидетельств. Таковы высказывания шута (Федора
Павловича, помещика Максимова) о шутовстве, сладострастника
(Федора Павловича, Мити) о сладострастии и т. д.
При этом самый характер говорящего, неизбежно действую-
щий на авторитетность его слов в восприятии читателя, может
быть известен не только из объяснений автора (или авторитетно-
го рассказчика) или из фактов непосредственного рассказа. Он
может быть ясен благодаря готовым, устойчивым ассоциациям,
которые возникают у читателя тогда, когда характер героя опре-
делен уже сложившимися представлениями. На это иногда рас-
считывает стилизация. Но и в этом случае авторитетность неко-
торых или даже многих свидетельств героя может противоречить
общему представлению о его характере.
Это происходит потому, что для авторитетности слов героя ва-
жен не только и иногда не столько характер говорящего вообще,
сколько ситуация и характер отдельного, конкретного выска-
зывания, Высказывание героя может быть, например, серьезным
или шутовским, и для читателя более авторитетно первое, чем вто-
рое. Но серьезное высказывание может быть в то же время не-
откровенным, а шутовское откровенности не исключает. «Ваше
преподобие! — воскликнул он (Федор Павлович. — В, В,) с ка-
ким-то мгновенным пафосом. — Вы видите пред собою шута,
шута воистину! Так и рекомендуюсь» (14, 38). Такое шутовское,
но откровенное высказывание для читателя более авторитетно,
чем серьезное высказывание, лишенное достоинств искренности.
Наконец, серьезное высказывание может быть и вполне от-
кровенным (например, слова Ивана: «Один гад съест другую га-
дину, обоим туда и дорога!» — 14, 129), однако для читателя оно
может компрометироваться в силу тех или иных обстоятельств.
Напротив, шутовское, неискреннее высказывание может сделать-
ся авторитетным в пределах всей художественной системы. Не-
редко такое высказывание, противореча «внешней» правде, пере-
73
Поэтика
дает самую суть складывающихся или сложившихся отношений.
Такова, например, шутовская аттестация Федора Павловича, об-
ращенная к старцу Зосиме: «Божественный и святейший ста-
рец! — вскричал он, указывая на Ивана Федоровича: — Это
мой сын <...>. Это мой почтительнейший, так сказать, Карл
Мор, а вот этот, сейчас вошедший сын, Дмитрий Федорович, и
против которого у вас управы ищу, — это уж непочтительней-
ший Франц Мор — оба из „Разбойников” Шиллера, а я, я сам,
в таком случае уж — Regierender Graf von Moor!» (14, 66).
В диалоге, где слова героя обращены к другим лицам, обычно
так или иначе на них реагирующим, для авторитетности сообща-
емых свидетельств важен не только характер говорящего и ха-
рактер его речи, но и реакция слушателя или слушателей. Она
способна внушить доверие к высказыванию или уничтожить его,
усилить или скомпрометировать авторитетность слова, причем
характер этой реакции и характер самого слушателя иногда име-
ют не меньшее значение, чем характер основного высказывания.
Отношения между характером основного высказывания и реак-
цией слушателя, с точки зрения достоверности сообщаемых сви-
детельств, самые тесные. Так, серьезному, искреннему, ничем не
скомпрометированному высказыванию реакция слушателя менее
нужна для подтверждения правдивости свидетельств, чем выска-
зыванию, так или иначе скомпрометированному. Исповеди ве-
рующих баб непосредственно вызывают доверие читателя, и
реакция на них слушателя (старца) здесь имеет в основном са-
мостоятельное значение. Высказывания госпожи Хохлаковой
такого доверия не вызывают и достоверны для читателя настоль-
ко, насколько они достоверны для старца, высокого и автори-
тетного слушателя. В последнем случае отношение читателя к
словам говорящего опосредствовано отношением слушающего.
Характер отдельного высказывания, реакция слушателя или
слушателей (в диалоге) представляют собой тот конкретный кон-
74
Отношение автора к словам героя
текст, которым каждый раз окружены слова героя и который
обычно говорит за или против их достоверности. Но, будучи час-
тью сложной, взаимосвязанной во всех деталях и планах худо-
жественной системы, конкретный контекст сам по себе может и
не нести твердых указаний на этот счет, да и самый этот контекст
вполне выясняется для читателя из совокупности многих прямых
и косвенных отношений. Ведь для того, чтобы знать, например,
был в Н. вчера дождь или не был, при том, что X говорит — был,
a Y — не был, нам нужно либо самим быть в Н. вчера, либо
вполне знать характеры X и Y, либо знать обстоятельства их вче-
рашней жизни, которые могли повлиять на столь противоречивые
свидетельства. Эти и подобные показания прямо и косвенно дает
вся совокупность сведений, относящихся к конкретному со-
общению внутри художественной системы в целом. При том,
что любое свидетельство героя может подтверждаться или отри-
цаться ретроспективно в соответствии с общим замыслом произ-
ведения (так, Грушенька, например, отрицает впоследствии слова
Ракитина), показания конкретного контекста по сути своей как
бы незаконченны, открыты. Они всегда соотносятся с данными
художественной системы в целом и окончательно подтверждают-
ся или отрицаются только в ней.
Все перечисленные факторы действуют на достоверность
слов героя, сообщая им авторитетность или компрометируя их
в глазах читателя. И вопрос о достоверности решался бы до-
вольно просто, если бы эти факторы действовали всегда заодно
в художественном тексте. Но сведения, которые получает чи-
татель о характере героя и его речи, о реакции слушателя и са-
мом этом слушателе могут быть противоречивы. Бывает, на-
пример (и это часто), что характер героя, как он представлен
рассказчиком и непосредственным (отвлеченным) повествова-
нием, не располагает читателя к доверию, а характер отдельно-
го высказывания это доверие внушает. Читатель оказывается,
ч
75
Поэтика
таким образом, перед противоречивыми сведениями художе-
ственной системы относительно одних и тех же свидетельств.
В романе Достоевского эта противоречивость обычно мнимая.
Дело в том, что далеко не все, важное вообще для выяснения
достоверности слов героя, важно для этого в том или ином конк-
ретном случае. Ничто не мешает Мите, герою «ума отрывисто-
го и неправильного» (14, 63), правдиво рассказать свой «случай»
с Катериной Ивановной или прочие «факты» о себе и других, так
как для того, чтобы сказать, что что-то было, а чего-то не было,
особой «правильности» ума не нужно. Противоречие между ха-
рактером героя, как он представлен рассказчиком, и конкрет-
ным сообщением здесь мнимое и по сути не есть противоречие.
«Не один только сюжет романа, — писал однажды Достоев-
ский в связи с „Братьями Карамазовыми”, — важен для чита-
теля, но и некоторое знание души человеческой (психологии),
чего каждый автор вправе ждать от читателя» (30р 129).
Высказывание героя, как правило, не однородно. Если оста-
вить в стороне проявления волевых движений (требования, угро-
зы, приказания, просьбы, а также согласия на них, отказы и т. п.),
то слова героя передают или сообщения о фактах, или мнения.
Эти факты и мнения в свою очередь могут относиться к самому
говорящему, или к другому действующему лицу, или ни к кому
непосредственно не относиться и представлять собой факты из
мира вообще и мнения об этих фактах и о мире вообще, способ-
ные развернуться в нравственные, философские, политические
программы. Одно и то же высказывание от первых слов говоря-
щего до реплики другого обычно включает несколько разных по
типу и содержанию свидетельств (факты о себе; факты, каса-
ющиеся только другого; общие мысли и т. д.).
Тип и содержание свидетельств каждый раз указывает чита-
телю, что именно в характере говорящего и его речи, в реакции
слушателя, в соответствующих словах других героев и художест-
76
Отношение автора к словам героя
венной системе в целом важно для авторитетности или компроме-
тации этих свидетельств.
Например, в сообщениях о фактах важно все, что указыва-
ет на их вероятность или невероятность, потому что сообщение
о вероятном представляется достаточно авторитетным, а сооб-
щение о невероятном кажется читателю скомпрометирован-
ным.
Понятия о вероятном и невероятном, как и другие понятия, от
которых зависит авторитетность слова, в художественной систе-
ме романа соотносятся с господствующим мнением.5 Но худо-
жественная система способна нарушать господствующее мнение
в соответствии с особым мнением и целями автора. Поэтому не-
вероятный, с господствующей точки зрения, факт может быть
представлен автором как достоверный, а факт сам по себе воз-
можный — как фантастический.
Так, в «Братьях Карамазовых» утверждается достоверность
чудес отца Зосимы, который предсказал матери возвращение
сына — и даже, в сущности, возвратил его. Сообщение об этом
факте исходит из письма госпожи Хохлаковой: «Госпожа Хох-
лакова настоятельно и горячо умоляла Алешу немедленно пере-
дать это свершившееся вновь „чудо предсказания” игумену и
всей братии. „Это должно быть всем, всем известно!” — вос-
клицала она, заключая письмо свое. Письмо ее было писано на-
скоро, поспешно, волнение писавшей отзывалось в каждой
строчке его».
Несмотря на характер героини (экзальтированный, склонный
к придумыванию и в общем не вызывающий доверия к ее сло-
вам), свидетельство госпожи Хохлаковой в данном случае ав-
торитетно. Характеристика письма (конкретного высказывания),
в котором идет сообщение о факте, отводит предположение чита-
3 Имеется в виду мнение, господствовавшее в той аудитории, к которой
автор обращался.
77
Поэтика
теля о лжи: она исключается поспешностью письма и волнением
«в каждой строчке».
Подтверждением слов госпожи Хохлаковой являются мель-
ком брошенное замечание рассказчика, намекающее на «обыч-
ность» факта («свершившееся вновь»), а также молчаливое при-
знание этого факта Алешей и Ракитиным (героем, не склонным
к экзальтации и, как уже известно читателю, вообще не располо-
женным ни к старцу Зосиме, ни к его чудесам). Доверие Ракити-
на к словам госпожи Хохлаковой, лишенное какой бы то ни было
предвзятости, усугубляет их авторитетность.
Реакция отца Паисия и других монахов на письмо служит
тем же целям: «И вот даже этот суровый и недоверчивый чело-
век (отец Паисий. — В. В.), прочтя нахмурившись известие
о „чуде”, не мог удержать вполне некоторого внутреннего чувст-
ва своего. Глаза его сверкнули, уста важно и проникновенно вдруг
улыбнулись.
— То ли узрим? — как бы вырвалось у него вдруг.
— То ли еще узрим, то ли еще узрим! — повторили кругом
монахи...»
Доверие, оказанное свидетельству госпожи Хохлаковой от-
цом Паисием, для читателя тем более авторитетно, что оно идет
от человека «сурового и недоверчивого»,6 кроме того, оно про-
рывается невольно и в этой ситуации кажется следствием ре-
ального повода к нему. Такое подтверждение слов госпожи
Хохлаковой безусловно важно для их оценки.
Реакция отца Паисия указывает и полный смысл чуда, совер-
шенного старцем. Чудо заключается не только в предсказании воз-
вращения к матери сына, но и в самом этом возвращении:
6 «Недоверчивость» отца Паисия как черта его характера указывается
только в этом контексте и затем совершенно пропадает. Указание на эту черту
здесь ясно устремлено к одной цели — к созданию авторитетности данной
реакции героя. Такие характеристики, тесно связанные со словами героя, но не
имеющие дальнейшего развития, довольно часты в романе Достоевского.
78
Отношение автора к словам героя
«— То ли еще узрим, то ли еще узрим! — повторили кругом
монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил всех
хотя бы до времени вслух о сем не сообщать никому, „пока еще
более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия, да и слу-
чай сей мог произойти естественно”, — прибавил он осторожно,
как бы для очистки совести, но почти сам не веруя своей оговор-
ке, что очень хорошо усмотрели и слушавшие» (14, 150—151).
Поскольку предсказание такого рода, как предсказание старца
Зосимы, не бывает «естественным», а всегда чудесно, то оговорка
отца Паисия может относиться лишь к факту возвращения, кото-
рый действительно «мог произойти естественно». Следовательно,
она сообщает читателю, что для отца Паисия само возвращение,
в сущности, «чудесно» и находится в тесной зависимости от про-
рочества старца. В то же время слова отца Паисия о возможной
«естественности» этого факта скомпрометировать «чуда» не мо-
гут, потому что они сами скомпрометированы: говорящий не верит
в то, о чем говорит. Для читателя осторожная оговорка героя —
только доказательство его излишней «недоверчивости» и «суро-
вости». Вместе с тем она характерна. Она не просто раскрывает
смысл «чуда», она является также регистрацией возможного («ес-
тественного») объяснения факта читающей аудиторией. Компро-
метация ее обнаруживает несогласие автора с таким объяснением
и исподволь служит переубеждению читателя. Когда повествова-
ние еще раз касается «чуда» старца Зосимы, и предсказавшего
возвращение, и возвратившего матери сына, оно окончательно ут-
верждает этот его смысл: «Она (госпожа Хохлакова. — В. В,)
выбежала к Алеше в прихожую.
— Получили, получили письмо о новом чуде? — быстро, не-
рвно заговорила она.
— Да, получил.
— Распространили, показали всем? Он матери сына возвра-
тил!» (14, 164).
79
Поэтика
Будучи подготовленным предыдущим повествованием, свиде-
тельство госпожи Хохлаковой и в данном случае представляется
достоверным.
Благодаря авторитетной поддержке, которую получают в худо-
жественной системе романа слова героини, характер ее не спосо-
бен их скомпрометировать. В другой ситуации, когда показания
художественного текста были бы против ее свидетельств, он мог
бы это отрицание усугубить. Но здесь, когда все слагается в поль-
зу достоверности ее слов, характер героини перестает играть отри-
цательную роль. Противоречие его всему остальному делается
мнимым. Действительно, в нем нет ничего такого, что могло бы
решительно исключить достоверность всех высказываний. Эк-
зальтация и поверхностность этого не предполагают. Отношения
между показаниями, которые дает читателю характер героини, и
достоверностью ее слов лишены, таким образом, односторонней
определенности. Поэтому при наличии убедительных подтверж-
дений или опровержений показания, даваемые характером герои-
ни, легко ассимилируются для читателя либо в ту, либо в другую
сторону. В данном случае они служат утверждению истинности
свидетельств о чудесах старца Зосимы.
Но этим дело не исчерпывается. Вслед за чудесами отца Зо-
симы идут чудеса отца Ферапонта.
Отец Ферапонт рассказывает обдорскому монашку о виден-
ных им будто бы у игумена чертях; об общении его самого со Свя-
тым Духом; о вязе, становящемся «в нощи» Христом. Автори-
тетны ли его сообщения в художественной системе?
Характеристика героя, идущая от лица рассказчика, — «юро-
дивый» (употреблено здесь в смысле: слабоумный, ненормаль-
ный) (14, 151) —предупреждает о возможности любых измыш-
лений, верить в которые позволительно говорящему, но читателю
вряд ли следует. Свидетельства отца Ферапонта компрометиру-
ются и следующим заявлением рассказчика, тоже предшеству-
80
Отношение автора к словам героя
ющим словам героя: «Ходил очень странный слух, между самы-
ми, впрочем, темными людьми, что отец Ферапонт имеет
сообщение с небесными духами и с ними только ведет беседу, вот
почему с людьми и молчит» (14, 152). Понятно, что доверие,
оказанное отцу Ферапонту «самыми <...> темными людьми»,
читателя не убеждает. Более того, получив такое предупрежде-
ние, читатель поспешит не оказаться в их числе.
Самое высказывание отца Ферапонта подтверждает данную
ему характеристику, потому что юродство говорящего обнаружи-
вается в странных заявлениях, переходах мысли, часто лишенной
логической последовательности, в способе их передачи. Диалог
между отцом Ферапонтом и обдорским монашком строится та-
ким образом, что вопросам монашка, желающего уяснить для
себя каждое слово «противника старца» (14, 151), отвечает воз-
растающая нелепость заявлений отца Ферапонта (14, 153—154).
Неавторитетность свидетельства отца Ферапонта указыва-
ется читателю и «недоверчивостью» слушателя, его «довольно
сильным недоумением» (14, 154), несмотря на всю готовность
монашка поверить чудесам отца Ферапонта: «Защемленному
же чертову хвосту он не только в иносказательном, но и в пря-
мом смысле душевно и с удовольствием готов был поверить».
Недоверие обдорского монашка при этой готовности его пове-
рить (как всегда в подобном соотношении) звучит для читателя
особенно авторитетно, компрометируя свидетельства основного
высказывания и этой реакцией слушателя.7 Сама же готовность
слушателя к доверию не вызывает сочувствия читателя, по-
скольку она лишена объективности и подчеркнуто пристрастна
(«душевно и с удовольствием»). Кроме того, она компромети-
руется предвзятостью, возникшей в слушателе от «большого
предубеждения против старчества», в частности против отца
Зосимы (14, 155).
7 Ср. противоположный эффект «недоверчивости» отца Паисия.
6 Зак. 4460
81
Поэтика
Наконец, характеристика слушателя, как он представлен рас-
сказчиком (был он «из самых простых монахов <...> с коротень-
ким, нерушимым мировоззрением...» — 14, 51), тоже не распо-
лагает читателя сочувствовать ему, если бы даже этот слушатель
и вполне поверил отцу Ферапонту.
Итак, чудеса отца Ферапонта недостоверны и потому, что они
сами по себе невероятны, и, главное, потому, что контекст, в ко-
тором они приводятся, не убеждает читателя в обратном. Напро-
тив, он усугубляет их невероятность, делая авторитетными те
показания, которые против достоверности этих свидетельств, и
компрометируя те, которые могли бы быть за нее. Подобные сви-
детельства героя в художественной системе произведения —
ложны.
Противоречивость показаний относительно достоверности
слов героя (если учесть искренний характер основного высказы-
вания и отчасти готовность доверия в слушателе, которые в дру-
гом контексте могли бы говорить в пользу отца Ферапонта) сни-
мается, делается мнимой, как и всегда, когда у читателя есть
твердые основания для окончательных решений. Действительно,
искренность безумца не может служить защитой достоверности
его слов, как не защитит их и доверие глупца или расположение
предубежденного. Поэтому противоречие показаний художест-
венной системы относительно достоверности слов героя и здесь
имеет именно видимый, т. е. мнимый, характер. В сущности же,
все они сливаются в единодушном «против», отвергая возмож-
ность иного мнения.
По поводу приведенного примера следует заметить и еще одно
обстоятельство. Автору не нужно было бы настаивать на неверо-
ятности невероятного самого по себе факта, если бы обычные
границы вероятного не нарушались в художественной системе его
романа. Особые указания на невероятность такого факта, по
сути, означают, что границы вероятного, принятые читающей ау-
82
Отношение автора к словам героя
диторией, здесь раздвинуты и что поэтому в другом случае (в
той же художественной системе) невероятный для читателя факт
может быть представлен и представляется автором как вероят-
ный, если не в «прямом смысле», то в смысле «иносказатель-
ном». Так происходит, в частности, с чудесами отца Зосимы.
Итак, благодаря контексту, в который помещается свидетель-
ство о фактах, это свидетельство становится или истинным (чу-
деса старца Зосимы), или ложным (чудеса отца Ферапонта).
Истинность первого и ложность второго усиливается отношени-
ями антитезы, в которые они становятся, противополагаясь друг
другу. Эти отношения здесь тем более должны быть для читателя
ощутимы, что в художественном тексте свидетельства следуют
одно за другим, и авторитетность первого и компрометация вто-
рого создается (иногда это совершенно очевидно)8 с помощью
одних и тех же средств. Последнее обстоятельство естественно.
Поскольку авторитетность и компрометация — понятия соотно-
симые друг с другом, то так же соотносимы и указания на них в
художественной системе. Автору достаточно бывает подчеркнуть
компрометацию одного свидетельства в том или ином контексте,
чтобы подчеркнуть тем самым авторитетность другого в контек-
сте противоположном.
Достоверность фактов чрезвычайно важна в художествен-
ном произведении, потому что факт способен решительно под-
твердить мнение и так же решительно его опровергнуть. Авто-
ритетность высказываемых героем мнений зависит от этого
прежде всего. Не случайно даже неважный, казалось бы, факт
лжи Ракитина, компрометирующий скорее характер героя в це-
лом, чем его конкретное высказывание, «похерил» все его «вы-
ходки на крепостное право, на гражданское неустройство Рос-
сии <...> в общем мнении». Точно так же недостоверность
8 Например, доверчивость слушателя (обдорского монашка) и недоверчи-
вость отца Паисия.
83
Поэтика
чудес отца Ферапонта делает несостоятельными в глазах чита-
теля его «выходки» против отца Зосимы, потому что они соот-
несены с предыдущими и уже скомпрометированными свиде-
тельствами героя (14, 302—305). Напротив, достоверность
чудесных предсказаний старца Зосимы служит, как говорилось,
авторитетному утверждению более серьезных высказываний и
пророчеств героя (см., например: 14, 61, 286—287 и т. д.).
Логика дальнейшего исследования требует рассмотрения раз-
личных типов высказываний: свидетельств героев о себе, свиде-
тельств одних героев о других и т. д. Анализ таких свидетельств
позволяет (с большей плодотворностью, чем в иных случаях)
изучить слово героя в двух аспектах. Один из них касается собс-
твенно авторитетности и сводится к тому, чтобы выяснить, какие
слова истинны в художественной системе, а какие ложны. Вто-
рой аспект заключается в авторской характеристике того героя,
который высказывается, или того героя, о котором высказыва-
ются. Такой двусторонний анализ проделан, но в данной работе
мы его опустим, потому что он существенно отразился бы на ее
размерах. Здесь мы остановимся лишь на авторитетности общих
мнений. Во-первых, для философско-публицистического произ-
ведения именно такие высказывания наиболее важны; во-вторых,
их рассмотрение дает возможность конкретно иллюстрировать
указанный здесь основной принцип.
2. Авторитетность и компрометация общих мнений
Авторитетность и компрометация мнений принципиально не
отличается от авторитетности и компрометации любых других
высказываний героя в художественной системе. Мнение утверж-
дается или компрометируется в глазах читателя характером гово-
рящего, ситуацией и характером конкретной его речи, реакцией
84
Отношение автора к словам героя
слушателя или слушателей, а также другими показаниями худо-
жественной системы, относящимися к данному высказыванию.
Когда мы говорим об авторитетном утверждении и опровер-
жении мнений, излагаемых в художественном произведении, мы
по необходимости должны обратиться к риторике, общей теории
убеждающей речи, ибо эти вопросы находятся в ее ведении. Ана-
лизируя художественную систему трагедии («Поэтика»), Арис-
тотель писал: «...вопросы, касающиеся изложения мыслей, сле-
дует рассматривать в сочинениях по риторике, так как они более
близки к этой области знаний <...>. А частные задачи в этой
области — доказывать и опровергать и изображать чувства...»9
Как видим, для Аристотеля нет разницы между мыслью, вы-
сказанной в контексте художественного произведения (в данном
случае — трагедии), и мыслью (мнением), высказанной в любом
другом контексте. По Аристотелю выходит, что как только худо-
жественная система произведения обнаруживает тенденцию до-
казать мнение или его опровергнуть, она тем самым должна об-
наружить свойства убеждающей речи вообще.
Аристотель, конечно, прав. Близость риторики и поэтики не-
удивительна: и та, и другая имеет дело с искусством слова; и та, и
другая отмечает сходные приемы воздействия. Риторика и поэ-
тика естественно сближаются и там, где речь идет о доказатель-
стве и опровержении мнений.
Прежде всего надо подчеркнуть, что аргументация, к которой
прибегают убеждающая речь и художественная система произве-
дения, гораздо шире формального логического доказательства и
опровержения (иногда и речь, и художественная система даже
вовсе обходятся без них). Стремясь утвердить или опровергнуть
мнение на путях, чуждых формальной логике, и убеждающая
9 Аристотель. Поэтика / Пер.» введ. и примем. Н. И. Новосадского. Л.,
1927. С. 63 (1456 а 35). Ср. новый перевод М. Л. Гаспарова: Аристотель.
Сочинения: В 4 т. М., 1983. Т. 4. С. 666.
85
Поэтика
речь, и художественная система взывают больше к чувству и
опыту читателя, чем к его формально-логическим способностям.
Такая апелляция к чувству и опыту основывается на представле-
нии о том, что возвышает и что умаляет ценность мнения, или
иначе — что придает этому мнению авторитетность и что его
компрометирует.
Сообразно с тем, что мнение может утверждаться и опровер-
гаться как формально-логическим, так и внелогическим путем,
отмечают разные способы аргументации. Формально-логический
способ использует аргументацию ad veritatem, когда доказатель-
ство исходит из положений объективных и научно проверенных.
В общей теории убеждающей речи эта аргументация, однако, яв-
ляется только частью доводов ad rem, т. е. таких доводов, кото-
рые имеют прямое отношение к делу (к тому, о чем говорится) и
которые поэтому не зависят от того, кто и как высказывает то
или иное мнение. Из этого ясно, что если художественная систе-
ма пользуется доводами ad rem, то характер говорящего героя,
характер и ситуация конкретного его высказывания становятся
неважными для авторитетности или компрометации его мнений.
Ясно также, что художественная система очень редко идет таким
путем, потому что argumentum ad rem — и особенно argumentum
ad veritatem, — будучи решающим в нехудожественной речи,
в то же время противостоит эмоциональной природе художест-
венного слова. Это не значит, что подобная аргументация вообще
немыслима в художественном произведении. Это значит только,
что там, где она входит в художественное задание, она преобра-
зуется в соответствии с законами художественного высказыва-
ния.
Второй способ аргументации, известный убеждающей ре-
чи, — argumentum ad hominem. Именно этот аргумент, по
свидетельству Квинтилиана («О воспитании оратора», V, 12),
применил сенатор Марк Эмилий Скавр, защищаясь от обвине-
86
Отношение автора к словам героя
ний Квинта Вария из Сукр (91 г. до н. э.) и сказав: «Я утверж-
даю, римляне, что он лжет; кому из нас вы поверите? » Для аргу-
ментации такого рода, в отличие от аргументации ad rem, важен
характер говорящего (в реальной жизни и его репутация), ситуа-
ция и характер конкретного высказывания и вообще все обстоя-
тельства, так или иначе сопряженные с высказываемой мыслью.
Ясно, что подобная аргументация близка самой природе худо-
жественного слова и потому усваивается им вполне органично.
Все, что в художественном произведении, как и в убеждаю-
щей речи, служит утверждению или опровержению мнений, мо-
жет быть сведено к указанным двум способам аргументации —
аргументации ad rem и аргументации ad hominem. Остановимся
вначале на последней.
Итак, с точки зрения argumentum ad hominem важен характер
говорящего (в данном случае — характер говорящего героя).
Этот характер обнаруживается в словах, внутренних движениях,
поступках героя, а также в свидетельствах о нем других. Из всех
качеств, которыми в художественном произведении наделен ге-
рой, следует выделить нравственные качества: обычную правди-
вость или, напротив, неискренность героя; доброту и бескорыс-
тие или, напротив, злость и бесчестность.
Как передает рассказчик «Братьев Карамазовых», адвокат,
защищая Митю, старался очернить свидетелей обвинения имен-
но с нравственной стороны: «...он всех прокурорских свидетелей
сумел вовремя „подвести” и, по возможности, сбить, а главное,
подмарать их нравственную репутацию, а стало быть, само собой
подмарать и их показания» (15, 96). Адвокат, компрометируя
нравственность свидетелей, компрометирует в данном случае их
показания. Он пользуется этим приемом, как видно по реакции
слушающей его публики, вполне успешно. «Так, например, пока-
зание Трифона Борисовича произвело было весьма сильное впе-
чатление и уж, конечно, было чрезвычайно неблагоприятно для
87
Поэтика
Мити» (15, 101). Но адвокат указал слушателям, что еще в пер-
вый приезд Мити в Мокрое Трифон Борисович подобрал и не
возвратил Мите оброненную тем сторублевку. Бесчестность
Трифона Борисовича объявилась, и «один из опаснейших свиде-
телей, выставленных прокуратурой, ушел опять-таки заподоз-
ренным и в репутации своей сильно осаленным» (15, 102).
Возможность компрометации слова указанием на безнрав-
ственность говорящего, возможность, которой пользуется в дан-
ном случае защитник, основана на том соображении, что тот, кто
солгал или был зол, бесчестен однажды, может солгать, быть
злым, бесчестным еще раз. Соображение это, минуя строгое ло-
гическое доказательство и опровержение показаний, высказан-
ных свидетелями, адресуется к жизненному опыту, здравому
смыслу и потому принимается и той вымышленной аудиторией,
которая в романе слушает защитника, и той реальной, которая
роман читает.
Понятно, что чем чаще обнаруживает неискренность один ге-
рой и чем чаще искренен и правдив другой, тем более компроме-
тируется или, напротив, представляется авторитетным слово
каждого из них в том или ином конкретном случае. Поэтому
важно, что, как правило, правдив и искренен Алеша, Митя, что
правдивость и искренность старца Зосимы или отца Паисия ни-
где не вызывает сомнения; с другой стороны, так же важно, что
лжет Федор Павлович, лжет Миусов, Смердяков, Коля Красот-
кин, лжет Иван.
Иван, например, говорит, что не остановил злобную выход-
ку Федора Павловича против старца Зосимы потому, что ду-
мал — отец сам остановится. Но Иван говорит неправду: он
сам побуждает Федора Павловича к этому высказыванию
(14, 124—125). В другой раз Иван твердо говорит Алеше: «Я,
разумеется, не дам совершиться убийству, как не дал и сей-
час» (речь идет о столкновении Федора Павловича и Мити,
88
Отношение автора к словам героя
при котором Митя едва не убил отца), — и Алеша после этих
слов успокаивал старика, говоря, что Иван их «стережет»,
что он «сердится», но он отца «защитит» (14, 130). Действи-
тельно, Иван еще раз уверяет в этом брата: «Знай, что я его
(отца. — В. В.) всегда защищу» (14, 130). Но на другой же
день Иван объявляет о своем отъезде, а затем уезжает. Он уез-
жает накануне катастрофы, зная о ее возможности и словно за-
быв о том, что надо «стеречь» брата Дмитрия, и об обещании
«защитить» отца.
«— А ты в самом деле так скоро уезжаешь, брат? — спраши-
вает Алеша.
-Да.
— Что же Дмитрий и отец? Чем это у них кончится? — тре-
вожно промолвил Алеша.
— А ты всё свою канитель! Да я-то тут что? Сторож я, что
ли, моему брату Дмитрию? — раздражительно отрезал было
Иван...» (14, 211).
Уже уезжая, Иван обещает исполнить давнишнюю просьбу
отца и заехать в Чермашню. Об этой незначительной просьбе го-
ворится в романе неоднократно. Тем сильнее подчеркивается то
обстоятельство, что даже эту просьбу Иван не исполняет. Затем,
после «катастрофы», Иван говорит Алеше, что не порывает с
Катериной Ивановной потому только, что боится — она погубит
на суде Митю (15, 39). Но и это неправда. Иван губит Митю
сам, утаивая от следствия факты, обвиняющие Смердякова. Это
обстоятельство тоже подчеркивается. Его напоминает прокурор,
говоря, что «старший брат подсудимого объявил свое подозрение
(на Смердякова. — В, В.) только сегодня <...> а прежде, во все
два месяца, как нам положительно это известно, совершенно раз-
делял убеждение о виновности своего брата, даже не искал возра-
жать против этой идеи» (15, 135—136). И дальше, в этой же
речи, прокурор еще и еще раз невольно напоминает читателю о
89
Поэтика
преступном умолчании Ивана, губящем его брата (15, 141—142).
К тому времени, когда прокурор говорит об этом, читатель уже
знает, что умолчание Ивана не было случайным. Иван хотел, что-
бы убийцей был Митя: «...он чувствовал, что действительно был
успокоен, и именно тем обстоятельством, что виновен не Смердя-
ков, а брат его Митя, хотя, казалось бы, должно было выйти на-
против» (15, 47). И это «казалось бы», отмеченное рассказчи-
ком, усиливает вину Ивана, подчеркивает его глубокое равнодушие
к судьбе брата. «Промолвим лишь два слова раз навсегда о чув-
ствах Ивана к брату Дмитрию Федоровичу, — говорит перед
этим „казалось бы” рассказчик, — он его решительно не любил и
много-много что чувствовал к нему иногда сострадание, но и то
смешанное с большим презрением, доходившим до гадливости.
Митя весь, даже всею своею фигурой, был ему крайне несимпа-
тичен. На любовь к нему Катерины Ивановны Иван смотрел
с негодованием» (15, 42). Чрезвычайное презрение и не то
что равнодушие, а просто ненависть, которую Иван испыты-
вает по отношению к Мите, читателю ясны задолго до пря-
мых слов рассказчика. «Один гад (т. е. брат Митя. — В. В.)
съест другую гадину (т. е. отца. — В. В.), обоим туда и до-
рога», — шепотом и «злобно скривив лицо» сказал как-то
Иван, и это было едва ли не первое, что услышал от него
читатель об отце и брате (14, 129). Только однажды (когда
Иван принужден был, наконец, вполне убедиться, что не Митя
убил отца) у него вырывается нечто сочувственное: «Брат!
Брат! Ах!» (15, 61). Но в тот же вечер он уже кричал Алеше:
«...я тебя опять возненавижу. И изверга (Митю. — В. В.)
ненавижу, и изверга ненавижу! Не хочу спасать изверга, пусть
сгниет в каторге!» (15, 88). И действительно, уже на суде
Иван опять-таки против собственной воли, а не по естествен-
ному побуждению называет Смердякова. О Мите же и здесь
говорит как об «изверге» (15, 117).
90
Отношение автора к словам героя
Не случайно поэтому Катерина Ивановна «вдруг» говорит
Ивану: «Это ты, ты убедил меня, что он (Митя.— В. В.) отцеу-
бийца. Я только тебе и поверила!». Не случайно в ответ на эти
слова Иван «как бы с натуги усмехнулся» (15, 37) и только по-
том уже, оставшись один, тоже «вдруг» вспоминает: «...никогда
в жизни не уверял он ее, что убийца Митя, напротив, еще себя
подозревал тогда пред нею, когда воротился от Смердякова
<...>. Он не понимал, как мог он полчаса назад пропустить ей
эти слова и не закричать тогда же» (15, 56“57). Но то, что не
понимает здесь герой, должен понимать читатель: Катерина Ива-
новна потому вдруг обвиняет Ивана, что Иван действительно
хотел, чтобы убийцей был Митя, а Иван потому вдруг забывает
ей сразу же возразить, что она права.
Иван, как мы видим, не боялся и не мог бояться, что Катери-
на Ивановна погубит Митю, потому что он сам (пусть невольно)
уверил ее в том, что Митя отцеубийца, и потому, что Иван сам
хотел этой гибели и больше, чем другие, способствовал этому.
Умолчание о Смердякове, неоднократно подчеркнутое затем
прокурором, было не только лишней ложью Ивана и не просто
ложью, но и преступлением. Иван предал брата, как в свое вре-
мя, накануне «катастрофы», он предал отца. Таким образом,
ложь героя здесь оборачивается злодейством. «Сторож я, что
ли, моему брату Дмитрию?» — говорит Алеше Иван и потом
«вдруг как-то горько улыбнулся. — Каинов ответ Богу об уби-
том брате, а? Может быть, ты это думаешь в эту минуту? Но,
черт возьми, не могу же я в самом деле оставаться тут у них сто-
рожем?» (14, 211). Если в то время, когда Иван это говорил,
читатель, может, и не думал о библейском предателе и убийце, то
впоследствии читатель должен был его припомнить. Ведь Иван
не только предал отца и брата, но идейно вдохновлял убийство
одного и служил гибели другого. «Вы убили, вы главный убивец
и есть, а я только вашим приспешником был, слугой Личардой
91
Поэтика
верным, и по слову вашему дело это и совершил», — говорил
потом Смердяков Ивану с глазу на глаз (15, 59). И это же при-
близительно могла бы сказать Катерина Ивановна, окончатель-
но погубившая Митю своим «математическим» документом, ко-
торому она сама, однако, не верила, потому что уже после этого
«документа» она говорила Ивану: «Да убил ли он? Он ли убил
<...>. Это ты, ты убедил меня, что он отцеубийца...» Важно
заметить в этой связи, что глава «Внезапная катастрофа», гово-
рящая о том, что погубило Митю, начинается показаниями Ива-
на, за которыми сразу следует второе выступление Катерины
Ивановны и с которыми оно явно перекликается. «Ну, освобо-
дите же изверга...» — кончает Иван (будто «изверга» станут
освобождать, если он действительно «изверг»). «Вот бумага,
письмо... возьмите, прочтите скорее, скорее! Это письмо этого
изверга...» — начинает Катерина Ивановна (15, 117—118).
Важно и то, что слово «катастрофа», вынесенное повествова-
телем в заглавие и относящееся здесь к Мите, помнится читателю
по интригующему началу романа («Вот это-то обстоятельство и
привело к катастрофе...» — 14, 12), где оно относилось прежде
всего к Федору Павловичу. Это важно здесь потому, что и в той,
и в другой катастрофе главным образом виноват Иван.
У Ивана нет и «смягчающих обстоятельств», которые могли
бы облегчить его вину в глазах читателя. Ничто не требовало
присутствия Ивана в Москве, когда он бросает «сторожить»
Митю и «защищать» отца. Ничто не заставляло его, кроме сло-
ва, данного убийце, умалчивать о фактах, которые могли бы спас-
ти его брата. Ненависть и презрение руководят поступками Ива-
на по отношению к отцу и брату. И эти же чувства Иван, как
правило, испытывает по отношению к другим людям. Он швыряет
помещика Максимова так, что тот отлетает на сажень, едва не упав,
тогда как Максимов вовсе не заслужил такого обращения хотя бы
потому, что почти в три раза Ивана старше (14, 84). И точно таким
92
Отношение автора к словам героя
же образом поступает Иван с пьяным, но безобидным мужичон-
кой: «Иван Федорович давно уже чувствовал страшную к нему
ненависть, об нем еще совсем не думая, и вдруг его осмыслил.
Тотчас же ему неотразимо захотелось пришибить сверху кулаком
мужичонку. Как раз в это мгновение они поверстались рядом, и
мужичонко, сильно качнувшись, вдруг ударился изо всей силы об
Ивана. Тот бешено оттолкнул его. Мужичонко отлетел и шлеп-
нулся, как колода, об мерзлую землю, болезненно простонав
только один раз: о-о! и замолк. Иван шагнул к нему. Тот лежал
навзничь, совсем неподвижно, без чувств. „Замерзнет!” — по-
думал Иван и зашагал опять к Смердякову» (15, 57). Мужичон-
ка и замерз бы, если бы Иван, уже возвращаясь, случайно на
него не наткнулся и если бы это не произошло в редкую для Ива-
на минуту, когда реальные (а не отвлеченные) страдания реаль-
ных (а не отвлеченных) людей вдруг сделались ему близки:
«Если бы не было взято так твердо решение мое на завтра (пойти
и указать на себя и Смердякова как на главных виновников „ка-
тастрофы”. — В. В.), — подумал он вдруг с наслаждением, — то
не остановился бы я на целый час пристраивать мужичонку, а про-
шел бы мимо его и только плюнул бы на то, что он замерзнет...»
(15, 69). В тот же вечер Иван говорил: «О, завтра я пойду, стану
пред ними (всеми людьми, которые будут в зале суда. — В. В.) и
плюну им всем в глаза!» (15, 88). Приблизительно так Иван и
поступает.
Итак, ненависть и презрение Ивана к отцу и брату есть толь-
ко крайнее выражение тех чувств, которые Иван испытывает во-
обще к конкретным окружающим его людям. И это обстоятель-
ство важно, ибо для читателя имеет значение не только то, как
часто проявляет герой то или иное свойство, но и по отношению
к кому и в какой ситуации он его проявляет: ведь все это может
извинять или, напротив, служить осуждению героя. Ненависть и
презрение, обнаруженные Иваном по отношению к разным лю-
93
Поэтика
дям, и в том числе по отношению к отцу и брату, указывают на
патологические размеры этих чувств в душе героя, а вместе с тем
и на то, что любовь Ивана к человечеству («Бунт», «Великий
инквизитор») имеет смысл в значительной степени рассудочный
и отвлеченный.
По мере того, как читатель знакомится с характером Ивана,
он выясняет, что имеет дело с лжецом (вплоть до той степени, где
ложь становится предательством) и злым человеком (тоже до
той степени, где этот порок не останавливается перед соучастием
в отцеубийстве). Читатель выясняет таким образом, что имеет
дело с героем, в нравственном отношении далеко не безупреч-
ным. И это обстоятельство неизбежно компрометирует выска-
зывания Ивана, несущие общий смысл, ибо чем более общее
значение имеют слова, тем к более широкой аудитории они адре-
суются, а чем шире аудитория, тем серьезнее требования к гово-
рящему. Если же этот говорящий лжет в малом, то кто поручит-
ся, что он не лжет и в большом; если он толкал к погибели один и
другой раз, то кто поручится, что он не сделает этого же в тре-
тий?
Безнравственность говорящего, компрометирующая его слова
возможной ложью, злыми целями, важна еще и потому, что она
способна обесценить другие качества героя, которые имеют боль-
шое значение для авторитетности высказываемых мнений.
Это ум и опыт. Мы склонны доверять словам человека, о ко-
тором знаем, что он умен, ибо это обстоятельство положительно
подчеркивает способность соображения вообще, из чего мы за-
ключаем, что она проявит себя и в данном конкретном случае. И
наоборот. Глупость, заявленная многократно, подтачивает дове-
рие к отдельным словам. Так же и с опытом. Опытность предпо-
лагает знакомство с многими фактами и обстоятельствами, отло-
жившимися в сознании человека в виде общих выводов и
компетентных суждений, которые могут быть успешно примене-
94
Отношение автора к словам героя
ны и в данном конкретном случае. Опыт стоит ума. Но ясно, что
и то, и другое должны идти рука об руку для того, чтобы произ-
вести положительное впечатление. Ребенок, как бы он ни был
умен (вроде Коли Красоткина), остается ребенком, и мы вряд ли
доверим свою судьбу его решениям и советам. И наоборот: мы не
можем довериться человеку, прожившему долгую жизнь, видев-
шему и много людей, и много обстоятельств, но не способному их
осмыслить.
Однако чужой ум и опыт теряют силу и обесцениваются, ког-
да они способны уживаться со злом и ложью. Если человек лжет
и говорит не то, что думает, то ни уму, ни опыту его нельзя до-
вериться. Если человек к тому же обычно зол, а стало быть —
таковы же обычно его побуждения и цели, то не обращает ли он
самый ум и опыт свой ко злу и, говоря о благе, не ведет ли он к
погибели? В таком случае ум говорящего не только не располага-
ет читателя (или слушателя) к говорящему и его словам, но за-
ставляет их бояться. Сообразно с этим проявление ума в словах
безнравственного героя (лжеца и злодея) далеко не всегда слу-
жит на пользу авторитетности его высказывания.
Именно потому, что нравственная сторона говорящего чрез-
вычайно важна для авторитетности слова, автор, как правило,
вкладывает положительную программу в уста добродетельного
героя, а суждения иного рода поручает отрицательному персона-
жу. Старые художественные системы (житие, например) обычно
так и действовали. Между этими старыми и позднейшими раз-
витыми художественными системами непроходимой границы,
однако, нет. Характер героя, создаваемый в позднейших худо-
жественных системах, по необходимости должен опираться на
одну или немногие ведущие линии (какие-то доминирующие
свойства и качества), которые среди массы разнородных прояв-
лений заявляют о себе наиболее часто. И для автора, как и для
читателя, в конце концов значения не имеет, всегда ли лжет ге-
95
Поэтика
рой (архаические системы), или лжет по большей части (позд-
нейшие литературные формы), потому что и в том, и в другом
случае недоверие герою обеспечено. Таким образом, позднейшие
художественные системы имеют такую же возможность утверж-
дать и опровергать слова героя через его характер, какую имели
системы более архаические.
Компрометация говорящего для опровержения его слов (как и
указание на авторитетность говорящего для утверждения его вы-
сказывания) вообще чрезвычайно распространена. Она может
выражаться различными путями, среди которых ссылка на без-
нравственность есть только наиболее частый; ссылка на глупость,
неопытность — другая сторона той же медали. Мы подчеркива-
ем в данном случае безнравственность потому, что она может, как
видим, компрометировать и самый ум. Если же нравственная вы-
сота не противоречит уму и опыту, но соединяется с ними, то сло-
ва говорящего получают двойную поддержку. Именно так, среди
прочего, утверждаются в «Братьях Карамазовых» слова старца
Зосимы, многие слова Алеши. Напротив, слова Федора Павло-
вича, Смердякова, Ракитина, Ивана компрометируются, несмот-
ря на весь их ум.
Компрометация слов героя благодаря компрометации его ха-
рактера есть в сущности argumentum ad personam — опроверже-
ние через личность. Утверждение слов героя благодаря указаниям
на положительность характера есть тоже argumentum ad personam,
но повернутый не против, а в пользу высказываемых слов.
Аргументация такого рода в романе неизбежна, потому что
воспринимаемые читателем слова всегда кому-нибудь принадле-
жат, а тот, кому они принадлежат, или умен, или глуп, или нрав-
ствен, или безнравствен. В зависимости от этого читатель или
сочувственно, или без сочувствия внимает словам каждого ге-
роя. Заметим кстати, что для такой аргументации в принципе
неважно, когда именно читатель узнает то или иное о характере
96
Отношение автора к словам героя
героя — до слов, которые тот произносит, или после них, — ибо
между соображением «он был такой-то и такой-то раньше, мо-
жет быть, он такой же и теперь» и соображением «он такой-то и
такой-то теперь, может быть, он был такой же и раньше» тоже
нет принципиальной разницы. Разница только в оттенках.
Эти оттенки бывают, однако, важны. Например, все, что су-
щественно порочит Ивана (его роль в убийстве отца, его роль в
«трагедии» Мити и т. д.), выясняется для читателя лишь в конце
романа. В тот момент, когда Иван высказывается перед Алешей
(«Бунт», «Великий инквизитор»), читатель еще далеко не знает
говорящего. Argumentum ad personam здесь обращен против слов,
уже произнесенных, а не слов, которые должны быть произнесе-
ны. Это позволяет Достоевскому создать впечатление объектив-
ности, почтительной дистанции по отношению к своему против-
нику именно тогда, когда тому дается слово. Такое впечатление
автору важно. Оно важно и само по себе, ибо, как говорилось,
объективность автора к нему располагает; оно важно и потому,
что позволяет в дальнейшем скомпрометировать героя мак-
симально. Поставленная же в конце, эта усиленная компромета-
ция звучит окончательным приговором, тогда как обозначенная
вначале, до важнейших высказываний Ивана, она могла бы быть
ими ослаблена. Все эти оттенки, по-видимому, имели для Досто-
евского существенное значение.
Argumentum ad personam действует и тогда, когда характер
говорящего определен для читателя — как бы задан — уже сло-
жившимися представлениями, если художественная система
этих представлений не нарушает. Так, слова черта для читателя
подозрительны, потому что, по обычному, ходячему представле-
нию черт всегда лжет, он злодей, клеветник, обманщик, цель
которого заключается именно в том, чтобы ввести человека в ис-
7 Зак 4460
97
Поэтика
кушение, обесславить, ввергнуть в горе.10 Черт в «Братьях Ка-
рамазовых» ничем не нарушает этих ходячих представлений. Он
сам говорит о себе: «Я <...> не скажу, что очень честен, но...
обыкновенно в обществе принято за аксиому, что я падший ан-
гел. Ей-Богу, не могу представить, каким образом я мог быть
когда-нибудь ангелом». Поскольку черт свидетельствует не
в свою пользу, его слова, как всегда в подобных обстоятельс-
твах, здесь внушают доверие. Когда черт тут же стремится себя
оправдать, он для читателя неавторитетен: «Я людей люблю ис-
кренно — о, меня во многом оклеветали!» (15, 73). Подобные
заявления черта, помимо их сомнительной искренности, компро-
метируются другими его заявлениями, противоречащими пер-
вым: «Несчастный молодой человек, — говорит черт об одном
из тех, которых любит «искренно», — возвратясь домой, в ту
же ночь застрелился; я был при нем неотлучно до последнего
момента...» (15, 81). Ясно, что попечение черта о «несчастном
молодом человеке», кончившееся катастрофой, не было актом
любви.
Все убеждения, общие понятия и идеи, которые высказывает
и которым симпатизирует черт, этот хитрец и насмешник, комп-
рометируются в .глазах читателя, ибо они лишены нравственной
опоры. Так компрометируется, например, безверие, рационализм
и «реализм», который является антитезой веры и фантастическо-
го. «Ведь я сам, как и ты же, — говорит черт Ивану, — страдаю
от фантастического, а потому я люблю ваш земной реализм. Тут
10 А. Н. Афанасьев, говоря о различных народных наименованиях дьяво-
ла, пишет: «Лукавый — хитрый, злобный, буквально означает — согнутый,
искривленный <...> сравни: кривой, кривда и криводушный <...>. Лукав-
ство и хитрость считались у грубых первобытных племен существенными при-
знаками ума, мудростью». И далее: «Наряду с словом лукавый, которое сде-
лалось нарицательным именем черта <...> хитник также служит для
обозначения нечистого духа как коварного обольстителя <...> похитителя
душ христианских» (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на при-
роду. М., 1869. Т. 3. С. 4-6).
98
Отношение автора к словам героя
у вас всё очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас всё какие-
то неопределенные уравнения!» (15, 73). Несмотря на то что они
(этот рационализм и «реализм») подкрепляются у черта различ-
ными научными сведениями из астрономии, физики, геологии,
биологи, медицины, эти понятия компрометируются. Но компро-
метация рационализма и реализма в устах черта идет не только от
безнравственности говорящего. Здесь важно другое.
Дело в том, что сторонник рационального «земного реализ-
ма», «науки» и «определенных уравнений» сам по себе лицо фан-
тастическое. Он «икс» в уравнении совершенно «неопределен-
ном», как сам же он и признается (15, 77). Это обстоятельство
в «личности» говорящего тоже компрометирует его слова — и
именно те, которые передают его неверие во все, что выходит за
пределы «науки» и «земного реализма». Ведь в данном случае
если бы ничего фантастического не существовало, никакие выпа-
ды черта против этого фантастического и «неопределенных урав-
нений» вместе с самим говорящим попросту не могли бы состо-
яться. Здесь художественная система выдвигает против слов
героя такой аргумент, который возможен именно и только в ее
пределах.
С другой стороны, уж если осведомленным в «науке» и на-
учных достижениях оказывается сам черт, то у читателя неиз-
бежно возникает вопрос: какую ценность для отрицания и Бога,
и чертовщины эти научные достижения имеют? «Ты вот укоря-
ешь меня в неверии, — заявляет черт Ивану, — „видишь-де, а
не веришь”. Но, друг мой, ведь не я же один таков, у нас там все
теперь помутились, и всё от ваших наук. Еще пока были атомы,
пять чувств, четыре стихии, ну тогда всё кое-как клеилось. Ато-
мы-то и в древнем мире были. А вот как узнали у нас, что вы
там открыли у себя „химическую молекулу”, да „протоплазму”,
да черт знает что еще — так у нас и поджали хвосты» (15, 78).
Понятно, что в ситуации, когда «черт знает», что открывают
99
Поэтика
люди, и — самое большее — «поджимает хвост», эти открытия
перестают иметь значение для отрицания того, что составляет
вполне «неопределенное уравнение». Тесно связанный с пре-
дыдущим, этот довод против слов героя тоже возможен только
в художественной системе, ибо он (этот довод) принимает за
данное то, что за пределами художественного потребовало бы
доказательств (существование черта).
Строгая логика обычно имеет дело с проверенным и бесспор-
ным; аргументация, выходящая за ее границы, нередко имеет
дело с допущениями самыми смелыми и неожиданными. Для
формально-логического доказательства ценно действительное,
тогда как для доказательств, не сводящихся к формально-логи-
ческим, ценно и то, что не действительно, но вообще так или ина-
че допустимо. Опровергая «земной реализм» и «определенные
уравнения», Достоевский в данном случае пользуется возмож-
ностью таких допущений и выдвигает против слов героя этот
своеобразный аргумент.
Argumentum ad personam, компрометирующий рассуждения
черта, компрометирует и рассуждения Великого инквизитора.
Инквизиция, иезуитизм, представителем которых является этот
герой, тоже окружены определенными ассоциациями в сознании
читателя. Они напоминают о мрачной лжи, изощренной казуис-
тике, безнравственности, прикрывающейся добродетелью, и
жестоком злодействе. Иван, создавая своего героя, или следует
«реализму», или просто не замечает, что этот герой при первом
же своем появлении не только не противостоит распространен-
ным понятиям, но поддерживает их. Великий инквизитор появ-
ляется в его поэме вслед за тем, как накануне сжигает «чуть не
целую сотню еретиков ad majorem gloriam Dei», и ничто не ука-
зывает на необычность или чрезвычайность его поступка. «Это
девяностолетний почти старик, высокий и прямой, с иссохшим
лицом, со впалыми глазами, но из которых еще светится, как ог-
100
Отношение автора к словам героя
ненная искорка, блеск <...>. За ним в известном расстоянии
следуют мрачные помощники и рабы его и „священная” стража».
В ответ на акт милосердия и любви, когда Христос по просьбе
матери воскрешает ее дочь, Великий инквизитор «хмурит седые
густые брови свои, и взгляд его сверкает зловещим огнем». «Гро-
бовое молчание» «трепетно послушного» народа сопровождает
Великого инквизитора, и «глубокий мрак», напоминающий о мра-
ке преисподней, окружает его, когда он приходит к своему плен-
нику, чтобы судить и осудить его. Появление же этого пленника
среди людей лишь усиливает неприязнь к кардиналу. В отличие от
Великого инквизитора Христос в поэме Ивана «появился тихо,
незаметно, и вот все — странно это — узнают Его. Это могло бы
быть одним из лучших мест поэмы, то есть почему именно узнают
Его», — объясняет Иван. «Народ непобедимою силой стремится
к Нему, окружает Его, нарастает кругом Него, следует за Ним.
Он молча проходит среди их с тихою улыбкой бесконечного со-
страдания. Солнце любви горит в Его сердце, лучи Света, Про-
свещения и Силы текут из очей Его и, изливаясь на людей, сотря-
сают их сердца ответною любовью. Он простирает к ним руки,
благословляет их, и от прикосновения к Нему, даже лишь к одеж-
дам Его, исходит целящая сила» (14, 226“227). Пленник окру-
жен любовью и светом, Его судья мрачен сам — и мрак распро-
странен вокруг него. Первый несет радость, второй — страх.
Один — целитель. Другой — убийца.
Великий инквизитор осуждает своего пленника. Но авторите-
тен ли его суд? Убийца судит безвинного; грешник читает нраво-
учение «Единому безгрешному»; злодей упрекает в отсутствии
любви никого не оскорбившего. Хлопоча о счастье людей, Вели-
кий инквизитор уничтожает их сотнями. Говоря о любви к ним, он
их глубоко презирает. Говоря о смирении, он пользуется властью
и почестями, достойными одних богов. Намереваясь убить своего
пленника, он этому же пленнику объясняет, что именем Его по-
101
Поэтика
ведет послушное себе стадо. Ложь, как видит читатель, лежит
в основе всех рассуждений этого мрачного судьи и устроителя
человечества. «Это Рим, — говорит Алеша, выслушав поэму
Ивана, — да и Рим не весь, это неправда — это худшие из ка-
толичества, инквизиторы, иезуиты!..» (14, 237). И читатель
здесь не может с Алешей не согласиться. Даже ум не способен
сообщить авторитетность словам Великого инквизитора, потому
что, как и у черта, это ум лжеца и злодея. Стараясь оправдать
Великого инквизитора в глазах Алеши, Иван не замечает, что
вместо оправдания объединяет все то, что уничтожает его героя:
«...но разве это не страдание, хотя бы для такого, как он, челове-
ка, который всю жизнь свою убил на подвиг в пустыне и не изле-
чился от любви к человечеству? На закате дней своих он убежда-
ется ясно, что лишь советы великого страшного духа могли бы
хоть сколько-нибудь устроить в сносном порядке малосильных
бунтовщиков, „недоделанные пробные существа, созданные в
насмешку”. И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по
указанию умного духа, страшного духа смерти и разрушения, а
для того принять ложь и обман <...>. И заметь себе, обман во
имя Того, в идеал Которого столь страстно веровал старик во всю
свою жизнь! Разве это не несчастье?» (14, 238).
Призыв Ивана сочувствовать «страданию» и «несчастью»
Великого инквизитора не встречает у Алеши одобрительного от-
вета. Этот призыв не должен встретить такого ответа и у чита-
теля, ибо «несчастье» Великого инквизитора, как видно из слов
героя Ивановой поэмы и пояснений самого Ивана, заключается
только во лжи, добровольно на себя взятой и проповедуемой
(14, 231).
И может ли согласиться признать это «страдание» и сочув-
ствовать ему хотя бы один из той сотни только что сожженных
еретиков, не удостоенных даже сомнительного счастья «жалких»,
«слабосильных существ», дальше которого не идет воображение
102
Отношение автора к словам героя
этого девяностолетнего устроителя человечества? И может ли
согласиться признать это «страдание» читатель, если он способен
представить себя даже не в числе тех, сожженных, но хотя бы
тех, кто «по мановению» этого страшного фанатика будет «пере-
ходить <...> к веселью и к смеху, светлой радости и счастливой
детской песенке», в числе тех, кому будет устроена жизнь, как
детская игра, «с детскими песнями, хором, с невинными пляска-
ми» (14, 236)? И, наконец, если этот «проклятый старик», как
называет его сам же Иван, действительно одержим непобедимой
любовью к страдающему человечеству, то почему бы ему самому
не приобщиться и не разделить с этим человечеством им же са-
мим придуманного «счастья», этих «детских песен» вперемешку
с «невинными плясками»? Да и откуда это в точности известно,
что именно он, этот заживо усохший безумец, должен облачаться
в великолепные кардинальские одежды, а не только смотреть на
них, должен вести, а не быть ведомым? Вот вопросы, которые
неизбежно возникают и по замыслу автора романа должны воз-
никнуть в сознании читателя, познакомившегося с «бестолковой
поэмой бестолкового студента» (14, 239).11 12
Нравственная несостоятельность Великого инквизитора пе-
ред лицом его же собственных философских и нравственных по-
строений, перед лицом его атеистической проповеди должна ком-
прометировать ее в глазах читателя. Такая компрометация
неизбежна во всех случаях, когда слова говорящего, касающиеся
других людей, вступают в прямое противоречие с его собствен-
ными возможностями, во всех случаях, когда эти слова имеют
17
вид поучения, на которое учитель не имеет права.
11 В письме к Н. А. Любимову от 11 июня 1879 г. Достоевский, касаясь
«Великого инквизитора», объяснял: «Вопрос ставится у стены: „Презираете
вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?”» (30г 68).
12 В «Неточке Незвановой» князь Х~ий, выговаривая гувернантке
за оплошность и ссылку на Руссо в свое оправдание, восклицает: «Жан-Жак
Руссо, сударыня! Но Жан-Жак не мог говорить этого: Жан-Жак не автори-
103
Поэтика
Так же, как слова Великого инквизитора, компрометиру-
ются слова Федора Павловича, когда он кипит благородным
негодованием, будучи сам неблагородным, когда он хлопочет
о нравственности, будучи безнравственным; слова Ракитина,
беспокоящегося о всеобщем равенств и братстве, но судорожно
стыдящегося собственной сестры, пишущего житие старца Зо-
симы, исполненное глубоких и благочестивых мыслей, но пре-
зирающего и старца Зосиму, и всякое благочестие; слова Коли
Красоткина, говорящего об уважении к народу, но не умеющего
пройти мимо мужика, чтобы его не обидеть. Так же компроме-
тируются и слова Ивана, потому что и он говорит о любви, но
сам зол; он осуждает жестокость других, но сам жесток; он об-
виняет в безнравственности других, но он же безнравствен-
ность и проповедует; он беспокоится о счастье всех (и чужих)
людей, но губит родного отца и брата; он судит о «мирах иных»,
но не знает «миров этих»; он рассуждает о дальнем — о вине и
зле там, неизвестно где, но не понимает того, что близко и кто
виноват из стоящих с ним рядом (Митя или Смердяков).
Компрометация слова вследствие прямого его противоречия
качествам самого говорящего, его побуждениям, его поступкам
напоминает argumentum ad personam и, в сущности, всегда соеди-
няется с ним, серьезно усиливая этот довод. Однако между
argumentum ad personam и тем, о чем только что шла речь, сущес-
твует важное различие. По-видимому, это обстоятельство и за-
ставило в свое время некоторых теоретиков обозначить компро-
метацию слов через указание на их прямое противоречие тому,
что есть в самом говорящем, особым термином — argumentum ad
hominem, термином неудачным, так как обыкновенно он служит
общим обозначением всех и любых доводов, не входящих в кате-
тет. Жан-Жак Руссо не смел говорить о воспитании, не имел права на то.
Жан-Жак Руссо отказался от собственных детей, сударыня! Жан-Жак дур-
ной человек...» (2, 216). Аргумент героя Достоевского строится на том при-
нципе, о котором в данном случае идет речь.
104
___________________________Отношение автора к словам героя
горию доводов ad rem. Поскольку здесь мы уже взяли этот тер-
мин в его обычном широком значении, мы назовем argumentum
ad hominem в узком смысле доводом из прямого противоречия.
Название это неудовлетворительно само по себе, но для наших
целей оно удобно.
Разница между argumentum ad personam и доводом из прямо-
го противоречия заключается в том, что argumentum ad personam
может быть повернут и за, и против высказываемых слов, а до-
вод из прямого противоречия может только скомпрометировать
высказывание. Далее. Если argumentum ad personam направлен
против чьих-то слов, то он делает их возможно несостоятельны-
ми, а довод из прямого противоречия делает их несостоятельны-
ми безусловно. Argumentum ad personam говорит, например: этот
человек лгал тогда-то и тогда-то, возможно, он лжет и теперь.
Довод из прямого противоречия говорит: этот человек, может
быть, и был прав тогда-то и тогда-то, но теперь он безусловно
лжет, ибо нельзя не лгать вольно или невольно, делая одно и еле-
дуя одному, а говоря другое. Таким образом, если argumentum ad
personam в каждом отдельном случае оставляет читателю благо
сомнения, то довод из прямого противоречия не оставляет его
вовсе. Кроме того, если argumentum ad personam далеко не всегда
соединяется с доводом из прямого противоречия, потому что да-
леко не всегда неблаговидные качества и поступки говорящего
вступают в явное несоответствие с его словами, то довод из пря-
мого противоречия всегда соединяется с argumentum ad personam,
а от этого соединения опровержение усиливается.
При доводе из прямого противоречия данные самого говоря-
щего и его слова становятся по отношению друг к другу в невы-
годную и для слов, и для говорящего антитезу. Если в этом случае
говорящий умен, он недобросовестен; если он добросовестен, то
он глуп. И то, и другое не на пользу его речи. Но самое главное
заключается в том, что при доводе из прямого противоречия сло-
105
Поэтика
ва теряют присущую им силу и становятся набором звуков, ли-
шенных серьезного значения, потому что такого значения они не
могут иметь и для самого говорящего, как бы по видимости они
ни были серьезны. (Предполагается что тот, кто глубоко убеж-
ден и верит в истину своих слов, не будет ни вольно, ни невольно
этим убеждениям противоречить.)
Опустим все, что касается веры и неверия говорящего в свои
слова. Скажем только, что неверие компрометирует слова гово-
рящего; убежденность, напротив, придает им авторитетность.
В тех случаях, когда неверие имеет характер временного сомне-
ния, оно тоже служит авторитетности. Ведь путь к истине ле-
жит через сомнения, а то, что обходится без них и принимается
без вопросов, может быть вовсе не истиной, а предрассудком.
Достоинство пережитого сомнения сообщает авторитетность
убеждениям Алеши; отсутствие такого сомнения компроме-
тирует, например, убеждения Коли Красоткина.
Мнения представляются авторитетными или компрометиру-
ются не только тогда, когда представляется авторитетным или
компрометируется сам говорящий. Художественная система име-
ет возможность утверждать и опровергать мнение благодаря ука-
заниям на прямые и косвенные связи, которые говорящего окру-
жают. Известна пословица: скажи мне, кто твой друг, и я скажу,
кто ты. Она прошла испытание временем и строится на убежде-
нии, что связи между людьми основаны на их существенной бли-
зости. Отсюда все, что возвышает одного, возвышает и другого, и
все, что порочит одного, порочит и другого. Таким образом, одоб-
рение и порицание, расположение и вражда, которые проявляют
одни герои по отношению к другим, могут быть и на пользу, и во
вред этим героям, а следовательно, их словам в восприятии читате-
ля. И так же — сходство одного героя с другими и их различие.
106
Отношение автора к словам героя
Связь Коли Красоткина с Ракитиным и одобрение, которое
Коля по отношению к тому высказывает, компрометируют Колю,
потому что в глазах читателя Ракитин безнадежно опорочен.
В свою очередь, сходство Коли и Ивана (их характеров, некото-
рых поступков и мнений) компрометируют Ивана и его мнения,
поскольку читатель выясняет, что для того, чтобы высказать по-
добные мнения или повторить Вольтера, достаточно познако-
миться с одним «нумером» «Колокола» и не знать или не понять
самого Вольтера (14, 500), а для того, чтобы судить чье-то со-
здание (Коля рассуждает о «Евгении Онегине»), с ним можно
вовсе не знакомиться и лишь прочитать о нем кое-что в «отделе-
нии критики» (14, 501). И уж конечно, для всего этого вовсе не
надо знать жизни, потому что Коля не знает жизни и не может ее
знать: он мальчик. Не случайно это слово многократно повторя-
ется в начале «исповеди» Ивана перед Алешей, где оно отно-
сится к обоим братьям (14, 209, 213—215). «Алеша, взгляни
прямо, — говорил тогда Иван, — я ведь и сам точь-в-точь та-
кой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не по-
слушник» (14, 213).
Слово «мальчик» по отношению к обоим братьям в свете сле-
дующих глав, специально мальчикам посвященных, по-разному
освещает характеры главных героев. Общее заключается в том,
что Иван и Алеша, как всякие мальчики, неопытны, они едва
начинают узнавать жизнь, а узнавая ее, они тоже, как всякие
мальчики, может быть, слишком неосмотрительны и поспешны.
Но о мальчишеской чистоте и благородстве, откровенности и
непосредственности, отзывчивости и целомудрии, а также о до-
верчивом и великодушном отношении к людям и миру, свой-
ственном юности, можно сказать, только говоря об Алеше,
потому что ни этой чистоты, ни этой непосредственности, ни
этой доверчивости и великодушия в Иване нет. Напротив,
мальчишеская самоуверенность и заносчивость; «бесчувствие»
107
Поэтика
и эгоизм; мальчишеское сумасбродство и мальчишески глупые
«проекты», «тайны» и «секреты», принимающие дурной обо-
рот; мальчишеская вражда к противоречиям и стремление все
«выровнять» и «вышколить»; готовность заключать о чем
угодно при непонимании самого простого; желание не столько
слушать, сколько учить, — выступают на первый план в харак-
тере Ивана, когда читатель знакомится с мальчиками (прежде
всего Колей Красоткиным) и когда он поневоле вынужден со-
поставлять. Это сопоставление скорее во вред Ивану и его сло-
вам, чем на пользу. Оно указывает читателю, что Иван во мно-
гих отношениях действительно еще «мальчик», а следовательно,
мнения его (в частности, высказанные перед Алешей) есть
именно мнения мальчика, но не зрелого мужа.13 Этот аргумент
высказывается автором не столько прямо, сколько косвенно,
через аналогии и связи.
Такой компрометирующей связью (в большей степени, чем
сходство с Колей) является для Ивана связь со Смердяковым.
Она настолько очевидна, что не стоит останавливаться на всех
сближающих этих героев мотивах. Заметим только, что, когда
Иван на тревожный вопрос Алеши об отце и Дмитрии отвечает,
что он не сторож своему брату (14, 211), он повторяет слова, ска-
занные Алеше Смердяковым: «Почему ж бы я мог быть извес-
тен про Дмитрия Федоровича; другое дело, кабы я при них сто-
рожем состоял?» (14, 206). Такое единодушие героев поражает
внимание читателя и заставляет думать о действительно глубокой
близости Ивана и Смердякова. Она вполне выяснится для чита-
теля в конце повествования.
Важно, однако, что эта связь обнаруживается в самом нача-
ле знаменитой Ивановой «исповеди». Она указывается здесь
13 По-видимому, это обстоятельство и заставило Достоевского дорожить
указанием на возраст Коли Красоткина. В ответ на замечания Н. А. Любимо-
ва Достоевский прибавил Коле лишь год (тринадцать вместо двенадцати),
тогда как Любимов предлагал сделать его еще старше (см.: 30г 150, 332).
108
Отношение автора к словам героя
не впервые, об этом уже говорил рассказчик (14, 117), Федор
Павлович (14, 118, 122), сам Иван (14, 122), сам Смердяков
(14, 205, 207). Но, может быть, не менее, чем этот повтор,
важно для дальнейших слов Ивана одно, казалось бы, незначи-
тельное обстоятельство, которое должно остановить вниматель-
ного читателя и насторожить его.
Еще до «знакомства» Ивана и Алеши в трактире Федор Пав-
лович, встречая Алешу и потчуя его, кричал: «Милый! Молодец!
Он кофейку выпьет. Не подогреть ли? Да нет, и теперь кипит.
Кофе знатный, смердяковский. На кофе да на кулебяки Смердя-
ков у меня артист, да на уху еще, правда. Когда-нибудь на уху
приходи, заранее дай знать...» (14, ИЗ). В следующую же
встречу старик недружелюбно было принял Алешу: «Кофе
холодный, — крикнул он резко, — не потчую. Я, брат, сам се-
годня на одной постной ухе сижу и никого не приглашаю»
(14, 157). Но потом, растрогавшись поцелуем сына, Федор
Павлович, прощаясь, сказал: «Да ничего и я, и я только так
<...>. Слышь ты, слышь, — крикнул он ему вслед, — при-
ходи когда-нибудь, поскорей, и на уху, уху сварю, особенную,
не сегодняшнюю, непременно приходи! Да завтра, слышишь,
завтра приходи!» (14, 160). Алеша, выйдя от отца и встретив-
шись со Смердяковым (который сказал ему, где могут быть бра-
тья), приходит наконец в трактир и застает там одного Ивана.
«— Прикажу я тебе ухи аль чего-нибудь, не чаем же ведь ты
одним живешь <...>.
— Ухи давай, давай потом и чаю, я проголодался, — весело
проговорил Алеша <...>.
Иван позвонил полового и приказал уху, чай и варенья»
(14, 208).
Потом, уже говоря с братом, Иван себя перебивает: «Вот тебе
уху принесли, кушай на здоровье. Уха славная, хорошо готовят»
(14, 210). Приведенные примеры ясно говорят о значении этой
109
Поэтика
повторяющейся детали: Иван угощает Алешу тем самым «пост-
ным» смердяковским варевом, каким собирался, но так и не ус-
пел угостить Алешу отец.
К тому моменту, когда Иван это делает, читатель уже знает,
какого рода «уху» способен приготовить Смердяков, желая, мо-
жет быть, угодить Ивану (14, 118). «Ах ты, казуист! <...> Ах
ты, иезуит смердящий...» — заключил тогда Федор Павлович,
выслушав рассуждения лакея (14, 119). Это было в тот самый
приход Алеши, когда Федор Павлович впервые объявил о спо-
собностях Смердякова. Мнение Федора Павловича компроме-
тирует и Смердякова, и его слова больше, чем возражения Але-
ши и брань Григория, потому что Федора Павловича читатель не
может заподозрить в пристрастной защите веры и пристраст-
ном же опровержении неверия. Таким образом, уж если для
Федора Павловича Смердяков «иезуит смердящий», то иезуи-
тизм в Смердякове должен быть выражен в высшей степени.
И действительно, мнение Федора Павловича кажется бес-
спорным выводом из рассуждения Смердякова, которое направ-
лено на оправдание собственной подлости и предательства — при
апелляции к Богу, Которого в данном случае говорящий предает.
Характерно, что рассуждение Смердякова вовсе не лишено
смысла, и если читатель здесь возмущен, то возмущен прежде
всего низменностью души говорящего в сравнении с высоким
предметом речи: «Опять-таки и то взямши, что никто в наше
время, не только вы-с (Григорий. — В. В.), но и решительно
никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего
мужика-с, не сможет спихнуть горы в море, кроме разве какого-
нибудь одного человека на всей земле, много двух, да и то, мо-
жет, где-нибудь там в пустыне египетской в секрете спасаются,
так что их и не найдешь вовсе, — то коли так-с, коли все осталь-
ные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то
есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пус-
110
Отношение автора к словам героя
тынников, проклянет Господь и при милосердии Своем, столь
известном, никому из них не простит? А потому и я уповаю, что,
раз усомнившись, буду прощен, когда раскаяния слезы пролью»
(14, 120). Великий инквизитор в поэме Ивана потом объясняет
Христу: «Великий пророк Твой в видении и в иносказании гово-
рит, что видел всех участников первого воскресения и что было их
из каждого колена по двенадцати тысяч. Но если было их столь-
ко, то были и они как бы не люди, а боги <...>. Но вспомни, что
их было всего только несколько тысяч, да и то богов, а осталь-
ные? И чем виноваты остальные слабые люди, что не могли вы-
терпеть того, что могучие?» (14, 234).
Мы видим, что Великий инквизитор говорит, в сущности, то
же самое, что и Смердяков. Он тоже оправдывает перед Богом
собственную подлость и предательство и делает это на тех же
основаниях, т. е. прибегая к доводам всеобщей человеческой сла-
бости, ничтожности и неискоренимой людской порочности.
В Великом инквизиторе и Смердякове читатель должен
признать единомышленников. А тогда — чего же стоят смер-
дяковские рассуждения, если они были (или могли быть)
давным-давно и более привлекательно выражены? Они не
более чем неуклюжее, лакейское воспроизведение того, что
уже существовало (или могло существовать); они не подлин-
ник, а только лакейская подделка. С другой стороны, чего же
стоят и рассуждения Великого инквизитора (и Ивана) и вся
их видимая высокость, если суть их доступна полуграмотно-
му, не прочитавшему двух книг и еле связывающему слова
лакею? Все это усиливает компрометацию Великого инкви-
зитора и его слов, как бы повторяя путем сопоставлений то,
что было высказано или высказывается по отношению к каж-
дому из героев в отдельности. Ведь злодейство и лакейская
природа Смердякова только усугубляют злодейство и лакей-
скую же природу Великого инквизитора. Оба они, отказыва-
111
Поэтика
ясь служить Богу, как видит в романе читатель, ревностно
служат дьяволу.
«Мы не с Тобой, — говорит Великий инквизитор Христу, —
а с ним, вот наша тайна! Мы давно уже не с Тобою, а с ним...»
(14, 234; курсив Достоевского). Великий инквизитор действи-
тельно с ним, как он говорит, «страшным и умным духом, духом
самоуничтожения и небытия» (14, 229), «могучим и умным ду-
хом», искушавшим Христа в пустыне (14, 230). Но, подчерки-
вая ум своего наставника, Великий инквизитор (и Иван) забы-
вает опустить в его характеристике другие его атрибуты, ибо сам
же Великий инквизитор говорит, что великий дух не только умен,
но и страшен, что он не только «умный дух», но дух «самоунич-
тожения и небытия», дух «смерти и разрушения», как добавляет
потом Иван (14, 238). И таков же Великий инквизитор.
Итак, компрометация Великого инквизитора усилена не толь-
ко его связью со Смердяковым, но и связью с чертом. Разумеет-
ся, как только Иван согласился со своим героем (а он с ним согла-
сился), он тоже компрометируется в глазах читателя.
«— И ты вместе с ним, и ты? — горестно воскликнул Алеша.
Иван засмеялся» (14, 239). Вопрос Алеши напоминает читателю
только что произнесенные слова Великого инквизитора: «...мы
не с Тобой, а с ним». И действительно, если Иван с Великим
инквизитором, то, следовательно, и с «ним», с чертом, на которо-
го прямо и с ведома Ивана указывает его герой. Лакейство, ложь,
иезуитская казуистика, дьявольское лицемерие и дьявольское
злодейство бросают мрачную тень на Ивана вместе с его стран-
ным подтверждением вопроса Алеши: «Иван засмеялся».
«Ответ» этот сам по себе характерен. Он не есть ни отрицание,
ни неопределенность, как, может быть, судя по ситуации, хотел
Иван. Это именно ответ, и ответ определенный.
Внимательный читатель должен был бы к этому времени заме-
тить, что смех обычен для Ивана. Этот смех и потом, после разго-
112
Отношение автора к словам героя
вора с Алешей, повторяется как наиболее частая реакция героя на
собственные и чужие слова и поступки. Не заходя далеко в про-
шлое и не забегая вперед, посмотрим, как звучит этот мотив в сцене
разговора Ивана и Алеши — сцене, о которой теперь идет речь.
«— Знаешь, Алеша <...> я когда-то сочинил поэму <...>.
— Ты написал поэму?
— О нет, не написал, — засмеялся Иван <...>. — Но я по-
эму эту выдумал и запомнил. С жаром выдумал. Ты будешь пер-
вый мой читатель, то есть слушатель. Зачем в самом деле автору
терять хоть единого слушателя, — усмехнулся Иван <...>. —
Ведь вот и тут без предисловия невозможно, то есть без литера-
турного предисловия, тьфу! — засмеялся Иван <...>.
— Я не совсем понимаю, Иван, что это такое? — улыбнулся
всё время молча слушавший Алеша, — прямо ли безбрежная
фантазия или какая-нибудь ошибка старика, какое-нибудь не-
возможное qui pro quo?
— Прими хоть последнее, — рассмеялся Иван <...>. Оно
правда, — рассмеялся он опять, — старику девяносто лет, и он
давно мог сойти с ума на своей идее <...>.
— А пленник тоже молчит? Глядит на него и не говорит ни
слова?
— Да так и должно быть во всех даже случаях, — опять за-
смеялся Иван» (14, 224, 228).
Далее герой излагает свою «поэму», затем кончает ее словами
Великого инквизитора, обращенными к Христу: «Завтра сожгу
Тебя. Dixi!». Иван «разгорячился, говоря, и говорил с увлечени-
ем; когда же кончил, то вдруг улыбнулся. «Твой страдающий
инквизитор одна фантазия...» — говорит Ивану Алеша. И Иван
отвечает: «Да стой, стой, — смеялся Иван, — как ты разгоря-
чился» (14, 237), — а затем продолжает:
«— Впрочем, защищая мою мысль, я имею вид сочинителя,
не выдержавшего твоей критики. Довольно об этом.
8 Зак. 4460
ИЗ
Поэтика
— Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг
у Алеши. — Ты не веришь в Бога, — прибавил он, но уже с чрез-
вычайною скорбью. Ему показалось к тому же, что брат смотрит
на него с насмешкой <...>.
— И ты вместе с ним, и ты? — горестно воскликнул
Алеша. Иван засмеялся» (14, 239).
Может быть, смех героя остался бы в романе и даже в этой
самой сцене вполне невинным, если бы он так настойчиво не по-
вторялся; если бы он не был подчеркнут словом «опять»; если бы
он не переходил в «усмешку» и «насмешку»; если бы безразлич-
ный, казалось бы, его вариант («улыбнулся») не следовал за сло-
вами «Завтра сожгу Тебя»; если бы, наконец, здесь речь не шла
о дьяволе. Смех Ивана безусловно дьявольской природы, ибо
черт, за которым идет Смердяков, Великий инквизитор и сам
Иван, не только лгун и злодей, но и насмешник.14 А потому, за-
смеявшись на «горестное» (и это важно) восклицание брата,
Иван не ушел от ответа, как, может быть, хотел (и это тоже важ-
но), но невольно ответил. Да, он с Великим инквизитором, более
того — он с чертом. Однажды, еще до разговора Ивана и Але-
ши, Федор Павлович спрашивал:
«— Кто же смеется над людьми, Иван?
— Черт, должно быть, — усмехнулся Иван Федоро-
вич» (14, 124).
Когда впоследствии черт сам является Ивану, он доверительно
сообщает ему, среди прочего, о своих «служебных» и «увесели-
тельных» мероприятиях: «Если бы на земле было всё благора-
зумно, то ничего бы и не произошло <...> а надо, чтобы были
происшествия. Вот и служу скрепя сердце, чтобы были проис-
шествия, и творю неразумное по приказу. Люди принимают всю
эту комедию за нечто серьезное, даже при всем своем бесспор-
14 О смехе как одном из атрибутов дьявола в романе см.: Belknap R.-L.
The Structure of Brothers Karamasov. The Hague; Paris, 1967. P. 38.
114
Отношение автора к словам героя
ном уме. В этом их и трагедия. Ну и страдают, конечно, но... всё
же зато живут, живут реально, не фантастически; ибо страдание -
то и есть жизнь. Без страдания какое было бы в ней удоволь-
ствие — всё обратилось бы в один бесконечный молебен: оно
свято, но скучновато» (15, 77).
Ни Великий инквизитор, ни Иван не встают на такую сту-
пень, с которой смешным, нарушающим «бесконечный молебен»
становится человеческое страдание, а жизнь, исполненная этого
страдания, представляется только «комедией». Здесь черт впол-
не обнаруживает для читателя свою злую и человеконенавистни-
ческую суть, а заодно и суть «происшествий», о беспрерывности
которых он так давно и успешно хлопочет. Это, как видит чита-
тель, те самые «происшествия», те самые «фактики» и «анек-
доты», которые составляют человеческую трагедию.
Понятно, что с высоты своих «заслуг» черт может только
снисходительно одобрить Иванову поэму: «Друг мой, я знаю
одного прелестнейшего и милейшего русского барчонка: моло-
дого мыслителя и большого любителя литературы и изящных
вещей, автора поэмы, которая обещает...» (15, 83). И в самом
этом одобрении видна злая насмешка: «...он зол. Он надо мной
смеялся. Он был дерзок, Алеша»,— «с содроганием обиды»
говорил потом о черте Иван (15, 87).
Близость Ивана с Великим инквизитором и чертом компро-
метирует Ивана и его слова несколько иначе, чем близость его
с Федором Павловичем или Смердяковым. Некоторые общие
представления об «инквизиторе» или «черте» принадлежат к чис-
лу остойчивых и широко известных. Автор «Братьев Карамазо-
вых», учитывая это обстоятельство, обращает против Ивана и его
слов еще один аргумент из категории доводов ad hominem — так
называемый argumentum ad auditorem. Этот довод опирается на
понятия, уже имеющиеся у читателя в связи с действительными
или вымышленными явлениями, и использует эти понятия для
115
Поэтика
утверждения или отрицания чьих-либо мнений. Связь Ивана
с Великим инквизитором и чертом служит не славе героя, не
утверждению его слов, но их бесславию и опровержению.
К высказыванию Ивана перед Алешей это имеет самое тесное
отношение.
Обратимся к мотивам, вводящим и сопровождающим разго-
вор Ивана и Алеши в трактире.
Еще до этого разговора, в сцене между братьями после втор-
жения Дмитрия в дом отца, рассказчик передает следующее:
«Алеша, я с большим удовольствием встретился бы с тобой за-
втра поутру, — привстав, приветливо проговорил Иван — при-
ветливость даже совсем для Алеши неожиданная». «До свидания
завтра», — еще раз «с улыбкою» повторяет здесь Иван. «Они
крепко пожали друг другу руки, как никогда еще прежде. Але-
ша почувствовал, что брат сам первый шагнул к нему шаг и что
сделал он это для чего-то, непременно с каким-то намерением»
(14,131—132).
Слова о «каком-то намерении» Ивана заключают главу,
благодаря чему усилены они сами, а вместе с тем усилен и тот
вопрос, который в них для читателя заключен: какое же это на-
мерение?
На следующий день братья действительно встречаются,
сначала у Хохлаковых, потом в трактире. Едва Алеша «подо-
шел к трактиру, как вдруг отворилось одно окно и сам брат
Иван закричал ему из окна вниз:
— Алеша, можешь ты ко мне сейчас войти сюда или нет?
Одолжишь ужасно». Когда Алеша оказывается рядом с братом,
Иван, «ужасно довольный, что залучил Алешу», предлагает ему
«уху». И эта «уха», напоминающая о Смердякове, «лакее» и
«иезуите», и это «ужасно довольный, что залучил...» не предве-
116
Отношение автора к словам героя
щают доброго в словах и намерениях Ивана. Об этих намерениях
Иван говорит сам, и не один раз.
«— Завтра я уезжаю, — начинает он, — и думал сейчас,
здесь сидя: как бы мне его увидать, чтобы проститься, а ты и
идешь мимо.
— А ты очень желал меня увидать?
— Очень, я хочу с тобой познакомиться раз навсегда и тебя
с собой познакомить. Да с тем и проститься» (14, 208—209).
Цели, которые здесь высказывает Иван, только отчасти могут
соприкасаться с теми, о которых в свое время подумал Алеша, по-
тому что Иван, как знает читатель, хотел встретиться с братом,
еще и не собираясь уезжать, а следовательно, еще и не собираясь
с ним прощаться. Далее читатель должен заметить, что и слова
Ивана об обоюдном знакомстве в данном случае не совсем спра-
ведливы. Алеша сам по себе, со своими мыслями и убеждениями,
Ивана интересует мало. Иван говорит в основном один. Когда
Алеша пытается вставить свои слова, Иван, как правило, его не
слушает и перебивает.
Если Ивана мало занимают рассуждения брата, ему остается
одно: сообщить Алеше свои. Казалось бы, что Алеша и читатель
должны выслушать исповедальные признания героя. Об этом
прямо говорит и сам Иван, кончая свое «предисловие»: «Пусть
даже параллельные линии сойдутся и я это сам увижу: увижу и
скажу, что сошлись, а все-таки не приму. Вот моя суть, Алеша,
вот мой тезис. Это уж я серьезно тебе высказал». И сразу же
дальше: «Я нарочно начал этот наш с тобой разговор как глупее
не\взя начать, но довел до моей исповеди, потому что ее только
тебе и надо» (14, 215).
К тому времени, когда Иван говорит об «исповеди», читатель
уже достаточно знает о характере исповедального рассказа:
«Слушай, Алеша, слушай, брат, — горячо и торопливо взывал
к Алеше Митя. — Теперь я намерен уже всё говорить. Ибо хоть
117
Поэтика
кому-нибудь надо же сказать. Ангелу в небе я уже сказал, но
надо сказать и ангелу на земле. Ты ангел на земле. Ты выслуша-
ешь, ты рассудишь, и ты простишь... А мне того и надо, чтобы
меня кто-нибудь высший простил» (14, 97). Исповедь (такая,
как исповедь Мити, исповеди баб перед старцем Зосимой) пред-
полагает вполне откровенный рассказ о себе перед лицом высо-
кого слушателя с намерением испросить прощение, освободить от
страдания и греха свою душу. Высказывание Ивана перед Але-
шей не имеет ничего общего с такой исповедью.
Прежде всего, сомнительна откровенность его речи. Иван
считает нужным подчеркнуть серьезность некоторых своих слов.
Не потому ли, что другие его слова были и могут быть сказаны
менее серьезно, могут быть сказаны «нарочно» («Я нарочно на-
чал...»)? И еще. Если эти слова и серьезны, то до какой степени
они серьезны и не откажется ли от них потом герой, как он уже
сделал это — и не однажды — в той же сцене? А если так, то как
знать, где Иван вполне серьезен, а где нет, и можно ли быть уве-
ренным, что он не шутит отчасти, говоря об «исповеди» и кротко
и доверчиво обращаясь к младшему брату: «Братишка ты мой, не
тебя я хочу развратить и сдвинуть с твоего устоя, я, может быть,
себя хотел бы исцелить тобою, — улыбнулся вдруг Иван, совсем
как маленький кроткий мальчик» (14, 215).
Искренность исповедального обращения Ивана к своему слу-
шателю компрометируется. Этому обращению предшествуют
следующие слова Ивана: «Я вчера за обедом у старика тебя <...>
нарочно дразнил (речь идет о вере и неверии. — В. В.) <...>.
Но теперь я вовсе не прочь с тобой переговорить <...>. Я с тобой
хочу сойтись, Алеша, потому что у меня нет друзей, попробовать
хочу. Ну, представь же себе, может быть, и я принимаю Бога...»
Если Иван здесь откровенен, то не подчинены ли его «испове-
дальные» признания в какой-то мере его желанию сойтись с бра-
том, приобрести в нем друга? А тогда — не лестью ли, не уступ-
118
Отношение автора к словам героя
кой ли слушателю продиктованы слова Ивана о приятии Бога и
его высокое обращение к брату? Надо заметить, кстати, что Але-
ша очень недоверчиво начинает слушать Ивана:
«— Вот что, Алеша, быть русским человеком иногда вовсе не
умно, но все-таки глупее того, чем теперь занимаются русские
мальчики, и представить нельзя себе. Но я одного русского маль-
чика, Алешку, ужасно люблю.
— Как ты это славно подвел, — засмеялся вдруг Алеша»
(14, 213).
Важно, что Алеша, к которому так доверчиво адресуется
здесь Иван, вовсе не чувствует такого к себе отношения. Он бо-
ится рассердить Ивана, решаясь на одно только робкое замеча-
ние о нем (14, 209); он спрашивает Ивана в этой же сцене: «Ты
ведь не смеешься теперь надо мною, брат?»; он потом еще раз
говорит ему, отвечая: «Да, конечно, если ты только и теперь не
шутишь» (14, 213).
Прямая цель исповеди — очистительное воздействие на са-
мого говорящего. От слушателя здесь ожидается высота души,
но сам он как бы обезличен, он только посредник между испове-
дующимся и Тем, к Кому всякая исповедь обращена («Ты ангел
на земле. Ты выслушаешь, ты рассудишь, и ты простишь... А мне
того и надо, чтобы меня кто-нибудь высший простил»). Но Иван,
собравшийся «исцелиться» Алешей, тотчас же останавливает
брата, когда тот опрометчиво попытался было его «исцелять»:
«— Половина твоего дела сделана, Иван, и приобретена:
ты жить любишь. Теперь надо постараться тебе о второй твоей
половине, и ты спасен.
— Уж ты и спасаешь, да я и не погибал, может быть!»
(14, 210).
Действительно, во всем дальнейшем высказывании Ивана
нет ровно ничего от кроткой улыбки и мольбы об «исцелении»,
которая прозвучала было в его устах. Стремление воздейство-
119
Поэтика
вать, но не на себя, а на другого движет речью Ивана. Таким
образом, не цели исповедальные, которые называет сам Иван,
но проповеднические цели, которых он вначале не называет,
лежат в основе его высказывания перед младшим братом, пото-
му что воздействие на других — задача проповеди. Все в ней
взывает к слушателю и сдвигает этого слушателя с его «устоя».
А поскольку эта проповедь направлена против Бога, она стано-
вится не просто проповедью, но искушением. И Алеша именно
так ее и воспринимает:
«— Для чего ты меня испытуешь? — с надрывом горестно
воскликнул Алеша, — скажешь ли мне, наконец?
— Конечно скажу, к тому и вел, чтобы сказать. Ты мне дорог,
я тебя упустить не хочу и не уступлю твоему Зосиме» (14, 222).
То, что здесь говорит Иван, противоречит тому, что он го-
ворил вначале. Не исповедальным, а искусительным целям под-
чинена его речь, и именно в них, этих искусительных целях,
заключается ответ на вопрос, поставленный перед читателем
сообщением о «каком-то намерении» Ивана, которое почувство-
вал тогда Алеша.
Искушая брата своего, Иван исполняет дьявольскую миссию.
Он лишний раз подтверждает этим свою близость с чертом, ко-
торый впоследствии сам указывает Ивану ее пределы: «...если
хочешь, я одной с тобой философии, вот это будет справедливо»
(15, 77). Философия, которую разделяет черт, высказывается
Иваном в искусительном слове перед Алешей. Дьявольская
природа этой философии подчеркивается соображениями, про-
мелькнувшими в «печальном и скорбном» уме Алеши, выслу-
шавшего речь Ивана: «Он немного подождал, глядя вслед брату.
Почему-то заприметил вдруг, что брат Иван идет как-то раска-
чиваясь и что у него правое плечо, если сзади глядеть, кажется
ниже левого. Никогда он этого не замечал прежде. Но вдруг он
тоже повернулся и почти побежал к монастырю. Уже сильно
120
Отношение автора к словам героя
смеркалось, и ему было почти страшно; что-то нарастало в нем
новое, на что он не мог бы дать ответа <...>. Он почти бежал.
„’’Pater Seraphicus’’ — это имя он откуда-то взял — откуда? —
промелькнуло у Алеши. — Иван, бедный Иван, и когда же я
теперь тебя увижу... Вот и скит, Господи! Да, да, это он, это Pater
Seraphicus, он спасет меня... от него и навеки!”» (14, 241). Ясно,
что тот, от которого желал бы навеки спастись Алеша, не столь-
ко Иван, сколько дьявол, принимающий здесь чужое обличье.
И не потому ли, что это действительно так, Алеша именно сей-
час, именно после искусительной речи брата, замечает, что пра-
вое плечо его несколько ниже левого? По-видимому, правая нога
Ивана должна быть здесь несколько короче. На это же, вероят-
но, намекает и «Pater Seraphicus». Pater Seraphicus (серафичес-
кий, ангелоподобный отец) появляется в «Фаусте» Гете, книге,
упоминаемой Достоевским в черновиках к «Братьям Карамазо-
вым» и в окончательном тексте романа. (Мы опускаем в данном
случае другой источник: Pater Seraphicus — имя Франциска Ас-
сизского. Это обстоятельство, чрезвычайно важное для романа,
требует особых и пространных разъяснений.) Возможно, напо-
минание о «Фаусте» должно было вызвать ассоциации, косвен-
но связывающие Ивана (с его странным правым плечом) и Ме-
фистофеля.
Вероятно, этот же смысл имеют и замечания рассказчика,
с которыми Иван уходит из романа. (Правда, о нем еще говорят
другие герои, но сам он больше не возникает.) Речь идет о свиде-
тельских показаниях Ивана. «Это что еще такое? — вскричал тот
(Иван, когда судебный пристав схватил его за руку. — В, В.),
вглядываясь в упор в лицо пристава, и вдруг, схватив его за плечи,
яростно ударил об пол. Но стража уже подоспела, его схватили, и
тут он завопил неистовым воплем. И всё время, пока его уносили,
он вопил и выкрикивал что-то несвязное» (15,118). При тех ассо-
циациях, которые героя окружают в художественной системе ро-
121
Поэтика
мана, внимательному и достаточно осведомленному читателю ста-
новится ясен смысл последних сообщений. «Неистовый вопль»,
которым «вопит» Иван, это вопль бесноватого, человека, в кото-
рого, по христианским верованиям, вселялся бес.15 «Не спорю, —
говорил в свое время Федор Павлович, — что и дух нечистый,
может, во мне заключается, небольшого, впрочем, калибра, поваж-
нее-то другую бы квартиру выбрал, только не вашу, Петр Алек-
сандрович, и вы ведь квартира неважная» (15, 39). Вопли Ивана,
по самой сути своей родного сына Федора Павловича, этого шута
и безбожника, указывают читателю «квартиру», которую выбрал
себе нечистый дух «калибром поважнее». Кстати, этот нечистый
дух тоже оказывается в романе шутом16 и приживальщиком в сво-
ем роде (см. главу «Черт. Кошмар Ивана Федоровича»). Самая
фраза «завопил неистовым воплем» не изобретение Достоевского:
она повторяет старую формулу, встречающуюся и в житийном
рассказе, когда в нем речь идет о бесноватом.
15 Ср., например: «Так Филипп пришел в город Самарийский и проповедо-
вал им <...> народ единодушно внимал тому, что говорил Филипп, слыша и
видя, какие он творил чудеса; ибо нечистые духи из многих, одержимых ими,
выходили с великим воплем...» (Деян. 8: 5—7). «Входя в человека или живот-
ное, — передает А. Н. Афанасьев народное поверье, — демон порождает в нем
болезненные припадки и безумную ярость» (Афанасьев А. Н. Поэтические
воззрения славян на природу. Т. 3. С. 60).
16 В статье «Областные видоизменения русской народности» Ф. И. Бус-
лаев, говоря о распространенных представлениях о нечистом духе, пишет:
«Двуличный характер этого существа явствует из того, что областные наречия
приписывают ему, с одной стороны, шутливость и забаву, а с другой — не-
счастия, болезни и смерть. Самые проказы нечистой силы выражаются глаго-
лом шутить, в Архангельской например: „Один не ходи в лес за реку — там
леший шутит”. Отсюда названия злого духа: шут в Нижегородской, Пензен-
ской, шутик в Воронежской, черный шут в Нижегородской <...>. Перехо-
дом от забавного характера этого существа к грозному можно постановить
слово игреи,, очевидно происходящее от глагола играть; но игра недоброй
силы вводит человека в болезнь, поэтому игреи, значит злой дух <...> и исте-
рический припадок, во время которого больной кричит странными голосами
<...>. Таким образом, название нечистой силы совпадает с названием болез-
ней» (Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и
искусства. СПб., 1861. Т. 1. С. 196).
122
Отношение автора к словам героя
Итак, Алеша (и читатель), слушая Ивана, слушает самого
дьявола.17 Вся красота, вся обольстительность этой речи должны
в этом случае померкнуть, ибо, с одной стороны, они злой, нечис-
той и враждебной человеку природы; а с другой — они просто
необходимы в искусительной речи. Особенность ее такова, что
она не может не повернуться самыми привлекательными граня-
ми, потому что непривлекательное не искушает. Таким образом,
обольстительность ее, действующая и на Алешу (и, может быть,
на читателя), есть только выражение или одно из выражений зла.
А поскольку Иваном владеет не мелкий бес, но бес «калибром
поважнее», то понятно, что обольстительность его слова не долж-
на и не может ограничиваться одной только внешней формой (ка-
ким-нибудь «остроумием», которое любит, например, Федор
Павлович, — 14, 122), но должна идти вглубь, в самую суть ве-
щей и понятий, с которыми это слово имеет дело. Не столько
«остроумием», сколько «умом» искушает речь Ивана, и только
настойчивые указания автора на теснейшую связь этого ума с ие-
зуитской казуистикой и чертовщиной противостоят несомненно-
му его проявлению.
Задача искушения состоит в том, чтобы убедить, что безоб-
разное не есть безобразное, но красота; и зло не есть зло, а доб-
ро; и ложь есть истина. Именно это обстоятельство должен, по
замыслу автора, иметь в виду читатель, когда он выяснил «наме-
рение» Ивана, пожелавшего сойтись со своим младшим братом,
по возрасту своему еще большим «мальчиком», чем он сам.
Значит ли это, что искуситель, в данном случае сам Иван, не
, верит в то, о чем он говорит? Значит ли это, что Иван только
17 Об этом говорил в свое время В. В. Розанов, без основания приписав-
ший искусительную речь Ивана самому Достоевскому (Розанов В. В. Ле-
генда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского. Литературные очерки.
О писательстве и писателях. М., 1996. С. 96). Ошибка Розанова заключа-
лась в том, что он рассматривал речь героя художественного произведения
изолированно от той системы, частью которой она является.
123
Поэтика
«шутит»? Разумеется, нет. Указание на искусительный характер
речи стремится подчеркнуть лишь объективную ложь слов, в ис-
тинность которых говорящий может искренно верить.18 Заметим,
однако, что в начале речи Ивана перед Алешей читателю напо-
минается разговор Ивана со старцем в монастыре и фраза героя
о том, что в своей статье о церковном суде он «не совсем шутил»
(14, 65).19 И там (в статье), и тут (перед Алешей) Иван выска-
зывается по религиозным и политическим вопросам; и там, и тут
он выступает в роли проповедника; там он «не совсем шутил»,
тут он, может быть, не совсем серьезен.
«Шутить» еще не значит говорить то, чего не думаешь, а гово-
рить то, что думаешь, еще не значит быть вполне серьезным. По-
этому соединение серьезности и шутовства в принципе возможно.
Подчеркнем: говоря в свое время, что он «не совсем шутил»,
Иван не хотел этим сказать, что он то был серьезен, то нет. «Вот
вся моя статья, полный ее конспект», — кончил тогда свой пере-
сказ Иван (14, 58), и в этом пересказе, как и в проповеди Ивана
перед Алешей, нет ничего смешного. По-видимому, не было ни-
чего смешного, на первый взгляд, и в самой статье (читатель узна-
ет о ней из слов рассказчика, краткого переложения Ивана и ре-
акции на нее других), потому что, несмотря на «тон» и
«неожиданность заключения», с ней серьезно согласились «мно-
гие из церковников», «гражданственники» и «даже сами атеис-
ты». Очевидная несерьезность высказывания исключила бы столь
противоречивое единодушие. Но этого не произошло, и только
18 Ср. письмо Достоевского от И июня 1879 г. к Н. А. Любимову об Ива-
не (30 68).
19 Статья Ивана, как указывается в романе, была написана в связи с во-
просами судебной реформы (1864) и явилась возражением на работу «одного
духовного лица» (14, 56). Об этой работе см. далее, реальный комментарий к
роману, с. 441—442.
124
Отношение автора к словам героя
«некоторые догадливые люди» в конце концов решили, что «вся
статья есть лишь дерзкий фарс и насмешка». В монастыре же, где
впоследствии появляется и рассуждает Иван, статья о церковном
суде не была воспринята ни как нечто серьезное, ни как «насмеш-
ка». Она «произвела совершенное недоумение» (14, 16). По-ви-
димому, эта реакция и была наиболее проницательной.
Каким же образом можно быть серьезным и несерьезным
в пределах одного и того же высказывания; говорить то, что ду-
маешь, и говорить то, чего не думаешь, одновременно?
Разговор о статье Ивана в монастыре вводится словами отца
Иосифа: «О любопытнейшей их статье толкуем, — произнес ие-
ромонах Иосиф, библиотекарь, обращаясь к старцу и указывая
на Ивана Федоровича. — Нового много выводят, да, кажется,
идея-то о двух концах». Слова отца Иосифа объясняют читателю
причину, по которой со статьей соглашались сторонники проти-
воположных точек зрения: по-видимому, те и другие восприняли
лишь один из возможных «концов» идеи. «Недоумение» же мо-
настырских читателей Ивана относилось, вероятно, к невозмож-
ности установить, какой «конец» идеи имел в виду сам автор.
Пересказывая свою статью, Иван говорил:
«— Церковь должна заключать сама в себе всё государство,
а не занимать в нем лишь некоторый угол, и <...> если теперь
это почему-нибудь невозможно, то в сущности вещей несомнен-
но должно быть поставлено прямою и главнейшею целью всего
дальнейшего развития христианского общества.
— Совершенно справедливо! — твердо и нервно проговорил
отец Паисий, молчаливый и ученый иеромонах.
/ — Чистейшее ультрамонтанство! — вскричал Миусов...»
(14, 56-57).
Если рассуждение Ивана было «о двух концах», то, по-ви-
димому, в реакции «церковника» отца Паисия и в реакции «ате-
иста» Миусова эти «концы» и сказались. Первый (отец Паи-
125
Поэтика
сий) предполагает в статье проповедь будущего уничтожения
государства и замену его христианской Церковью, которая мыс-
лится как православная. С этим «концом» идеи согласен и ста-
рец Зосима (14, 60—61). Второй (Миусов) тоже предполагает
в статье проповедь уничтожения государства и замены его Цер-
ковью, но на западный, католический образец.
«— Да что же это в самом деле такое? — воскликнул Миусов
<...> — устраняется на земле государство, а Церковь возводит-
ся на степень государства! Это не то что ультрамонтанство, это
архиультрамонтанство! Это папе Григорию Седьмому не мере-
щилось!
— Совершенно обратно изволите понимать! — строго прого-
ворил отец Паисий, — не Церковь обращается в государство,
поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение!
А, напротив, государство обращается в Церковь, восходит до
Церкви и становится Церковью на всей земле, что совершенно
уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему
толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на
земле. От Востока звезда сия воссияет» (14, 61—62)
Виновник возникшего спора и противоречивых толкований,
сам Иван, и здесь не говорит, к какому «концу» он склоняется и
что имеет в виду. Только впоследствии, из разговора его с Але-
шей и поэмы «Великий инквизитор» (которую, кстати, Иван
«выдумал» одновременно или почти одновременно с напечатан-
ной им статьей), читатель выясняет, что толкование отца Паи-
сия и старца гораздо дальше отстоит от замысла автора статьи,
чем толкование Миусова. «Ровно восемь веков назад, как мы
взяли от него (дьявола. — В. В.) то, что Ты с негодованием
отверг <...> — объясняет Великий инквизитор Христу, — мы
взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями
земными, царями едиными, хотя доныне не успели еще привести
наше дело к полному окончанию <...>. Долго еще ждать завер-
126
Отношение автора к словам героя
шения его <...> но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже
помыслим о всемирном счастии людей» (14, 234). Иван, согла-
шающийся с Великим инквизитором, подтверждает тот «конец»
идеи, который был известен отцу Паисию и который отец Паи-
сий с негодованием отверг. Статья Ивана была, следовательно,
чем-то вроде проповеди ультрамонтанства, так как Церковь на
всей земле мыслилась Иваном не в православном ее виде (как
это православие понимается отцом Паисием и старцем), а в за-
падном, католическом (т. е., в сущности, антихристианском, с
точки зрения отца Паисия, старца и, наконец, самого Ивана, из-
гоняющего в своей поэме Христа).
Проповедуя, таким образом, царство Церкви, Иван серьезен
и говорит то, что думает. Но не договаривая, какую именно
Церковь он имеет в виду и что за ней стоит, Иван вводит других
в заблуждение и в этом смысле — шутит. Благодаря этому се-
рьезность и шутовство умещаются в одной статье Ивана, в од-
ном и том же высказывании.
Но не этот факт совмещения серьезного и «насмешки» сам по
себе важен и интересен. Важна природа этого совмещения. Дело
в том, что в статье Ивана, как и вообще в пределах одного выска-
зывания, соединение серьезного и «насмешки» возможно только
при умолчании, тогда, когда говорящий высказывает то, что дума-
ет, но не все, что он думает. Там, где говорящий оставляет за собой
эту возможность (иногда, как в статье Ивана, способную вывер-
нуть наизнанку смысл всего ранее сказанного), и возникает —.
вернее, способно возникнуть — соединение серьезности и щу_
товства, истины и лжи в одно и то же время.
I Прием, который применяет здесь Иван, широко и печально
известен. Это reservatio mentalis, иезуитский прием мысленной
оговорки, записанный в тайных правилах этого ордена и часто
использовавшийся иезуитами для оправдания самых неблаговид-
127
Поэтика
ных своих поступков.20 Согласно этому тайному позволению, че-
ловек для благих целей мог употребить, в частности, и это сред-
ство: высказать только часть того, что он думает, а про себя,
в мысленных оговорках, так дополнить смысл сказанного вслух,
что он переходит в свою противоположность. Благодаря этому
проповедь благочестия может быть на самом деле проповедью
бесчестия, а стремление упразднить власть государства в пользу
господства Церкви (основная, кстати, задача иезуитского орде-
на) может быть на самом деле стремлением упразднить не только
государство, но и самую Церковь. Все дело в том, как говорящий
оговаривает сказанное вслух и что он под употребленными поня-
тиями на самом деле разумеет. Таким образом, при reservatio
mentalis рассуждение движется в двух планах: одном — прямом
и очевидном, лежащем на поверхности вещей; другом — или во-
обще скрытом, или, как у Ивана, только пробивающемся наружу
в странном «тоне» и «замечательной неожиданности заключе-
ния». Соотношение этих двух планов и дает соединение серьез-
ности и «насмешки».
Та же игра двумя планами с тем же кощунственным для ре-
лигиозного сознания результатом лежит и в основе искуситель-
ной проповеди Ивана перед Алешей. Как и статья о церковном
суде, эта проповедь является весьма «талантливым разбором»
на одну «специальную тему» (14, 15 — 16). Только в качестве
разбираемого произведения здесь выступает «мир Божий», а
в качестве автора — его Создатель.21
Иван говорит, что «принимает» Бога «прямо и просто».
20 Иезуитам «можно прибегать к двусмысленным выражениям, что не счи-
тается ложью, ибо произносимые слова, если только принимать их в извест-
ном смысле (который, разумеется, остается тайною для слушающего) или в
связи с подразумеваемою оговоркою (которой он также не знает), содержат в
себе правду» (Самарин Ю. Ф. Иезуиты и их отношение к России. М., 1866.
С. 44. Книгу Самарина хорошо знал Достоевский).
21 То обстоятельство, что Иван и в данном случае (как впоследствии черт
из его кошмара) появляется в «отделении критики», естественно: согласно
128
Отношение автора к словам героя
С этой мысли он начинает свою проповедь, к ней возвращается
и, как ни оступается в других, рядом стоящих словах, нигде не
утверждает противоположного. Благодаря этому мысль о при-
ятии Бога как бы пронизывает все его рассуждение: «Итак,
принимаю Бога, и не только с охотой, но, мало того, принимаю
и премудрость Его, и цель Его, нам совершенно уж неизвест-
ные, верую в порядок, в смысл жизни, верую в вечную гармо-
нию, в которой мы будто бы все сольемся, верую в Слово, к
Которому стремится вселенная и Которое само „бе к Богу” и
Которое есть само Бог, ну и прочее и прочее, и так далее в бес-
конечность» (14, 214). Как видим, герой утверждает мысль о
приятии Бога хотя и «странным» тоном, но абсолютно, без вся-
ких ограничений. И в этом смысле он повторяет ее многократно.
Но именно в этом абсолютном и безоговорочном смысле она
для героя несерьезна, потому что все связи, среди которых она
в рассуждении Ивана возникает, направлены к ее опровержению.
Эта мысль серьезна в другом, относительном смысле, который
герой не высказывает, но который совершенно ясен читателю из
всей ситуации. Она серьезна лишь при условии существенной
оговорки, благодаря которой эта мысль о приятии Бога становит-
ся не основой и целью рассуждения, не началом и венцом его
(хотя формально в высказывании Ивана она это место занима-
ет), а только частью, одним звеном в этом рассуждении.
Иван, как видит читатель, не вообще «принимает» Бога (т. е.
верует в Него), а только на минуту Его допускает. Именно пото-
му, что Иван здесь лишь допускает Бога, но не «принимает» Его
на самом деле, его высказывание становится бунтом против Бога.
Таким образом, суть умалчиваемой героем оговорки такова, что
она не просто сводит на нет многократно высказанное утвержде-
ние, но обращает это утверждение в его противоположность.
христианской символике, мир есть книга, Бог — ее автор. См. об этом сим-
воле далее, с. 256—262.
9 Зак. 4460
129
Поэтика
Иван только затем и «принимает» Бога, чтобы Его опровергнуть.
И точно так же он только затем и «принимает» Церковь, чтобы
ее уничтожить. Это и позволяет герою шутить и быть серьезным
одновременно, говорить правду и вместе с тем не говорить ее.
Все, что до сих пор говорилось о шутовстве Ивана (серьез-
ности его и «насмешке»), касалось лишь способа выражения его
проповеднической мысли. Но это только одно значение его не-
ожиданного признания («не совсем шутил»), — значение, кото-
рое целиком обращено против Ивана и его слов. Признание героя
имеет, однако, и другой смысл.
Как выясняется из разговора Ивана со старцем (14, 65—66)
и впоследствии с чертом (например: 15, 77), герой, проповедуя
атеизм и отрицая, до конца не верит и в это свое отрицание. Более
того, старец считает, что решительное отрицание для Ивана во-
обще невозможно, что таково «свойство» его «сердца» и что
в этом-то «вся мука его». (Заметим, кстати, что старец гово-
рит о «высшем» сердце, а не уме Ивана.) Не будем останавли-
ваться здесь на том, как эта нерешительность Ивана влияет на
восприятие характера Ивана в целом, и на том, какие спаси-
тельные возможности, по мнению автора, она герою дарует.
Скажем только, что для проповеди Ивана (и в статье о цер-
ковном суде, и в высказывании перед Алешей) эта нереши-
тельность имеет компрометирующий смысл, ибо, сомневаясь
в отрицании, Иван тем не менее его проповедует; не уверен-
ный сам, он уверяет других. Не будучи убежденным ни в от-
сутствии Бога, ни в существовании Его, Иван тем не менее
делает Бога предметом иезуитских шуток, идущих уже не от
«муки» сердца, но от дьявольской насмешливости ума. Здесь
Иван прямо следует за своим отцом, «этим Эзопом, этим шу-
том, этим пьеро», как говорит однажды Миусов (14, 78).
Кощунственная природа шутовства, подчеркнутая в романе,
заслуживает внимания. Такое освещение согласуется с характе-
130
Отношение автора к словам героя
ром житийной стилизации повествователя Достоевского, которо-
му поручен весь рассказ. Соединяя шутовство и дьявольщину,
Достоевский напоминает о давней, освященной преданием тради-
ции, признающей необходимость пиетета и противящейся без-
брежным посягательствам «насмешки». Рассуждая о шутах и
скоморохах в религиозную эпоху, А. Н. Веселовский писал о том,
что предания различных народов утверждали происхождение этих
шутов непосредственно от дьявола: Бог дал попа, а черт — ско-
мороха.22 Некоторые указания ученого насчет этой насмешливой,
веселящейся и увеселяющей публики следует здесь отметить.
В религиозную эпоху, с давних пор христианства и в средне-
вековье, шуты отождествлялись с язычниками и кудесниками:
«На почве Византии все эти отождествления понятны, так как
игры мимов в некоторых праздниках <...> были народно-язы-
ческими <...>. Вот почему они являлись язычниками в полном
смысле слова, а язычники были вместе с тем и чародеями, потому
что ведались с силами, от которых мы отворачиваемся».23 «На
Руси, — пишет далее Веселовский, — скоморохи — захожие
люди. Суздальский летописец говорит об их „латинском” костю-
ме и „кратополии”, отличавшем и немецких шпильманов».24 Не
потому ли «шут» в «Братьях Карамазовых» одновременно и
«Эзоп», и «пьеро»? Первое могло намекать на языческое начало
этого шутовства, второе — на его «латинство», но и то, и другое
вместе — на чуждость такого шутовства русской почве и тем са-
мым (для Достоевского) его предосудительность. «Византий-
ский церковный ригоризм, осудивший профессию потешника как
22 Веселовский А. Н. Три главы из исторической поэтики // Веселовский
A. i 1. Историческая поэтика / Ред., вступ. статья и примеч. В. М. Жирмун-
ского. Л., 1940. С. 322—325. Ср.: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения
славян на природу. М., 1866. Т. 1. С. 339.
23 Веселовский А. Н. Из лекций по истории эпоса // Веселовский А. Н.
Историческая поэтика. С. 482.
24 Там же. С. 488.
131
Поэтика
греховную, уготовил ему и в будущей жизни „плачь неутешный
никогдаже”. Эти угрозы перешли и на Русь <...>. Светские
люди, в сущности, сходились с церковной оценкой скоморохов,
не доходя лишь до крайностей ее практических выводов».25
Итак, религиозное сознание объединяло шутовство и дья-
вольщину. «Лгал я, лгал, — говорит и Федор Павлович Кара-
мазов, — решительно всю жизнь мою, на всяк день и час. Воис-
тину ложь есмь и отец лжи! Впрочем, кажется, не отец лжи, это
я всё в текстах сбиваюсь, ну хоть сын лжи, и того будет доволь-
но» (14, 41). Значение этих слов прозрачно. Роман утверждает
их глубочайшую серьезность: шутя и кощунствуя, Федор Пав-
лович обнаруживает свою сыновью близость с чертом («сын
лжи» другого смысла в «текстах» иметь не может); в то же вре-
мя он отечески награждает всей этой «чертовщиной» Ивана,
тоже на свой лад «шутника» и «насмешника», а потому Федор
Павлович не только «сын лжи», но и «отец лжи» одновременно.
Житийная стилизация рассказчика «Братьев Карамазовых» и
житийная ориентация романа в целом (речь об этом пойдет
дальше) лишает читателя возможности переосмыслить эти пря-
мые указания.
Итак, не просто иезуитская, но дьявольская, враждебная
людям и жизни ложь стоит за кощунственными «шутками»
Ивана, компрометируя и цели, и самый характер высказывания
его проповеднической мысли. Скажем в этой связи еще раз, что
художественная система произведения значительно расширяет
пределы авторской аргументации, ибо позволяет использовать
такие доводы, которые вне художественной системы были бы
невозможны. Она берет как данное то, что за границами
художественного потребовало бы строгих доказательств (апо-
логия в речи Ивана инквизиции и иезуитства) или было бы
просто немыслимым (связь Ивана с чертом). Но художествен-
25 Веселовский А. Н. Из лекций по истории эпоса. С. 489.
132
Отношение автора к словам героя
ная система подобную аргументацию допускает вполне органич-
но. И Достоевский пользуется возможностью таких допуще-
ний.
Ограничимся тем, что сказано, и не будем входить в более
подробное рассмотрение доводов ad hominem — тех доводов, ко-
торые имеют в виду характер говорящего героя, ситуацию и ха-
рактер его речи и т. д. Заметим только, что по отношению к Ива-
ну эти доводы обнаруживают в романе одну направленность: они
служат опровержению важнейших высказываний этого героя.
К некоторым сторонам аргументации ad hominem мы будем об-
ращаться при разборе доводов ad rem.
Аргументация ad rem обходит характер говорящего, характер
и ситуацию его высказывания и относится только к существу
дела. Для аргументов ad rem неважно, кто, когда и с какой целью
говорит, для них важен только смысл сказанного. Поэтому аргу-
ментация ad rem имеет решающее значение, а там, где она проти-
воречит аргументации ad hominem, она последнюю или отменяет,
или ассимилирует себе.
Утверждение и опровержение мнений с помощью доводов ad
rem основывается на фактах. В научной статье, в ораторском вы-
ступлении это, как правило, действительные, реальные факты,
избранные говорящим и включенные в его речь. В художествен-
ном произведении это художественные факты, а следовательно,
они могут быть и обычно бывают результатом авторского вы-
мысла или органично соединены с ним. Ясно, что это обстоя-
тельство дает автору, в сущности, ничем не ограниченную свобо-
ду в аргументации такого рода.
Известно, что Достоевский стремился включать в свои ро-
маны факты реальной жизни. Есть такие факты и в «Братьях
Карамазовых» (от упоминания о фон Зоне до трагедии отце-
133
Поэтика
убийства и ложного обвинения, положенной в основу повество-
вания). Эти реальные факты, включаемые в художественное
произведение, имеют то достоинство, что придают художест-
венным фактам, фактам вымышленным, впечатление реальных;
придают характер действительного тому, что на самом деле
лишь правдоподобно. Такому впечатлению способствует и иллю-
зия наглядности, которую создает автор. Благодаря всему это-
му факты художественного повествования приобретают свой-
ства фактов реальных: в художественном произведении они
оказываются способными опровергать или утверждать мнение,
с которым бывают сопряжены. (В дальнейшем я не стану ого-
варивать, что под словом «факт» имеется в виду художествен-
ный факт, потому что только о них и будет в основном идти
речь.)
Итак, если факт опровергает мнение, то, как бы ни был при-
влекателен сам говорящий, как бы ни располагала к нему его
речь, его мнение компрометируется. И наоборот, как бы ни был
скомпрометирован говорящий, как бы ни была скомпрометиро-
вана его речь, его мнение утверждается, если в пользу этого
мнения говорят факты. Так, несмотря на то, что аргументация ad
hominem направлена против Ивана, все, что этот герой говорит
о недопустимости человеческого страдания, в частности страда-
ния детей, в романе авторитетно. В пользу этого мнения Ивана
свидетельствует история Мити со штабс-капитаном и Илю-
шечкой; факты, приводимые самим Иваном; факты, приводи-
мые старцем Зосимой: «А сколько жестокости к семье, к жене,
к детям даже <...>. Видал я на фабриках десятилетних даже
детей: хилых, чахлых, согбенных и уже развратных. Душная па-
лата, стучащая машина, весь Божий день работы, развратные
слова и вино, вино, а то ли надо душе такого малого еще дитя-
ти?» Старец Зосима, как и Иван, говорит о необходимости не-
медленного уничтожения страдания: «Да не будет же сего, ино-
134
Отношение автора к словам героя
ки, да не будет истязания детей, восстаньте и проповедуйте сие
скорее, скорее» (14, 286).26
В данном случае противопоставленные друг другу герои вы-
сказывают одно и то же мнение, в пользу которого свидетель-
ствуют факты. Такое мнение в художественной системе романа
утверждается безусловно. Одно соединение противников в вы-
сказывании общей мысли, даже независимо от фактов, придает
этой мысли вид бесспорной, очевидной истины, вид аксиомы, для
всех обязательной и неопровержимой. Точно так же утверждает-
ся автором романа и мнение о том, что нравственность немыслима
без веры, что, если допустить отсутствие Бога, следует тотчас же
согласиться с «эгоизмом даже до злодейства», с теорией «всё
позволено» (14, 65). И в этом мнении также сходятся Иван и
старец. Но здесь в основном и кончается близость героев, выска-
зывающих противоположные программы. Пути переустройства
мира у них различны.
Иван, приводя Алеше факты человеческого страдания, ут-
верждает, что таков и есть «мир Божий» и что поэтому этот мир
нельзя принять. «Я хотел заговорить о страдании человечества
вообще, — объясняет Иван, — но лучше уж остановимся на
страданиях одних детей. Это уменьшит размеры моей аргумента-
ции раз в десять, но лучше уж про одних детей. Тем не выгоднее
для меня, разумеется» (14, 216).
Читатель должен заметить, однако, что в отказе Ивана
объяснять страдания «взрослых» нет невыгоды. Иван здесь
же говорит, например, что взрослые «отвратительны и любви
не заслуживают», и повторяет эту мысль в ряде аналогичных
высказываний: «... я никогда не мог понять, как можно любить
своих ближних. Именно ближних-то, по-моему, и невозможно
26 Нельзя согласиться с мнением А. С. Долинина о том, что все поучение
старца Зосимы «пропитано <...> мыслью» о необходимости страдания (До-
линин А. С. К истории создания «Братьев Карамазовых» // Ф. М. Досто-
евский: Материалы и исследования. Л., 1935. С. 72).
135
Поэтика
любить, а разве лишь дальних»; «Отвлеченно еще можно лю-
бить ближнего и даже иногда издали, но вблизи почти никогда»
(14, 215—216). Иван искренен, когда высказывает эти мысли.
Это подтверждается его словами об отце и Мите (14, 129, 211;
15, 39, 40,117), о Грушеньке (14,131, 248), отношениями с эти-
ми героями и другими, даже с Катериной Ивановной, которую
он оскорбляет (14, 175, 177), поступками, в которых это отсут-
ствие любви и презрение ко всем обнажено. Это же подтвержда-
ется и словами об Иване других. Федор Павлович говорит, что
«Иван никого не любит» (14, 159), и слова его непредвзяты.
Даже любящий брата Алеша принужден впоследствии согла-
ситься с ними (15, 24).
Но искренность Ивана, утверждающего, что взрослые «от-
вратительны» и что их нельзя любить, только компрометирует
героя. Иван сам не любит своих «ближних» и потому не допус-
кает возможности такой любви в других. Однако она есть. Фак-
ты романа указывают читателю подобные примеры. Илюша
Снегирев любит свою слабоумную мать и жалкого, беспутного
отца. Штабс-капитан в свою очередь горячо любит уже взрос-
лых своих детей и «капризную», «слезливую», «сумасшедшую»
(14, 192) свою жену: «Маменька, маменька, голубчик, полно,
полно! Не одинокая ты. Все-то тебя любят, все обожают! — и
он начал опять целовать у нее обе руки и нежно стал гладить по
ее лицу своими ладонями; схватив же салфетку, начал вдруг об-
тирать с лица ее слезы» (14, 185). Любят даже Смердякова:
«Надо прибавить, — повествует рассказчик, — что не только
в честности его он (Федор Павлович.— В. В.) был уверен, но
почему-то даже и любил его, хотя малый и на него глядел так же
косо, как и на других, и всё молчал» (14, 116). Любят даже тех,
кто сам искренне считает, что не достоин любви. Так думает
Ниночка Снегирева, но ей возражает отец: «„Не стою я того, не
стою, недостойная я калека, бесполезная”, — а еще бы она не
136
Отношение автора к словам героя
стоила-с...» (14, 191). Тот же Федор Павлович говорит Ивану:
«Я знаю, что ты не любишь меня, только все-таки не сердись.
Не за что меня и любить-то» (14, 125). Но Федора Павловича,
несмотря на все его безобразие, любит Алеша. Даже никому не
нужного, казалось бы, и ничтожного Максимова по-своему лю-
бит Грушенька:
«— Я ваших благодеяний не стою-с, я ничтожен-с, — прого-
ворил слезящимся голоском Максимов. — Лучше бы вы расточа-
ли благодеяния ваши тем, которые нужнее меня-с.
— Эх, всякий нужен, Максимушка, и по чему узнать, кто
кого нужней» (15, 8).
Так факты романа (argumentum ad rem) противоречат мнению
Ивана, опровергая его. Это мнение лишается объективности, так
как не учитывает всей суммы фактов, а основывается только на
личном опыте говорящего. Субъективность же, как говорилось,
служит плохой защитой мнению.
В связи с приведенным примером отметим одно обсто-
ятельство. Факты романа не просто опровергают мнение Ивана о
невозможности любить «больших», но опровергают его макси-
мально. Довод против слов героя в данном случае (и во многих
других) строится в художественной системе из понятия большего
и меньшего: уж если самые «отвратительные» и «ненужные» до-
стойны любви, то тем более достойны ее все остальные.27
Опровержение общего мнения Ивана служит в то же время
опровержению частных его суждений того же плана (о Мите,
Грушеньке, Федоре Павловиче и т. д.). Не случайно в числе
«достойных» оказываются штабс-капитан Снегирев и поме-
щик Максимов: и тот, и другой — «шуты»; и тот, и другой
27 О понятии большего и меньшего, важном и для аргументации ad rem,
и для аргументации ad hominem, см.: Аристотель. Риторика. СПб., 1894.
С. 132 (1397 b 10—25). Довод из понятия большего и меньшего — один из
излюбленных приемов полемики Достоевского.
137
Поэтика
являются своеобразной параллелью к Федору Павловичу.28 Уж
если Снегирев и, главное, Максимов достойны любви, то поче-
му же не то что любви, а хотя бы снисхождения не достоин
Федор Павлович? Уж если тех не лишают любви, то почему же
Федора Павловича нужно лишить жизни? Наконец, уж если
чужие (Грушенька, например) обнаруживают любовь и со-
страдание, то не пристало ли тем более обнаружить все это
родному сыну? (Аргументация ad rem и здесь соединяется с ар-
гументацией ad hominem.) Подчеркнем, что, опровергая Ива-
на, те же самые факты утверждают истинность противополож-
ных мнений старца Зосимы, высказанных им в поучениях и
беседах.
Собираясь говорить о страдании «одних детей», Иван ут-
верждает, что это уменьшит размеры его аргументации и услож-
нит ее. Это не так.
Задача героя была бы более сложной, если бы он мог видеть
в «больших» не только мучителей, но и страдальцев, не только
«отвратительность», но и добро, и благородство. «Я, видишь
ли, — говорит Иван Алеше, — любитель и собиратель некото-
рых фактиков и, веришь ли, записываю и собираю из газет и
рассказов, откуда попало, некоторого рода анекдотики, и у меня
уже хорошая коллекция» (14, 218). «Коллекция» Ивана, как
видит читатель, в основном состоит из фактов страдания детей
и одновременно фактов злодейства и «отвратительности» взрос-
лых. В эту «коллекцию» на основании тех принципов, которые
ее организуют, должен войти и еще один «факт», предлага-
емый автором романа, — Илюша Снегирев и Митя Карама-
зов: «...что он (Илюша. — В. В.) тогда вынес, — рассказы-
вает штабс-капитан Алеше, — как вашему братцу руки целовал
и кричал ему: „Простите папочку, простите папочку” — то это
28 Мотивы, сближающие Федора Павловича и Максимова, приведены
в кн.: Belknap R.-L. The Structure of Brothers Karamasov. P. 41—42.
138
Отношение автора к словам героя
только Бог один знает да я-с» (14, 187). Но этот «факт» (Илю-
ша и Митя) не поддерживает, а разрушает «эвклидовы» пост-
роения Ивана.
Дело в том, что лишь по мнению Ивана Митя, как и вообще
«большие», — только «гад» и «изверг» (14,129; 15, 39,117 и др.).
На самом деле, как видит читатель, Митя гораздо сложнее. И если
Митя заставляет страдать ребенка, то он страдает и сам; если он
«отвратителен», то он и благороден.
Самые основания обвинительной проповеди Ивана, на-
правленной против мира и Бога, компрометирует, по замыслу
Достоевского, другое обвинение, направленное против Мити
(книга «Предварительное следствие», главы «Хождение души
по мытарствам. Мытарство первое», «Мытарство второе», «Тре-
тье мытарство»). Эти две ситуации (речь Ивана перед Алешей и
допрос Мити) уподоблены одна другой в общем и частном. Об-
щим является то, что в обоих случаях ведется следствие с целью
выяснения истины (в первом случае Иван выступает и в роли
следователя, и в роли прокурора; во втором — действуют на-
стоящий следователь и настоящий прокурор). Указанием на эту
существенную близость двух ситуаций служит ряд намеков.
Так, Митя среди «мытарств» своих дважды неправильно цити-
рует известную строчку Тютчева «Молчи, скрывайся и таи...»
(14, 423, 425), и Тютчева же цитирует, говоря с Алешей, Иван
(14, 226), причем второй раз «Тютчев» у Мити соединен с мо-
тивом морального «права», который в сознании читателя уже
связан с философскими построениями Ивана. Напоминает о ре-
чи Ивана (14, 219—220) и «Будьте вы прокляты, истязатели!»
(14, 448), и просто «истязатели» (14, 449), и «истязательно»
(14, 436). Напоминают о ней и другие характерные мотивы. На-
при><ер, Митя говорит этим своим «истязателям»: «...согласитесь
139
Поэтика
и в том, что ведь вы можете самого Бога сбить с толку такими
вопросами» (14, 420), — или: «Господа, это самого Господа Бога
взбесит...» (14, 422). «Бог», «вопросы» к Нему опять-таки воз-
вращают читателя к речи Ивана. По-видимому, этой же цели
служит и настойчиво проведенный в сцене допроса мотив «на-
смешки», вводимый фразой Мити: «А ведь вы, господа, в эту
минуту надо мной насмехаетесь!» (14, 426). Наконец, и у Ивана,
и в предварительном следствии настойчиво повторяется слово
«факт».
И в том, и в другом случае имеются в виду факты обвинения.
И в том, и в другом случае судятся человеческие души и реша-
ются человеческие судьбы, только в первом случае на основании
своевольно (и, как выясняется, незаконно) взятых на себя пол-
номочий, во втором — на основании полномочий узаконенных,
«казенных». Там речь идет о страдающих детях, здесь речь идет
о взрослом Мите, виновном, среди прочего, и в страдании де-
тей. Неправильный вывод, который делают «казенные» обви-
нители, указывает читателю на несправедливость суда Ивана,
потому что он допускает ту же ошибку, что и они.
Подбор «фактов» о Мите делается тенденциозно. Учитывается
только то, что служит обвинению, и не принимается во внимание
все, что могло бы этому противоречить: «Продажа часов за шесть
рублей <...> совсем еще не известная следователю и прокурору,
возбудила тотчас же всё чрезвычайное их внимание <...> нашли
нужным факт этот в подробности записать, ввиду вторичного под-
тверждения того обстоятельства, что у него (Мити. — В. В.) и
накануне не было уже ни гроша...»; «...особенно вникли в то об-
стоятельство, что у него давно уже завелся наблюдательный пункт
за Грушенькой у Федора Павловича „на задах” <...> и о том, что
ему сведения переносил Смердяков: это очень отметили и записа-
ли». Когда Митя сказал, что, «выйдя от Хохлаковой, он даже
подумал „скорей зарезать кого-нибудь, а достать три тысячи”, его
140
Отношение автора к словам героя
вновь остановили и о том, что „зарезать хотел”, записали». Нако-
нец, когда у Мити «вырвалось вдруг», что если он «тогда не убил
<...> эту Феню, то потому только, что <...> было некогда», и это
вновь «тщательно записали» (14, 422—423).29
Не записали лишь ничего о чувствах Мити, в частности о тех,
которые уберегли его от убийства отца: «...слезы ли чьи, мать ли
моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгнове-
ние — не знаю, но черт был побежден <...> — он поднял нако-
нец глаза на слушателей. Те, казалось, с совершенно безмятеж-
ным вниманием глядели на него. Какая-то судорога негодования
прошла в душе Мити» (14, 425—426). «Духу светлому» не по-
верили и про него не записали. И точно так же не записали дру-
гие «факты», говорящие о бескорыстной любви, самоотречении и
благородстве Мити. Не записали те самые «факты», которые не
допускает в свою «коллекцию» и Иван.
Обвинение против Мити (здесь это совершенно очевидно)
возникает на упрощенных, «эвклидовых» представлениях о че-
ловеческой душе, согласно которым она исчерпывается и должна
исчерпываться безобразием и злодейством. К этому обстоятель-
ству автор возвращаете еще раз в книге «Судебная ошибка».30
29 Ср.: «...я, видишь ли, любитель и собиратель некоторых фактиков и,
веришь ли, записываю и собираю...»; «...об этом у меня подробно записано»
(14, 218-219), а также раньше, сразу после безобразного вторжения Мити
в дом отца: «...Алеша встретил брата Ивана на скамье у ворот: тот сидел и
вписывал что-то в свою записную книжку...» (14, 131).
30 Известно, что Достоевский написал книгу «Предварительное след-
ствие» довольно неожиданно, так как вначале хотел «ограничиться одним су-
дебным следствием, уже на суде» (30г 130). Он считал, однако, «Предва-
рительное следствие» чрезвычайно важным: «...тема <...> усложнилась, а
главное, главное, — что эта книга выходит одна из важнейших для меня в ро-
мане и требует (я вижу это) такой тщательной отделки, что если б я понату-
жился и скомкал, то повредил бы себе как писателю и теперь и навеки» (Там
же. С. 132). Не думаю, что «Предварительное следствие» изменило автор-
ский ход мысли. Вероятно другое: автор перенес в «Предварительное след-
ствие» многое из того, что намеревался сказать в «Судебной ошибке», подчи-
нив последнюю книгу лишь отчасти тем задачам, которые уже выполнила, по
его мысли, книга «Предварительное следствие».
141
Портика
В своей обвинительной речи прокурор вновь говорит о «фак-
тах^», которые здесь, как и в «Предварительном следствии», не
способствуют выяснению истины, несмотря ни на какую «науч-
ность» их, несмотря на «психологию» и «медицину». «Господа, —
восклицает прокурор, — оставим психологию, оставим медицину,
осгавим даже самую логику, обратимся лишь к фактам, к одним
только фактам и посмотрим, что скажут нам факты» (15,138). Как
видит читатель, «факты» прокурора не говорят ничего хорошего.
И *ie потому, что прокурор вовсе не знает дела или характера под-
судимого, не потому, что он вовсе не хочет этого знать, а потому,
что дело открыто ему лишь с одной стороны.
Прокурор хотя и говорит о «зле» и «добре» в характере под-
судимого, но сам не верит в благородство Мити, не верит в высо-
кие качества его души и, следовательно, не видит «фактов», ко-
торые это благородство объявляют. История с «ладонкой» и
зашитыми в ней деньгами, свидетельствующая о страстном же-
лании Мити не быть «подлецом» и «вором», сохранить честь и
достоинство, для обвинителя только «легенда». «Легенда <...>
об ладонке, — говорит прокурор, — это такое противоречие
с действительностью, какого более и представить нельзя. Можно
предположить всё, а не это» (15, 131). Затем, возвращаясь еще
раз к этому «факту», «Ипполит Кириллович приступил к под-
робному описанию всех стараний Мити добыть себе деньги,
чтобы избежать преступления. Он описал его похождения у Сам-
сонова, путешествие к Лягавому — всё по документам. „Изму-
ченный, осмеянный, голодный, продавший часы на это путешест-
вие (имея, однако, на себе полторы тысячи рублей — и будто, о,
будто!), мучаясь ревностью по оставленному в городе предмету
любви, подозревая, что она без него уйдет к Федору Павловичу,
он возвращается наконец в город”» (15, 134).
Обстоятельства, которые здесь указывает прокурор и кото-
рые, по его мнению, опровергают «ладонку», благодаря тому, что
142
Отношение автора к словам героя
читатель твердо знает о ее существовании, оборачиваются против
прокурора. Не обвинению Мити в безобразии и злодействе слу-
жат они, но, напротив, утверждают его благородство. И утверж-
дение это (как часто у Достоевского) строится из понятия боль-
шего и меньшего: уж если Митя, измученный, голодный,
продавший даже часы, мучимый ревностью и подозрениями, бро-
сает «оставленный в городе предмет любви» и всю страсть к нему
для того, чтобы спасти свою честь, то какой же силы должна быть
в нем эта страсть к благородству? «Отчего откажете вы, —
справедливо говорил впоследствии защитник, — подсудимому
в чувстве чести? Нет, чувство чести в нем есть, положим непра-
вильное, положим весьма часто ошибочное, но оно есть, есть до
страсти, и он доказал это» (15,160). Но это соображение не при-
ходит в голову прокурору. В искреннем порыве обвинения, в же-
лании немедленно наказать злодея и спасти общество прокурор
готов поверить в любое измышление, явную ложь и нелепость,
если они служат обвинению (см., например: 15, 146, 158—160),
но решительно не верит ни во что другое и, следовательно, не
видит ничего другого. (Примеров, иллюстрирующих эту мысль,
можно было бы привести много, и уже это одно говорит о том,
что автор романа чрезвычайно дорожил ею.)
Итак, Митя не укладывается в те «эвклидовы» представления,
на основании которых возникает суровое его обвинение. Неспра-
ведливость и этих представлений, и этого обвинения не свиде-
тельствуют в пользу Ивана. Довод против героя в этом случае (и
не только в этом) создается благодаря аналогии, в результате ко-
торой одно (обвинение против Мити) служит опровержению
другого (обвинение против мира и Бога).
В данном случае важно то, что несправедливость обвинения
Мити компрометирует не какую-нибудь случайно высказанную
Иваном мысль, а направлено против оснований всего рассужде-
ния этого героя, против его посылок.
143
Поэтика
Несправедливость, обнаруженная по отношению к Мите, ука-
зывает читателю несостоятельность «аргументации» Ивана, того
подбора «фактов» о человеке и мире, который ее составляет. Эти
«факты» не обнимают всего, они изымаются из связи с другими и
демонстрируют лишь один ряд явлений — страдание и злодей-
ство, а потому суждение Ивана о мире делается односторонним.
Если герой искренен в своем тенденциозном реестре и ничего
другого не представляется его уму — он некомпетентен в том,
о чем говорит. Если он сознательно не берет ничего другого — он
клевещет. В обоих случаях основание его построения компроме-
тируется.
Благодаря такой компрометации некоторые положения, вы-
сказанные Иваном несерьезно, становятся серьезными в кон-
тексте целого романа. «А ты удивительно как умеешь оборачи-
вать словечки» (14, 217), — говорит Иван Алеше, указывая
читателю вообще на такую возможность. Действительно, автор
романа «оборачивает» некоторые «словечки». Например, Иван
говорит: «Я ничего не понимаю <...> я и не хочу теперь ничего
понимать. Я хочу оставаться при факте...» (14, 222). Он гово-
рит это не вполне серьезно, потому что непонимание не основа-
ние для пространного рассуждения с ясным выводом, а Иван
рассуждает. Но поскольку «факт», при котором он «остается»,
входит в «коллекцию» (т. е. собрание, отобранное и упорядо-
ченное по определенному принципу), а не выражает, по мысли
автора, целостной и пестрой картины мира, то герой, судя о ней,
действительно «ничего не понимает» или «не хочет понять». Не
«коллекцию», но мир настоящий, весь целиком, с фактами не
только страдания и злодейства, но радости до восторга, фактами
чистейшей, бескорыстной любви, самоотречения и самопожерт-
вования, добра и справедливости Достоевский не оставляет
своему герою. Этот сложный мир, не укладывающийся в жест-
кие рамки «эвклидовых» («глупых») представлений, принадле-
144
Отношение автора к словам героя
жит старцу Зосиме и служит «аргументацией» в пользу идей,
противопоставленных идеям Ивана.
Возвращаясь к обвинению Мити, героя, судьба которого тесно
связана с рассуждениями Ивана, следует сказать, что Митя не
«гад» и не «изверг», — вернее, не только «гад» и «изверг». Он
еще и ребенок. Этот мотив отчетливо звучит в романе. «Будь
другой случай, — передает рассказчик, — и Митя, может быть,
убил бы этого дурака (Лягавого. — В. В.) со злости, но теперь
он весь сам ослабел как ребенок» (14, 342). В тот самый момент,
когда Митя, как он сам признавался, подумал о том, чтобы «ско-
рей зарезать кого-нибудь», он, по словам рассказчика, «столь
сильный физически человек, только что прошел несколько шагов
от дому Хохлаковой, вдруг залился слезами, как малый ребенок.
Он шел и в забытьи утирал кулаком слезы» (14, 351). И точно
так же, сказав прокурору и следователю, что он чуть не убил
Феню, Митя не мог этим «насмешникам» сказать, что он вдруг
«тихо и кротко, как тихий и ласковый ребенок, заговорил с Фе-
ней, совсем точно и забыв, что сейчас ее так перепугал, обидел и
измучил» (14, 357). «Вместо торжественного и трагического вы-
ражения, — повествует дальше о Мите рассказчик, — с которым
он вошел, в нем явилось как бы что-то младенческое» (14, 378).
Мысль о том, что Митя — тот же ребенок, приобретает осо-
бенное значение в устах Андрея: «...вы у нас, сударь, всё одно
как малый ребенок... так мы вас почитаем... И хоть гневливы
вы, сударь, это есть, но за простодушие ваше простит Господь»
(14, 372). В лице Андрея, как это здесь же и недвусмысленно
подчеркивается автором, судит народ, а потому это суждение
наделено особой силой.
Итак, Митя взрослый и он же ребенок. Настойчивое повторе-
ние этого мотива не только в отношении Мити, но и других героев,
в частности в отношении тоже «многогрешной» Грушеньки (см.,
например: 14, 137), готовит сильнейший аргумент против Ивана.
10 Зак 4460
145
Поэтика
Важным моментом в данном случае является указание на са-
мое широкое значение характеров главных героев, прежде всего
Грушеньки и Мити, двух грешников и детей одновременно. Это
передается длинным рядом уподоблений, которые выводят геро-
ев из временной и пространственной ограниченности, им прису-
щей, и придают им вневременное, как бы всеобъемлющее значе-
ние.
«И куда печальным оком
Там Церера ни глядит —
В унижении глубоком
Человека всюду зрит!
Рыдания вырвались вдруг из груди Мити. Он схватил Алешу
за руку.
— Друг, друг, в унижении, в унижении и теперь <...>. Я,
брат, почти только об этом и думаю, об этом униженном человеке
<...>. Потому мыслю об этом человеке, что я сам такой человек»
(14, 98—99). Однажды Митя заявляет: «Я с Улиссом согласен»
(14, 362). И потом: «Грустно мне, грустно, Петр Ильич. Пом-
нишь Гамлета: „Мне так грустно, так грустно, Горацио... Ах, бед-
ный Йорик!” Это я, может быть, Йорик и есть» (14, 367). На-
помним также, что Митя еще и Франц Моор из «Разбойников»
Шиллера (14, 66). Он сопоставлен и с Отелло (14, 343—344).
Как бы все времена и все народы совмещаются в Мите благо-
даря подобным параллелям, цель которых заключается (по-
мимо прочего) в универсализации характера этого героя.
«Господа, — говорит Митя в минуту, когда «гром грянул» для
него, — все мы жестоки, все мы изверги, все плакать застав-
ляем людей, матерей и грудных детей...» (14, 458). И он же
впоследствии продолжает: «...есть малые дети и большие
дети. Все —„дитё”» (15, 31). То же повторяет Грушенька:
«Все люди на свете хороши, все до единого. Хорошо на свете.
146
Отношение автора к словам героя
Хоть и скверные мы, а хорошо на свете. Скверные мы и хоро-
шие, и скверные и хорошие...» (14, 397).
Мысль о том, что люди не только «отвратительны», но и «хо-
роши», что они не только «изверги», но и «дети», тщательно
поддержанная соответствующими «фактами» романа, становится
неопровержимой в его пределах.
Дети и взрослые так тесно связаны в романе, что иногда одни
именуются другими. Федор Павлович вдруг и как бы между про-
чим говорит своему сыну Ивану: «Отец ты мой родной» (14, 252);
штабс-капитан Снегирев, хороня своего ребенка (ребенка из «кол-
лекции» Ивана), забывшись, «полоумно» восклицает: «Батюшка,
милый батюшка!» (15,190, 193—194); Коля Красоткин, бравируя,
на школьном жаргоне называет того же Илюшу «старик»... Все это
сказано случайно, несерьезно, между прочим, но все это передает
идею, поддержанную доводами ad rem. Здесь соединяются звенья.
И как в «больших» есть «дети», так в «детях» есть «большие».
А кто, как Иван, не видит этой тесной близости и разрывает в уго-
ду эвклидовой геометрии живую связь вещей, тот заблуждается.
То обстоятельство, что связь «больших» и «детей» в художе-
ственной системе романа непреложна, как факт, позволяет авто-
ру поставить своего героя в неразрешимые для него тиски дилем-
мы: если он действительно за детей, он должен быть и за взрослых;
если он против взрослых, он тем самым и против детей, потому,
что дети и взрослые составляют одно, потому что взрослые — те
же дети. Ставя своего героя перед такой дилеммой, Достоевский
использует в данном случае один из самых сильных доводов ad
rem. За этим обоюдоострым аргументом, направленным против
героя, стоит уже в сущности reductio ad absurdum.
То обстоятельство, что Иван, высказываясь отвлеченно про-
тив страдания всего человечества, на самом деле допускает стра-
147
Поэтика
дания взрослых («Я не говорю про страдания больших, те яблоко
съели, и черт с ними, и пусть бы их всех черт взял» — 14, 221),
служит дурную службу его словам.
Факты романа недвусмысленно разъясняют, что страдание
«больших» несет страдание меньшим, и в частности страдание и
гибель отцов несет страдание и гибель детям. Илюша Снегирев
страдает и «восстает» не за себя, а за своего отца. Он один и «про-
тив всех восстал за отца. За отца и за истину-с, за правду-с», —
говорит штабс-капитан Алеше (14, 187). И точно так же гибель
Федора Павловича (основное звено в сюжетной канве романа)
оборачивается страданиями Мити и гибелью Смердякова. Не слу-
чайно, конечно, что именно Иван является главным виновником
«катастрофы», постигшей сначала его отца и впоследствии его
брата или, может быть, братьев. Отношения Ивана с «большими»
и «детьми» в этих двух важнейших «фактах» раскрыты. В теории
и на деле готовя гибель «большим», Иван готовит и страдание
«детям». Илюша Снегирев, долженствующий по всем признакам
восполнить «коллекцию» Ивана и «аргументацию» его, как и
Митя, со своей стороны ее разрушает. История этих двух героев,
Илюши и Мити, ребенка и взрослого, становится поэтому не лиш-
ним аргументом Ивана, а еще одним аргументом автора против
этого героя и его идей. «Что ты, Иван, что ты? — горестно и го-
рячо» говорит однажды Алеша: «...ты обижаешь ребенка!» (15,
38). И хотя слова Алеши произносятся по частному поводу, они
необходимо воспринимаются в общем плане.
Так автор приводит своего героя к абсурду, ибо во имя детей,
в защиту их и начинает свою бунтующую проповедь Иван.
Reductio ad absurdum — сильнейший довод в аргументации ad
rem; в данном случае он обращен против основного аргумента
в философском рассуждении Ивана.
В этой ситуации мысль героя о том, что для отрицания «мира
Божьего» (и создания своего, на новых и человеческих началах)
148
Отношение автора к словам героя
не нужно даже «коллекции», а достаточно слез одного только ре-
бенка, опровергается сама собой. Ибо если страдание отцов оста-
вит безразличным большинство людей и принесет им даже счас-
тье, то страдание за отца одного только ребенка, такого, как
Илюшечка, уже испортит новую картину мира. Достоевский за-
мыкает мысль Ивана в порочный круг и стремится убедить чита-
теля, что выход из этого круга для героя невозможен до тех пор,
пока он не откажется от своих атеистических убеждений.
«— Скажи мне сам прямо, — говорит Иван Алеше,— я зову
тебя — отвечай: представь, что ты сам возводишь здание судьбы
человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им на-
конец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо пред-
стояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьи-
це, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь,
и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился
ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
— Нет, не согласился бы, — тихо проговорил Алеша.
— И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых
ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на не-
оправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться
навеки счастливыми?
— Нет, не могу допустить...» (14, 223“224).
Иван высказывает эти соображения, заключая свой бунт про-
тив «мира Божьего» и Бога, потому что, по мысли героя, именно
Бог является таким архитектором, Который основывает гармо-
нию, ожидающую все человечество, на неоправданных страдани-
ях детей. Но благодаря тому, что сам Иван, хлопоча о «всемирном
счастии» и своей, уже человеческой, гармонии, по своей же теории
«неминуемо» должен будет замучить хотя бы одного ребенка, до-
вод, высказанный героем против мира и Бога, становится доводом
против него самого. Страдания Илюшечки за обиду и боль отца,
ребенка, восставшего против всех за «истину», за «правду», обо-
149
Поэтика
рачивают довод Ивана и ясно указывают читатетмо мысль автора.
Автор безусловно согласен с Иваном и Алешей, что гармонию
нельзя принять, если условием ее становится страдание ребенка.
Но это согласие, по замыслу автора, не поддерживает атеистиче-
скую проповедь Ивана, а отрицает ее. Благодаря такому «согла-
сию» устами Ивана и вместе с ним иногда прямо говорит Досто-
евский, но то, что герой говорит против «мира Божьего» и Бога,
автор в то же время говорит против самого героя. Так было в при-
веденном примере и так обстоит дело в следующем: «Не хочу гар-
монии, из-за любви к человечеству, не хочу. Я хочу оставаться
лучше со страданиями неотомщенными. Лучше уж я останусь при
неотомщенном страдании моем и неутоленном негодовании моем,
хотя бы я был и неправ (курсив Достоевского. — В. В.). Да и
слишком дорого оценили гармонию, не по карману нашему вовсе
столько платить за вход. А потому свой билет на вход спешу воз-
вратить обратно. И если только я честный человек, то обязан воз-
вратить его как можно заранее. Это и делаю» (14, 223).
В этих примерах (и не только в этих) мы можем видеть один из
самых блестящих приемов спора, так называемый довод ex concessis
(по уступке), или concessio (довод через заимствование). Обычно
он возникает тогда, когда спорящий (в данном случае Достоев-
ский) или не может, или не хочет опровергать некоторые положе-
ния своего противника. Такие положения заимствуются спорящим,
но для того, чтобы впоследствии обратить их против сказавшего.
Довод ex concessis может быть и аргументом ad hominem, и
аргументом ad rem. В приведенных примерах мы имеем дело с ар-
гументом последнего типа. Он требует от спорящего чрезвычай-
ного мастерства и силы. И он производит тем большее впечатле-
ние, чем более существенные положения противника опровергает.
Заимствование может касаться способа высказывания, его
посылок, его выводов, его аргументов. В приведенных примерах
concessio касается основного аргумента Ивана (страдание детей)
150
Отношение автора к словам героя
и вывода из его рассуждения («Бунт»), т. е. в данном случае этот
довод направлен против важнейших слов героя.
Заметим, кстати, что concessio указывает противоречивость
мысли того, против кого выдвигается этот довод. И действитель-
но, в романе настойчиво подчеркивается, что, бунтуя против Бога
и гармонии Его, Иван отвергает «все средства» для достижения
будущего счастья. Но, проповедуя Великого инквизитора и его
«мечом» построенное царство, Иван эти же «все средства» до-
пускает, а следовательно, противоречит сам себе. Именно это об-
стоятельство, по-видимому, и отражено в названии книги, в кото-
рой дается рассуждение Ивана, — «Pro и contra». (Достоевский
сохранил это название и после того, как выделил в особую книгу
рассуждения старца.) ТЬ, что против героя (как бы говорит этим
названием автор), заключается не столько в проповеди стар-
ца Зосимы — и, может быть, даже вовсе не в ней, — сколь-
ко в проповеди самого Ивана.31 И это же обстоятельство под-
черкивает реакция Алеши на заключительные слова брата.
31 В своих письмах Достоевский называет «опровержением» Ивана пред-
смертную исповедь старца (30^ 63—64, 66—67, 121—122). Слова Достоев-
ского были поняты почти всеми позднейшими исследователями буквально. Но
это не вполне соответствует истине. Обычно обходят серьезным вниманием
другие слова Достоевского о том, что опровержением Ивана служит «весь
роман» (27, 48), обходят и соответствующие свидетельства в тех же письмах:
«...мне в романе предстояло провести несколько идей и положений, которые,
как я боялся, им („Русскому вестнику”. — В. В.) будут не очень по нутру, ибо
до окончания романа, действительно, можно эти идеи и положения понять пре-
вратно...» (30р 70). Достоевский говорил это но поводу рассуждений Ивана
и именно тогда, когда обдумывал и писал книгу «Русский инок». Он призна-
вался также, что писал эту книгу «для немногих» (курсив Достоевского),
хотя и называл ее неоднократно среди других книг «кульминационною точ-
кой» романа (Там же. С. 105). Что же значат эти противоречивые, казалось
бы, высказывания автора? На самом деле они не противоречивы. Анализ
«Братьев Карамазовых» показывает, что «опровержением», «ответом» Ива-
ну действительно служит «весь роман», так что если бы автор исключил пред-
смертные слова старца и оставил все остальное, рассуждения Ивана опровер-
гались бы в романе Достоевского все равно. Но «Русский инок» выражает это
опровержение открыто, в прямой антитезе доводов и убеждений, максимально
обнажая мысль автора, стоящую за фактами его художественной системы.
151
Поэтика
Она относится здесь только к поэме «Великий инквизитор», но
замыкает вместе с тем и все рассуждение: «Алеша, всё слушав-
ший его молча, под конец же, в чрезвычайном волнении, много
раз пытавшийся перебить речь брата, но видимо себя сдерживав-
ший, вдруг заговорил, точно сорвался с места.
— Но... это нелепость! — вскричал он, краснея. — Поэма
твоя есть хвала Иисусу, а не хула... как ты хотел того» (14, 237).
Итак, доводы ad rem проникают в самую суть высказывания
Ивана, не оставляя это высказывание свободным от опроверже-
ния даже тогда, когда автор говорит вместе с героем. Слова Але-
ши Ивану: «Поэма твоя есть хвала <...> а не хула... как ты хотел
того», — знаменательны. Они прямо указывают читателю, ка-
кой смысл рассуждение Ивана имеет по замыслу рассуждающего
героя и вместе с тем какой смысл оно имеет по замыслу самого
Достоевского в системе его романа.
Автор безусловно согласен с некоторыми положениями Ива-
на: они в романе авторитетны. Самый сильный аргумент Ивана
(страдание детей), а также мысль о необходимости переустрой-
ства мира Достоевский полностью принимает и разделяет.
Значение этого обстоятельства велико. Оно свидетельствует
о том, что автору «Братьев Карамазовых», написанных в период
дружбы его с К. П. Победоносцевым, на самом деле было с ним
не совсем по пути. Достоевский никогда не был (и здесь мы
убеждаемся в этом еще раз) безоглядным сторонником ортодок-
сальной религии, с точки зрения которой не то что отрицание не-
обходимости страдания, а самый вопрос на этот счет греховен.32
32 «...Надобно человеку, — объяснял Победоносцев в одном из своих
сочинений, — познав закон природы, то есть страдание, от которого некуда
укрыться в здешней жизни, признать его <...> и ему покориться» (Фома
Кемпийский. О подражании Христу / Новый пер. с лат. К. П. Победонос-
цева. С предисл. и примеч. переводчика. СПб., 1869. С. 301 —302. Книга
эта имелась в библиотеке Достоевского — см.: Библиотека Достоевского.
С. 131).
152
Отношение автора к словам героя
Критика Иваном теологической точки зрения на природу челове-
ческого страдания (страдание как результат грехопадения и стра-
дание как залог будущей, небесной гармонии) в романе справед-
лива. Ни одного довода не приводит Достоевский в защиту
теологов. Напротив. Заставив своего старца Зосиму призывать
к немедленному уничтожению страдания (прежде всего страда-
ния детей), Достоевский подтверждает тем самым собственное
несогласие с теологической точкой зрения, исключающей необ-
ходимость изменения лица мира. Таким образом, Достоевский
в этом вопросе шел своими путями, именуя эти пути христиански-
ми и искренне веря, что они-то и есть настоящее христианство.
В свое время мы говорили о том, что Достоевский не оставля-
ет Ивану в качестве аргументации всего мира. Мир целиком —
аргументация автора, а не его героя. Этот мир предстает перед
читателем в характерах действующих лиц, их отношениях друг
с другом и поступках. Он демонстрирует, мы говорили, не только
страдание, не только зло, но и радость и любовь друг к другу до
самозабвения и отказа от собственных эгоистических побуждений
(особенно ярко в главах о Мите: «Внезапное решение», «Сам
еду»; о Мите и Катерине Ивановне: «На минутку ложь стала
правдой»). «И никогда еще, — повествует рассказчик о Мите,
без всяких надежд едущем к Грушеньке, — не подымалось из
груди его столько любви к этой роковой в судьбе его женщине,
столько нового, не испытанного им еще никогда чувства, чувства
неожиданного даже для него самого, чувства нежного до моле-
ния, до исчезновения пред ней. „И исчезну!” — проговорил он
вдруг в припадке какого-то истерического восторга» (14, 370).
Страдание и радость, злодейство и любовь в их сложном пере-
плетении создают своеобразный психологический мир героев До-
стоевского. Он кажется принципиально алогичным. Но, в сущ-
153
Поэтика
ности, он подчинен особ*ои логике, по которой люди не вмещаются
и не могут вместиться в Рамки прямолинейной «эвклидовой» пси-
хологии. Этот реалисти*460101 конкретный мир автор-повествова-
тель, как и его герой, возводит к «мирам иным». «Многое
на земле от нас скрыто?» говорит старец, — но взамен того
даровано нам тайное coi^POBeHHOe ощущение живой связи нашей с
миром иным, с миром го1Рним и высшим, да и корни наших мыслей
и чувств не здесь, а в миррах иных. Вот почему и говорят филосо-
фы, что сущности веще^ нельзя постичь на земле» (14, 290).
Художественным оправданием связи ограниченного и времен-
ного с вневременным и безграничным служит житииная основа ро-
мана. «Миры иные» в светлом и темном обличье вполне естест-
венно возникают в про^13веДении, ориентированном на житие.
В житийном повествовании (и это вообще характерно для литера-
туры средневековья) мИР видимых, земных явлении есть поле
действия нездешних сил- Добро и зло резко противостоят друг
ДРУГУ в самих истоках: оДн° исходит от Бога, другое продиктовано
внушением дьявола «Н^б° и ад, добро и зло сходятся на земле,
продолжая вековую борьбу в человеке: злой дух и добрый ангел
сопутствуют ему, по cpeAHeBeK0BbIM понятиям, каждый увлекая
в свою сторону; небо посылает ему свои откровения, ад — свои
соблазны».33 Границы вИДимого мира для житииного повество-
вателя не совпадают с границами сущего, и Бог и дьявол вступают
в его рассказ без фантастического ореола, с тем простодушием, о
котором говорит Иван: «••-тогда как раз было в обычае сводить в
поэтических произведениях на землю горние силы <...>. Во
Франции судейские клерки» а тоже и по монастырям монахи да-
вали целые представления, в которых выводили на сцену Мадон-
ну, ангелов, святых, ХрИста и самого Бога. Тогда всё это было
очень простодушно к иным праведникам, по жизнеописа-
33 Веселовский А. Н. Данте и символическая поэзия католичества // BE.
1866. Т. IV, дек. С. 203.
154
Отношение автора к словам героя
ниям их, сходила сама Царица Небесная. Но дьявол не дрем-
лет...» (14, 224-225).
В произведении XIX в., строящемся по законам реалисти-
ческого искусства, расширение границ реального и та или иная
отсылка к «мирам иным» означали введение фантастики. Повест-
вователь «Братьев Карамазовых», включая в текст ее элементы,
сопровождает их двусмысленными мотивировками, благодаря
которым фантастическое положение каждый раз может быть
вполне объяснено в реалистическом плане (как вымысел героя,
как сон, как кошмар и галлюцинация).
В поэме Ивана Христос приходит к людям «в том самом обра-
зе человеческом, в котором ходил три года между людьми пятнад-
цать веков назад» (14, 226). Он появляется еще раз в странном
сне Алеши, сне, где грань между забытьем и явью стерта. Мотивы
радости, любви, света, счастья сопровождают Христа в романе.
«...Радость, радость сияла в уме <...> и в сердце» Алеши, когда
он засыпал под чтение «Каны Галилейской» (14, 325). О любви,
соединенной с радостью, думает Алеша и в другой раз, молясь на
ночь и засыпая: «Господи, помилуй их всех, давешних, сохрани их,
несчастных и бурных, и направь. У Тебя пути: ими же веси путями
спаси их. Ты любовь, Ты всем пошлешь и радость!» (14, 147).
Радость до восторга и исступления, несмотря на глубочайшее
страдание и в самом этом страдании, посещает Митю. «Слава
Высшему на свете, Слава Высшему во мне!..» — повторяет он
«стишок», соединяя в нем размер гимна «К Радости» Шиллера
и, по-видимому, слова хора ангелов при рождении Христа: «Сла-
ва в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение»
(Лк. 2: 14).
Бог, любовь и радость воедино связаны в романе. Эта связь
утверждается в исступленной радости и любви «ангела» Алеши,
в неистощимой радости и любви «божественного» старца. Она
не минует и других героев. Бог как бы сходит здесь на землю и
155
Поэтика
посещает людей среди их страдания и злодейства в их радости и
бескорыстной, живой любви. Когда старик исправник, движи-
мый любовью и состраданием, говорит Мите добрые слова о Гру-
шеньке, «Митя вскочил и бросился к нему <...> „ангельская,
ангельская вы душа, Михаил Макарович, благодарю за нее!
Буду, буду спокоен, весел буду, передайте ей по безмерной доб-
роте души вашей, что я весел, весел, смеяться даже начну сейчас,
зная, что с ней такой ангел-хранитель, как вы”» (14, 418). И уж
конечно, когда Митя говорит все это, обнаруживая несообраз-
ную с поступком благодарность к другому, он тоже являет чита-
телю «ангельскую» природу своей души. Примеры эти, где ра-
дость, любовь и свет соединены с благими силами «миров иных»,
можно было бы умножить.
Связь эта настолько тесная, что уже в книге «Предварительное
следствие» и в дальнейших книгах, когда появляется одно из ее
звеньев, другое или другие по законам привычных ассоциаций
встают в сознании читателя сами собой. Поэтому, когда Митя
видит свой «пророческий» сон (15, 31), «какой-то странный сон,
как-то совсем не к месту и не ко времени», и сон этот приносит
ему освобождение от страдания, читатель знает, что этот сон
ниспослан свыше: «И вот загорелось всё сердце его и устремилось
к какому-то свету, и хочется ему жить и жить, идти и идти в ка-
кой-то путь к новому зовущему свету, и скорее, скорее, теперь
же, сейчас!»34 «Я хороший сон видел, господа, — странно как-то
произнес он, с каким-то новым, словно радостью озаренным ли-
цом» (14, 456—457).
Если добро, любовь, свет, радость связаны в романе с Богом,
то страдание, не несущее просветления, ненависть, зло связаны
с дьяволом. Этот мотив замешанности дьявола в злых чувствах,
34 Ср. сон Алеши: «А дорога... дорога-то большая, прямая, светлая, хрус-
тальная, и солнце в конце ее» (14, 326), а также слова Ивана о Христе: «Солн-
це любви горит в Его сердце, лучи Света, Просвещения и Силы текут из очей
Его и, изливаясь на людей, сотрясают их сердца ответною любовью» (14, 227).
156
Отношение автора к словам героя
поступках, отношениях людей, в не просветляющем, но угнетаю-
щем душу страдании проведен в «Братьях Карамазовых» так же
настойчиво, как и предыдущий, и так же, как он, восходит к жи-
тийной основе романа.
«Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto», — заявляет
черт Ивану (15, 74). Но, заявляя так, он прав ровно наполовину.
Не все человеческое, а только злое в человеке ему не чуждо. Черт
сам проговаривается об этом: «...здравый смысл <...> удержал
меня и тут в должных границах, и я пропустил мгновение! Ибо что
же, — подумал я в ту же минуту, — что же бы вышло после моей-
то „осанны”? Тотчас бы всё угасло на свете и не стало бы случать-
ся никаких происшествий. И вот единственно по долгу службы и
по социальному моему положению я принужден был задавить в
себе хороший момент и остаться при пакостях. Честь добра кто-то
берет всю себе, а мне оставлены в удел только пакости» (15, 82).
Сообщение черта о том, что он служит по части «пакостей»,
а добро к нему не имеет никакого отношения, важно. «Повто-
ряю, — говорит в другой раз черт Ивану, — умерь свои требо-
вания, не требуй от меня „всего великого и прекрасного” и уви-
дишь, как мы дружно с тобой уживемся» (15, 81). Забота черта
о «пакостях», о «неразумном» (15, 77) вызываете сознании чи-
тателя слова Ивана Алеше: «Знай, послушник, что нелепости
слишком нужны на земле. На нелепостях мир стоит, и без них,
может быть, в нем совсем ничего бы и не произошло» (14, 221).
Иван высказывает эту мысль после того, как раскрывает свою
«коллекцию», состоящую из зла и страдания, из одних только
«пакостей», говоря словами черта. Читатель помнит, что «кол-
лекция» Ивана служила обвинению «мира Божьего» и Бога, и
убеждается теперь, что обвинение было направлено не по адре-
су: не «мир Божий», но «мир дьявольский» представляет кол-
лекция Ивана, именно потому, что предлагает только страдание
и зло, т. е. область дьявольской, не Божьей «службы».
157
Поэтика
Если Бог, окруженный светом и радостью, является во сне (и не
во сне) Алеше, то черт, несущий мрак и страдание, является во сне
(и не во сне) Ивану. «Это не сон! Нет, клянусь, это был не сон, это
всё сейчас было!» — кричит Иван, когда мучительное для него
видение пропадает вместе со стуком Алеши. То обстоятельство,
что Иван говорит это не в забытьи, а в полной памяти, под-
тверждают следующие же его слова: «Алеша, я ведь не велел при-
ходить! — свирепо крикнул он брату». Действительно, Иван, как
помнит читатель, запретил Алеше в последнюю встречу приходить
к нему. «Он улизнул <...> — говорит далее о черте Иван. — Он
тебя испугался, тебя, голубя. Ты „чистый херувим”...» И затем:
« — <... > Который час ?
— Скоро двенадцать.
— Нет, нет, нет! — вскричал вдруг Иван, — это был не сон!
Он был, он тут сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно,
я бросил в него стакан... вот этот... Постой, я и прежде спал, но
этот сон не сон. И прежде было. У меня, Алеша, теперь бывают
сны... но они не сны, а наяву: я хожу, говорю и вижу... а сплю»
(15, 85-86).
Слова Ивана о том, что черт, посетивший его в галлюцинациях,
выходит за их пределы, подтверждаются общей ситуацией: ведь
галлюцинация не должна непременно возникать около полуно-
чи, среди холода и мрака (появлению черта предшествуют моти-
вы снежной вьюги, холода, темноты), и она не может пропасть
от одного появления «херувима». «На этот раз я поступлю чес-
тно, — говорил черт Ивану, — и объясню тебе. Слушай: в снах,
и особенно в кошмарах <...> иногда видит человек такие худо-
жественные сны, такую сложную и реальную действительность,
такие события или даже целый мир событий <...> что, клянусь
тебе, Лев Толстой не сочинит...» (15, 74).
В пору работы над одиннадцатой книгой романа, включившей
галлюцинацию и кошмар Ивана, Достоевский так писал о фан-
158
Отношение автора к словам героя
тастическом в искусстве: «Фантастическое должно до того со-
прикасаться с реальным, что Вы должны почти (курсив Досто-
евского. — В. В.) поверить ему. Пушкин, давший нам почти все
формы искусства, написал „Пиковую даму” — верх искусства
фантастического. И Вы верите, что Германн действительно имел
видение, и именно сообразное с его мировоззрением, а между тем,
в конце повести, т. е. прочтя ее, Вы не знаете, как решить: вышло
ли это видение из природы Германна, или действительно он один
из тех, которые соприкоснулись с другим миром, злых и враж-
дебных человечеству духов <...>. Вот это искусство!» (30г 192).
Именно такому примеру следовал Достоевский, вводя фантасти-
ку в реалистическую систему своего романа. Житийная ориента-
ция произведения облегчала ему его задачу.
Доказательством сложности реальной действительности, да-
леко не исчерпывающейся обычными понятиями реального и до-
пускающей «миры иные», служат многие факты романа. Границы
между мирами этими и «мирами иными» здесь зыбки точно так
же, как зыбки границы между тем, что кажется действительным
и неоспоримым, и тем, что кажется фантастическим и спорным.
То, что кажется реальным и истинным (стремится убедить чита-
теля автор романа), есть сплошь и рядом фантастика, есть бред и
невольная ложь, вызванная помрачением рассудка (например,
открытая дверь в свидетельских показаниях Григория), или за-
ведомая ложь, принятая и подхваченная всеми (свидетельство
о том, что в первый приезд свой в Мокрое Митя истратил три
тысячи). Напротив, то, что представляется фантастическим и
ложным, есть тем не менее неоспоримая реальность (например,
тот факт, что Митя все-таки не убил отца; тот факт, что убил
Смердяков, и т. д.).
Не все в этой сложной действительности, которую утверждает
автор романа, вполне очевидно или подлежит «математической и
документальной» проверке; не все из очевидного и «документаль-
159
Поэтика
ного» на самом деле имеет этот смысл. Более того, самое сущест-
венное может быть не засвидетельствовано ни в одном «докумен-
те» (сбереженные Митей деньги), а самое «документальное»
(письмо Мити к Катерине Ивановне), в свою очередь, может быть
совершенно несущественным. Наконец, реальное может быть во-
площением кошмара и сна (см. сон Мити — 14, 424—425), а
в таком случае — и кошмар, и сон (пусть гипотетически) могут
быть воплощением реального (кошмар Ивана). Цепь аналогий по
подобию и контрасту, нечто вроде прямых доказательств на при-
мерах и косвенных доказательств из противоположного, допусти-
мых и оправданных только в художественной системе, приводит
автор, опровергая атеистические воззрения Ивана.
Напомним, что, бунтуя против «мира Божьего» и Бога, Иван,
как стремится доказать Достоевский, на самом деле бунтует про-
тив мира «дьявольского» и дьявола; а потому Иван не отрицает,
но невольно утверждает то, что хотел бы отрицать. «Поэма твоя
есть хвала Иисусу, а не хула... как ты хотел того», — воскликнул
в свое время Алеша, едва выслушав Ивана. Он мог бы сказать
такие же слова и после бунта брата. В художественной системе
романа бунт Ивана переосмысляется, ибо, отрицая страдание во
имя хотя бы отвлеченной любви, добра и радостного единения
всего человечества, Иван, по мнению автора, не опровергает
Бога, а утверждает Его, так как добро, любовь и радость восхо-
дят к благим силам «миров иных».
Переосмысление важнейших высказываний Ивана, происхо-
дящее благодаря доводам ad rem, обнажает очень редкое в худо-
жественной речи явление — серьезный антифразис. Он меняет
смысл прямо сказанного на смысл противоположный. Серьезный
антифразис родствен антифразису комическому, чрезвычайно
распространенному и обычно выраженному иронией. Последний
вид антифразиса в романе Достоевского встречается гораздо
чаще (особенно яркие тому примеры — в речи прокурора и за-
160
Отношение автора к словам героя
щитника в последней книге «Братьев Карамазовых»; здесь же
иногда возникает и антифразис первого вида). Серьезный анти-
фразис, как и антифразис комический, «оборачивает словечки» и
смысл их, но в серьезном антифразисе это «оборачивание» не мо-
жет сопровождаться реакцией смеха.
С помощью использованного в данном случае приема автор
стремился добиться двух целей одновременно. О них, правда
в другой связи, здесь отчасти уже говорилось. Прежде всего,
Достоевский предлагает Ивану полную, казалось бы, свободу и
высоту, не унижая ни его самого, ни слов его решительной на-
смешкой (оружием которой Достоевский боролся, например,
в «Бесах»). Рассуждение Ивана в существенных его моментах
дается и воспринимается автором вполне серьезно. И это лишний
раз должно указать читателю на уважительную дистанцию, ко-
торую занял автор по отношению к своему герою.
Однако эти предложенные герою свобода и высота очень отно-
сительны. Они, как показывает анализ романа, простираются толь-
ко до той черты, где достаточно ясно видна авторская «объектив-
о _____________ 35
ность», спокойствие взгляда и «рук», уже не «дрожащихот гнева».
Следовательно, все это не служит на пользу словам Ивана, но об-
ращается против них же, ибо Достоевский, как видим, все-таки
опровергает Ивана, а его собственная «объективность» лишь дела-
ет это опровержение более авторитетным.
И здесь, как это ни парадоксально, автор поворачивает
против слов героя не только то, что этого героя компрометиру-
ет, но даже то, что могло бы быть за него, — высокость серд-
35 «С одной стороны, — писал Щедрин о Достоевском (в связи с романом
»Идиот”), — у него являются лица, полные жизни и правды, с другой — ка-
кие-то загадочные и словно во сне мечущиеся марионетки, сделанные руками,
Дрожащими от гнева...» (Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т. М.,
1970. т. 9. С. 413).
11 Зак. 4460
161
Поэтика
ца, одержимого хотя и отвлеченной (как утверждает роман),
но горячей любовью ко всему человечеству. Это косвенно сле-
дует из указанного приема (серьезный антифразис), и это пря-
мо следует из разъяснений по поводу «высшего» сердца атеис-
та Ивана.
Отец Паисий говорит о том, что «и отрекшиеся от христи-
анства и бунтующие против него в существе своем сами того
же самого Христова облика суть, таковыми же и остались...»
(14, 156). Ассоциации связывают сказанное здесь с атеистом
Иваном. Но в этой ситуации все привлекательное в характере
Ивана опровергает его учение, потому что идет из источника,
существование которого герой не приемлет.
Кончая рассказывать Алеше свою поэму, Иван говорит, что
Христос, выслушав Великого инквизитора, «молча приближается
к старику и тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста.
Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в кон-
цах губ его; он идет к двери, отворяет ее и говорит Ему: „Ступай и
не приходи более... не приходи вовсе... никогда, никогда!” И вы-
пускает Его на „темные стогна града”. Пленник уходит.
— А старик?
— Поцелуй.горит на его сердце, но старик остается в пре-
жней идее».
Хотел Иван того или не хотел, движение Христа в его поэме
подчеркивает, по замыслу автора, милосердие и высоту самого
Христа, не оставляющего Своей любовью даже этого мрачного
убийцу, «столь упорно и столь по-своему любящего человечест-
во» (14, 239). Косвенно это движение Христа, повторенное за-
тем Алешей, отмечает «Божье» и в душах тех, кто проповедует
безбожие, потому что бескорыстная любовь, в какие бы идеи
она ни выливалась, уже свидетельствует о Боге (см. напомина-
ние приведенных слов отца Паисия в связи с Великим инк-
визитором — 14, 237). В этой ситуации атеистический бунт
162
Отношение автора к словам героя
по необходимости обессмысливается, ибо «высшие» же из
атеистов, отрицая Бога в соответствии со своей «идеей», вы-
нуждены удерживать Его в своем «сердце». Движение Вели-
кого инквизитора в ответ на поцелуй Христа тоже характерно.
«Если был, кто всех более заслужил наш костер, то это Ты.
Завтра сожгу Тебя. Dixi», — кончил Великий инквизитор
(14, 237). Но Христос «тихо целует» этого своего врага и
отступника, и тот, будто забыв о своих словах, отпускает
пленника на «темные стогна града». Не холодному решению
ума, но невольному велению вдруг дрогнувшего сердца пови-
нуется здесь Великий инквизитор. Он сказал, но не смог сде-
лать то, что сказал, потому, вероятно, что «поцелуй Христа
горит на его сердце», несмотря ни на какую «идею».
И Иван, не подозревая, как близко касается его самого конец
этой фантастической поэмы, повторяет впоследствии своего ге-
роя. Он тоже сказал, но не смог сделать то, что сказал, в «роко-
вые минуты его жизни, когда надо было быть налицо <...> и
самому „оправдать себя пред собою”» (15, 70). Безнравствен-
ность и холодное злодейство как прямой вывод из безбожия, —
вывод, принимаемый и проповедуемый самим Иваном, — оказа-
лись невозможными для героя. И не потому, что он «трус», как,
заблуждаясь, думает Иван, а потому, что «поцелуй Христа», как
утверждается в этой художественной системе, тоже «горит на его
сердце» и тоже — несмотря ни на какую «идею».
«„Пусть, говорит (Иван пересказывает Алеше слова, будто
бы сказанные чертом. — В, В,), ты шел из гордости, но ведь всё
же была и надежда, что уличат Смердякова и сошлют в каторгу,
что Митю оправдают, а тебя осудят лишь нравственно (курсив
Достоевского. — В. В.) <...> а другие так и похвалят. Но вот
Умер Смердяков, повесился — ну и кто ж тебе там на суде те-
перь-то одному поверит? А ведь ты идешь, идешь, ты все-таки
пойдешь <...>. Для чего же ты идешь после этого?” Это страш-
163
Поэтика
но, Алеша, я не могу выносить таких вопросов. Кто смеет мне
задавать такие вопросы!». Не черт, как думает здесь Иван, а Бог
и «Божье» в самом Иване «смеет задавать» ему «такие вопро-
сы», потому что «высшее» сердце этого героя, не имеющее ниче-
го общего с дьяволом, противится безбожной и гордой «идее».
«Ему (Алеше. — В. В.) становилась понятною болезнь Ивана:
„Муки гордого решения, глубокая совесть!” Бог, которому он не
верил, и правда Его одолевали сердце, всё еще не хотевшее под-
чиниться» (15, 88—89).
Заметим, что в приведенных словах Ивана еще раз возвра-
щаются «вопросы». Здесь они адресованы Ивану, но они напо-
минают те, которые когда-то задавал сам Иван («Бунт»). Тогда
он тоже говорил с Алешей. Мы видим опять-таки две ситуации,
уподобленные одна другой и противопоставленные. В первом
случае Иван задавал вопросы, осуждающие, по его «смиренной»
мысли, разум Бога. Во втором случае он сам выслушивает во-
просы, осуждающие, по мысли автора, гордый разум Ивана.
Мы и здесь имеем дело с concessio, только на этот раз автор за-
имствует у своего героя способ высказывания. Важнейшие мо-
менты в характере героя и в его проповеди подчеркивает здесь
Достоевский: с .одной стороны, «высшее» и данное Богом серд-
це героя; с другой — безмерную гордыню его ума, отказавшего-
ся от Бога и следующего за дьяволом. И первое противополага-
ется второму.
По-видимому, не случайно и то обстоятельство, что Иван, за-
блуждаясь, адресовал тогда свои вопросы Богу; а потом, тоже за-
блуждаясь, готов был приписать вопросы, обращенные уже к нему
самому, — дьяволу. «Божье» и «дьявольское» путается в сознании
Ивана, и он то и дело одно принимает за другое. «О гордости же
сатанинской, — говорил между тем старец, — мыслю так: трудно
нам на земле ее и постичь, а потому сколь легко впасть в ошибку и
приобщиться ей, да еще полагая, что нечто великое и прекрасное
164
Отношение автора к словам героя
делаем» (14, 290). «Иной, высший даже сердцем человек и с умом
высоким, — говорил в свое время и Митя, — начинает с идеала
Мадонны, а кончает идеалом содомским». И хотя Митя, так же
как старец, высказывает свою мысль вообще, ясно, что и та, и дру-
гая имеет прямое отношение к Ивану. Многие связи в художест-
венной системе обратимы, и как частный пример служит подтверж-
дением общей мысли, так общая мысль служит объяснением
частному случаю. «Высший сердцем» Иван, и «с умом высоким,
начинает с идеала Мадонны», но, отвергнув Бога и приобщившись
дьявольской гордости, «кончает идеалом содомским». Если бы
нужно было найти наиболее краткое выражение для отношения ав-
тора к Ивану и его словам, оно приблизительно соответствовало бы
этой мысли.
Но не только Иван «одержим дьяволом» и не только он наде-
лен «высшим сердцем». Другие герои страдают теми же страстя-
ми. «В содоме ли красота? — продолжал, обращаясь к Алеше,
Митя. — Верь, что в содоме-то она и сидит для огромного боль-
шинства людей, — знал ты эту тайну иль нет? <...> Туг дьявол
с Богом борется, а поле битвы — сердца людей» (14,100). Афо-
ризм Мити вполне передает суть мира, изображенного автором
в романе. Не где-нибудь в бесконечности, а на земле и в душах
людей идет борьба «миров иных», и третьего пути между добром
и злом, между Богом и дьяволом в романе нет. Поэтому при всем
разнообразии и сложности характеров, часто противостоящих
Друг другу, читатель не может не заметать их родства. Сознают
ли это сами герои или нет и правильно соотносят себя с «миром
горним и высшим» или допускают «невозможное qui pro quo»
(14, 228) , они все вынуждены и вольны, по мысли автора, выби-
рать только между этими двумя возможностями.
Связь людей с «мирами иными» роднит их. Поэтому по мере
того, как перед читателем раскрывается художественный мир ро-
мана, слово «брат», повторяемое разными героями (или более
165
Поэтика
редкое «сестра», «отец»), приобретает глубокое значение. В ка-
ком бы смысле оно ни произносилось, с уважением или насмеш-
кой, значительно или без всякого значения, оно наполняется в ро-
мане серьезным и только серьезным смыслом.
В романе все связаны друг с другом. Все испытывают одина-
ковое страдание и одинаковую любовь и радость. Все злы и все
хороши. Все взрослые и все дети. И связь между людьми нераз-
рывна. Но эта связь может быть порочной связью зла и страда-
ния, а может быть связью добра и любви. Зло, как стремится до-
казать здесь автор, не прирождено людям: Федор Павлович был
дурным отцом, но мог бы быть хорошим; Грушенька «смеялась»
над ним и Митей, но могла бы этого не делать; Иван отказался
«стеречь» отца и брата, но мог бы не отказываться; Коля Красот-
кин «пропустил мгновение» и не помог Илюше, но мог бы помочь
ему, и т. д. Люди, как убеждает здесь автор, свободны выбирать
между добром и злом, и если они часто выбирают зло, то только
потому, что забыли о своей высокой природе и теперь «больны».
Мотив болезни, настойчиво среди других мотивов проведенный
в романе, приобретает в его пределах вполне определенное значе-
ние. Он служит выражению зла, которое владеет теперь людьми
(этому преимущественно посвящена книга «Надрывы»), но владе-
ет незаконно и в значительной степени случайно, только до тех пор,
пока люди не поймут, что это зло есть болезнь и что они сами в ней
виноваты. Алеша говорит: «Знаете, Lise, мой старец сказал один
раз: за людьми сплошь надо как за детьми ходить, а за иными как
за больными в больницах...» (14, 197). «Вы злое принимаете за
доброе,— говорил в другой раз Алеша, — это минутный кризис,
в этом ваша прежняя болезнь, может быть, виновата» (15, 22).
И об Иване: «Он тоже очень теперь болен, Lise» (15, 24).
«— Чего тебе? — вдруг обернулся он (Иван. — В. В,) к Але-
ше <...> — велела тебе бежать за мной, потому что я су-
масшедший <...>.
166
Отношение автора к словам героя
— Она, разумеется, ошибается, но она права, что ты бо-
лен, — сказал Алеша. — Я сейчас смотрел у ней на твое лицо:
у тебя очень больное лицо, очень, Иван!».
Иван же, взяв письмо Lise, говорит: «А, это от того бесенка!».
Но Алеша отвечает: «Она больна, она сама очень больна, она
тоже, может быть, с ума сходит...» (15, 38). «Еще в сенях Марья
Кондратьевна <...> зашептала ему (Ивану. — В. В.), что Па-
вел Федорович (то есть Смердяков) оченно больны-с, не то что
лежат-с, а почти как не в своем уме-с...» Смердяков, в это по-
следнее посещение Ивана, «очень изменился в лице, очень поху-
дел и пожелтел. Глаза впали, нижние веки посинели.
— Да ты и впрямь болен? — остановился Иван Федорович
— Сами, кажись, больны, ишь осунулись, лица на вас нет...»
(15, 57—58).
И еще раз Смердяков говорит здесь Ивану: «Больны вы,
я вижу-с, совсем больны-с. Желтые у вас совсем глаза-с...»
(15, 67). «Доктор, — сообщает рассказчик об Иване, — вы-
слушав и осмотрев его, заключил, что у него вроде даже как
бы расстройства в мозгу, и нисколько не удивился некоторому
признанию, которое тот с отвращением, однако, сделал ему.
„Галлюцинации в вашем состоянии очень возможны <...> во-
обще же необходимо начать лечение серьезно, не теряя ни ми-
нуты, не то будет плохо”» (15, 70). «Ты ложь, ты болезнь
моя, ты призрак», — говорил потом черту Иван (15, 72).
Разумеется, утверждает в романе автор, не этим «больным»,
не безумным при всем их уме людям судить и устраивать жизнь
других, ибо их «устройство» грозит той же болезнью и тем же
безумием. «Так та кричала, что это тигр! — восклицает Митя,
выслушав рассказ Алеши о Катерине Ивановне и Грушеньке. —
Тигр и есть! Так ее на эшафот надо? Да, да, надо бы, надо, я сам
того мнения, что надо, давно надо!» И здесь же, обмолвившись,
167
Поэтика
добавляет: «Видишь ли, брат, пусть эшафот, но надо еще сперва
выздороветь» (14, 142). Только впоследствии читатель выясняет,
какое серьезное значение имеет в романе эта случайно обронен-
ная героем фраза. «Эшафот» не может и не должен состояться,
если люди «выздоровеют», а если он состоится, это значит, что
они «больны», — вот мысль Достоевского. «И вот наступает
последний день. Расслабленный Ришар плачет и только и делает,
что повторяет ежеминутно: „Это лучший из дней моих, я иду к
Господу!” — „Да, — кричат пасторы, судьи и благотворитель-
ные дамы, — это счастливейший день твой...” Всё это двигается
к эшафоту вслед за позорною колесницей, в которой везут Ри-
шара, в экипажах, пешком. Вот достигли эшафота: „Умри, брат
наш, — кричат Ришару, — умри во Господе, ибо и на тебя сошла
благодать!” И вот покрытого поцелуями братьев брата Ришара
втащили на эшафот, положили на гильотину и оттяпали-таки ему
по-братски голову за то, что и на него сошла благодать. Нет, это
характерно» (14, 219). Иван рассказывает о Ришаре в числе про-
чих «фактов» и «анекдотов». Безумие людей, убивающих брата
своего, здесь очевидно. Но Иван винит в этом безумии Бога и
невольно освобождает тем самым от всякой вины людей. А вмес-
те с тем, стремится убедить читателя автор, не так же ли очевид-
на, как и всеобщее безумие, всеобщая же вина всех этих «пасто-
ров» и «благотворительных дам», вина «братьев» перед «братом»
Ришаром? И не безумен ли, не виновен ли сам Иван, осуждая все
это, но поступая ничуть не лучше? И где же братство, если при-
общившийся «благодати» брат остается для других своих братьев
только «извергом» и «убийцей» (см. слова Ивана о Ришаре —
14, 218).
Во втором показании Катерины Ивановны об Иване и Мите
знаменательно и не случайно возвращаются уже знакомые чита-
телю мотивы, окончательно разъясняющие безумие и болезнь
Ивана: «Она наконец описала с чрезвычайною ясностью <...>
168
Отношение автора к словам героя
как Иван Федорович почти сходил с ума во все эти два месяца на
том, чтобы спасти „изверга и убийцу”, своего брата.
— <...> Приезжий доктор <...> его (Ивана. — В. В.) ос-
матривал третьего дня и сказал мне, что он близок к горячке, —
всё чрез него, всё чрез изверга! А вчера он узнал, что Смердяков
умер — это его так поразило, что он сошел с ума... и всё от из-
верга, всё на том, чтобы спасти изверга!
О, разумеется, так говорить и так признаваться можно только
какой-нибудь раз в жизни — в предсмертную минуту, например,
всходя на эшафот» (15, 121).
Слова Катерины Ивановны читатель, по мысли автора, дол-
жен воспринять в общем плане: безумие желать спасти брата, если
этот брат для тебя только «изверг и убийца», безумие также пола-
гать, что можешь и имеешь право это сделать, если ты так о нем
думаешь. Братство означает милосердие и любовь, а не ненависть
и презрение, утверждает здесь автор: «Раньше, чем не сделаешься
в самом деле всякому братом, не наступит братства» (14, 275).
Связь милосердия и любви, по мысли Достоевского, исконно
присуща людям и неистребима, она есть между людьми (отношения
Алеши с другими, Илюшечки и отца, штабс-капитана и его жены),
и только она законна и нормальна. Все люди — братья, но сейчас,
в безумии и болезни, все заставляют страдать друг друга, поэтому
«всякий пред всеми за всех виноват, не знают только этого люди, а
если б узнали — сейчас был бы рай» (14, 270). К этой мысли при-
ходит Маркел, с ней соглашается Таинственный посетитель, ее час-
то повторяет старец, ее понимает Алеша. Эта мысль как единствен-
но верный выход открывается «глупому» и «младенцу» Мите.
Все это (вместе с настойчивым опровержением «доводов про-
тивных») служит решительному утверждению основных идей
старца: «...воссияет миру народ наш, и скажут все люди: „Камень,
который отвергли зиждущие, стал главою угла”. А насмешников
вопросить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвиг-
169
Поэтика
нете здание свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без
Христа? <...> Воистину у них мечтательной фантазии более, чем
у нас. Мыслят устроиться справедливо, но, отвергнув Христа,
кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, а из-
влекший меч погибнет мечом» (14, 288). «Само собою, — писал
Достоевский, — что многие из поучений моего старца Зосимы
(или, лучше сказать, способ их выражения) принадлежит лицу
его, то есть художественному изображению его. Я же хоть и впол-
не тех же мыслей, какие и он выражает, но если б лично от себя
выражал их, то выразил бы их в другой форме и другим языком.
Он же не мог ни другим языком, ни в другом духе выразиться,
как в том, который я придал ему. Иначе не создалось бы художе-
ственного лица» (30г 102; курсив Достоевского).
Рассматривая авторитетность общих мнений, мы взяли в дан-
ном случае лишь некоторые из них. Представлялось более важ-
ным достаточно подробно остановиться на словах Ивана в «Бунте»,
так как именно эти слова героя обычно кажутся неопровержимыми.
Мы почти вовсе опускаем здесь «Великого инквизитора», ограни-
чиваясь доводами ad hominem и почти вовсе не касаясь выдвинутых
автором доводов ad rem (наиболее сильный из которых есть исто-
рия «спасения» Мити «гордой» Катериной Ивановной). Пред-
ставлялось позволительным сделать это потому, что суть опровер-
жения и способы его остаются здесь теми же, что и в «Бунте», и
потому, что аргументация ad hominem по отношению к Великому
инквизитору так сильна и так очевидна, что только немногие из
критиков (Шестов, например) решались серьезно отождествить
говорящего в данном случае героя с автором произведения. Почти
обойдены вниманием также поучения старца, ибо опровержение
Ивана достаточно ясно указывает симпатии Достоевского36 и под-
36 «Вы избегаете полемики? — писал Достоевский одному своему коррес-
понденту. — Напрасно. Полемика есть чрезвычайно удобный способ к разъ-
яснению мысли, у нас публика слишком любит ее» (29р 18).
170
Отношение автора к словам героя
робный анализ мнений старца только непомерно увеличил бы раз-
меры этой главы, не внося существенных оттенков в смысл уже
высказанных соображений
Может быть, следует лишний раз подчеркнуть подтверждаемую
всеми приводимыми здесь примерами условность авторской аргу-
ментации. Она является прежде всего художественной аргумента-
цией (несмотря ни на какую ее серьезность и убедительность с точ-
ки зрения самого Достоевского и, конечно, не только его). Но
именно в его художественной системе она действенна и абсолютно
неопровержима. Даже в другой художественной системе другого
автора (не говоря уже о нехудожественной, строгой, только логиче-
ской речи) вся эта аргументация может быть повернута совершенно
иначе. А потому следует еще раз подчеркнуть и то, что рассмотре-
ние авторитетности мнений в «Братьях Карамазовых» помогает
выяснить не объективные, а субъективные истины, те истины, с ко-
торыми согласен и в которых стремится убедить читателя автор это-
го романа.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
СЮЖЕТ. КОМПОЗИЦИЯ
Проблема сюжета и сюжетного строения чрезвычайно важна
и до сих пор не может считаться разработанной. Именно поэтому
нужна предварительная договоренность относительно употреб-
ляемых нами понятий. «Под сюжетом, — писал А. Н. Весе-
ловский, — я разумею тему, в которой снуются разные положе-
ния — мотивы». Мотив, с его точки зрения, представляет собой
«простейшую повествовательную единицу».1 Комплекс таких
единиц и есть сюжет.
Особая ценность понятия мотива, ради которой оно и вводи-
лось Веселовским в его сравнительно-исторический анализ, за-
ключалась в устойчивости, неразложимости этой единицы и ее
способности выражаться схематично, в виде формулы «а + Ь:
злая старуха не любит красавицу — и задает ей опасную для
жизни задачу».2 Анализируя подобные «простейшие» мотивы,
В. Я. Пропп приходит к такому выводу: «...вопреки Веселовско-
му, мы должны утверждать, что мотив не одночленен, не нераз-
ложим. Последняя разложимая единица, как таковая, не пред-
ставляет собой логического или художественного целого».3 Таким
1 Веселовский А. Н. Поэтика сюжетов // Веселовский А. Н. Истори-
ческая поэтика. Л., 1940. С. 550.
2 Там же. С. 495.
3 Пропп В. Я. Морфология сказки. 2-е изд. М., 1969. С. 18.
172
Сюжет. Композиция
образом, там, где Веселовский видел простейший и цельный эле-
мент сюжета, обнаружилась делящаяся далее сложность.
Для целей не сравнительного, но конкретного анализа эти об-
стоятельства большого значения не имеют. Не входя в запутанную
область общей теории сюжета, мы примем сам принцип Веселов-
ского с той поправкой, которая сделана Проппом, считая при
этом необходимыми некоторые разъяснения. Нас интересует мо-
тив как «повествовательная единица», которая в сочетании с дру-
гими такими же единицами дает сюжет, и интересует не в схема-
тическом, а в конкретном своем виде. При этом иногда ценна
относительная устойчивость этой единицы (например, отдельное
предложение), иногда — ее разложимость (отдельное слово, не-
сколько слов, не являющиеся ни логическим, ни художественным
целым, но обладающие смыслом).
Совершенно ясно, что не любая тема в художественном про-
изведении выражает сюжет, хотя многие из них передаются ком-
плексом «повествовательных единиц». И точно так же: не каж-
дая из этих единиц является сюжетообразующим мотивом.
«Сюжеты варьируются, — писал Веселовский, — в сюжеты
вторгаются некоторые мотивы, либо сюжеты комбинируются
друг с другом».4 По мысли Веселовского, одни мотивы сюжетны,
другие — нет; разные мотивы могут принадлежать разным сюже-
там. Далее. Если под сюжетом разуметь тему (см. приведенные
выше слова Веселовского), то, по-видимому, мотивы одного сю-
жета однородны, т. е. принадлежат одной теме, а инородные,
«вторгающиеся» в сюжет мотивы — это или мотивы иной, не
сюжетной темы, или мотивы другой сюжетной темы. Один и тот
же мотив, если он принадлежит разным темам, может быть
элементом разных сюжетов и играть в них различную роль. Та-
кие мотивы, имеющие не одно значение и стоящие на перепутье
разных тематических рядов, наиболее важны в сложной компо-
4 Веселовский А. Н. Поэтика сюжетов. С. 500.
173
Поэтика
зиции многотемного произведения, где «снуются» уже не только
многие мотивы, но многие темы.
Определить значение мотива для той или иной темы далеко не
так легко, как это может показаться. Особенность словесного
произведения в том и заключается, что значение многих его эле-
ментов (и значение мотивов) может выясниться очень часто не
тогда, когда они появляются, но лишь ретроспективно.
Под сюжетной темой мы понимаем такую тему, которая орга-
низует произведение и выражает действие единое и законченное,
обычно развивающееся на протяжении всего рассказа. Такой те-
мой в «Братьях Карамазовых» является тема отцеубийства и лож-
ного обвинения. Как и любая другая, она передается единичными
мотивами и группами их в определенной последовательности. Но
в отличие от любой другой она отмечает этими мотивами начало
действия (завязку), ход (ходы) действия, затем конец его.
Начало действия, знаменующее собой сдвиг в исходной ситу-
ации, сопряжено с возбуждением целенаправленного внимания и
интереса со стороны читателя: что же вышло из этого, чем кончи-
лось? Такой сдвиг в «Братьях Карамазовых» выражают следую-
щие мотивы (назовем важнейшие): приезд Мити; возникшее
в нем подозрение об обмане со стороны отца по имущественному
разделу; встреча Федора Павловича и Мити в монастыре, кото-
рая вместо намечавшегося примирения вернула и усугубила раз-
дор, обнаружив новый повод для него — соперничество из-за
Грушеньки. Эти мотивы составляют завязку и дают толчок дей-
ствию. Конец действия удовлетворяет вызванный начальным
сдвигом интерес и, как правило, означает развязку: вышло то-то
и то-то, кончилось тем-то и тем-то. Так обычно и бывает при
прямой последовательности мотивов, целиком соответствующей
логике событий: «катастрофа» или примирение (в том или ином
виде) Федора Павловича и его старшего сына могли бы это вы-
разить. Но в данном случае дело обстоит не совсем так: последо-
174
Сюжет. Композиция
вательность мотивов действия не целиком соответствует логике
событий. Важнейший мотив («трагическая и темная кончина»
Федора Павловича) появляется в первой же фразе романа, еще
до мотивов завязки (14, 7). Возможность примирения отца и
сына кажется читателю исключенной (особенно после встречи
в монастыре, с целью примирения и предпринятой), а катастро-
фический исход этой распри — абсолютно неизбежным.
Благодаря тому, что трагический результат обозначен с самого
начала, внимание читателя направляется в другое русло. Читателя
волнует не столько исход действия (он представляется извест-
ным), сколько его движущие силы; не последнее звено, замыка-
ющее действие, но основные составные части этого действия, его
элементы. Дело не меняется от того, что впоследствии читатель
все более и более склоняется к мысли о невиновности Мити, толь-
ко интерес читателя к важнейшим составным частям действия
конкретизируется: кто убил (а отсюда — почему убил и как это
случилось)? Восстановление состава частей действия, тех элемен-
тов, без которых невозможна его целостность и законченность,
есть в данном случае развязка. Такой развязкой являются призна-
ния Смердякова Ивану в последнее их свидание. Интригующая
неизвестность относительно виновника преступления перестает
с этих пор волновать читателя, и все внимание его целиком погло-
щает дальнейшая судьба Мити и суд над ним.
«Судебная ошибка» отвечает на эти возникшие у читателя
вопросы, и ложное обвинение дополняет развязку сквозного дей-
ствия. Пространной экспозиции романа соответствует простран-
ный эпилог, и, таким образом, одно гармонически уравновешивает
Другое.
Действие романа развивается чрезвычайно стремительно.
Три дня описываются рассказчиком до «катастрофы» и три дня
(с небольшими временными промежутками) — после нее. Стре-
мительность действия и постоянная, все возрастающая напря-
175
Поэтика
женность его торопят повествование к развязке. Развязка же
в детективном сюжете имеет подчеркнуто важное значение; во-
прос: кто убил? — встает перед читателем с самого начала.
То обстоятельство, что непосредственным убийцей оказыва-
ется Смердяков и что убивает он не только из корысти, но и по
идейным соображениям, по теории «всё позволено» (15, 67),
окончательно утверждает преимущественное значение идейной
стороны дела по сравнению со стороной сугубо эмпирической.
Такая развязка регрессивна. Она заставляет читателя вернуться
к прочитанному и если не решительно переосмыслить его, то при-
помнить и выделить те звенья рассказа, которые связаны с этим
идейным планом. Она оправдывает неторопливые отступления,
долгие задержки, возвраты по ходу стремительно развивающего-
ся действия, касающиеся второстепенных, казалось бы, для ве-
дущей интриги лиц. Она уравновешивает контраст «умозритель-
ных» глав и глав, насыщенных смятением действия, объединяя то
и другое.
«Умозрительные» сцены вообще противостоят бурному дви-
жению «земных». То, что связано с Зосимой (ярче всего —
книга «Русский инок»), наделено ясностью, умиротворением,
спокойствием, идущими если не от обладания истиной, то от тес-
нейшей близости к ней. Взволнованность и смятение, временами
принципиальная «темнота», идейные тупики и «надрывы» в рас-
суждениях Смердякова, Ивана (ярче всего — книга «Pro и
contra») как бы повторяют в идейном плане смятение и суету
страстей земных. При этом само чередование бурных и спокой-
ных сцен — сцен, прямо связанных с действием и, казалось бы,
периферийных для него, — поддерживает сосредоточенное вни-
мание читателя на протяжении всего повествования, не давая ему
утомиться ни бурной напряженностью и приземленностью одних,
ни горней отвлеченностью им противостоящих. Гармоническое
же единство этих сцен, окончательно закрепленное развязкой,
176
Сюжет. Композиция
еще раз утверждает мысль о принципиальной близости «миров
этих» и «миров иных», плотского и бесплотного, эмпирического
и идеального при преимущественной важности второго.
Итак, в детективном сюжете все стремится к развязке, а раз-
вязка выделяет те моменты рассказа, которые могли быть опуще-
ны недогадливым или сбитым с толку читателем, но которые тем
не менее исподволь ее готовили. Возврат читателя к уже прочи-
танному, диктуемый развязкой, представляет собой обратный
ход по отношению к тому, который читателем уже проделан. Если
бы нужно было выразить это более наглядно, следовало бы нари-
совать приблизительно такую картину: в начале пути нам пред-
ставляются две возможности добраться до конца, из которых
одна освещена более ярко, и мы за нею следуем вплоть до конеч-
ного пункта — развязки (прямой ход: Митя — Федор Павло-
вич). И только здесь, в конце, мы видим, что была другая дорога,
более верная, которая шла рядом с нашей, иногда с ней пере-
крещиваясь, но которая была освещена приглушенным, неясным
светом и только теперь вполне обнаружилась (обратный ход:
Иван — Смердяков — Федор Павлович). Возврат к прочитан-
ному и осмысление или переосмысление его возможны только
благодаря ассоциациям — ассоциациям разного вида: по сход-
ству, смежности и контрасту. Особенность данных ассоциаций
заключается в том, что они требуются характером регрессивной
развязки. Не будем восстанавливать всю их цепь, отметим важ-
нейшие.
Подчеркнем, что возвратный путь читателя в нашем случае
чрезвычайно облегчен, ибо идеи, побудившие Смердякова к пре-
ступлению, и идеи, с ними связанные, настойчиво повторялись
по ходу повествования. Они были введены в роман как убежде-
ние Ивана (сцена в монастыре) и даны в виде альтернативы:
если есть Бог и бессмертие, есть и добродетель; если нет бес-
смертия — нет добродетели и, значит, все дозволено. Тогда же,
12 Зак. 4460
177
Поэтика
в сцене в монастыре, после которой и начинается неудержимое
движение к «катастрофе», Митя «некстати» повторяет мысль
Ивана:
«— Позвольте, — неожиданно крикнул вдруг Дмитрий Фе-
дорович, — чтобы не ослышаться: „Злодейство не только долж-
но быть дозволено, но даже признано самым необходимым и са-
мым умным выходом из положения всякого безбожника!” Так
или не так?
— Точно так, — сказал отец Паисий.
— Запомню.
Произнеся это, Дмитрий Федорович так же внезапно умолк,
как внезапно влетел в разговор. Все посмотрели на него с любо-
пытством» (14, 65).
Как выясняется в дальнейшем, мысль Ивана «запоминает» не
Митя, а Смердяков, и именно это обстоятельство следует счи-
тать истинным толчком к происшедшей трагедии. Оно могло бы
вовсе отменить значение указанной выше завязки, но здесь толь-
ко отодвигает это значение на второй план: ведь если бы Митя не
побежал в исступлении к отцу (вершина действия), «ничего бы и
не было-с», Смердяков не решился бы на убийство (15, 62)'.
Важно, однако, что в свое время именно Митя «влетел в раз-
говор» и «некстати» повторил мысль Ивана, потому что тогда,
когда он это делает, только он и никто другой представляется чи-
тателю будущим убийцей. Таким образом, вполне отвлеченные,
казалось бы, идеи, не имеющие никакого отношения к действию,
на самом деле и тогда уже с ним сопрягались.
«Ну... ну, тебе значит сам черт помогал! — воскликнул опять
Иван Федорович», выслушав Смердякова (15, 66). «О, это
черт сделал, черт отца убил...» — воскликнул в свое время и
Митя (14, 431). Ясно, что усвоенная Смердяковым теория Ива-
на есть только зло (чертовщина), и ничего больше. «Это почти
сумасшествие. В это самолюбие воплотился черт и залез во всё
178
Сюжет. Композиция
поколение, именно черт», — сказал Алеша Коле Красоткину
(до объяснения Ивана со Смердяковым), и сказал это, «вовсе не
усмехнувшись, как подумал было глядевший в упор на него Коля»
(14, 503). В теории Ивана—Смердякова самолюбие, эгоизм
уже не есть, как видит читатель, черта характера среди других
черт, а есть идейная позиция, пагубная и для того, кто ее раз-
деляет, и для тех, с кем он соприкасается, — позиция, ведущая
в конце концов к «катастрофе», к смерти.
По ассоциациям контраста, выслушивая, как и Иван, призна-
ния Смердякова, читатель не может не припомнить противосто-
ящую развязке кульминационную сцену романа. Смердяков с
помощью дьявола пошел и убил, но «Бог <...> сторожил» Митю
и уберег его от преступления (14, 355) «в ту минуту», когда
«слезы ли чьи», мать ли Мити умолила об этом (14, 425—426).
Это вынужденное ассоциациями сопоставление лишний раз
подчеркивает центральную в романе антитезу идей. Поскольку
это сопоставление есть сопоставление неподобного, оно в дан-
ной ситуации (как, впрочем, часто) служит обличению.
Мысль о том, что все свободны думать и поступать так или
иначе, что все свободны в выборе, но, однажды выбрав, оказыва-
ются связанными дьявольским или Божьим законами зла или
добра, смерти или жизни, а также мысль, что ни один человек
(ни живой, ни мертвый: «слезы ли чьи, мать ли моя...») не отде-
лен от другого, ясно усматривается за всем тем, о чем только что
говорилось. Приглушенно звучащая за словами Великого инкви-
зитора и более сильно в устах старца, эта мысль возвращается
читателю в конце повествования как нечто вполне доказанное и
не терпящее отмены. И в ней, этой мысли, основа глубокого оп-
тимизма романа и его глубокой грусти.
Возможность иного исхода, иного результата, чем тот, кото-
рый предложен здесь, возможность, подчеркнутая кульминацией
действия, заставляет рассматривать роман не как повествование
179
Поэтика
о том, что было и что, следовательно, вообще бывает и должно
быть, а как повествование о том, что было в таких-то и таких-то
условиях, по таким-то и таким-то причинам и что, вообще говоря,
не должно, а может или не может быть. Может быть и будет так,
если останутся те же условия и те же причины; но не может быть
так, если они изменятся по свободной воле людей. Таким обра-
зом, настоящее и прошедшее время в романе связывается с гря-
дущим, рассказ о том, что есть и было, с тем, что возможно, т. е.
он, рассказ, является одновременно и анализом прошлого и
настоящего, и проекцией будущего. Благодаря этому он стано-
вится предупреждением, назиданием, призывом и — в любом
случае — пророчеством. «В настоящее время,— писал Достоев-
ский в „Дневнике писателя” за 1873 г., — когда всё будущное
так загадочно, позволительно иногда даже верить в пророчества»
(21, 59).
Утверждая свободную волю людей, Достоевский отвергает
противостоящую этой мысли теорию «обстоятельств», теорию
«среды». Опровержение теории «среды» (как понимал ее ав-
тор) — одно из важнейших положений романа. Это тот «общий
толк», который стоит за логикой сюжета в целом. Митя и только
Митя должен был убить отца. И мотивы сюжета связываются
так, чтобы читатель не только подумал об этом, но чтобы он в это
вполне поверил. Отсюда указание в самом начале на распрю отца
и сына, отсюда дальнейшее все большее и большее усложнение ее
вплоть до «обстоятельств», при которых трагический исход пред-
ставляется абсолютно неизбежным (кульминация). Но Митя не
убил (развязка), и читатель должен убедиться в том, что оши-
бался. Он должен, следовательно, убедиться и в том, что ложны-
ми были логика его предположений, его понятий о том, как есть и
бывает в жизни, а иначе говоря, его представление о ней.
Разумеется, читатель верил в неотвратимость трагедии и
Митиной в ней вины не без авторских усилий. Автор созна-
180
Сюжет. Композиция
тельно ведет читателя по ложному следу до тех пор, пока чита-
тель не поймет, что этот след ложный, а вместе с тем и то, что
нет таких «обстоятельств», по воле которых события разреша-
лись бы только так и никак иначе, а в данном случае — дей-
ствительно роковым исходом. Таким образом, «ложный» ход
сюжета, поначалу вводящий читателя в заблуждение, в этой
художественной системе соответствует указанию на ложь той
логики, которой руководствовался читатель, предполагая в Мите
виновника трагедии, предполагая также, что сама эта трагедия
вполне неотвратима. Такое опровержение теории «обстоя-
тельств», обнаруживающееся в развитии сюжета, свидетель-
ствует о чрезвычайно важном значении, которое придавал ей
автор. Ясно, что он имел в виду читателя, готового следовать
этой теории или даже целиком согласного с нею, — иначе гово-
ря, он имел в виду не своего единомышленника, а противника и
стремился переубедить его на протяжении всего романа. Поле-
мика с господствующим мнением относительно смысла жизнен-
ных явлений, их причин, их связи лежит в основании про-
изведения, и публицистические цели обнаруживаются в самом
центре художественной конструкции — ее сюжете. Автор воз-
вращается к этой полемике еще раз, заставив прокурора и за-
щитника в последней книге романа следовать той же логике
«среды» и заблуждаться.
Ориентация на читателя, придерживающегося иных, чем у ав-
тора, воззрений, в значительной степени объясняет ту нетороп-
ливую осторожность, с которой автор вводит в поле зрения чита-
теля свои наиболее смелые идеи. Задача автора в данном случае
заключается не столько в прямом утверждении той или иной
мысли, сколько в создании таких условий, при которых она не
может не прийти в голову читателя, т. е. задача заключается очень
часто в создании нужных (целенаправленных) ассоциаций. Ду-
мается, что слова Достоевского о тонкости и ювелирности своей
181
11оэтика
работы, сказанные им во время писания романа, прежде всего
к решению этой задачи и относились (30? 109, 114).
Противопоставляя теории «среды» свою концепцию мира,
автор «Братьев Карамазовых» говорит (а если учесть устрем-
ленность всего повествования в будущее, — и пророчествует) о
возможности «чуда», потому что не логика обстоятельств, а осо-
бая логика преображения Митиной души уберегла его от тяжкого
преступления. Уберегла потому, что «Бог <...> сторожил» Митю
«в ту минуту». Таинственное присутствие «миров иных» в част-
ных делах людей (на этот pay в виде милосердия и благодати) и,
если идти от следствия к причине, существование Бога должна
утверждать, по мысли автора, кульминационная сцена романа.
Должна утверждать и глубокое, как бы исконное благородство
человека при всех его заблуждениях и пороках; и связь этого
благородства с благими силами «миров иных»; и, наконец, еще
раз — свободную волю людей, потому что Бог не вел, не руко-
водил, но только «сторожил» Митю «в ту минуту». Самая высо-
кая точка в развитии действия соединена, таким образом, с важ-
нейшей для автора мыслью. Осторожность ее высказывания
свидетельствует о том, что автор предпочел скорее не договорить
здесь эту мысль,, оставив читателю возможность самому ее до-
думать, чем высказаться до конца и вызвать чужое возражение.
В дальнейшем повествовании автор более решительно к этой
мысли вернется, но уже путем не прямого, как в кульминации,
а косвенного доказательства ее — через опровержение мысли
противоположной (демонстрация гибельности и несостоятель-
ности неверия в трагедии Федора Павловича, в самоубийстве
Смердякова, в вынужденных показаниях Ивана).
Читатель не может не заметить, однако, что «чудо», о кото-
ром как о бывшем говорит и в то же время как о будущем проро-
чествует роман, не есть в этой художественной системе ни нечто
случайное, ни нечто совершенно неизбежное. Благородное воз-
182
Сюжет. Композиция
рождение человеческой души, способное удержать ее на краю
преступления и «катастрофы», возможно, по мысли Достоевско-
го, лишь при условии веры. Именно этот ответ подсказывает ав-
тор на непременный вопрос читателя, почему Бог «сторожил»
Митю и как бы вовсе забыл «стеречь» Федора Павловича и Смер-
дякова. Благая сила «миров иных», сказавшаяся в происшедшем
«чуде», действует благодаря вере и молитве Мити. В свое время
он объяснял Алеше:
«— <...> я тебя посылаю к отцу и знаю, что говорю: я чуду
верю.
— Чуду?
— Чуду промысла Божьего. Богу известно мое сердце, Он
видит всё мое отчаяние. Он всю эту картину видит. Неужели
Он попустит совершиться ужасу? Алеша, я чуду верю, иди!»
(14,112).
Итак, по мысли автора, необходима вера для того, чтобы яви-
лось «чудо промысла Божьего», не пролилась кровь отца и, если
учесть дальнейшее, не пострадал бы незаслуженно тяжко сын.
Неверие же оборачивается «катастрофой». Именно эту мысль
прежде всего и подчеркивают ассоциации, вызываемые характе-
ром ретроспективной развязки.
В этой ситуации история частного случая — отцеубийст-
ва — приобретает широчайшее и вневременное значение,
потому что прозрачная аналогия, основанная на слове «отец»,
здесь разумеется сама собой. Она еще раз подчеркнута впо-
следствии свидетельскими показаниями доктора Герценшту-
бе. Своеобразная формула сострадания и любви и благодарно-
го ответа на нее — «Gott der Vater — Gott der Sohn — Gott
der Heilige Geist» (15, 106—107) — не напрасно варьируется
в этих показаниях. Ясно, что автор хотел задержать на ней
внимание читателя, напоминая ему, если он еще об этом сам не
Догадался, что Бог, о котором Митя помнил всю жизнь и от
183
Поэтика
которого отрекся Смердяков, есть прежде всего Gott der Vater,
Бог Отец. Поэтому не только в этом частном случае, поло-
женном в основу романа, но и в любом другом, в любом време-
ни и на любом пространстве, аналогичное преступление (отце-
убийство) не может не быть одновременно и преступлением
перед Богом. И точно так же преступление перед Богом, отказ
от Него равносильны отцеубийству.5
Это обстоятельство возводит повествование из плана конк-
ретного, ограниченного временными и пространственными рам-
ками, в план общий, и, соответственно, причинно-следственные
связи между частными явлениями и смысл этих частных явлений
приобретают в романе универсальное значение. История конк-
ретной «катастрофы», которой строится сюжет, становится
вместе с тем и историей «катастрофы» идейной. А весь роман
становится в такой же степени анализом конкретных причин и
обстоятельств конкретной трагедии, происшедшей в одном из
провинциальных, глухих городков России, в какой он становится
демонстрацией общих следствий, вытекающих из общей мысли.
Двойное значение сюжетной темы (план конкретный и план
общий) заставляет по-новому осмыслить ее структуру. Благода-
ря этому двойному плану многие мотивы, казавшиеся поначалу
далекими от сюжетной темы, сделались ей близки. Это мотивы,
которые выражают отвлеченные идеи, начиная с мысли, имею-
щей в романе характер аксиомы: если есть Бог и бессмертие, есть
5 К этой мысли в свое время подошел В. Л. Комарович: Komaroivitsch W.
«Die Bruder Karamasoff» // F. M. Dostoewski.: Die Urgestalt der «Bruder
Karamasoff». Munchen, 1928. Им было предложено и иное толкование, кото-
рое позднее развил Л. П. Гроссман: «...центральная тема романа — отце-
убийство — символизирует историческое явление, всегда глубоко волновав-
шее Достоевского, — цареубийство» (Гроссман Л. П. Достоевский. М.,
1962. С. 517). Никаких доказательств этой мысли, кроме того, которое со-
держится в приведенной здесь цитате, и созвучия Карамазов-Каракозов
(имеется в виду Алеша) исследователь не приводит. Может быть, До-
стоевскому не была чужда и такая мысль: тема отцеубийства по природе своей
достаточно широка, чтобы вместить различные значения.
184
Сюжет. Композиция
и добродетель; если нет бессмертия — нет добродетели и, зна-
чит, все дозволено. По отношению к этой аксиоме все остальное
в сюжетной теме является или детализацией и развитием исход-
ной мысли, или доказательством на примерах. То, что для конк-
ретного плана в лучшем случае является мотивировкой, для об-
щего плана имеет значение тезиса, который подтверждается или
опровергается примерами, включающими вымысел или вымыс-
лом созданными. Элементы сюжетной темы тоже, таким обра-
зом, переосмысляются.
С точки зрения конкретного плана, идейная основа поступков,
событий, составляющих действие, имеет значение второстепен-
ное, так как при тех же событиях и поступках возможна иная их
мотивировка (Смердяков, например, убивает не только потому,
что «всё дозволено», но и просто из корысти). Для конкретного
плана темы прежде всего важны события и поступки. Но с точки
зрения общего плана они важны гораздо меньше, чем их идейная
основа. Будучи только аргументацией по отношению к идейному
ряду мотивов, в другом контексте эти события и поступки могли
бы уступить место другим событиям и поступкам.
Благодаря двойному значению элементов сюжетной темы, ро-
ман является в такой же степени детективом (конкретный план),
в какой и притчей (общий план).
При этом детективная сторона повествования обращена в
прошлое (от того, что есть, к тому, что было), тогда как притче-
вая — в будущее (от того, что есть и было, к тому, что может
быть). Двойное значение элементов сюжета тем более здесь ха-
рактерно, что оно оказывается возможным не только на пересе-
чении различных тематических рядов, но в пределах одной и той
же темы, если эта тема усваивается другими и приобретает, как
в данном случае, двойную природу.
То обстоятельство, что Достоевского в его последнем романе
волновали не «частности», но судьба России и, может быть, мира
185
Поэтика
в целом, не вызывает никаких сомнений. Герои этого романа
представляют собой обобщение, которое, по замыслу автора,
должно раскрывать самую суть современной ему русской жизни
в ее основных чертах и тенденциях.
«В самом деле, — говорит прокурор в начале своей обвини-
тельной речи, — что такое это семейство Карамазовых, заслу-
жившее вдруг такую печальную известность по всей даже Рос-
сии? Может быть, я слишком преувеличиваю, но мне кажется,
что в картине этой семейки как бы мелькают некоторые общие
основные элементы нашего современного интеллигентного обще-
ства...» (15, 125).
Далее, давая характеристики всем членам «этой семейки»,
начиная с жертвы «текущего процесса», «насмешливого и зло-
го циника и сладострастника» Федора Павловича, прокурор
настойчиво подчеркивает их обобщающее значение: «...это
отец, — говорит он, например, о старике Карамазове, — и
один из современных отцов. Обижу ли я общество, сказав,
что это один даже из многих современных отцов?» (15, 126).
О Мите, занимающем центральное положение в детективном
сюжете, прокурор говорит: «...он как бы изображает собою
Россию непосредственную <...>. О, мы непосредственны, мы
зло и добро в удивительнейшем смешении, мы любители про-
свещения и Шиллера, и в то же время мы бушуем по трактирам
и вырываем у пьянчужек, собутыльников наших, бороденки...»
(15, 128). К тому моменту, когда прокурор «объясняет» Митю,
читатель уже знает этого героя. Он знает, что среди всех своих
невзгод и отчаяния Митя «поминутно и исступленно» лелеял
мечту о «другой, обновленной и уже „добродетельной” жизни
(„непременно, непременно добродетельной”) <...>. Он жаж-
дал этого воскресения и обновления. Гнусный омут, в котором
он завяз сам своей волей, слишком тяготил его, и он, как и очень
многие в таких случаях, всего более верил в перемену места:
186
Сюжет. Композиция
только бы не эти люди, только бы не эти обстоятельства, толь-
ко бы улететь из этого проклятого места — и — всё возродит-
ся, пойдет по-новому! Вот во что он верил и по чем томился»
(14, 330).
Это сообщение повествователя идет в начале книги, которая
посвящена именно Мите и которая рассказывает о том, как Митя,
движимый своей мечтой (своей теорией «среды» и «обстоя-
тельств»), вместо «воскресения и обновления» проходит и груст-
ную, и смешную, и трагическую цепь заблуждений вплоть до
самого края «катастрофы». Ясно, что не эту истину, чуть не ввер-
гшую героя в «ужас», должен найти Митя на пути своего «вос-
кресения и обновления».
Поиск настоящей истины начинается у Мити с отказа от
веры в «перемену места» и с мысли о перемене самого себя.
«Порядку во мне нет, — говорит Митя уже после краха всех
своих мечтаний, — высшего порядка <...>. Вся жизнь моя
была беспорядок, и надо положить порядок». И здесь же по-
вторяет «стишок», когда-то сказанный им Алеше: «Слава Вы-
сшему на свете, Слава Высшему во мне!». «Этот стишок, —
объясняет дальше Митя, — у меня из души вырвался когда-то,
не стих, а слеза... сам сочинил... не тогда, однако, когда штабс-
капитана за бороденку тащил...» (14, 366).
Последние слова Мити характерны. По-видимому, при всех
«загадках» и «тайнах», окружающих человека, понятия о самом
важном — о добром и злом, об истинной красоте и безобразии —
душе человеческой открыты (этот мотив достаточно ясно проведен
в романе и по отношению к другим героям: см., например, слова
Федора Павловича о себе Ивану — 14, 125; слова Грушеньки о
себе и своем поступке у Катерины Ивановны — 14, 316; слова
Ивана о себе после подслушивания и поспешного отъезда —
14, 255; а впоследствии слова Lise после недоброго разговора
с Алешей — 15, 25 и т. д.). Это обстоятельство дает Мите (и
187
Поэтика
другим) возможность действительного «воскресения и обновле-
ния»: надо только отказаться от того, что несовместимо с луч-
шим и высшим в человеке. Вот мысль, которая неизбежно в
этих условиях должна, по Достоевскому, у читателя возник-
нуть.
Поездка Мити в Мокрое роковой ночью, с ее «бестолочью»,
пьяным угаром, затем «хождением души по мытарствам» и обре-
тением истины, с самого начала сопровождается мотивами, при-
дающими ей особое значение. «Тройка», «быстрая езда», Митя
(«русский человек», как он сам успел подчеркнуть в разговоре
с Самсоновым, —14, 336) на этой «тройке», которая «летела,
„пожирая пространство”» (14, 369, 370), напоминают читателю
финал «Мертвых душ» — гоголевское пророчество о будущем
России.
Гоголевский мотив, связанный с похождениями Мити в эту
ночь, не случаен. «Аллегорическому» финалу первого тома
«Мертвых душ» соответствует «аллегорический» финал Мити-
ных блужданий — «странный» сон («пророчество», как говорит
о нем сам Митя, — 15, 31).
Финал «Мертвых душ», пророчествующий о новой, ожившей
России, и финал Митиного хождения по мытарствам, тоже кон-
чающийся воскресением «русского человека», одинаково устрем-
лены в будущее. Но если Гоголь не указывает путей к грядуще-
му и светлому обновлению (обстоятельство, ядовито отмеченное
в романе прокурором, — 15, 125), то Достоевский делает это.
«Брат, — говорил потом Митя Алеше, — я в себе в эти два
последние месяца нового человека ощутил, воскрес во мне но-
вый человек! Был заключен во мне, но никогда бы не явился,
если бы не этот гром <...>. Зачем мне тогда приснилось „дитё”
в такую минуту? „Отчего бедно дитё?” Это пророчество мне
было в ту минуту! За „дитё” и пойду. Потому что все за всех
виноваты. За всех „дитё”, потому что есть малые дети и боль-
188
Сюжет. Композиция
шие дети. Все — „дате”. За всех и пойду, потому что надобно
же кому-нибудь и за всех пойти...» (15, 31).
Итак, истина Мити, обретенная им в конце всех его «мы-
тарств», совпадает с идеями старца Зосимы. Путь Мити к этой
истине и сама она являются как бы развернутым толкованием ла-
коничного евангельского текста, вынесенного в эпиграф к рома-
ну: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пад-
ши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет
много плода» (Ин. 12: 24). Отказ от обвинения других людей и
«обстоятельств», осознание своей вины перед всеми (и прежде
всего перед «датём»), очистительное страдание, затем — вос-
кресение в радость. Не случайно старец Зосима повторяет сло-
ва эпиграфа, говоря о Мите (14, 259), и потом еще раз, говоря
о Таинственном посетителе, путь которого соотнесен с путем
Мити (14, 281). Да и сам старец обретает гармонию души и
возможность радостного общения с миром в результате осозна-
ния своей вины перед всеми и нравственного за нее страдания.
Эти уподобления и повторы, предупреждающие рассказ об
«обновлении» Мити, с одной стороны, готовят читателя к довер-
чивому восприятию исканий этого героя; с другой — убеждают,
что все это не исключение, что такое бывает и, следовательно, мо-
жет быть. В последнем случае мы имеем дело уже не только с ре-
шением художественной задачи, но и с апелляцией к самому чита-
телю: и ты грешен, и ты виноват, но и тебе (как и всем этим людям)
открыта возможность возрождения. Заметим, что слова притчи
«Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно...» Хрис-
тос говорит о Себе накануне собственного страдания («за всех, за
вся и за всё») и воскресения. Таким образом, истина Мити — и,
как видам, не только Мити — предлагает путь Христа.
Понятно, что она и не могла явиться иначе, как откровение;
как внезапное постижение того, что было и есть; как припоми-
нание того, что уже известно. Именно потому, что она не нова,
189
Поэтика
говорится о «глупости» и «безумии» вопросов Мити: «Нет,
нет, — всё будто еще не понимает Митя, — ты скажи: почему
это стоят погорелые матери, почему бедны люди, почему бедно
дитё, почему голая степь, почему они не обнимаются, не целу-
ются, почему не поют песен радостных, почему они почернели
так от черной беды, почему не кормят дитё?
И чувствует он про себя, что хоть он и безумно спрашивает и
без толку, по непременно хочется ему именно так спросить и что
именно так и надо спросить. И чувствует он еще, что подымается
в сердце его какое-то никогда еще не бывалое в нем умиление,
что плакать ему хочется, что хочет он всем сделать что-то такое,
чтобы не плакало больше дитё, не плакала бы и черная иссохшая
мать дити, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого и
чтобы сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни
на что, со всем безудержем карамазовским» (14, 456—457). Ха-
рактерно, что здесь нет ответа на вопросы Мити (ибо ответ этот
давно известен), нет никакого толкования сна, а только поставле-
ны рядом взрослые и дети и слезы их, голод и холод, мимо кото-
рых «лихо пролетает» «глупый» Митя, пока не понимает, что для
начала именно ему нужно «сделать что-то такое <...> чтоб не
было вовсе слез от сей минуты...». «Господа, — говорит позже
Митя, — все мы жестоки, все мы изверги, все плакать заставля-
ем людей, матерей и грудных детей, но из всех — пусть уж так
будет решено теперь — из всех я самый подлый гад! Пусть!
<...> Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего,
пострадать хочу и страданием очищусь!» (14, 458).
С этого момента и «воскресает» в Мите «новый человек». Он
всегда был в нем «заключен», утверждает Митя, «но никогда бы
не явился, если бы не этот гром». Этот «новый человек» должен
принять в свою душу идеал Христа.
Ясно, что такое толкование «нового человека» полемически
противостоит тем «новым людям», которых изобразил в своем
190
Сюжет. Композиция
знаменитом романе Чернышевский. Идейная борьба Достоевс-
кого с этим романом продолжается и в «Братьях Карамазовых»,
и здесь она наиболее очевидна.
Путь к обновлению и спасению мира, к полному его переуст-
ройству, по мнению автора «Братьев Карамазовых», возможен
только через обновление каждой отдельной души по образу и по-
добию Христа, т. е. через отказ от обвинения других, братское
приятие на себя всей вины людской, страдание за нее и воскресе-
ние. «Были бы братья, — повторял в своих беседах старец, — бу-
дет и братство, а раньше братства никогда не разделятся. Образ
Христов храним, и воссияет как драгоценный алмаз всему миру...
Буди, буди!» (14, 286—287).
Дальнейшие колебания Мити не меняют сути дела. Истина,
открывшаяся ему, в романе остается истиной, но путь, который
она указывает герою, труден, как труден он был и для Христа.
Сомнения, посещающие Митю, его желание убежать «от рас-
пятья» (15, 34) и «креста» (15, 185) понятны, потому что при
возникшем соотношении (Христос — Митя) герой не может
проявить большей твердости и силы духа, чем его высокий идеал.
(Характерно, что, по логике Достоевского, Мите на самом
деле и не надо было бы проявлять такую твердость. По этой ло-
гике, к которой Достоевский стремился склонить и своего чита-
теля, необходимость страдания каждого отдельного человека для
обновления и спасения целого мира отпадает. Ибо если каждый
человек, как Митя, осознает свою вину за себя и за всех, он не
сможет ни приговаривать к тяжкому страданию, ни соглашаться
с таким приговором. Эта мысль, направленная одновременно и
против «казенных» обвинителей, и против обвинителей типа
Ивана, стоит за сценами допроса и суда над Митей в книгах
«Предварительное следствие» и «Судебная ошибка». Страдания
Мити за свою вину перед всеми (см. главы III—V книги «Пред-
варительное следствие»), по убеждению Достоевского, доста-
191
Поэтика
точно для «воскресения» этой души, и заблуждение других лю-
дей заключается в том, что они, не имея на то нравственного
права, осуждают Митю на долгую «каторгу». Призывом оду-
маться, не поступать так не «братски», — призывом, обра-
щенным к самому читателю, — звучат в романе эти сцены.)
Сомнения Мити, стоящего лицом к лицу с тяжким страданием,
естественны. Важно, однако, что автор настойчиво подчеркивает
прямую связь и зависимость этих сомнений от влияния Ивана
(см., например: 15, И, 34—35). В конце романа Митя оказывает-
ся на перепутье. «Новый ли человек» в нем победит (и Митя
возьмет на себя страдание) или «Бернар презренный» (и он убе-
жит в Америку), читателю не известно. Но ъ любом случае исти-
на, открывающаяся самому Мите, остается в романе истиной,
а уклонение от нее, «выдуманное» Иваном (15, 35), — ложью.
Судя по всему, Митя все-таки должен был пройти свой «крес-
тный путь». Об этом свидетельствует поклон старца (14, 69—70),
объяснение этого поклона самим старцем (14, 258—259), а также
слова Алеши Катерине Ивановне в эпилоге: «Слышите: каторж-
ный на двадцать лет собирается еще быть счастливым — разве
это не жалко? <...> Ради бесчисленного его страдания будущего
посетите его теперь!» (15, 182).
Если способность предвидения не изменяет старцу и на этот
раз, если слова Алеши так же справедливы, как большинство его
высказываний, то «непосредственная» интеллигентная Россия,
стоящая за Митей, должна рано или поздно отказаться от ин-
дивидуальных, корыстных и эгоистических интересов, вобрать
в свою душу чужое горе, горе баб и их детей, пострадать за свою
вину перед ними, за свою обособленность, легкомыслие, празд-
ность, барство (мотивы, настойчиво звучащие в главах, пред-
шествующих «Предварительному следствию») и обратиться к
трудовой жизни, той, которою всегда жил и живет народ: «...мы
пойдем с тобою лучше землю пахать,— говорит Мите Грушень-
192
Сюжет. Композиция
ка. — Я землю вот этими руками скрести хочу. Трудиться надо,
слышишь? Алеша приказал» (14, 399). О необходимости труда
и о желании «где-нибудь в глуши землю пахать» говорит и сам
Митя (15, 186). Таким образом, осознание евангельской истины,
являющейся, по мысли Достоевского, и истиной народной, затем
участие в народной трудовой жизни (в сущности, слияние с наро-
дом) пророчествует «непосредственной» России конечная цель
Митиных исканий. Подчеркнем, что неопределенность выбора
Мити, глубокие сомнения, одолевающие ум и душу этого героя,
показывают, как тяжелы были автору «Братьев Карамазовых»
его положительные «пророчества», как далеки они были от прос-
той, не отягченной никакими вопросами, непоколебимой и спо-
койной веры.
На этом можно было бы кончить анализ детективного дей-
ствия в его основных чертах и тех (преимущественно ассоциа-
тивных) объяснений, которые дает этому действию роман. Но
мы не должны упускать из виду то обстоятельство, что произве-
дение это не закончено и что поэтому рассматриваемый здесь
сюжет охватывает лишь часть задуманного целого. «Главный ро-
ман второй, — поясняет повествователь в своем вступительном
слове, — это деятельность моего героя уже в наше время, имен-
но в наш теперешний текущий момент. Первый же роман про-
изошел еще тринадцать лет назад, и есть почти даже и не роман,
а лишь один момент из первой юности моего героя. Обойтись
мне без этого первого романа невозможно, потому что многое во
втором романе стало бы непонятным».
Ясно, что если произведение задумывалось автором в двух
романах, из которых главный второй (нам не известный), то без
этого второго романа многое в первом тоже не может быть впол-
не понятным. Поэтому необходимо постараться найти и учесть
13 Зак 4460
193
Поэтика
элементы, которые могли бы указать на замысел здания в целом,
чтобы в нашем представлении не нарушилась соразмерность его
частей и второстепенное не сделалось бы главным, а главное вто-
ростепенным. А поскольку вступительное слово писалось авто-
ром в начале работы (1878 г.) и, следовательно, мысль о продол-
жении первого романа явилась не вдруг, не в результате уже
сделанного, а еще до написания известной нам части произведе-
ния, то эти элементы общей постройки, фундамент ее непременно
должны быть заложены и отчасти возведены уже здесь, в той
части произведения, которая нам известна. В противном случае
читателю бы не сообщалось о двух романах «при существенном
единстве целого», да и это «существенное единство» было бы не-
возможно (14, 6).
Указание на смысл целого дается в том же вступительном слове,
о чем в свое время (когда речь шла о повествователе) уже говори-
лось. Повествователь в первой же фразе вступления говорит о
«жизнеописании»: «Начиная жизнеописание героя моего, Алексея
Федоровича Карамазова...» (14, 5), — и затем: «...жизнеописа-
ние-то у меня одно, а романов два» (14, 6). Здесь важно следую-
щее: 1) то, что целое мыслилось автором-повествователем как
«жизнеописание»; 2) то, что в центре этого «жизнеописания» сто-
ит Алексей Федорович Карамазов. Преимущественное значение
именно этого героя, несмотря на то, что первый роман назван «Бра-
тья Карамазовы», подчеркивается на протяжении всего рассказа.
Соотнесенная со вступлением первая фраза романа звучит:
«Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика
нашего уезда...» (14, 7). Главный герой в ней выделен с самого
начала. Вступительный рассказ об Алеше, в отличие от других
сыновей Федора Павловича, представляет собой особую главу
(«Третий сын Алеша»), тогда как о Мите и Иване сообщается и
лаконичнее, и суше, и в таких главах, название которых не под-
черкивает значения этих героев, — напротив, как бы его умаля-
194
Сюжет. Композиция
ет: «Первого сына спровадил», «Второй брак и вторые дети» (на
первое место здесь выдвинут Федор Павлович).
Напомним, что «жизнеописание» означает здесь «житие».
Рассказчик «Братьев Карамазовых» не навязчиво, но достаточ-
но определенно стилизован под житийного повествователя, а его
«главный» герой Алеша — под житийного героя.6 7 Это послед-
нее обстоятельство заслуживает пристального внимания.
Говоря, например, о житии Феодосия Печерского, И. П. Ере-
мин писал: «С первого же появления своего у Нестора Феодо-
сий Печерский предстает перед читателем в „серафическом”
образе идеально-положительного христианского героя — свято-
го. И таким в основном он пройдет сквозь все житие, сопро-
вождаемый молитвенно-благоговейными эпитетами...». Он «уже
в раннем детстве — „избранник Божий”, „земной ангел и небес-
ный человек”». «„Влеком на любовь Божию”, он уже в детстве
обнаруживает добродетели, в таком собранном виде рядовому
человеку не свойственные, совершает поступки, нарушающие
все нормы повседневного человеческого поведения: у одних
поступки эти — его духовные подвиги — вызывают благочес-
тивое изумление, у других, „несмысленных”, — укоризны и
7
даже насмешки».
Основные мотивы предварительной характеристики Алеши и
отчасти тон, в ней взятый, напоминают читателю об обычном
агиографическом рассказе. Что же сообщается об этом герое?
Алеша «уже с год» как живет в монастыре «и, казалось, на
всю жизнь готовился в нем затвориться»; «...был он <...> ран-
6 В свое время, имея в виду портретную характеристику Алеши (см.: 14, 24),
это отметил А. Л. Волынский: «Его (Алеши. — В. В.) тихий взгляд, продолго-
ватый овал его лица, оживленность выражения — все это сливается в какой-то
иконописный образ старого царского письма, образ, в котором нет ничего вы-
зывающего, ничего резко-индивидуального, ничего раздражающего» (Волын-
ский А. Л. Достоевский. СПб., 2007. С. 268).
7 Еремин И. П. К характеристике Нестора как писателя // Еремин И. П.
Литература Древней Руси. М.; Л., 1966. С. 30.
195
Поэтика
ний человеколюбец, — поясняет дальше рассказчик, — и если
ударился на монастырскую дорогу, то потому только, что в то
время она одна поразила его и представила ему, так сказать, иде-
ал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви души
его» (14, 17). К этому мотиву повествователь возвращается еще
раз (14, 25).
Противопоставление «мрака мирской злобы» и «света любви»
и вообще «мрака» (мирского) и «света» (небесного) — распро-
страненная метафора житийного рассказа, идущая из евангельских
текстов.6 * 8 (Это противопоставление последовательно проведено
до конца романа.)
Алеша, как обычный герой житийного повествования, уже
в ранней юности обнаруживает стремление уйти из суетного
мира, потому что земные страсти чужды ему.
Сложные взаимоотношения идеального житийного героя и
окружающего его мира делают этого героя для обычных людей
и обычного восприятия странным. Таким и представлен читате-
лю Алеша. О странности, о некоторой чудаковатости его по-
вествователь говорит сразу же, но сразу же и разъясняет, что
эти качества еще не означают обособленности: «...напротив,
бывает так, что он-то (чудак. — В. В.), пожалуй, и носит в се-
бе <...> сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все,
каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него
оторвались...» (14, 5). В результате Алеша и противопоставлен
остальным людям (это типично для житийного героя), и тесно
соединен с ними, потому что от «сердцевины» нельзя далеко
уйти, от нее нельзя совсем оторваться. Такой поворот для жи-
тия необычен.
6 Она восходит к фольклору. Христианство, «идя по пути представления
лучшего — светом, а враждебного — тьмой, выработало специальное истол-
кование этих противоположных понятий» (Адрианова-Перети. В. П. Очерки
поэтического стиля Древней Руси. М.; Л., 1947. С. 38; подробнее об этом
см.: Там же. С. 35—41).
196
Сюжет. Композиция
Желание уединения, недетская задумчивость и сосредото-
ченность юного Алеши, его чуждость обычной для детей резвости
и веселости, указанные рассказчиком, развивают ту же мысль
о «странности» и «чудачестве» героя. И такое развитие тоже в
русле житийного рассказа.9 А «дар возбуждать к себе особенную
любовь», многократно подтвержденный впоследствии, знамену-
ет ту сторону характера Алеши, которая, несмотря ни на какую
странность (или, может быть, в силу этой странности), делает его
близким всем людям.
«Между сверстниками он никогда не хотел выставляться» —
несколько измененный мотив обычного для житийного героя
смирения, отсутствия гордыни. Этот мотив повторяется в сооб-
щении о том, что Алеша «обиды никогда не помнил. Случалось,
что через час после обиды он отвечал обидчику или сам с ним
заговаривал с таким доверчивым и ясным видом, как будто ниче-
го и не было между ними вовсе».
Отсутствие гордыни и вместе с тем полное безразличие к мир-
скому благу, например к деньгам, как своим, так и чужим, под-
черкнуты фразой: «Характерная тоже, и даже очень, черта его
была в том, что он никогда не заботился, на чьи средства живет.
В этом он был совершенная противоположность своему старше-
му брату Ивану Федоровичу...». В связи с таким отсутствием са-
молюбивой и чуткой гордыни, которой, в отличие от Алеши, на-
делен его старший брат, повествователь считает нужным еще раз
заметить странность, «вроде как бы» юродивость «главного» и
«излюбленного» своего героя. (Важно, что эта юродивость идет
здесь не от безразличия или бесцеремонности по отношению к
другим, но, напротив, от чрезвычайного и, может быть, наивного
доверия и расположения к людям.)
9 Ср., например, рассказ Нестора о детстве Феодосия: «Еще и к детем
играющим не приближашеся, якоже обычай есть юным, но и гнушашеся игр
их» (Киево-Печерский патерик. Киев, 1931. С. 23).
197
Поэтика
К непременным атрибутам житийного героя принадлежит и
«дикая, исступленная стыдливость и целомудренность» Алеши —
черта, тоже делающая его странным с обычной точки зрения и вы-
зывающая, например, «в его товарищах постоянное желание под-
трунить над ним» и глядеть на него «с сожалением» (14, 19—20).
Перечисленные здесь мотивы предварительной харак-
теристики Алеши в общем виде ее исчерпывают. Они все выде-
лены, они все соотнесены с обычным представлением о житийном
герое, уже в детстве обнаруживающем незаурядные свойства бу-
дущего великого подвижника и святого.
Очень приглушенно, но тем не менее с самого начала звучат
и другие мотивы, противостоящие только что приведенным и
долженствующие, по-видимому, указать не только на будущего
великого подвижника, но и будущего (может быть, тоже вели-
кого) грешника.10 Опустим, однако, их анализ. 'Скажем только,
что побуждения, заставляющие Алешу избрать своим ближай-
шим уделом монастырь, делают этот выбор довольно непрочным.
Герой стремится к «правде» и «подвигу» скорейшими путями.
Но, исходя из этого же стремления, другие идут проти-
воположной дорогой. Алеша «поразился убеждением, что бес-
смертие и Бог существуют» (14, 25). Но спустя какое-то время
он может «поразиться» и другим «убеждением» (ведь он толь-
ко начинает жить). Алеша встретил в монастыре необыкновен-
ного старца и полюбил его (14, 17—18, 28). Но эта встреча слу-
чайна. Да и слишком сильное чувство любви к одному только
старцу не так безусловно хорошо, как вначале может показать-
ся. Все эти и подобные соображения возникают у читателя не
сразу, а лишь впоследствии, когда мотивы предварительной ха-
рактеристики Алеши начинают возвращаться. Обрастая до-
полнительными намеками, ассоциациями, они приобретают
10 Известно, что мысль написать «Житие великого грешника» чрезвычай-
но занимала Достоевского в последний период его деятельности.
198
Сюжет. Композиция
двойственный характер, наводящий читателя на мысль о воз-
можности дурных поворотов в судьбе главного героя.
Например, поучения старца разъясняют, что вера в Бога,
одушевляющая юного героя, только тогда получает силу убежде-
ния, когда она является результатом «опыта деятельной любви»
(14, 52). Эта «деятельная» любовь «есть дело жестокое и устра-
шающее», есть «работа и выдержка, а для иных так, пожалуй,
целая наука». Такую любовь старец противопоставляет любви
«мечтательной», которая «жаждет подвига скорого, быстро удов-
летворимого и чтобы все на него глядели...» (14, 54).
За исключением момента самолюбования (он с Алешей никак
не связан), все в характеристике «мечтательной» любви соответ-
ствует тому чувству, с каким Алеша вступает на «монастырскую
дорогу». К любви «деятельной», к делу «жестокому и устраша-
ющему», к «работе и выдержке» герой еще не готов. А потому
его выбор, несмотря на то что он естествен для этого житийного
по сути героя, пока имеет самый торопливый и самый предвари-
тельный характер. Он, может быть, служит намеком на будущее,
предсказывая его, но не очень важен в настоящем, ибо герой пря-
мо начинает с того, чем он, вероятно, должен был бы кончить.
В результате образ главного героя «жизнеописания» дан под-
вижным, способным к дальнейшему изменению, он лишен той
схематичной прямолинейности и застылости форм, которая отя-
гощает обычного житийного героя. Подчеркнем, что эта измен-
чивость и подвижность указывается не столько вопреки житий-
ному канону, сколько в его же пределах, благодаря создаваемой
повествованием двусмысленности некоторых мотивов, к этому
канону восходящих.
Именно потому, что Алеша еще не готов служить Богу и «прав-
де», как она ему тогда представлялась, старец и отправляет своего
«тихого мальчика» из монастыря: «Не здесь твое место пока. Бла-
гословляю тебя на великое послушание в миру. Много тебе еще
199
Поэтика
странствовать <...>. Всё должен будешь перенести, пока вновь
прибудеши. А дела много будет. Но в тебе не сомневаюсь, потому
и посылаю тебя <...>. Работай, неустанно работай...» То обстоя-
тельство, что Алеша действительно еще слишком юн, нетверд и не
защищен в своих (пока наивных) верованиях, подтверждается
лишний раз реакцией его на слова старца. «Алеша вздрогнул»,
когда старец сказал: «...уходи из монастыря. Совсем иди». Герой
растерян, смущен, испуган: «Но как же он останется без него
(старца. — В. В.), как же будет он не видеть его, не слышать его?
И куда он пойдет? Велит не плакать и идти из монастыря, Госпо-
ди! Давно уже Алеша не испытывал такой тоски» (14, 71—72).
Приведенные мотивы (с одной стороны, необычность героя еще
в ранней юности, его решение идти в монастырь; с другой — внут-
ренняя неподготовленность его к этому подвигу, отсылка его в мир
для такой подготовки) означают, что мы в данном случае имеем
дело с органичным соединением в одном характере двух обычных
типов житийного героя. Первый тип — это герой, который почти с
младенчества чувствует свое высокое наг>йачение и далее неукосни-
тельно следует ему (тот же Феодосий Печерский или Сергий Ра-
донежский). Другой тип — это герой, который обращается к Богу
и предается тому же подвижничеству после многих испытаний,
ошибок и заблуждений (Ефрем Сирин). Отсылка Алеши из мо-
настыря и ставит его перед этим рядом испытаний, ибо мир по от-
ношению к житийному герою может выступить прежде всего лишь
с искусительной своей стороны. Но мы забегаем вперед.
После представления главного героя возникает мотив, соеди-
няющий имя его с именем Алексея человека Божия. Этот мотив
звучит поначалу косвенно. Герой широко известного в свое время
жития только напоминается читателю. Поводом к такому напо-
минанию служит беседа старца с одной из верующих баб, убива-
200
Сюжет. Композиция
ющейся по умершему своему мальчику. На вопрос старца о том,
как звали ее сына, мать отвечает:
«— Алексеем, батюшка.
— Имя-то милое. На Алексея человека Божия?
— Божия, батюшка, Божия, Алексея человека Божия!
— Святой-то какой! Помяну, мать, помяну...» (14, 47).
Напоминание об Алексее человеке Божием благодаря тому,
что имя главного героя уже названо и сам он представлен читате-
лю в житийном ореоле, приводит на память некоторые детали
«жизнеописания», поддерживающие мысль о близости Алеши
указанному здесь житийному герою.
Алексей человек Божий родился в Риме, родители его — бога-
тые и знатные римляне: «При царях Аркадие и Гонорие, в конце
IV-ro века, жил в Риме знатный человек, по имени Евфимиан, с
женою своею Аглаидой...»11 В редакции жития, помещенной в Че-
тьях-Минеях Димитрия Ростовского, читаем: «Бе муж благочестив
в ветхом Риме, именем Евфимиан, в времена благочестивых царей
Аркадиа и Онориа, велик в болярех и богат зело...» В проложной
редакции жития об Алексее человеке Божием говорится: «Сей бе
от ветхаго Рима, сын Еуфимьян патрикыи, матере Аглаиды...»12
11 Избранные жития святых, кратко наложенные по руководству Четиих
Миней. 4-е изд., испр. и доп. М., 1867. 17 марта. — Это издание имелось
в библиотеке Достоевского (см.: Библиотека Достоевского. С. 121). Спе-
циально интересуясь житием Алексея человека Божия, Достоевский безу-
словно не ограничился знакомством с кратким изложением этого жития в
указанном издании. Четьи-Минеи Димитрия Ростовского и Пролог, вполне
авторитетные и доступные в свое время, были ему хорошо известны. В за-
писной тетради 1880—1881 гг. Достоевский замечает: «Алексей человек Бо-
жий — идеал народа» (27, 55; ср. с. 53). Ранее, в набросках к октябрьскому
номеру «Дневника писателя» за 1876 г. он писал: «У него (народа. — В. В.)
Алексеи — человеки Божии». И еще: «Алексей Божий человек.
Пострадать. Я сам был свидетелем.
Жажда подвига, что деньги, лучше духовный подвиг. Спрашивают, где
христианство, — вот оно тут» (24, 285). См. также 30р 192.
12 И житие в издании Димитрия Ростовского, и проложная редакция ци-
тируются по текстам, приведенным В. П. Адриановой-Перетц в приложе-
нии к ее кн.: Адрианова В. П. Житие Алексея человека Божия в древней
201
Поэтика
По-видимому, не случайно именно в главе «Третий сын Але-
ша» дается портрет Федора Павловича, заключенный такими сло-
вами: «Впрочем, и сам он любил шутить над своим лицом, хотя,
кажется, оставался им доволен. Особенно указывал он на свой нос,
не очень большой, но очень тонкий, с сильно выдающеюся горби-
ной: „Настоящий римский, — говорил он, — вместе с кадыком
настоящая физиономия древнего римского патриция времен упад-
ка”» (14, 22). Правда, на этом случайно оброненном замечании и
кончается видимое сходство между Федором Павловичем и благо-
честивейшим, по обыкновению, отцом древнего житийного героя.
Разумеется, это замечание и вообще важно: оно уподобляет
настоящее уже бывшему, придает «частности» широкое значение,
потому что «бестолочь», разложение и «упадок» текущего момен-
та русской жизни соотнесены здесь с «упадком» древнего Рима,
а если продолжить аналогию, то и возрождение из этого «упад-
ка», подобно возрождению древнего (языческого) Рима, должно
явиться на путях христианства. И дальше: так как Рим не смог
в свое время справиться с этой задачей, ибо в нем, как объясняет
Иван, «слишком многое осталось от цивилизации и мудрости
языческой» (14, 57), то, очевидно, эта задача стоит теперь перед
«упавшей» и тоже разлагающейся Россией. Все это — в русле
славянофильских идей и славянофильской концепции истории
Запада и России, которым симпатизировал Достоевский. Если
верить свидетельству Вл. Соловьева, эти темы должны были за-
звучать в полную силу во втором романе.13 В первом же они толь-
ко намечены, и не они сейчас для нас важны. Нас интересует Але-
ша и его связи с героем древнего жития. Вероятно, претензия
Федора Павловича на сходство с древним римлянином является
в этом отношении знаменательной деталью.
русской литературе и народной словесности. Пг., 1917. С. 501, 512. Устарев-
шая графика в цитатах изменена по принятым правилам.
13 Соловьев Вл. С. Три речи в память Достоевского (1881—1883 гг.). М.,
1884. С. 20-21.
202
Сюжет. Композиция
Думается, что такой же смысл имеет и воспоминание Алеши,
вынесенное им еще из младенчества, — обстоятельство, на котором
повествователь останавливается со странной, казалось бы, для та-
кой мелочи добросовестностью и к которому затем возвращается.
Алеша «запомнил один вечер, летний, тихий <...> в комнате в углу
образ, пред ним зажженную лампадку, а пред образом на коленях
рыдающую как в истерике, со взвизгиваниями и вскрикиваниями,
мать свою, схватившую его в обе руки, обнявшую его крепко до боли
и молящую за него Богородицу, протягивающую его из объятий
своих обеими руками к образу как бы под покров Богородице...»
(14, 18).
Моление матери о сыне, данное здесь как самое яркое воспо-
минание Алеши, есть, по-видимому, видоизмененный мотив жи-
тия Алексея человека Божия, где эта мольба исходит или тоже
только от матери (например, редакция Димитрия Ростовского),
или от обоих родителей (редакция, имеющаяся в библиотеке До-
стоевского) и где она предшествует чудесному рождению буду-
щего святого. Но таким образом и здесь и там дальнейший путь
героя соединен с предварительным родительским молением, тос-
кой по сыну и слезами.14 Важно и то, что именно к Богородице и
покровительству Ее обращена молитва благочестивой матери
Алеши.
В различных редакциях этого жития вымоленный у Бога свя-
той, оставив дом свой, предается подвижнической жизни на па-
перти (или в притворе) храма Богородицы. Спустя некоторое
время Богородица велит Своему служителю ввести в этот храм
Алексея, «ибо молитва его восходит до Бога, и, как венец на го-
лове царской, так почиет на нем Дух Святый».15
В духовном стихе об Алексее, который Достоевскому был так
14 Этот мотив встречается не только в житии Алексея человека
Божия. Он вообще распространен в житийной литературе.
15 Избранные жития святых... 17 марта.
203
Поэтика
же хорошо известен, как и житие, Богородица же отсылает свя-
° 16
того в прежний дом его, к отцу, матери и супруге.
Этой отсылке святого к родным — по воле Божией (житие),
по повелению Богородицы (духовный стих) — соответствует
в романе отсылка Алеши из монастыря в мир и тоже к родным.
Алешу посылает в мир духовный отец его — старец Зосима.
Впоследствии словами Ивана указывается (как помним), что это
«божественный» старец, «Pater Seraphicus», а стало быть, воля
его есть воля Божья. Не случайно и Богородица с самого начала
соединена с этим старцем; среди немногих, мелких и вскользь
упомянутых предметов его старческой кельи образ Богородицы
выделен и подчеркнут дважды: «Вся келья была очень необшир-
на и какого-то вялого вида. Вещи и мебель были грубые, бедные
и самые лишь необходимые. Два горшка цветов на окне, а в углу
много икон — одна из них Богородицы, огромного размера и пи-
санная, вероятно, еще задолго до раскола. Пред ней теплилась
лампадка. Около нее две другие иконы в сияющих ризах, затем
около них деланные херувимчики, фарфоровые яички, католичес-
кий крест из слоновой кости с обнимающею его Mater dolorosa...»
(14, 37).
По-видимому, соединение православного и католического об-
раза Богородицы в келье старца, равно как и то обстоятельство,
16 Ближайшее знакомство Достоевского с этим духовным стихом
выясняется в результате анализа художественного текста романа (об этом
речь пойдет дальше). Благодарю Г. М. Фридлендера за то, что он любезно
указал мне на письмо Достоевскому Т. И. Филиппова от 13 февраля 1873 г.,
содержащее один из вариантов духовного стиха о святом Алексее. Заканчивая
этот вариант, местами переданный точно, местами пересказанный, Филиппов
писал: «Вот Вам, многоуважаемый Федор Михайлович, нужные Вам стихи с
привесочком, который ничему не помешает, а может быть, и пригодится для
освещения всей эпопеи» (ИРЛИ. Сигн. 29883). Композиция стиха в вариан-
те Филиппова нарушена. Вначале идут плачи родных об умершем Алексее
(именно они, судя по всему, и интересовали Достоевского). Затем идет «при-
весочек» — начало стиха и все то, что этим плачам предшествует. Поскольку
вариант Филиппова неполон и для Достоевского не был единственным, я,
хотя и имею его в виду, в дальнейшем на него не ссылаюсь.
204
Сюжет. Композиция
что этот старец одновременно и русский подвижник, и Pater
Seraphicus, помимо прочего наделены здесь особым значением.
Ведь житие Алексея человека Божия — древнейшее житие. Со-
бытия, описанные в нем, отнесены к концу IV — началу V в., т. е.
к тому моменту, когда еще не произошло разделения христианской
Церкви. Это житие одинаково известно и православным, и като-
ликам.17 Богородица, к храму Которой является святой юноша,
есть как бы одновременно и православная Божия Матерь, и ка-
толическая Mater dolorosa. Старец Зосима, посылающий Алешу
в мир, к родным, будучи одновременно и русским православным
подвижником, и Pater’oM Seraphicus’oM, удваивает этот же самый
мотив.
Не слишком заботясь о формальной стороне дела, точном вос-
произведении последовательности житийных мотивов и буквальной
их передаче, Достоевский в важнейших пунктах рассказа об Але-
ше тем не менее придерживался житийной канвы. Старец, напри-
мер, посылает Алешу не только к отцу и братьям его (об умершей
матери Алеша помнит сам и по приезде разыскивает ее могилу), но
и к его (здесь, правда, будущей) невесте.
Сложность отношений Алеши с Лизой Хохлаковой намечена
при этом с самого начала: привязанность Алеши к Lise противо-
стоит его высоким целям. «Вы зачем его (Алешу. — В. В.), ша-
лунья, так стыдите?» — говорит Lise старец. «Lise вдруг, совсем
неожиданно, покраснела, сверкнула глазками, лицо ее стало
ужасно серьезным, и она с горячею, негодующею жалобой вдруг
заговорила скоро, нервно:
17 Подробный пересказ некоторых латинских редакций жития, их сопо-
ставление и критику дает Д. Д. Дашков (см.: Дашков Д. Стихи и сказания
про Алексия Божия человека // Беседы в об-ве любителей российской сло-
весности при Имп. Московском ун-те. М., 1868. Вып. 2). Может быть, До-
стоевский был знаком с этой работой. Вероятно, ему были известны и другие
источники. Так, в конце 1870-х гг. были опубликованы «Римские деяния»
(«Gesta Romanorum»), где в вып. 2 (СПб., 1878) имеется одна из редакций
жития св. Алексея.
205
Поэтика
— А он зачем всё забыл? <...> Нет-с, он теперь спасается! Вы
что на него эту долгополую-то ряску надели... Побежит, упадет...
И она вдруг, не выдержав, закрыла лицо рукой и рассмеялась
ужасно, неудержимо <...>. Старец выслушал ее улыбаясь и с неж-
ностью благословил <...>.
— Непременно пришлю его, — решил старец» (14, 55).
Скажем здесь же, что будущую невесту Алеши вряд ли слу-
чайно зовут Lise. В русских редакциях жития Алексея человека
Божия имя невесты и супруги святого не называется, но некоторые
варианты духовного стиха говорят или о Катерине, или о Лизавете:
Дозволял ему батюшка жениться
Как на славною на обрушною княгини,
А по имени ее Лизавета.18
В беседе старца с верующими бабами, где впервые звучит имя
Алексея человека Божия, звучит и имя Лизаветы:
18 Бессонов П. Калики перехожие. М., 1861, вар. № 28 (в дальнейшем ва-
рианты духовного стиха об Алексее человеке Божием из сборников П. В. Кире-
евского, П. А. Бессонова и В. Г. Варенцова указываются в тексте книги). Мы
опираемся в основном на тексты Бессонова, потому что Достоевский не мог их
обойти своим вниманием: сборник был широко известен. По-видимому, Досто-
евский был знаком и с изданиями П. Киреевского (Русские народные песни,
собранные Петром Киреевским. Ч. 1. М., 1848) и В. Варенцова (Сборник рус-
ских духовных стихов, составленный В. Варенцовым, СПб., 1860), где тоже
имеется по одному варианту интересующего нас стиха. Правда, и вариант Кире-
евского, и вариант Варенцова учитываются в публикациях Бессонова. Может
быть, Достоевский знал и другие варианты. Но все они не очень отличаются
друг от друга. Разница между ними заключается или в большей или меньшей
полноте приводимых мотивов (сводный вариант Киреевского, естественно, са-
мый полный), или в незначительных стилистических разночтениях. Вариант
Филиппова именно такие разночтения и предлагает. Подчеркнем, что в этом
последнем варианте имя супруги Алексея (Лизавета) не называется. Ясно, что
Достоевскому оно было известно из других источников. В заметке А. А. Григо-
рьева «Взгляд на книги и журнальные статьи, касающиеся истории русского
народного быта» (Вр. 1861. № 4. Отд. II. С. 163—181) выход в свет сборников
Бессонова, Варенцова и былевых песен Киреевского (М., 1860. Вып. I; М.,
1861. Вып. II) отмечен как явление в высшей степени положительное.
206
Сюжет. Композиция
«— Девочка на руках-то?
— Девочка, свет, Лизавета.
— Благослови Господь вас обеих, и тебя и младенца Лизавету
<...>. Он всех благословил и глубоко всем поклонился» (14, 49).
Следующая за главой «Верующие бабы» сцена (глава «Мало-
верная дама») ведется четырьмя героями: старшими (духовный
отец Алеши, старец Зосима; мать Lise, госпожа Хохлакова) и
младшими (Алеша, Лиза). При такой последовательности моти-
вов связь Алеши с Алексеем человеком Божиим и Лизы с Лиза-
ветой, невестой и супругой святого из русского духовного стиха,
предполагается сама собой, а твердое намерение старца прислать
Алешу к Lise после слов ее матери и ее самой носит характер
предварительного сговора. Впоследствии этот сговор закрепляет-
ся. Алеша говорит Lise: «Я на днях выйду из монастыря совсем.
Выйдя в свет, надо жениться, это-то я знаю. Так и он (старец,
курсив Достоевского. — В. В.) мне велел. Кого ж я лучше вас
возьму... и кто меня, кроме вас, возьмет? Я уж это обдумывал»
(14,199).
Алексей человек Божий, герой житийного повествования и
духовного стиха, и в дальнейшем несколько раз упоминается в
романе. Так, наказывая инокам и сподвижникам своим читать
народу Священное Писание, старец говорит и о «Четьях-Мине-
ях» и советует взять из них хотя бы «житие Алексея человека
Божия...» (14, 267). Затем, в сцене у Грушеньки, в ответ на
просьбу Алеши не сердиться и не осуждать других, Ракитин
в раздражении прямо говорит Алеше: «Это тебя твоим старцем
давеча зарядили, и теперь ты своим старцем в меня и выпалил,
Алешенька, Божий человечек» (14, 321). Семинарист Ракитин
не мог случайно назвать Алешу именем святого. Сама форма,
в которой Ракитин это делает, совершенно чуждая житию, из-
вестна, однако, духовному стиху, где она произносится, разуме-
ется, с другим чувством:
207
Священников в дом свои призывает
(отец святого. — В. В.),
И младенцу имя нарицает,
Нарек ему имячко святое,—
Лексеюшко Божий человечек.19
Бессонов, вар. № 32.
Эпитет «князь», которым наделяет Алешу Грушенька в той же
сцене, идет или из жития, где это слово встречается, правда, край-
не редко, или (это более, по-видимому, справедливо) из духовно-
го стиха, где оно возникает вполне естественно на почве привыч-
ных народных величаний и распространено почти без исключений
(см. вариант Киреевского и варианты № 28“”34 Бессонова).
Позднее Митя еще раз связывает младшего своего брата с
Алексеем человеком Божиим: «Черт с эфикой! Я-то пропал,
Алексей, я-то, Божий ты человек! Я тебя больше всех люблю.
Сотрясается у меня сердце на тебя, вот что» (15, 27—28). Так
поначалу осторожно и как бы между прочим введенный мо-
тив (Алеша — Алексей человек Божий) звучит в конце ро-
мана в полную силу.
Что же означает эт& связь в системе целого романа? Прежде
всего, подчеркнем то обстоятельство, что, соединяя своего героя с
Алексеем человеком Божиим, Достоевский избирает централь-
ную фигуру популярнейшего жития. «Без преувеличения можно
сказать, — пишет В. П. Адрианова-Перетц в своем исследова-
нии, специально этому житию посвященном, — что ни один из
подвижников русской земли не вызвал к себе такого интереса, не
пробудил такого сочувствия к своей жизни, как Алексей человек
Божий».20 Причину такой популярности исследовательница ви-
19 Приведенная форма здесь повторяется. Вариант Филиппова ее не отме-
чает.
20 Адрианова В. П. Житие Алексея человека Божия... С. 127.
208
Сюжет. Композиция
дит, в частности, в том, что это житие вобрало в себя многие из-
любленные мотивы русской агиографии (такие мотивы звучат и в
«Братьях Карамазовых», некоторые из них мы перечислили
выше). «Талантливо скомбинированные в одном художественном
рассказе <...> они ассоциировались в сознании русского читателя
с целым рядом привычных образов и представлений и тем спо-
собствовали популярности и прочности запоминания этого жития,
которое и на русской почве дало толчок к дальнейшим обработкам
как в литературе, так и в народной поэзии».21 Духовный стих об
Алексее, который, как и житие, имел в виду Достоевский, и явля-
ется такой народной и поэтической обработкой.
Основными моментами жития Алексея человека Божия и ду-
ховного стиха о нем являются уход Алексея из дома ради обыч-
ных для житийного героя подвигов и жизнь его в родительском
доме по возвращении.22 Именно с тех пор, когда святой неузнан-
ным поселяется в родном доме, начинается тяжелый искус: свя-
тому предлагается не отказ от мира для спасения себя и, может
быть, других, но пребывание в миру для тех же целей.
В соответствии с духом и смыслом жития и стиха о святом
21 Там же. С. 144.
22 В отличие от жития стих иногда подчеркивает в уходе Алексея из дома
желание служить не только собственному спасению, но и спасению своих
близких:
... я пошел в иншую землю,
за батюшкин грех помолиться,
за матушкин грех потрудиться!
Вар. Киреевского,
см. также: Бессонов, вар. № 29, 30.
Отголоском того, о чем говорит здесь стих (вариант Филиппова этот мо-
тив опускает), в «Братьях Карамазовых» служат слова Федора Павловича
в ответ на просьбу сына позволить ему уйти в монастырь: «А ведь мне тебя
жаль, Алеша <...>. Впрочем, вот и удобный случай: помолишься за нас, греш-
ных, слишком мы уж, сидя здесь, нагрешили. Я всё помышлял о том: кто это
за меня когда-нибудь помолится? Есть ли в свете такой человек?» (14, 23).
14 Зак. 4460
209
Поэтика
Алексее сближение Алеши Карамазова с миром и родными по-
началу оборачивается для него испытанием. Повествование стро-
ится так, что после сцены в монастыре, служащей завязкой дей-
ствия, то один, то другой герой посылает Алешу с поручениями,
он выслушивает чужие истории, обычно исполненные смятения,
горя и сомнительные с точки зрения утверждения бесконечной
Божьей любви, милосердия и благодати. Искусительный харак-
тер этих встреч, поручений, чужих признаний передается различ-
ными мотивами.
Среди этих мотивов указание на страдание Алеши (в проти-
воположность радостному для него пребыванию в монастыре и
общению со старцем) является одним из постоянных и важней-
ших. «Это требование (Катерины Ивановны. — В. В.) и необ-
ходимость непременно пойти вселила сразу какое-то мучитель-
ное чувство в его сердце, и всё утро, чем далее, тем более, всё
больнее и больнее в нем это чувство разбаливалось...» (14, 94).
Так начинается подвижничество Алеши в миру и «мытарства»
этого героя. По дороге к Катерине Ивановне Алешу оста-
навливает брат его, Митя:
«— Я мог бы послать всякого, но мне надо было послать ан-
гела <...>.
— Неужто ты меня хотел послать? — с болезненным выра-
жением в лице вырвалось у Алеши».
Страданию Алеши, Обнаруживающему тяжесть для этого «ти-
хого мальчика» чужих призывов и поручений, противостоит ра-
дость тех, кто вольно или невольно Алешу искушает: «О, боги! —
восклицает тот же Митя. — Благодарю вас, что направили его
(Алешу. — В. В.) по задам и он попался ко мне, как золотая рыбка
старому дурню рыбаку в сказке» (14, 97); «Вот и он, вот и он! —
завопил Федор Павлович, вдруг страшно обрадовавшись Але-
ше. — Присоединяйся к нам, садись, кофейку, — постный ведь,
постный, да горячий, да славный! Коньячку не приглашаю, ты
210
Сюжет. Композиция
постник, а хочешь, хочешь? Нет, я лучше тебе ликерцу дам, знат-
ный! <...> Ну, теперь тебе удовольствие будет, и именно на твою
тему. Насмеешься. У нас валаамова ослица заговорила...» (Фе-
дор Павлович имеет в виду атеистические рассуждения Смердя-
кова — 14, 113—114). «Вышел же Алеша из дома отца, — по-
вествует далее рассказчик, — в состоянии духа разбитом и
подавленном еще больше, чем давеча <...>. Что-то граничило поч-
ти с отчаянием, чего никогда не бывало в сердце Алеши» (14, 132).
Мир, в который Алеша послан старцем, смущает и мучает
юного героя. «Зачем, зачем он выходил, зачем тот послал его
„в мир”? — думает Алеша, возвращаясь в монастырь в первый
же день своих „хождений”. — Здесь тишина, здесь святыня,
а там — смущенье, там мрак, в котором сразу потеряешься и
заблудишься...» (14, 144).
На следующий день после этого горестного возвращения отец
Паисий, вновь провожая Алешу «в мир», произносит неожидан-
ное напутственное слово: «Помни, юный, неустанно <...> что
мирская наука, соединившись в великую силу, разобрала <...>
всё, что завещано в книгах святых нам небесного, и после жесто-
кого анализа у ученых мира сего не осталось изо всей прежней
святыни решительно ничего». Спеша «огородить юную душу, ему
завещанную», отец Паисий говорит слова, важнейшие для по-
нимания дальнейших событий: «...млад еси, — обращается он
к Алеше, — а соблазны в мире тяжелые и не твоим силам выне-
сти их» (14, 155-156).
Встреча Алеши с отцом, затем со школьниками, затем «надры-
вы», из которых наиболее серьезным является последний (испо-
ведь штабс-капитана Снегирева, где звучит тема невинно страда-
ющего ребенка), продолжает тяжкий для Алеши ряд «соблазнов».
Мрачные впечатления первых дней знакомства с миром, еще до
разговора с братом Иваном, за которым и стоит в романе «мир-
ская наука», заставляют Алешу обронить фразу, выразившую не-
211
Поэтика
что «уже несомненно его мучившее»: «А я в Бога-то вот, может
быть, и не верую» (14, 201).
И внезапное признание Алеши, с одной стороны, и преду-
преждение отца Паисия, с другой, высказанные в тот самый
день, когда в трактире происходит встреча братьев, имеют к этой
встрече самое прямое отношение. Искусительная речь Ивана,
идущая в ряду других искушений, но более сильная, чем они,
обращена к герою, уже смущенному «мраком» мира. При этом
страдающий ребенок, знакомый читателю и Алеше по исповеди
штабс-капитана, возникает еще раз в устах «ученого» Ивана
уже как некая «эмблема» и основной аргумент «мирской науки»,
не оставляющей «из прежней святыни решительно ничего».
Рассказав Алеше о генерале и затравленном ребенке, Иван
спрашивает:
«— Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения
нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!
— Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, переко-
сившеюся какою-то улыбкой, подняв взор на брата.
— Браво! — завопил Иван в каком-то восторге, — уж коли
ты сказал, значит...»
Восторг атеиста Ивана должен, по мысли автора, не только
указать на искушение, как ранее восторг Мити или Федора Пав-
ловича, но и скомпрометировать слова Алеши в глазах читателя:
этот восторг означает, что Алеша оказался здесь слишком близок
своему старшему брату. Иван продолжает так: «Ай да схимник!
Так вот какой у тебя бесенок в сердечке сидит, Алешка Карама-
зов!» (14, 221). По мнению автора, читатель должен догадаться,
что уж если атеист Иван не усмотрел святости в реакции Алеши
(«Расстрелять!») и заговорил о «бесенке», то, стало быть, этой
святости здесь и не было.
Выполняя чужие просьбы, выслушивая других (и прежде все-
го брата Ивана), Алеша поддается искушению. «Мрак» мира не
212
Сюжет. Композиция
остается чуждым душе этого героя, и не только потому, что он
слишком молод, но и потому, что Алеша, как он сам не раз объ-
ясняет, тоже Карамазов (см., например: 14, 101, 199, 201). Не-
смотря ни на какую странность, Алеша такой же человек, как все
(в отличие от жития и стиха в романе этот мотив проведен вполне
определенно). Глубочайшая близость «ангелам Алеши остальным
«грешным» предполагает для юного и неопытного героя возмож-
ность тех же заблуждений, которые свойственны и другим. «Да,
да, это он, это Pater Seraphicus, он спасет ме^я... от него и наве-
ки!» — беспомощно пролетает в уме Алеши, когда он спешит
в монастырь после разговора с Иваном (14, 241).
Смерть старца Зосимы и все, что за ней последовало, яви-
лось таким испытанием, которое переполнило) душу Алеши стра-
данием, вызвало его упреки и возмущение. Два обстоятельства
выделяет повествователь, говоря об этих событиях, повлиявших
«сильнейшим <...> образом на душу и сердце главного <...>
героя рассказа» (14, 297). Первое — это пагубное воздействие
на Алешу Ивана: «О, не то чтобы что-нибудь было поколеблено
в душе его (Алеши. — В. В.) из основных, стихийных, так ска-
зать, ее верований <...>. Но всё же какое-то смутное, но мучи-
тельное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разго-
вора с братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе
его и всё более и более просилось выйти на верх ее». Оскорблен-
ный несправедливостью небес по отношению к умершему стар-
цу, Алеша повторяет слова Ивана: «Я против Бога моего не бун-
туюсь, я только „мира Его не принимаю ъ. Кощунственность
этих слов в устах юного подвижника очевидна. «Дело это лихое,
хорошее и упускать невозможно...» — тотчас решил Ракитин
(14, 307—309). Второе обстоятельство, которое подчеркивает
повествователь (и оправдывая, и осуждая Алешу), заключается
в том, что Алеша слишком сильно любил своего духовного отца,
старца Зосиму: «То-то и есть, что вся любовь, таившаяся в мо-
213
Поэтика
лодом и чистом сердце его ко „всем и вся”, в то время и во весь
предшествовавший тому год, как бы вся временами сосредото-
чивалась, и, может быть, даже неправильно, лишь на одном су-
ществе преимущественно <...> на возлюбленном старце его,
теперь почившем. Правда, это существо столь долго стояло пред
ним как идеал бесспорный, что все юные силы его и всё стремле-
ние их и не могли уже не направиться к этому идеалу исключи-
тельно, а минутами так даже и до забвения „всех и вся”». Эти
объяснения повествователя чрезвычайно важны.
Возмущаясь и ропща, Алеша, как и Иван, требует «высшей
справедливости», которая, по мнению юного героя, была «нару-
шена». Вместо славы и торжества усопшего праведника, исклю-
чительно им любимого, Алеша увидел, как этот праведник «низ-
вержен и опозорен» (14, 306“307). Повествователь настойчиво
стремится показать, что заблуждение Алеши (ропот и возмуще-
ние его) коренится в исключительности его любви, которая — на
свой лад, конечно, но в сущности так же, как у Ивана, — разры-
вает живую связь вещей. Алеша невольно забывает, что старец
его вполне принадлежит «грешному» и «смрадному» в своих гре-
хах миру, а потому вместе со всеми несет вину за его безобразие.
По логике повествования выходит, что старец даже в большей
степени, чем другие, несет на себе эту вину: отпуская чужие гре-
хи, он принимает их в свою душу и, следовательно, за них отве-
чает, ибо только при таком условии он, по-видимому, и имеет
право прощать других.23 Мысль о связи всех со всеми и об от-
23 Н. И. Костомаров пересказывает сообщенную ему Ф. И. Буслае-
вым и известную у нас и на Западе во множестве вариантов легенду об
одном грешнике, убившем отца и прельстившем мать. Он ищет священ-
ника, который мог бы отпустить ему прегрешения: «Грешник ходил к не-
скольким священникам просить прощения, но так как ни один не решался про-
стить его и взять на себя ответственность за такой грех, то он убивал их...»
(Костомаров Н. Из могильных преданий. Легенда о кровосмесителе //
С. 1860. Т. LXXX. Отд. I. С. 223/ в апокрифических «Вопросах Иоан-
на Богослова Аврааму на Елеонской горе» на вопрос, принимает ли «поп
214
Сюжет. Композиция
ветственности каждого за всех, многократно повторяемая при
жизни самим старцем, стоит и здесь за фактом художественного
рассказа. Но именно эту мысль в горе забыл Алеша.
Если бы Алеша любил старца более «правильно», т. е. не ис-
ключительной любовью, а так же, как и других, он в «позоре»
праведника не увидел бы повода к осуждению «мира Божьего».
Все в этом мире связано. И точно так же, как нет вполне правед-
ных, так нет и вполне грешных.
Поэтому сцена Алеши с Грушенькой, идущая за сценой горь-
кого страдания юного героя, гармонически дополняет рассказ о
«позоре» праведника. Здесь грешница неожиданно обнаружи-
вает такую степень любви, почтения к святыне и сострадания
к упавшему духом брату своему, которая при «неправильном»
взгляде на вещи ей бы и не полагалась. Благодаря этому Гру-
шенька и смогла ободрить Алешу: высота ее души, объявив-
шаяся в «ту минуту», была тем необходимым звеном в цепи
явлений, которое, по мысли автора, делало всю их связь не устра-
шающе нелепой, а утешительной и гармоничной.
исповедника своего грехы», дается такой ответ: «Аще сын крадет со отцем,
не свяжют ли его со отцем, и приведе оба к суду, не оба ли татьбы тоя начнут
платить? Чадо, тыиже грех исповеднику и поповы, обема общий есть грех,
того деля поручаешься зань и приемлет грехи его на ся» (Тихонравов Н.
Памятники отреченной русской литературы. М., 1863. Т. 2. С. 201, см. так-
же с. 210; ср.: Вопросы св. Иоанна Богослова о живых и мертвых... // Па-
мятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушелевым-Без-
бородко. СПб., 1862. Вып. 3. С. 116). Разумеется, так обстоит дело не
только в легендах и апокрифах. «Однажды спросили преподобного Некта-
рия, может ли он брать на себя грехи людей, чтобы облегчить их. „Иначе
облегчить нельзя, — ответил он. — И вот чувствуешь иногда, что на тебе
словно гора камней — так много греха и боли принесли к тебе, и прямо не
можешь снести их. Тогда по молитве приходит благодать, разметывает эту
гору камней как гору сухих листьев. И можешь исповедовать дальше”»
(Житие преподобного Нектария, старца Оптинского // Преподобные стар-
цы Оптинские. Жития и наставления. 2-е изд., испр. и доп. Свято-Введен-
ская Оптина Пустынь, 2001. С. 422). В свете этих параллелей «тлетворный
Дух», обнаружившийся по смерти Зосимы, означает, что «смрад грехов»,
своих и чужих, отныне уже не отягощает старца.
215
Поэтика
Сон Алеши («Кана Галилейская») естественно замыкает эти
сцены. Безграничность Божьей любви ко всем людям и радость
тех, которые объединены этой любовью, здесь явлены юному под-
вижнику как бы воочию. Связь всех со всеми, благотворная и ра-
достная там, где Бог среди людей (обстоятельство, которое следу-
ет толковать в широком смысле), потрясает душу Алеши восторгом.
Мысль об исконной красоте и непорочности «мира Божьего» и об
ответственности всех людей за то, что они делают этот прекрас-
ный мир дурным, и стремится подчеркнуть автор в «Кане Гали-
лейской». Именно эту мысль вдруг постигает «на всю жизнь и на
веки веков» Алеша: «О чем плакал он? О, он плакал в восторге
своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из бездны <...>.
Простить хотелось ему всех и за всё и просить прощения, о! не
себе, а за всех, за всё и за вся, а „за меня и другие просят”, — про-
звенело опять в душе его <...>. Пал он на землю слабым юношей,
а встал твердым на всю жизнь бойцом и сознал и почувствовал это
вдруг, в ту же минуту своего восторга».
Итак, горячая и исключительная любовь юного подвижника к
своему духовному отцу уступила место в эту важную для Алеши
минуту такой же горячей любви к миру и ко всем без исключения
людям. «Кто всех равно любит по состраданию и безразлично, —
рассуждает Исаак Сирин, упоминаемый и цитируемый в „Братьях
Карамазовых”, — тот достиг совершенства».24 Алеша (не умом,
но чувством) находит выход из страдания в радостном приятии
«мира Божьего» и единении со всем и всеми. Это любовное едине-
ние с людьми, родственное заключение всех их (и самых грешных
24 Исаак Сирин, ripen. Слова подвижнические. М., 1858. С. 60. Эта
мысль повторяется: «Когда (человек. — В. В.) всех людей видит <...> хоро-
шими и никто не представляется ему нечистым или оскверненным, тогда под-
линно чист он сердцем» (Там же. С. 141). Среди сохранившихся черновых
записей к роману читаем: «Стар<ец>: „Главное, не лгать. Имущества не со-
бирать, любить (Дамаскина, Сирина)”» (15, 320). Вероятно, имелись в виду
рассуждения об истинной любви Иоанна Дамаскина и Исаака Сирина.
216
Сюжет. Композиция
в том числе) в свою душу снимает противоречие между любовью к
Богу и любовью к людям — основное противоречие, которое
преодолевает герой древнего жития, Алексей человек Божий. Ибо
такая неизбирательная любовь, на возможность которой указывает
минута Алешиного восторга, и есть уже, по мысли автора, любовь
Божья. «„Кто-то посетил мою душу в тот час”, — говорил потом
Алеша с твердою верой в слова свои...» (14, 328). «Братья, — по-
учал в свое время старец, — не бойтесь греха людей, любите чело-
века и во грехе его, ибо сие уже подобие Божеской любви и есть
верх любви на земле. Любите всё создание Божие, и целое, и каж-
дую песчинку <...>. Любите животных, любите растения, любите
всякую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постиг-
нешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее
познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец
весь мир уже всецелою, всемирною любовью» (14, 289).25
Если минута восторга Алеши продлится (как пророчеству-
ют о том слова старца) или если эта минута действительно при-
обретет величайшее значение в жизни героя (как предупреж-
дает о том рассказчик), мир перестанет играть для юного
подвижника свою искусительную роль. Когда этот мир откры-
вается в красоте и гармонии всех своих связей, а не в безобраз-
ном нагромождении нелепостей, когда он вызывает исступлен-
ный восторг, тогда нет места для обвинений его Создателя.
Мысль эту явно стремится провести Достоевский.
Может быть, правда, минута восторга Алеши перед всем
«миром Божиим» есть только забегание вперед. Может быть,
впоследствии Алеша еще раз свернул бы с «правильной» дороги.
Все это может быть. Но если бы Алеша и свернул с этой дороги,
25 Слова Зосимы, как и заключительная сцена «Каны Галилейской», и
здесь опираются, в частности, на размышления Исаака Сирина о высшем со-
вершенстве, заключающемся в «возгорении сердца у человека о всем творе-
нии, о человеках, о птицах, о животных, о демонах и всякой твари» (Исаак
Сирин, преп. Слова подвижнические. С. 299).
217
Поэтика
то для того, разумеется, чтобы затем окончательно на нее всту-
пить. Именно такой исход требуется логикой художественного
повествования.
Человек, радостно вобравший в душу свою весь мир без изъ-
ятия («и целое, и каждую песчинку»), принявший всех людей,
несмотря на «смрадный грех» их, полюбивший все это равно глу-
бокой любовью, иначе говоря, человек, постигший красоту и бла-
го Божьего творенья, а вместе с тем красоту и благо Творца, и
есть, конечно, «человек Божий». Мир и Бог гармонически при-
миряются в душе этого героя.
Так Алеша выходит (или должен выйти) из тяжелого испыта-
ния, на которое посылает его «божественный» старец. И так на
новой почве Достоевский осмысляет центральную фигуру и цен-
тральную коллизию жития Алексея человека Божия. В продол-
жении романа об Алеше это осмысление, по-видимому, выступи-
ло бы более отчетливо, но и теперь оно достаточно очевидно.
Ясно, что такое толкование жития, какое мы видим в «Брать-
ях Карамазовых», вряд ли представлялось его создателям. Герой
древнего жития тоже выдерживает предложенный ему искус.
Живя после возвращения в Рим в доме отца, среди родных и слуг,
и не называя им себя, он переносит выпавшие на его долю стра-
дания и остается верен Богу. Но потому ли, что принял и заклю-
чил в душу свою тот грешный мир, среди которого он живет, или
потому, напротив, что решительно его не принял, сказать трудно.
Древнейшие редакции жития оставляют эту неясность, вполне
допускающую то толкование, которое мы видим у Достоевско-
го.26 Однако позднейшие литературные переложения, опираю-
26 Одна из таких редакций с разночтениями по двум другим в свое время
была опубликована И. И. Срезневским в работе «Древнее житие Алексея
человека Божия сравнительно с духовным стихом об Алексее Божием челове-
ке» (см.: Срезневский И. Сведения и заметки о малоизвестных и неизвестных
218
Сюжет. Композиция
щиеся на эти древние тексты, так толкуют столкновение мирско-
го и небесного в душе святого, что оно не может быть воспринято
в духе гармонического примирения того и другого. Мирское и не-
бесное (или Божье) в этих позднейших переработках жития яв-
ляются чем-то до конца чуждым и враждебным друг другу, и
святой оказывается потому человеком Божиим, что в столкнове-
нии того и другого твердо выбирает последнее. В «Избранных
житиях», имевшихся в библиотеке Достоевского, мы именно та-
кое толкование и встречаем. По-видимому, оно вполне совпадает
с мыслью ранних редакций. Таким образом, конечное примире-
ние того и другого в душе главного героя, которое намечалось До-
стоевским уже в «Кане Галилейской», противостоит позднейшим
литературным переложениям жития святого Алексея.
Своеобразно толкуя древнее житие, Достоевский не строит
это толкование на пустом месте. Он следует народным обработ-
кам, которые осмысляют фигуру великого подвижника и цент-
ральную коллизию житийного рассказа о нем в том самом плане,
в каком позднее это делает Достоевский. Ради этого народного
осмысления Достоевский, по-видимому, и вводит в свой роман
указания на связь главного его героя не только с житийным геро-
ем, но и с героем народного стиха. Посмотрим, в чем отличие
житийного повествования от его народных обработок.
Обращает на себя внимание несходство последней части жи-
тия Алексея человека Божия и духовного стиха о нем, — той
части, где передается плач отца, матери и супруги святого, уз-
навших в умершем праведнике своего сына и мужа. В редакции
Димитрия Ростовского плач отца передается следующим обра-
зом: «О люте мне, чадо мое любезнейшее, почто сице сотворил
еси нам, почто толикую печаль навел еси нам. Увы мне, чадо
памятниках. СПб., 1867). Все древние редакции жития (Златоструй, Троиц-
кая и Великих Четий-Миней) близки друг другу. Новые переложения жития
не отменили этих древних редакций: в случаях, предусмотренных церковным
уставом, читалось не новое, но древнее житие.
219
Поэтика
мое, колико лет в дому пребывая и сетование родителнее видя,
не обявил еси себе, ни утешил старости нашея в горцей пенале
тебе ради бывшея. О люте мне, сыне мой вожделенный, любви
моя, утешение души моея...»27 Так же скорбят и мать, и супру-
га.
В стихе плач родных святого передается иначе. Отец го-
ворит:
Алексей, Божий свет, человече!
Какое терпел ты терпение!
От раб своих ты укорение!..
Чего ты мне тогда не явился?
Зачем ты пришел во град не сказался?
Построил бы я келью (для тебя. — В. В.) не такую,
Еще бы не в этаком месте:
В своем бы в княженецком подворье
Возле бы своей каменной палаты...
Поил бы, кормил бы я тебя своим кусом!
Не дал бы рабам тебя на поруганье.
Вар. Киреевского.
Плач матери, повторяет мотивы плача отца, затем она добав-
ляет:
Сама бы я келью топила, призирала!
Поила бы, кормила тебя своим кусом!
Там же.
Плач супруги повторяет предыдущее, она добавляет:
27 Адрианова В. П. Житие Алексея человека Божия... С. 509. В древних
редакциях жития горе родных об Алексее и их плачи переданы с большей
энергией и художественной силой (см., например, редакцию Великих Четий -
Миней — Там же. С. 489). В редакции жития, имевшейся в библиотеке До-
стоевского, плачи родных опущены.
220
Сюжет. Композиция
Мы вместе бы с тобой Богу молились,
Промежду нас был бы Святой Дух!26 * *
Там же.
Сравнивая с житийными плачами те плачи родных Алексея,
которые дает духовный стих, В. П. Адрианова-Перетц заключа-
ет: «...они лишь в очень слабой степени связаны с житийными
плачами, но разница между ними не только стилистическая: ав-
тор стиха коренным образом переработал свой источник, создал
новое настроение, вытекавшее, видимо, из его собственного ми-
ровоззрения. Основная нота, которая звучит во всех плачах жи-
тия, это горькие упреки по адресу Алексея, который не смягчил-
ся зрелищем безысходного горя своих родных и не открылся им
при жизни. В стихе центр тяжести переносится на позднее сожа-
ление родных о том, что претерпел в их доме святой. Здесь плач
становится как бы покаянным. Просто, но психологически по-
следовательно и верно автор стиха заставляет каждого вспомнить
в своем плаче то, в чем чувствует себя наиболее виноватым пе-
ред святым».29 Необходимо остановиться на высказанных здесь
соображениях более детально.
Дело, как представляется, не только в новом настроении и
особом психологическом повороте народного стиха по сравнению
с житийным рассказом. Дело прежде всего в повороте идейном.
Стих оправдывает святого, который, живя в доме своем по
возвращении и видя страдания близких, не называет им себя.
Это оправдание объясняется. В своеобразно повернутых плачах
родных об Алексее стих дает неожиданное и глубокое осмысле-
ние отношениям святого с его близкими. Это осмысление, впро-
26 Варианты стиха, данные Бессоновым (№ 29, 30, 32—34), сохраняют
мотивы, характерные для указанного выше варианта Киреевского. То же мы
видим и в варианте Варенцова, и в варианте Филиппова.
29 Адрианова В. П. Житие Алексея человека Божия... С. 336.
221
Поэтика
чем, исподволь подготовлено некоторыми деталями стиха, так же
отличающимися от житийного текста, как и плачи.
Житие, например, говоря о том, почему Алексей, прибыв в Рим,
решил остановиться в родном доме, объясняет это нежеланием свя-
того быть кому бы то ни было в тягость. Духовный стих этот мотив,
как правило, опускает. Встретив отца по возвращении, Алексей
человек Божий обращается к нему с такими словами:
Призри меня нищего, странного!
Не ради моего упрощения;
Ради души своей на спасение...
Не ради меня старца, калеки;
Ради своего сына Алексея!30
Вар. Киреевского.
Иногда в стихе, прося отца принять его, Алексей говорит,
что знал пропавшего его сына. На вопрос отца, откуда странник
о нем знает, святой говорит:
Богатый князь Ефимьяне!
Остроишь убогому келью
Ближе своей каменной палаты,
Обрящешь любезного сына
В своей белокаменной палаты:
В одной стороны с ним пребывали,
В единой пустыне проживали,
Со единыя трапезы воскушали...
Бессонов, вар. № 33,
см. также вар. № 30, 32.
Святой предлагает отцу своему принять его, чужого и убогого,
ради ушедшего из дома сына: «Остроишь убогому келью... Об-
30 Филиппов дает эти мотивы в пересказе.
222
Сюжет. Композиция
рящешь любезного сына...» Встретившись с родными после раз-
луки, Алексей предлагает им, в сущности, выход из страдания и
скорби: это страдание и скорбь прекратятся, если родные при-
знают в чужом, убогом и нищем страннике любимого сына, обра-
дуются ему как своему. Заметим, кстати, что, если бы родные
святого согласились с его словами, они не ошиблись бы, ибо этот
не узнанный ими странник действительно был их родным сыном.
В стихе встреча Алексея с отцом и их разговор, после которо-
го святой вновь поселяется в родном доме, указывают на то, что
испытанию подвергаются обе стороны. Алексею достаточно на-
звать себя, и он будет жить в другой, лучшей «келье», питаться
другим, лучшим «кусом», мучения же его родных прекратятся.
Но точно так же изменилась бы к лучшему его жизнь и обрати-
лась бы в радость скорбь его близких, если бы эти близкие смог-
ли, как предлагает им святой, в чужом разглядеть родного им
человека. В этом последнем случае общее счастье и радость по-
ставлены в зависимость от общих же усилий, направленных к
распространению родственного чувства любви на всех (и чужих)
о 31
людей.
При таком повороте твердость святого, не смягчившегося
страданиями своих родных и так и не назвавшего им себя, полу-
чает высокое оправдание, ибо служит здесь призывом к величай-
шей (не ограниченной избирательным чувством) любви. В стихе
Алексей выдерживает трудный искус и остается верен Богу не
потому, что, любя Бога, он забыл любовь к родным и родные
стали ему чужими, а потому, что чужие для него — те же родные.
Вот почему святой и является своим близким как чужой и как
31 В подготовительных материалах к роману характерны в этой связи сле-
дующие записи: «О родственных обязанностях. Старец говорит, что Бог дал
родных, чтоб учиться на них любви»; «Учитесь любить <...>. С родственни-
ков»; «...на родственниках учиться любви»; «Семейство как практическое на-
чало любви. Семейство расширяется: вступают и неродные, заткалось начало
нового организма» (15, 205, 207, 208, 249).
223
Поэтика
родной одновременно; вот почему он и просит принять в нем, чу-
жом, участие, которое вызвал бы у них родной сын.
Таким образом, в народном стихе Алексей человек Божий
предстает провозвестником и носителем идеи неизбирательной,
неисключительной любви. Если бы святой, вернувшись домой,
назвал себя, он принял бы обычное отношение к миру, по которо-
му одно вызывает любовь, другое вызывает ее менее или не вы-
зывает вовсе, он изменил бы тем самым своей высокой идее.
То обстоятельство, что идея такой любви, выразителем кото-
рой является Алексей человек Божий, имеет в народном стихе
самое высокое значение, не вызывает сомнений. Ведь святой не
собственной волей, но волею свыше возвращен к родным, в тот
мир, откуда он поначалу ушел. Богородица, которой служит свя-
той, говорит:
Лексеюшка, Божий человечек!
Полно тебе Богу молиться,
Пора у свой дом подъявиться...
Бессонов, вар. № 32.
Характерно, что молитва Богу (и, по-видимому, вообще цен-
ность одинокого служения ему, как и одинокого спасения) в на-
родном стихе отодвинута на второй план. Более важной, как ви-
дим, представляется Богородице жизнь святого в миру, в родном
доме. В соответствии со старыми формами идеализации все это
наделяет дальнейшее поведение Алексея и его отношение к род-
ным авторитетом высшей, Божьей правды. В некоторых вариан-
тах стиха Богородица, отсылая святого, как бы предсказывает ему
дальнейшие события, как бы предупреждает его о том, как следу-
ет себя вести:
Святой Алексей человек Божий!..
Полно прогневлять тебе отца-матерь
224
Сюжет. Композиция
Да младую обручную княгину:
Поезжай ты во свой славен Рим град,
Отец тебя мать в доме не спознают,
Ни младая обручная княгина.
Бессонов, вар. № 33,
см. также вар. № 34.
Во всех вариантах стиха, как и в житии, прожитая святым
жизнь и его подвиги удостаиваются обычного апофеоза, чудеса
сопровождают его кончину:
От тех святых мощей давал Бог великое прощение,
Безумным давал Бог разум,
Глухим давал Бог прослышенье,
Слепым давал Бог прозрение,
Всему миру исцеление.
Бессонов, вар. № 30.
При том осмыслении, которое стих дает житию святого Алек-
сея, апофеоза здесь собственно удостаивается идея неизбира-
тельной, равно глубокой и родственной любви ко всем людям,
носителем которой святой и является.
Надо думать, что эта-то идея и вызвала особый интерес До-
стоевского к житию Алексея человека Божия и его народным об-
работкам. Совершенно ясно, что автор «Братьев Карамазовых»
воспринял житийный текст в свете народного его истолкования,
распространив понятие родственной любви не только на всех, но и
на «всё и вся», на весь «мир Божий».32 То обстоятельство, что
Достоевский выделил эту идею композиционно, заключив ею
32 Об идее родственной любви у Достоевского, приводя иную ар-
гументацию, подробно писал В. Л. Комарович (см. в упомянутой выше кн.:
F. М. Dostoevski. Die Urgestalt der «Bruder Karamasoff»).
15 Зак. 4460
225
Поэтика
«Кану Галилейскую» (последнюю главу в книге, названной име-
нем главного героя, — «Алеша»), показывает, как важна была
для автора эта мысль.
Сквозь призму народного истолкования некоторые детали
жития Алексея человека Божия могли прозвучать для Достоев-
ского знаменательно и характерно. В стихе о кончине святого
обычно возвещает благоухание, в житии ее предупреждает
глас, неожиданно раздавшийся во время богослужения: «При-
идите ко Мне вси труждающиися и обремененный, и Аз упо-
кою вы». Затем раздается: «Поищете человека Божия, от тела
изыйти хотящаго, да помолится о граде, и вся вам устроятся
добре».33 После этого люди ищут святого и не находят. Алек-
сей тем временем умирает. Тогда третий возглас сообщает лю-
дям, что в дому Евфимиана следует искать «человека Бо-
жия».
Из приведенных чудесных восклицаний останавливают вни-
мание два первых. Одно говорит об успокоении «труждаю-
щихся и обремененных», второе — о том, что мир «устроится»
(в стихе — «исцелится»).34 И то и другое касается важнейших
мировых проблем; и то и другое связывается с Алексеем чело-
веком Божиим. Заслуги святого перед Богом, его высокое из-
бранничество здесь очевидны. Алексей человек Божий в за-
ключительной части жития вырастает в фигуру огромной силы:
от него зависит успокоение «труждающихся и обремененных»,
от него зависит и грядущее устройство мира.
В свете чудесных обещаний становится знаменательным не-
значительный сам по себе (и естественный в житии) факт: святой
возвращается в дом свой убогим и нищим, и именно в таком виде
33 Адрианова В. П. Житие Алексея человека Божия... С. 507—508.
34 Напомним, что мотив душевного нездоровья людей в теперешнем мире
(мотив болезни) настойчиво звучит в романе Достоевского.
226
Сюжет. Композиция
он просит богатого и знатного отца своего о призрении и участии.
Так же и в народном стихе. Чувство родственной любви, к кото-
рой взывает в последнем случае святой, должно, таким образом
(и, может быть, прежде всего), обратиться не просто на чужих
людей, но на убогих и сирых. Ради этих людей Алексей оставля-
ет богатство, из любви к Богу и к ним он принимает их нищее
обличье, и из этой же любви он в народном стихе выдерживает
трудный искус.
Глубокий и наивный демократизм, освящение этого демокра-
тизма Божьим одобрением, горячая вера в грядущий мир всеоб-
щей любви, ярко выразившиеся в народных обработках жития, и
привлекали к Алексею человеку Божию сочувственное внима-
ние. Называя главного героя романа именем этого святого, До-
стоевский собирался представить читателю фигуру, наделенную
авторитетом народного признания (напомним, что имя Алексея
человека Божия впервые звучит на страницах романа в устах ве-
рующих баб, т. е. в устах простонародья); собирался представить
«деятеля» пока «неопределенного» и «невыяснившегося» (14,
5), но, по мысли писателя, непременно долженствующего явить-
ся именно в России и именно в «роковую минуту» ее жизни.
Призывом к бескровному разрешению социальных проблем, к
устройству мира на основании непосредственной и деятельной
любви, может быть, «пророчеством» о такой любви должна была
стать «деятельность» этого героя в «Братьях Карамазовых».
Представляется неточным свидетельство А. С. Суворина о
том, что Достоевский собирался «провести» Алешу «через мо-
настырь и сделать революционером. Он совершил бы преступле-
ние политическое. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в этих
поисках естественно стал бы революционером».35 В этой записи
35 Дневник Алексея Сергеевича Суворина. London; М.» 1999. С. 454.
227
Поэтика
(сделанной значительно позже беседы с Достоевским) соответ-
ствует истине, может быть, только то, что Алеша в дальнейшем
прошел бы ряд новых испытаний. Возможно даже, он совершил
бы и политическое преступление. Но нельзя предположить, что
именно этот герой должен умереть за революционную идею.
Ничто в существующей части романа не подтверждает этой
мысли.
Кажется сомнительным и приводившееся выше соображение
о том, что прототипом Алеши Карамазова послужил Каракозов.
Оно строится на словах Суворина и на созвучии Карамазов —
Каракозов. Но в пользу свидетельства Суворина нет подтверж-
дений, а созвучие Карамазов — Каракозов и недостаточно само
по себе, и не связано именно с Алешей, потому что не только он
Карамазов.36
Исходя уже из других соображений, следует сказать, что в
высшей степени странной (если не невозможной) представляется
мысль, что Достоевский, с его православными убеждениями, мог,
связав главного героя с Алексеем человеком Божиим, решитель-
но переосмыслить взятый образ и сделать из святого рево-
люционера.
Как бы то ни было, в известной части романа Алеша Кара-
мазов, несмотря ни на какие искушения, остается верен своим
«основным, стихийным... верованиям» и тому чувству любви ко
«всем и вся», которым естественно и органично живет его «чистое
сердце».
В качестве носителя идеи любви, обнимающей весь мир горя-
чим и родственным чувством, Алеша противостоит своему брату
Ивану в самом точном смысле. Антитеза этих героев, намечен-
ная повествователем с самого начала, проведена через весь ро-
36 Ср.: Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 129.
228
Сюжет. Композиция
ман. Отвлеченной, рассудочной любви Ивана к человечеству в
целом (человечеству вообще) противопоставлена непосредствен-
ная любовь Алеши к каждому отдельному человеку; отношению
к миру как нагромождению нелепостей противопоставлено отно-
шение к миру как высокому и гармоничному единству; «идеалу
содомскому» («Великий инквизитор»), ведущему к смерти,
противопоставлен «идеал Мадонны» (Божьей Матери жития и
стиха о святом Алексее), несущий жизнь; идее, по убеждению
автора, разъединяющей людей, противопоставлена идея объеди-
няющая. Этой последней идее, идее Алеши, принадлежит буду-
щее: «...непременно будет так, — говорит старец, вслед за
Таинственным посетителем, — что <...> поймут все разом, как
неестественно отделились один от другого. Таково уже будет ве-
яние времени, и удивятся тому, что так долго сидели во тьме, а
света не видели <...>. Но до тех пор надо все-таки знамя беречь,
и нет-нет, а хоть единично должен человек вдруг пример пока-
зать и вывести душу из уединения на подвиг братолюбивого об-
щения, хотя бы даже и в чине юродивого. Это чтобы не умирала
великая мысль...» (14, 276).
Как бы указанием на счастливый исход этого подвига и на
грядущее счастливое устройство мира служит тот ряд мотивов,
который связывает главного героя «жизнеописания» со всеми
людьми. Мы говорили раньше, что близость «ангела» Алеши
всем остальным опасна для юного праведника. Но, с другой сто-
роны, эта же близость вселяет надежду, свидетельствуя о том,
что «человек Божий» есть в каждом, что в каждом, следова-
тельно, таятся те великие силы любви ко «всем и вся», которым
и надлежит, по мнению автора, перестроить мир.
Таким указанием является и соотношение между ведущими
героями повествования.
229
Поэтика
Три брата играют здесь основную роль: Иван, Митя и Але-
ша. Повествование начинается фразой: «Алексей Федорович
Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федо-
ра Павловича Карамазова...». Затем говорится: «Он был женат
два раза, и у него было три сына: старший, Дмитрий Федоро-
вич, от первой супруги, а остальные два, Иван и Алексей, от
второй» (14, 7).
Число три, возникающее с первых слов рассказа, начинает
в дальнейшем настойчиво повторяться.37 Оно (как и вообще
троичность) напоминает читателю о фольклоре. В черновиках
к «Подростку» читаем: «Лиза, как сказочная царевна, задает
ему (подростку. — В. В,) задачи. Он их исполняет» (16, 32).
Черновики «Братьев Карамазовых» гораздо менее, чем
«Подростка», отражают начальную и самую интересную ста-
дию работы над романом. Замечания о сказке, подобные
приведенному, были бы для нас безусловно ценны. Может
быть, правда, некоторой аналогией этому в окончательном
тексте «Братьев Карамазовых» служат слова Мити о себе и
Алеше: «О, боги! Благодарю вас, что направили его по задам
и он попался ко мне, как золотая рыбка старому дурню рыба-
ку в сказке» (14, 97). По-видимому, мысль о сказочной ос-
нове или сказочных элементах очень сложного и актуального
по проблематике повествования не была чужда Достоевско-
му.
Три сына (брата) обычны в сказке. «Он был женат два
раза, и у него было три сына»; «У него (у нее, у них) было три
сына» — распространенное начало сказочного рассказа. Один
из современных исследователей Достоевского мельком выска-
зал мысль о том, что три брата в «Братьях Карамазовых» име-
37 Подробно об этом см. в главе «Символика чисел».
230
Сюжет. Композиция
ют сказочное происхождение.38 Эта мысль заслуживает более
пристального внимания.
Заметим, что Митя по возрасту старший, но в идейном пла-
не он размещается между Иваном и Алешей, так как Иван и
Алеша — полюсы. «Один брат — атеист. Отчаяние, — запи-
сывает Достоевский. — Другой — весь фанатик. Третий — бу-
дущее поколение, живая сила, новые люди» (16, 16). Характе-
ристика будущих героев последнего романа здесь дается с точки
зрения их идейной позиции. Один (впоследствии Иван) — ате-
ист, другой (Алеша) — верующий. Третий (Митя) лишен идей-
ной установки, и не случайно. Ему («живой силе, новым людям»)
предоставляется лишь право выбора одного пути из двух воз-
можных. Напомним, что в этом смысле высказывается в «Бра-
тьях Карамазовых» и прокурор: «В противоположность „европе-
изму” и „народным началам” братьев своих он (Митя. — В. В,)
как бы изображает собою Россию непосредственную...» (15,128).
Митя, в сущности, есть брат средний.
Очевидное желание свести полюсы к максимальной близости
заставило Достоевского сделать Ивана и Алешу единоутробны-
ми братьями. Стремление наделить выбор Мити авторитетом
объективности побудило автора подчеркнуто отделить этого ге-
роя от двух других сыновей Федора Павловича. Но вторая цель
(поставить Митю между ними), казалось бы не совместимая
с первой, здесь тоже достигается.
Это происходит благодаря «странным», но очень характерным
оговоркам, которые делают герои этого романа, говоря о братьях
Карамазовых. Так, слово «старший» в последней книге связы-
вается не с Митей, а с Иваном. Григорий в своих показаниях
свидетельствует, что «малый (Смердяков. — В. В.) был со
Cibian С. Dostoevskij’s Use of Russian Folklore // Journal of American
Folklore. Slavic Folklore: a Symposium. <S. 1., s. a.>. P. 240-241.
231
Поэтика
способностью, да глуп и болезнью угнетен, а пуще безбожник, и
что его безбожеству Федор Павлович и старший сын учили»
(15, 97). Речь идет об Иване, а не о Мите. Затем говорит про-
курор: «Но старьиий брат подсудимого (об Иване. — В. В.)
объявил свое подозрение только сегодня, в болезни, в припадке
бесспорного умоисступления и горячки...» (15, 135). «Он, — го-
ворит рассказчик, передавая слова прокурора, — представил его
(Смердякова. — В. В.) человеком слабоумным, с зачатком не-
которого смутного образования, сбитого с толку <...> и испу-
гавшегося иных современных учений <...> широко преподанных
ему практически — бесшабашною жизнию покойного его ба-
рина, а может быть, и отца, Федора Павловича, а теоретиче-
ски — разными странными философскими разговорами с стар-
шим сыном барина, Иваном Федоровичем...» И еще: «Когда
старший сын Федора Павловича, Иван Федорович, перед са-
мою катастрофой уезжал в Москву...» (15, 136~ 137).
Итак, Иван — «старший сын» и «старший брат» из трех
братьев Карамазовых. Это обстоятельство становится важ-
ным, если учесть, что Иван не только «старший», но и «ум-
ный» брат. О необыкновенном уме Ивана, образованности и
учености его читатель узнает с первых слов об этом герое.
В дальнейшем повествовании ум Ивана обнаруживается на-
столько, что у читателя не возникает никаких сомнений на этот
счет.
С другой стороны, об Алеше (младшем) говорят разное, но
среди прочего (и тоже с первых же слов) — «человек стран-
ный, даже чудак» (14, 5); из людей «вроде как бы юродивых»
(14, 20); затем просто — «юродивый» (14, 175). Повествова-
тель допускает, что найдутся люди, которые скажут про Алешу,
что он «туп, неразвит, не кончил курса» (т. е. что он и неумен и
необразован), скажут, что «туп или глуп» (14, 25). И действи-
232
Сюжет. Композиция
тельно, впоследствии так говорят: например, Ракитин (14,
319). Варвара Николаевна Снегирева прямо и в присутствии
Алеши говорит о нем: «...какой-нибудь дурак придет, а вы сра-
мите!» (14, 183).
Алешу все поучают (отец, Митя, Иван, даже Lise, даже Коля
Красоткин); Алешу все посылают по своим делам и надобнос-
тям, уверенные, что он не откажет (отец, Митя, Катерина Ива-
новна, Грушенька), и он не отказывает. Он исполняет чужие по-
ручения и просьбы, и нередко первый от этого страдает. Над
Алешей смеются: «Монах в гарнитуровых штанах!» (14, 163).
Его презирают (Смердяков, отчасти Ракитин). Его даже бьют
мальчишки (Илюша).
В этой ситуации ясно, что три брата, выдвинутые в повество-
вании на первый план, действительно соответствуют обычной
сказочной троице братьев: «Старший умный был детина, сред-
ний был и так и сяк, младший вовсе был дурак».
Это соответствие важно. Оно неизбежно предполагает и
обычное для сказки переосмысление, по которому «странный»
и «глупый» младший брат (иногда сестра), думающий и делаю-
щий вопреки привычному, оказывается в результате и самым
удачливым (счастливым), и самым умным, но в особом высо-
ком смысле, не понятном для поверхностного восприятия. «Ду-
рак» оказывается мудрецом, видимая же мудрость посрамля-
ется.
Таким образом, «европеизм» и изощренность отрицательно
направленного ума (соединение обязательное в славянофиль-
ских теориях и идущее именно оттуда), несмотря на видимую
их высокость, должны уступить место «народным началам» и
их «глупости», которая является такой, по мысли автора, лишь
при подходе поверхностном и высокомерном. Очевидным вы-
ражением этой мысли и должен служить в романе выбор Мити.
233
Поэтика
«Ты у меня всё, — говорит он Алеше. — Я хоть и говорю, что
Иван над нами высший, но ты у меня херувим. Только твое ре-
шение решит. Может, ты-то и есть высший человек, а не Иван»
(15, 34).
Повторяющееся число три (любые его варианты) в «Бра-
тьях Карамазовых» возникает вполне органично. Оно ука-
зывает читателю на родственность художественной системы
этого романа сказке и, может быть, подчеркивает некоторую
сказочную условность героев, событий и отношений (при всей
их конкретности), за которыми следует искать самый общий
смысл.
Характерно, что не только в сказочном рассказе повторяется
число три, утраиваются многие моменты действия и ситуации
(троичность, например, естественно входит в духовный стих об
Алексее, она так же естественно использована в житии этого
святого). И не только сказочный рассказ дает повороты, в ре-
зультате которых идеализируется презираемый, гонимый, под-
вергаемый насмешке. Ведь в «Братьях Карамазовых» речь идет
не просто о посрамлении ума во имя кажущейся глупости, но (и
это главное) о посрамлении связанного с умом неверия во имя
«глупой» веры.
Дело в том, что и фольклорные числа, и многие элементы
фольклорной поэтики были в свое время усвоены христианской
литературой и приспособлены к ее целям. Так, в житиях буду-
щий святой нередко кажется своим близким человеком стран-
ным, юродивым, глупым (или святой сам надевает на себя эту
личину, например Михаил Клопский). Такое отношение к свято-
му выражает среднюю, «нормальную» точку зрения на ценность
тех или иных вещей, их иерархию в обычном мире. Старший
брат или братья святого бывают его умнее (см., например, житие
Сергия Радонежского). Но это понимание ума и глупости в жи-
234
Сюжет. Композиция
тии опровергается ради утверждения особой мудрости, обща-
ющейся с Божеством, а потому и недоступной суетному, мир-
скому пониманию явлений.
В сущности, этот же смысл имеют и жития, где святой явля-
ется третьим сыном, хотя ум первых двух не подчеркивается,
например житие Иоанна Кущника. (Это последнее житие для
нас особенно важно, потому что святой, будучи здесь третьим,
младшим сыном, проходит то же испытание, совершает тот же
подвиг, что и Алексей человек Божий.) «В пору феодального
эпоса и легенды, — писал Веселовский в „Трех главах из исто-
рической поэтики”, — держались в памяти и подражании
постоянные образы идеального подвига и подвижничества, и
chansons de geste и жития складывались в бессознательном по-
39
вторении старых идеалов»/
Удвоив многие формулы народной поэтики, христианство ас-
симилировало себе и фольклорную троичность, и фольклорные
способы идеализации героя. Эти же способы, как видим, Досто-
евский использовал в «Братьях Карамазовых». Среди других
элементов поэтики его романа они сообщают повествованию вы-
сокость и глубину, неизбежно идущую от архаических форм,
а христианскому циклу идей этого произведения — авторитет-
ное одобрение народа.
Совершенно ясно в таком случае, почему именно Алеша Ка-
рамазов задуман Достоевским как главный герой последнего
романа. Только незавершенность связующей все произведение
житийной сюжетной линии (линии Алеши) и, напротив, закон-
ченность и блеск отделки линии в общем замысле второстепен-
ной (линии Мити) стирает в читательском восприятии важней-
шее значение главного героя, делает невнятными многие
39 Веселовский А. Н. Три главы из исторической поэтики // Веселов-
ский А. Н. Историческая поэтика. С. 268.
235
Поэтика
моменты его «жизнеописания», а на других не останавливает
должного внимания. В дальнейшем повествовании об Алеше
некоторые идейные акценты сместились бы, другие обнаружи-
лись бы с большей четкостью, а все существующее встало бы
в такие пропорциональные соотношения, которые возникают
лишь при осуществлении замысла в целом. Но науке нередко
приходится иметь дело с фрагментом и частью. В тех случаях,
когда мы можем, уловив их закономерности, предположить о це-
лом, то, как бы ни было наше предположение неполно и ущерб-
но, мы должны это сделать.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ЛИТЕРАТУРНЫЕ
И ФОЛЬКЛОРНЫЕ ИСТОЧНИКИ.
О «ПОЛИФОНИЧЕСКОЙ» ТЕОРИИ
М. М. БАХТИНА
1. СИМВОЛИКА ЧИСЕЛ
Символ — один из видов иносказания. Он возникает тогда,
когда отдельное слово или слова выражают смысл, обычно им не
свойственный. В символе имеются два плана, два ряда представ-
лений, так или иначе соотнесенных друг с другом. Принято ви-
деть символическое иносказание там, где второй план (план под-
разумеваемого) выражает сферу отвлеченных понятий, идей,
имеющих глубокое, обобщающее значение.
С древнейших времен (и особенно со времен пифагорейцев)
существует представление об особом значении чисел, существует
и огромная литература об этом. Но такая символика нас в данном
случае не интересует. В художественном произведении иносказа-
ние создается контекстом. Контекст и указывает на второй,
идейный план слова или слов и устанавливает с большей или
меньшей четкостью содержательное значение этого второго пла-
на. У Достоевского оно обычно связано с отсылкой к фольклору,
или христианским верованиям и христианской адаптации фоль-
клорных элементов, или к тому и другому вместе. Символическое
значение чисел ничем не отличается от символического значения
других компонентов художественного произведения: отдельных
слов, сцен, этапов действия и т. д. Так обстоит дело и в «Братьях
Карамазовых». Символика чисел — только часть в однородной
области явлений.
Начнем с числа, особый смысл которого создается на метони-
мической основе — замены этого числа, названного прямо, дру-
гим, подразумеваемым и в своем значении более серьезным.
239
Литературные и фольклорные источники
Я имею в виду двадцать пять рублей, полученные Ракитиным
за то, что он привел Алешу к Грушеньке. За этим числом стоят
тридцать сребреников. Одно число здесь заменяет другое для
того, чтобы параллель Алеша — Христос, Ракитин — Иуда не
была слишком прямолинейной и не произвела бы тем самым впе-
чатление нехудожественное. Но параллель эта существует. Она
создается косвенными путями, и двадцать пять, поставленное
вместо тридцати, у Достоевского несет тот же смысл, что и Ра-
китин, поставленное вместо Осинина. «Он (Алеша. — В. В.)
пошел поскорее лесом, отделявшим скит от монастыря, и, не в
силах даже выносить свои мысли, до того они давили его, стал
смотреть на вековые сосны по обеим сторонам лесной дорожки.
Переход был не длинен, шагов в пятьсот, не более; в этот час
никто бы не мог и повстречаться; но вдруг на первом изгибе до-
рожки он заметил Ракитина. Тот поджидал кого-то.
— Не меня ли ждешь? — спросил, поравнявшись с ним,
Алеша.
— Именно тебя, — усмехнулся Ракитин» (14, 72).
Встреча Алеши с Ракитиным происходит вслед за тем, как
старец отправляет Алешу в «мир». Происходит на изгибе без-
людной дороги, по которой «в этот час» спешит подавленный и
грустный Алеша. В тот же день, возвращаясь в монастырь, на
безлюдной же дороге, на перекрестке, Алеша встречает своего
брата Митю. «От города дб монастыря было не более версты с
небольшим. Алеша спешно пошел по пустынной в этот час доро-
ге. Почти уже стала ночь, в тридцати шагах трудно уже было
различать предметы. На половине дороги приходился перекрес-
ток. На перекрестке, под уединенною ракитой, завиделась ка-
кая-то фигура. Только что Алеша вступил на перекресток, как
фигура сорвалась с места, бросилась на него и неистовым голо-
сом прокричала:
— Кошелек или жизнь!» (14, 141).
240
1. Символика чисел
Из ненавязчивых деталей, соединяющих выход Алеши в «мир»
и возвращение его из «мира» в первый день, заметим связь между
Ракитиным и той «уединенной ракитой», под которой ожидает
брата Митя. Эта ракита здесь упоминается еще дважды, сопря-
гаясь с мотивом повешения. Митя говорит Алеше: «Стой. Пос-
мотри на ночь: видишь, какая мрачная ночь, облака-то, ветер
какой поднялся! Спрятался я здесь под ракитой, тебя жду, и вдруг
подумал (вот тебе Бог!): да чего же больше маяться, чего ждать?
Вот ракита, платок есть, рубашка есть, веревку сейчас можно
свить, помочи в придачу и — не бременить уж более землю, не
бесчестить низким своим присутствием!» (14, 142).
Соединение «ракиты» с мотивом повешения, а того и друго-
го — с именем Ракитина («Ракитка», как его называет Гру-
шенька) подсказывает читателю ассоциации, законность кото-
рых вполне подтверждается в дальнейшем рассказе. Эти
ассоциации были бы более определенными и, следовательно,
более явными, если бы Ракитин был назван Осининым, ибо по
народному поверью именно на осине повесился Иуда, отчего ее
листья с тех пор и трепещут. Мотив повешения в связи с осиной
мог бы в этой ситуации быть опущен: не названный, он разу-
мелся бы здесь сам собой. Но автор идет более сложными путя-
ми, хотя цель его усилий одна — сопоставить «семинариста-
карьериста» Ракитина с Иудой, Алешу с Христом.
«Слушай, Алеша, — говорит Грушенька, — я тебя столь же-
лала к себе залучить и столь приставала к Ракитке, что ему двад-
цать пять рублей пообещала, если тебя ко мне приведет. Стой,
Ракитка, жди! — Она быстрыми шагами подошла к столу, отво-
рила ящик, вынула портмоне, а из него двадцатипятирублевую
кредитку <...>.
— Принимай, Ракитка, долг, небось не откажешься, сам про-
сил. — И швырнула ему кредитку.
— Еще б отказаться, — пробасил Ракитин, видимо сконфу-
16 Зак. 4460
241
Литературные и фольклорные источники
зившись, но молодцевато прикрывая стыд, — это нам вельми на
руку будет, дураки и существуют в профит умному человеку»
(14, 319). Уже уходя от Грушеньки, Ракитин «злобно» смеется
над Алешей:
«— Что ж, обратил грешницу? <...> Блудницу на путь исти-
ны обратил? Семь бесов изгнал, а? <...>
— Перестань, Ракитин, — со страданием в душе отозвался
Алеша.
— Это ты теперь за двадцать пять рублей меня давешних
„презираешь”? Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не
Христос, а я не Иуда» (14, 324—325).
Если Алеша, в отличие от Христа (см. Мк. 16: 9; Лк. 8:1—2),
и не изгнал из грешной Грушеньки семь бесов (неизвестно, прав-
да, были ли они в ней), то одного беса (беса блуда и похоти) он
во время этой встречи изгнал точно. Что же касается Ракитина,
то, поскольку он действительно, как видит читатель, «продал»
Алешу, отрицание в высказывании «ты не Христос, а я не Иуда»
теряет смысл, и это высказывание только утверждает правиль-
ность сопоставления, которое исподволь готовилось в предшест-
вующем повествовании. Ведь за двадцать пять рублей или за
тридцать «продает» Ракитин «истинного друга», в конце концов
не важно, а важен самый факт «продажи».
Однако впоследствии, уже на суде, тридцать рублей все же
возникают. Они появляются как раз в связи с двадцатью пятью
рублями, в свое время отданными Грушенькой. Адвокат «спро-
сил про Ракитина и про двадцать пять рублей „за то, что привел
к вам Алексея Федоровича Карамазова”.
— А что ж удивительного, что он деньги взял, — с презри-
тельною злобой усмехнулась Грушенька, — он и всё ко мне при-
ходил деньги канючить, рублей по тридцати, бывало, в месяц вы-
берет...» (15, 114). Тридцать рублей, получаемых Ракитиным от
той же Грушеньки, являются последним звеном в обличающем ге-
242
1. Символика чисел
роя сопоставлении с Иудой. Эти обычные для Ракитина тридцать
должны, по-видимому, заменить те случайные двадцать пять, ко-
торые были получены им однажды. Важно, что, когда Грушенька
об этих тридцати рублях сообщает, предательская сущность «се-
минариста-карьериста» читателю уже известна. Приведенный
пример, важный и сам по себе, ясно свидетельствует о том, что
называемые писателем числа выбраны им (если не сплошь, то
в некоторых случаях) вполне обдуманно, с какой-то целью.
Среди разных чисел, упоминаемых в «Братьях Карамазо-
вых», обращает на себя внимание настойчиво повторяющееся
число три. Первая фраза первой главы звучит так: «Алексей Фе-
дорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уез-
да Федора Павловича Карамазова» (14, 7). Дальше: «Он был
женат два раза, и у него было три сына: старший, Дмитрий Фе-
дорович, от первой супруги, а остальные два, Иван и Алексей, от
второй» (14, 7). «Во-первых, этот Дмитрий Федорович был
один только из трех сыновей Федора Павловича, который рос в
убеждении...» и т. д. (14, И).
Ранее уже говорилось, какую роль играет эта троица братьев,
законных детей Федора Павловича Карамазова, в системе ска-
зочных и житийных соответствий. Но число три возникает и не-
зависимо от них; точнее, оно выходит за границы этих соответ-
ствий. Ср.: «Пока он докучал всем своими слезами и жалобами,
а дом свой обратил в развратный вертеп, трехлетнего мальчика
Митю взял на свое попечение верный слуга этого дома Григорий»
(14, 10). «Родила она <...> Федору Павловичу двух сыновей,
Ивана и Алексея, первого в первый год брака, а второго три года
спустя» (14, 13). «Ровно три месяца по смерти Софьи Иванов-
ны генеральша вдруг явилась в наш город лично» (14, 14). «Во-
ротился он снова в наш городок окончательно всего только года
за три до приезда Алеши» (14, 21). Обычно читаем: «три дня
тому назад» (14, 43); «третьего дня» (14, 76); «на три дня»
243
Литературные и фольклорные источники
(14, 103); «три дня спустя» (14, 107); «три недели тому» (14,
67); «недели три» (14, 107); «недели три тому назад» (14,
133); «недели чрез три» (14, 150); «три месяца лишь спустя»
(14, 106); «три дороги» (14, 141) и т. д.
Число «три» возникает в самых разных ситуациях, звучит
в устах самых разных героев. «Когда и кем наездилось оно (стар-
чество. — В. В.) и в нашем подгородном монастыре, не могу
сказать, но в нем уже считалось третье преемничество старцев,
и старец Зосима был из них последним» (14, 26). «Дмитрий
Федорович! — завопил вдруг каким-то не своим голосом Фе-
дор Павлович, — если бы только вы не мой сын, то я... вызвал
бы вас на дуэль... на пистолетах, на расстоянии трех шагов»
(14, 68). Или: «Ну вот эти три сладострастника друг за другом
теперь и следят... Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, чет-
вертый» (14, 74). Иногда встречается «два — три», очень часто
«три — четыре», «два или три раза» (14, 128); «две или три»
(14, 133); «года три-четыре» (14, 21); «третий аль четвертый»
(14, 111); «трое или четверо» (14, 162,). Примеры можно было
бы умножить: те, которые приведены здесь, взяты (не в полном
объеме) из начальных глав романа.
Число «три» повторяется слишком часто, чтобы это повторе-
ние было случайным. Есть страницы, где такое повторение ста-
новится навязчивым, и потому поневоле привлекает к себе вни-
мание. Например, старец говорит с одной из «верующих баб»:
«О чем плачешь-то? — Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек
был, без трех только месяцев и три бы годика ему <...> четверо
было у нас <...>. Трех первых схоронила <...>. Вот уж третий.
месяц из дому» (14, 45). С другой бабой: «Вдовею я, третий
год, — начала она полушепотом, сама как бы вздрагивая <...>.
Она кончила скоро. — Третий год? — спросил старец. — Тре-
тий год. Сперва не думала, а теперь хворать начала» (14, 48).
«Он перекрестил ее три раза...» (14, 48).
244
1. Символика чисел
Не менее важны, чем эти приведенные и разнообразные по-
вторы числа «три», такие повторы, которые либо необходимо
возвращаются по ходу действия, будучи так или иначе с ним свя-
заны, либо выделены и подчеркнуты композиционно: три тысячи
берет Митя у Катерины Ивановны; три тысячи, по крайней мере,
он хотел бы получить от отца; три тысячи Федор Павлович при-
прятывает для Грушеньки. Впоследствии три тысячи Алеша, Ка-
терина Ивановна и Иван платят адвокату. В одной из первых
глав романа число «три» вынесено в заглавие — «Третий сын
Алеша». Характерны и другие, бросающиеся в глаза утроения:
три главы об исповеди Мити («Исповедь горячего сердца. В сти-
хах»; «Исповедь горячего сердца. В анекдотах»; «Исповедь го-
рячего сердца. „Вверх пятами”»); три главы о надрывах («Над-
рыв в гостиной»; «Надрыв в избе»; «И на чистом воздухе»); три
главы о встречах и попытках Мити достать деньги, чтобы вер-
нуть свой долг Катерине Ивановне («Кузьма Самсонов», «Ля-
гавый», «Золотые прииски»); три главы о мытарствах («Хожде-
ние души по мытарствам. Мытарство первое»; «Мытарство
второе»; «Третье мытарство»); три главы о встречах Ивана со
Смердяковым («Первое свидание со Смердяковым»; «Второй
визит к Смердякову»; «Третье, и последнее, свидание со Смер-
дяковым»). Действие же, которое организует произведение
в единое целое, развивается на протяжении трех дней до «катас-
трофы» и затем трех дней, с небольшими временными промежут-
ками, — после нее.
Заметим также. Роман был задуман в трех частях. Первая и
третья должны были точно соответствовать одна другой и, по-
видимому, равным образом заключать в себе по три книги. Вто-
рая часть на одном из этапов работы предполагалась состоящей
из четырех книг. Если бы был осуществлен этот замысел, судя по
объяснениям Н. А. Любимову писателя привлекавший (см. пись-
ма Достоевского от 8 июля; 25 июля/6 августа; 7/19 августа
245
Литературные и фольклорные источники
1879 г. — 30? 75—76, 87, 102—103), то книги «Pro и contra» и
«Русский инок» (пятая и шестая) оказались бы в самом центре
романа. Надо думать, что по первоначальному плану, предшест-
вующему этой стадии, каждая из трех частей «Братьев Карама-
зовых» должна была содержать три книги. При этом книга пятая
«Pro и contra», объединявшая на первых порах и «богохульство»
Ивана, и его опровержение в словах Зосимы (см. письмо Люби-
мову от 10 мая 1879 г. — 30г 63—64), в этом случае тоже была
бы в центре всей композиции. Когда по ходу работы вторая часть
разрослась и Достоевский должен был разделить ее на две, каж-
дая из них равномерно объединила по три книги (письмо Люби-
мову от 16 ноября 1879 г.): «Я первоначально действительно
хотел сделать (роман. — В. В.) лишь в 3-х частях. Но так как
пишу книгами, то забыл (или пренебрег) поправить то, что давно
замыслил. А потому и пришлю при письме в редакцию и припис-
ку, чтоб <...> вторую часть считать за две части, то есть за 2-ю
и 3-ю, а в будущем году напечатана будет, стало быть, лишь по-
следняя четвертая часть. Таким образом, 4-я, 5-я и 6-я книги
романа составят вторую часть, а 7-я, 8-я и 9-я книги составят
3-ю часть. Во всех трех частях будет таким образом в каждой по
три книги, и почти по ровному числу печатных листов. Такова
же будет и 4-я часть, то есть в 3-х книгах и от 10 до одиннадцати
печатных листов» (30? 131 — курсив Достоевского). Созна-
тельное стремление ввести число три в качестве опорной единицы
композиции отчетливо прослеживается на всех стадиях работы
над последним романом.
Число «три» (вообще троичность) отсылает к фольклору. Но
вместе с другими символами фольклорной природы оно было ус-
воено христианством, которое заставило все эти и подобные им
элементы «служить выражению нового содержания мысли».1
1 Веселовский А. Н. Три главы из исторической поэтики // Веселов-
ский А. Н. Историческая поэтика. Л., 1940. С. 362.
246
1. Символика чисел
Так, петух, вестник утра, стал символом Христа, зовущего из
мрака к свету. Обычная метафора христианской литературы, упо-
добляющая «мрак» суете и злобе мира, а «свет» — проповеду-
емой Христом истине любви, последовательно проведена в рома-
не. Как бы подчиняясь христианской традиции, Иван в своей
поэме не забывает окружить светом Христа и мраком, побужда-
ющим вспомнить о мраке преисподней, его могучего и умного про-
тивника, Великого инквизитора. О «мраке» и «свете» в том смыс-
ле, который имелся в виду христианской литературой, дважды
упоминает повествователь, говоря об Алеше: «Просто повторю
<...> вступил он на эту дорогу (речь идет о монастыре. — В. В.)
потому только, что в то время она одна поразила его и представила
ему разом весь идеал исхода рвавшейся из мрака к свету души
его» (14, 25). И раньше: «...она одна поразила его и представила
ему, так сказать, идеал исхода рвавшейся из мрака мирской злобы
к свету любви души его» (14,17). Впоследствии уже самому Але-
ше Христос является в необычном, неземном свете («Кана Гали-
лейская»)...
Что же касается числа «три», то оно приобрело в христианстве
важнейшее значение прежде всего потому, что служило выраже-
нию главного — выражению Божества, представляемого как три-
единство Бога Отца, Бога Сына и Бога Духа Святого. Эта трех-
членная формула варьируется в свидетельских показаниях доктора
Герценштубе: «...и я принес ему (Мите. — В. В.) один фунт орехов
<...> ия поднял мой палец и сказал ему: „Мальчик! Gott der Va-
ter”, — он засмеялся и говорит: „Gott der Viter”. — „Gott der
Sohn”. Он еще засмеялся и лепетал: „Gott der Sohn”. — „Gott der
heilige Geist”. Тогда он еще засмеялся и проговорил сколько мог:
„Gott der heilige Geist”. А я ушел. На третий день иду мимо, а он
кричит мне сам: „Дядя, Gott der Viter, Gott der Sohn”, и только забыл
„Gott der heilige Geist”, но я ему вспомнил, и мне опять стало очень
жаль его. Но его увезли, и я более не видал его. И вот прошло двад-
247
Литературные и фольклорные источники
цать три года <...> и вдруг входит цветущий молодой человек, кото-
рого я никак не могу узнать, но он поднял палец и смеясь говорит:
„Gott der Viter, Gott der Sohn und Gott der heilige Geist! Я сейчас
приехал и пришел вас благодарить...”» (15,106—107).
В романе, где теологические вопросы поставлены в центр вни-
мания, где посрамляется неверие и защищается вера, где каждый
член приведенной выше формулы имеет самостоятельное значение,
ее появление далеко не случайно. И она сама, и ее трехкратный
повтор (однажды, в Митином детстве, затем тогда же, три дня
спустя, затем спустя двадцать три года) в высшей степени знаме-
нательны. Эта формула несет и узкий, и самый широкий смысл.
Первый естественно связан с Митей. По-видимому, Дух Свя-
той, о котором Митя, несмотря на «переулочки, глухие и темные
закоулочки» (14, 100), все-таки не забыл, «облобызал» его «в то
мгновение», когда «черт был побежден» (14, 425~426) и герой,
желая и имея возможность убить отца, преодолел искушение и из-
бежал тягчайшего греха (кульминация действия).
Другой смысл соотносит тройственную формулу с компози-
ционным делением романа на три книги в каждой из трех, позд-
нее — из четырех частей. Этот композиционный повтор напоми-
нает о триедином Боге по ходу рассказа, соответствуя началу
любой обращенной к Нему молитвы («Во имя Отца и Сына и
Святого Духа») и Его молитвенному прославлению («Слава
Отцу и Сыну и Святому Духу»). Ведь если, как утверждает ста-
рец Зосима, «всё создание и вся тварь, каждый листик <...>
Богу славу поет, Христу плачет, себе неведомо, тайной жития
своего безгрешного совершает сие» (14, 268), т. е. совершает
безотчетно и инстинктивно, то человек и может, и должен выра-
зить это в слове — или в принятой всеми и выше приведенной
форме, или с индивидуальными отличиями, как у Мити:
«Слава Высшему на свете,
Слава Высшему во мне!..» (14, 96).
248
1. Символика чисел
«Этот стишок, — объясняет позднее Митя, — у меня из души
вырвался когда-то, не стих, а слеза... сам сочинил...» (14, 366).
Ср.: «Христу плачет...»
Однако повтор числа три имеет в виду не только Творца, но и
Его творение — в пространственном измерении и временных ат-
рибутах.
О трехмерности пространства говорит Иван: «...если Бог есть и
если Он действительно создал землю, то, как нам совершенно изве-
стно, создал Он ее по эвклидовой геометрии, а ум человеческий
с понятием лишь о трех измерениях пространства» (14, 214). Пра-
вда, герой тотчас делает оговорку. «Между тем, — уточняет он, —
находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже
из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы вся вселен-
ная или еще обширнее — всё бытие было создано лишь по эвклидо-
вой геометрии...» (14,214). Эти сомнения Иван исключает из собст-
венных рассуждений о мире Божьем и Боге: «Я смиренно сознаюсь,
что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у
меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что
не от мира сего <...>. Всё это вопросы совершенно несвойственные
уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях» (14, 214).
Временные атрибуты земного бытия обозначены уже в эпи-
графе и разъяснены в дальнейшем рассказе.
Роману предпослан эпиграф: «Истинно, истинно говорю вам:
если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется
одно, а если умрет, то принесет много плода» (Ин. 12: 24). Судь-
бы главных героев соотнесены с эпиграфом настолько, что по-
вествование о них в важнейших своих пунктах становится модер-
низированным и подробным разъяснением евангельского текста.
Но дело не только в этом.
Уже давно была высказана мысль, что эпиграф связан с темой
прошедшего, настоящего и будущего России (а через нее — и все-
го человечества), как они писателю представлялись: «Падение,
249
Литературные и фольклорные источники
смерть, разложение — это только залог новой и лучшей жизни».2 3
Эта мысль не вызывает возражений. Отходя несколько в сторону,
заметим, что ее конкретное воплощение в художественной системе
романа полемично в своих истоках.
В небольшой статье под названием «Грязь», опубликованной
в № 229 «Колокола» от 1 ноября 1866 г., Герцен писал: «Рос-
сия — какое-то бесконечное поле, кой-где засеянное... и покры-
тое туком. Нарождающегося, будущего не видно... оно все в зе-
мле, все в зерне. Тук покрывающий состоит, как всегда, из
догнивающего прошедшего. Великие агрономы, на немецкий
лад, навалили такой пласт удобрения, что чуть зерно не задохло
и теперь едва пробивается... Пока продолжалась зима, все каза-
лось бело и гладко, а как пришла оттепель, верхний-то слой и
сказался. Надобно помочь натуре, надобно стараться, чтоб он
° з
скорей сгнил и разложился».
Для Достоевского, как и для любого читателя, современника
Герцена, значение последних слов было прозрачным: речь шла
о скорейшем и радикальном уничтожении существующего по-
рядка вещей. Избрав для своего романа эпиграф с тем же обра-
зом умирающего и воскресающего зерна, Достоевский использо-
вал возможность самого широкого его осмысления.
Слова евангельской притчи вводят тему бессмертия. Зерно,
семя — исконный символ жизни.4 Торжественный поминальный
стол славян непременно включает еду, приготовленную из цель-
ных зерен. Зерно сохраняет жизнь, затем, брошенное в землю и
погибшее, воссоздает ее. Между семенем растительным и тем,
которое дает жизнь животным или человеку, в процессе непрерыв-
ного обновления бытия разницы не существует, и семя, естест-
2 Розанов В. В. Легенда о Великом инквизиторе Ф. М. Достоевского.
М., 1996. С. 47.
3 Герцен. Т 19. С. 152.
4 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1869.
Т. 3. С. 34.
250
к Символика чисел
венно, «служит общим названием и для зерна, из которого вы-
растает всякий злак и всякое дерево, и для оплодотворяющего
начала в животных и человеке».5 Оно является универсальным
знаком бесконечной жизни, признающей смерть как этап, необ-
ходимый эпизод в своем течении и потому по сути дела ей не
противостоящий. «Семя — растение — семя составляют извеч-
ный кругооборот, который свидетельствует о нескончаемости
жизни».6
Особой стороной повернут этот символ в драме XVIII в. «Во-
скресение мертвых», опубликованной Н. С. Тихонравовыми, безу-
словно, Достоевскому известной. В ремарке, помещенной после
краткого пролога, говорится: «Земледел, возвратившийся от нив,
семя произрастших, понимает о воскресении тел человеческих, по
подобию зерна, в земле гниюща и растуща, имеющем быть»7.
В дальнейшем эта мысль повторяется:
...тело наше, хочай гноем станет
По смерти, но як зерно на Страшний суд встанет.
Веру тому: бо вижу сам, как в земле тлеют
Семена, а в колосе растут и целеют.8
Образ истлевающего и вновь рождающегося зерна, иду-
щий из той же евангельской притчи (где он соотнесен с Хрис-
том, которому предстоит погибнуть и воскреснуть), здесь
расширительно истолкован в применении к каждому отде-
льному человеку.
Это толкование опирается на слова апостола Павла: «...если
Христос не воскрес, то вера ваша тщетна <...>. Но Христос вос-
5 Там же. Т. 2. С. 489.
6 Пропп В. Я. Русские аграрные праздники: (Опыт историко-этнографи-
ческого исследования). Л., 1963. С. 16.
7 Летописи русской литературы и древности, издаваемые Николаем Ти-
хонравовым. М., 1861. Т 3. Отд. III. С. 39.
8 Там же. С. 40; ср. С. 41.
251
Литературные и фольклорные источники
крес из мертых, первенец из умерших <...>. Но скажет кто-ни-
будь: как воскреснут мертвые? И в каком теле придут? Безрас-
судный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет; и когда ты
сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится,
пшеничное или какое другое; но Бог дает ему тело, как хочет, и
каждому семени свое тело <...>. Так и при воскресении мертвых:
сеется в тлении, восстает в нетлении, сеется в уничижении, вос-
стает в славе, сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душев-
ное, восстает тело духовное» (1 Кор. 15:17, 20, 35—38, 42—44).
К евангельской притче о зерне и словам апостола Павла на эту
тему христианские богословы прибегают каждый раз, когда речь
заходит о воскресении мертвых. Так у одного из ранних отцов
Церкви, Тертуллиана (II—III вв.): «Уже из примера с семенем по-
нятно, что оживает только такая плоть, которая умерла <...>.
Итак, придерживайся примера <...> и верь: принесет плод то же
самое, что посеяно, оно само возвратится, — и обильнее, — и не
будет другим, хотя явится по-другому. Ведь именно оно получит
ту помощь и то убранство, какое Бог пожелает дать ему сообразно
заслугам».9 И далее: «Несомненно, восстает именно то, что се-
ется, а сеется именно то, что истлевает в земле, а истлевает в зем-
ле именно плоть.. Ибо ее поразило речение Господа: Земля есть
и в землю пойдешь (Быт. 3, 19), — ибо из земли и была взята.
Поэтому и апостол стал говорить „сеется”, ибо она возвращается
в землю, а земля есть лучшее хранилище семян...»10
9 Тертуллиан. О воскресении плоти // Тертуллиан Квинт Септимий
Флорент. Избранные сочинения. М., 1994. С. 237.
10 Там же. С. 238. Доказательство воскресения мертвых через сравнение
с семенем, брошенным в землю и ожившим, встречается у одного из первых
апологетов христианства — св. Иустина Философа («Апология I», напи-
санная в царствование Антонина Благочестивого, отца Марка Аврелия,
138—161 гг.), свят. Феофила Антиохийского, Марка Минуция Феликса и
др. См.: Апологеты. Защитники христианства: Лекции проф. Казанской
Духовной Академии И. П. Реверсова с ориг. текстами апологетов древней
Церкви. СПб., 2002. С. 49,124,187.
252
1. Символика чисел
В отличие от исконного (мифологически-фольклорного) смыс-
ла символа, имеющего в виду бессмертие и непрерывное возрож-
дение жизни здесь, на земле, в маленькой драме XVIII в. и в ее
литературных источниках речь идет о бессмертии и возрождении
в запредельных сферах. Ряд мотивов последнего романа Достоев-
ского, не говоря уже о подготовительных материалах, свидетель-
ствует о том, что и этот поворот в толковании символа не был
чужд сознанию писателя. Заключительная сцена эпилога, пере-
кликающаяся с эпиграфом и самим своим положением так же
усиленная, как и он, знаменательно подчеркивает в факте смерти
(«Похороны Илюшечки. Речь у камня») надежду на грядущее и
всеобщее воскресение. Мысль о бесконечности жизни во всех ее
проявлениях — земном, плотском, и духовном, идеальном, —
при условии временной гибели и разложения открывает и закры-
вает роман.
Строгая соотнесенность начала и конца «Братьев Кара-
мазовых» подчеркивает логическую четкость в организации и
распределении крупных композиционных блоков — глав, книг,
частей. Все это свидетельствует о тщательной продуманности це-
лого и деталей.
В прямой связи с тройственной символикой, положенной в ос-
нову композиции романа и наделенной многозначительным и
многозначным смыслом, стоит имя Данте.11 Оно дважды упомя-
нуто Иваном — в «литературном предисловии» к «Великому
инквизитору» (14, 224, 225). Рядом с Данте Иван называет
«Notre Dame de Paris» В. Пого, свободно пересказывая одну из
сцен этого романа. В свое время Данте и Гюго уже были объеди-
нены и сопоставлены в предисловии Достоевского к переводу
11 В свое время П. М. Бицилли писал: «Гораздо правильнее (чем соотнесение
с „Фаустом” Гете. — В. В.) сопоставление творений Достоевского с „Божест-
венной комедией”» (О Достоевском: Сб. ст. / Подред. А. Л. Бема. Прага, 1933.
<т.> II. С. 28). Намного раньше именно Герцен, говоря о «Записках из Мерт-
вого дома», мельком сделал такое сопоставление. См.: Герцен. Т 18. С. 219.
253
Литературные и фольклорные источники
«Собора Парижской Богоматери», опубликованному в журнале
«Время» (1862). Достоевский писал здесь о том, что Гюго выра-
зил в своих произведениях идею «восстановления погибшего че-
ловека, задавленного несправедливо гнетом обстоятельств, за-
стоя веков и общественных предрассудков», и что это и есть
основная идея литературы XIX в. (20, 28—29). «Принято обви-
нять наше столетие, — говорил далее Достоевский, — что оно
после великих образцов прошлого времени не внесло ничего но-
вого в литературу и в искусство. Это глубоко несправедливо.
Проследите все европейские литературы нашего века, и вы уви-
дите во всех следы той же идеи, и, может быть, хоть к концу-то
века она воплотится наконец вся, целиком, ясно и могуществен-
но, в каком-нибудь таком великом произведении искусства, что
выразит стремления и характеристику своего времени так же
полно и вековечно, как, например, „Божественная комедия” вы-
разила свою эпоху средневековых католических верований и иде-
алов» (20, 29). Достоевский, конечно, не исключал себя из числа
тех авторов, которые в новое время были бы способны создать
подобное произведение.
Уже после публикации перевода «Notre Dame de Paris» и пре-
дисловия к нему усиленное внимание к имени Данте было привле-
чено шестисотлетним его юбилеем (1865). Материалы, относя-
щиеся к жизни и творчеству итальянского поэта, помещали и
русские, и заграничные издания. В России среди такого рода пуб-
ликаций заметно выделяется статья А. Н. Веселовского «Данте и
символическая поэзия католичества», помеченная 14 мая 1865 г.
(день Дантовскогоюбилея). «Божественная комедия» рассматри-
вается в ней именно как поэтическое выражение «католических
верований и идеалов», и ученый видит свою задачу в выявлении
их конкретной легендарной основы. «Вся жизнь, все космогони-
ческие представления средневекового человечества распределя-
лись по символам: человек принадлежал либо небу, либо аду,
254
1. Символика чисел
либо чистилищу, но почти никогда не принадлежал земле, по ко-
торой ступал <...>. Небо и ад, добро и зло сходятся на земле,
продолжая вековую борьбу в человеке: злой дух и добрый ангел
сопутствуют ему, по средневековым понятиям, каждый увлекая
в свою сторону; небо посылает ему свои откровения, ад свои со-
блазны».12 13 14 Когда в «Братьях Карамазовых» (книга третья, III.
«Исповедь горячего сердца. В стихах») Митя говорит Алеше
о той же борьбе добра и зла в сердцах людей, он усматривает ее
начало в извечном стремлении человека к красоте, источник при-
тягательности которой (святой или греховный) каждый раз та-
13
инственно скрыт и непонятен.
«Все, что человек ни делал, что ни совершалось в его созна-
нии, — пишет далее Веселовский, — не ему принадлежало
<...>. Его просвещала небесная благодать, его окружали адские
козни <...>. Вся жизнь становилась огромным чистилищем, как
самое учение о нем выходило из догматической последователь-
ности средневекового ума», ибо не каждому человеку доставало
времени и небесного соизволения пройти путь покаяния и искуп-
° 14
ления на земле, и он продолжал его за пределами этой жизни.
Земля, которой в «Божественной комедии» отведена область
воспоминаний, целиком растворяется в нездешнем, ее явления под-
лежат символической замене в триаде ад — чистилище — рай. Но,
утратив свою самостоятельную значимость, земное и плотское у за-
падных авторов, в отличие от восточно-христианских, проникло в
неземные сферы: «Византийский богослов счел бы кощунством та-
кое наивное перенесение феодальных понятий и cours d’amour в не-
12 Веселовский А. Н. Данте и символическая поэзия католичества //
BE. 1866. Т. IV, дек. С. 203.
13 В подготовительных материалах к «Подростку» читаем: «Во время Ма-
каровых прений об Илье и Энохе. О том, что будущий антихрист будет пле-
нять красотой. Помутится источник нравственности в сердцах людей, зеленая
трава иссохнет» (16, 363).
14 Веселовский А. Н. Данте и символическая поэзия католичества.
С. 203-204.
255
Литературные и фольклорные источники
бесные жилища, какое нередко в западных легендах».15 При всем
отличии поэтической мысли Данте от слишком «наивных перене-
сений», его Беатриче (если говорить о важнейшем) наделена та-
ким обаянием и такой сияющей красотой, что скорее Мадонна
здесь должна быть уподоблена земной женщине, чем земная
женщина Мадонне. Ведь главным побудительным мотивом для
создания величественной поэмы, как пишет А. И. Тургенев,
ссылаясь на А. Ф. Озанама, крупнейшего французского иссле-
дователя Данте, было прославление земной возлюбленной: «Оза-
нам указывает внутренний источник его поэзии: „В сокрушениях
сердца разбитого, изорванного, перевернутого до дна, в угрызе-
ниях совести, в безутешных слезах вижу я рождение поэмы. —
Данте предположил себе сделать для возлюбленной сердца свое-
го то, что еще никто не делал для другой!..” Вот происхождение
„Божественной комедии”».16 17
Пространственной триаде ад — чистилище — рай, соответ-
ствует триада временная: прошлое, настоящее и будущее. Они
охватывают все мироздание (в средневековой символике его вы-
ражая) и вместе с тем соотносятся друг с другом: ад, не веда-
ющий упований, — царство прошедшего; чистилище, где обита-
ют надежды, — царство будущего, и рай являет то «мирное
17
довольство настоящим, о котором не снится земным людям».
Надо сказать, что триада, композиционно организующая по-
эму Данте, предполагает еще один символ. Он уподобляет мир
15 Веселовский А. Н. Данте и символическая поэзия католичества. С. 174.
16 Тургенев А. И. Хроника русского // Тургенев А. И. Хроника русского.
Дневники. М.; Л., 1964. С. 253-254.
17 Веселовский А. Н. Данте и символическая поэзия католичества.
С. 167 — 168. Вне этого соотнесения о пространственной и временной
триаде мироздания говорит Николай Спафарий (1636 — 1708): «Разделение
всего мира в трех есть: небо, море, земля, или во небесных, земных и преиспод-
них»; «Три разделения времен: настоящее, прешедшее и будущее» (Николай
Спафарий. Арифмология, сиречь числословие, всех яже нас учити могут чис-
лом объемлемое // Николай Спафарий. Эстетические трактаты. Л., 1978.
С. 104,106.
256
1. Символика чисел
книге16 * 18 и допускает возможность обратной замены, при которой
книга становится адекватным отражением мира, его порядка и
его устройства. А. Озанам (на работы которого о Данте и сред-
невековье ссылается, кстати сказать, и Веселовский) цитирует
примечательное в этом плане рассуждение «серафического до-
ктора» (Doctor Seraphicus), св. Бонавентуры: «Вся наука <...>
сводится к двум книгам: одна написана изнутри и есть не что
иное, как собрание идей Божественных, предшествующих всем
существам, по отношению к которым они (эти идеи) суть прооб-
разы; другая книга, написанная во вне, есть мир, где помыслы
Бога прослеживаются в начертаниях несовершенных и бренных.
Ангел читает в первой, животное во второй. Для совершенства
вселенной необходимо было создание, которое могло бы читать
в обеих книгах сразу и которое истолковывало бы одну через
другую. Таково назначение человека».19 20 В этой формуле, поясня-
ет далее Озанам, — все средневековое искусство, весь его сим-
20
волизм.
Я видел — в этой глуби сокровенной
Любовь как в книгу некую сплела
То, что разлистано по всей вселенной:
Суть и случайность, связь их и дела,
Всё — слитое столь дивно для сознанья,
Что речь моя как сумерки тускла.
(«Рай», песнь XXXIII, 85-88).21
16 См. об этом: Панченко А. М., Смирнов И. П. Метафорические архети-
пы в русской средневековой словесности и в поэзии начала XX в. // ТОДРЛ.
Л., 1971. Т 26. С. 47~48; Панченко А. М. Русская стихотворная культура
XVII века. Л., 1973. С. 178—179.
1Q Ozanam A. F. Oeuvres. Raris, 1859. Vol. 5. Р. 96.
20 Ibid. Р. 97-98.
21 Данте Алигьери. Божественная комедия / Пер. М. Л. Лозинского.
М., 1986. С. 442.
17 Зак. 4460
257
Литературные и фольклорные источники
Так соединяются две стороны одного уподобления: вселенная
представляет собой книгу, а книга, при условии точных символов
и соответствий, способна вместить в себя вселенную.
Заключая свои рассуждения о Данте и круге соотносящихся с
ним понятий, Веселовский пишет: «Данте — поэт католичества;
мы не знаем другого более полного выражения католической три-
логии, обнимавшей всю жизнь, земную и небесную».22
Для Достоевского оглядка на Данте имела двойной смысл.
Один предполагал признание и следование по тем путям, где час-
тное и временное (в системе символов и соответствий) при-
обретает общее и непреходящее значение. Второй предполагал
самостоятельную и независимую разработку и частного, и всеоб-
щего. Будучи художником нового времени, Достоевский стре-
мился поставить на должную высоту эпоху, многократно услож-
нившуюся в своих понятиях и идеях, и Данте был для него той
мерой и образцом, на которые он ориентировался в поэтическом
воплощении иных воззрений.
Достоевский использует в «Братьях Карамазовых» и компо-
зиционную триаду, и символ «мир — книга», так же как у Данте,
в применении прямом и обращенном.
Иван вызывает к себе внимание «весьма талантливыми раз-
борами книг на разные специальные темы» (14, 15“16). «Уже
выйдя из университета и приготовляясь на свои две тысячи съез-
дить за границу, Иван Федорович вдруг напечатал в одной из
больших газет одну странную статью», замеченную даже «не-
специалистами» (14, 16). Автор статьи «разбирая некоторые
уже поданные мнения» по вопросу о церковном суде, «высказал
и свой личный взгляд» (14, 16). Как выясняется дальше, крити-
ка мнений о церковном суде Ивана занимала гораздо меньше,
чем критика самой Церкви. Герой мыслит в широких масштабах
(14, 56—58). В еще более широких масштабах он мыслит в своей
22 Веселовский А. Н. Данте и символическая поэзия католичества. С. 205.
258
1. Символика чисел
«исповеди» перед Алешей (главы «Бунт» и «Великий инквизи-
тор» книги «Pro и contra»). Эта «исповедь» тоже является «раз-
бором», но разбираемое произведение здесь — «мир Божий»,
а автор — его Создатель.
Символ «мир — книга» возвращается еще раз в шутовских
признаниях черта: «Каким-то там довременным назначением
я определен „отрицать”, между тем я искренно добр и к
отрицанию совсем не способен. Нет, ступай отрицать, без отри-
цания-де не будет критики, а какой же журнал, если нет „отделе-
ния критики”? Без критики будет одна „осанна”. Но для жизни
мало одной „осанны” <...> я, впрочем, во всё это не ввязыва-
юсь, не я сотворял, не я и в ответе. Ну и выбрали козла отпуще-
ния, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь»
(15, 77).23
Композиционная триада у Достоевского означает, как ка-
жется, что и мир в его романе мыслится в виде (точнее, наподо-
бие) дантовской триады: ад, чистилище (земля), рай. Но если
Данте отводит земле область ушедших в прошлое и как бы не-
реальных теней, поскольку в повествовании о запредельных
сферах тени заимствовали у земли несвойственную им реаль-
ность, то Достоевский отдает этому центру в триаде мирозда-
ния преимущественное место. Дантовское чистилище, которое
чуждо православным верованиям и которое — лишь продол-
жение земного пути страдания и обновления, опущено у До-
стоевского. Правда, некоторые связанные с ним мотивы звучат
в главах с характерным названием: «Хождение души по мытар-
ствам...». К этому собственно и сводится параллелизм и сходство
в поэтической расшифровке числовой символики у Данте и До-
стоевского.
23 В черновиках к роману «Подросток» один из героев говорит: «...жизнь
есть художественное произведение Творца...» (16, 339). В «Братьях Карама-
зовых» Достоевский развил эту мысль.
259
Литературные и фольклорные источники
Серьезное простодушие средневекового рассказа о небесах и
преисподней, с его детализацией, материальной определенностью
и слишком явной в новое время посюсторонней основой (на что
не без иронии намекает Иван — 14, 224—225), для Достоевско-
го было и кощунственным, и по сути дела невозможным. Им вла-
дел иной, не менее чем у Данте, горделивый замысел: увидеть
в земной жизни глубины ада и рая, оставаясь в земных пределах
и вполне сознавая условность такого рода «видений». Он мог бы,
формулируя свою задачу, на этот раз (не без оговорок, но с неко-
торым сочувствием) повторить Герцена: «В классические време-
на писатели любили сводить на том свете давно и недавно умер-
ших затем, чтоб они покалякали о том и о сем. В наш реальный
век всё на земле и да?ке часть того света на этом свете».24
У Достоевского не только небо или ад, но и земля — «загад-
ка». «Страшно много тайн! — говорит Митя Карамазов, —
слишком много загадок угнетают на земле человека» (14, 100).
Да и сам человек, способный «вмещать всевозможные проти-
воположности и разом созерцать обе бездны, бездну над нами,
бездну высших идеалов, и бездну под нами, бездну самого низ-
шего и зловонного падения» (15, 129), — тоже «загадка». Об
этом рассуждает старец Зосима: «...многое из самых сильных
чувств и движений природы нашей мы пока на земле не мо-
жем постичь <...>. На земле <...> воистину мы как бы блуж-
даем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами,
то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий
перед потопом. Многое на земле от нас скрыто, но взамен
того даровано нам тайное сокровенное ощущение живой связи
нашей с миром иным, с миром горним и высшим, да и корни
наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах иных. Вот почему
24 «Колокол», № 242, от 1 июня 1867 г., Литературное прибавление.
Без связи (отрывок из путешествия). И. С того света // Герцен. Т. 11.
С. 449.
260
1. Символика чисел
и говорят философы, что сущности вещей нельзя постичь на
земле» (14, 290).
Уж если человеку трудно или невозможно до конца понять
земное, то тем более трудно, да в принципе и невозможно ему
понять то, что «не от мира сего». Ведь будучи причастными зем-
ной жизни, «миры иные» не умещаются в ее границах. Они на
земле и вне ее. Черт, не желающий открывать Ивану потусто-
ронние тайны и сам не вполне владеющий ими (поскольку он не
всеведущ), тем не менее проговаривается в главном: «Здесь, ког-
да временами я к вам переселяюсь, моя жизнь протекает вроде
чего-то как бы и в самом деле, и это мне более всего нравится.
Ведь я и сам, как и ты же, страдаю от фантастического, а потому
и люблю ваш земной реализм. Тут у вас всё очерчено, тут форму-
ла, тут геометрия, а у нас всё какие-то неопределенные уравне-
ния!» (15, 73). И далее о себе: «Я икс в неопределенном уравне-
нии» (15, 77).
В той степени, в какой «миры иные» получают (или способны
получить) земное воплощение, они усваивают и земной «реа-
лизм», «геометрию» преходящих и конечных вещей, математи-
ческую определенность форм и формул, с соответствующими ат-
рибутами времени и пространства. Благодаря этой соразмерности
с землей, они и составляют с ней одну триаду.
Но в той степени, в какой «миры иные» — область «неопре-
деленных уравнений», они вообще с землей не соизмеримы. Их
пространство и время не знают ограничений. Вечность нельзя ис-
числить; в бесконечном пространстве бессильна земная «геомет-
рия», поэтому «параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни за
что не могут сойтись на земле», несомненно сойдутся «где-ни-
будь в бесконечности» (14, 214). Там действуют другие законы;
как говорит черт: «...у нас ведь своя арифметика» (15, 80). Вви-
ду принципиального несходства с природой «мира сего», «миры
иные» и не соизмеримы и не сопоставимы с землей, они пред-
261
Литературные и фольклорные источники
ставляют собой особую часть созданной Богом вселенной. Поэ-
тому они и не могут быть постигнуты ни в какой полноте земных
символов и соответствий. Ясно, что не в этом постижении и цель
человеческой жизни. Ведь не о познании, а о любви говорит
Христос, образ Которого как указание и руководство явлен че-
ловеку на темных путях его земной жизни. «Раз, в бесконечном
бытии, не измеримом ни временем, ни пространством, — рас-
суждает старец Зосима, — дана была некоему духовному сущес-
тву, появлением его на земле, способность сказать себе: „Я есмь,
и я люблю”. Раз, только раз, дано было ему мгновение любви
деятельной, живой, а для того дана была земная жизнь, а с нею
времена и сроки...» (14, 292 — курсив Достоевского). Непос-
тижимые для человеческого разума «миры иные» — четвертая
часть вселенной.
Таким образом, вселенная («всё бытие») у Достоевского, в от-
личие от Данте, состоит не то из трех, не то из четырех частей,
точнее — и из трех, и из четырех частей. Думается, что именно
этот смысл (в первую очередь) несет разделение романа на четы-
ре части, каждая из которых заключает в себе три книги. В этой
четырехчастной вселенной правит единое Высшее начало — Бог
Творец в трех Своих ипостасях.
Но число «четыре», встречающееся в романе тоже очень час-
то (обычно «три-четыре», «три или четыре») и тоже почитаемое
как в мифологии и фольклоре, так и в христианстве, связано и с
четырьмя Евангелиями — основными книгами Нового Завета,
в которых излагается жизнь и учение Христа. В православии это
число стоит в ряду избранных чисел прежде всего по этой при-
чине. Четыре части романа «Братья Карамазовы», возникшие
из задуманных трех, устраивали автора и в этом отношении: он
с самого начала стремился подчеркнуть ближайшую связь своего
произведения с духом и смыслом четырех евангельских книг.
Начиная с эпиграфа, в романе упоминаются и цитируются в
262
1. Символика чисел
разных ситуациях все четыре Евангелия. Из этих упоминаний и
цитат наиболее важны, конечно, те, которые, как в эпиграфе, мо-
гут служить объяснением судеб героев, или отношений между
ними, или некоторых обстоятельств их жизни. Вот пример.
Действие в романе начинается в результате распри из-за на-
следства между Федором Павловичем и Митей. О том, что эта
распря и привела героев к «катастрофе», читатель узнает сразу
же. Соединение «всех членов <...> нестройного семейства» (14,
30) в монастыре, в келье старца, с целью разрешения этой рас-
при служит первым событием в ходе действия. Казалось при
этом, что для прекращения раздора «сан и лицо старца могли
бы иметь нечто внушающее и примирительное» (14, 30). «Кон-
чилось тем, — повествуется далее, — что старец дал согласие,
и день был назначен. „Кто меня поставил делить между ни-
ми?” — заявил он только с улыбкой Алеше» (14, 31).
Слова старца, приведенные здесь, представляют собой едва
измененное повторение слов Христа. Напомним эти слова и тот
контекст, который их окружает. «Некто <...> сказал Ему: Учи-
тель! скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наслед-
ство. Он же сказал человеку тому: кто поставил Меня судить
или делить вас? При этом сказал им: смотрите, берегитесь
любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его
имения. И сказал им притчу: у одного богатого человека был
хороший урожай в поле; и он рассуждал сам с собою: что мне
делать? некуда мне собрать плодов моих. И сказал: вот что сде-
лаю: сломаю житницы мои и построю большие, и соберу туда
весь хлеб мой и все добро мое, и скажу душе моей: душа! много
добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись.
Но Бог сказал ему: безумный! в сию ночь душу твою возьмут
у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил? Так бывает с
тем, кто собирает сокровища для себя, а не в Бога богатеет»
(Лк. 12:13-21).
263
Литературные и фольклорные источники
Итак, слова Зосимы, согласившегося выслушать враждеб-
ные стороны, вводят евангельскую параллель, благодаря кото-
рой освещается новым светом и дележ наследства между отцом
и сыном, и смысл трагедии, происшедшей с Федором Павло-
вичем- Ведь оба враждующих героя думают прежде всего о зем-
ном: Митя — о получении материнских денег, на которые, как
ему кажется, он имеет все права; Федор Павлович — о приум-
ножении собственного «капитальца». По-видимому, обычным
для ^того героя шутовством вызвано обращение к старцу Зоси-
ме, причем «наследство» поставлено в иную, но характерную
связе»: «Учитель! — повергся он (Федор Павлович. — В. В.)
вдруг на колени, — что мне делать, чтобы наследовать жизнь
вечную? <...> Старец поднял на него глаза и с улыбкой про-
изнес: „Сами давно знаете, что надо делать, ума в вас доволь-
но: не предавайтесь пьянству и словесному невоздержанию, не
предавайтесь сладострастию, а особенно обожанию денег...”»
(14, 41).
Забвение о наследстве «жизни вечной» и беспокойство о на-
следстве земном, наследстве суетном и преходящем (в свете
евангельской притчи), определяет поведение Федора Павлови-
ча. «Я, милейший Алексей Федорович, — объясняет он млад-
шему сыну, — как можно дольше на свете намерен прожить,
было бы вам это известно, а потому мне каждая копейка нужна,
и чем дольше буду жить, тем она будет нужнее <...>. Теперь я
пока асе-таки мужчина, пятьдесят пять всего, но я хочу и еще лет
двадцать на линии мужчины состоять <...>. Так вот я теперь и
подкапливаю всё побольше да побольше для одного себя-с, ми-
лый сын мой Алексей Федорович, было бы вам известно, потому
что я в скверне моей до конца хочу прожить <...>. А в рай твой,
Алексей Федорович, я не хочу, это было бы тебе известно, да
порядочному человеку оно даже в рай-то твой и неприлично, если
даже там и есть он. По-моему, заснул и не проснулся, и нет ниче-
264
1. Символика чисел
го, поминайте меня, коли хотите, а не хотите, так и черт вас дери.
Вот моя философия» (14,157—158).
На следующий день после объяснения с Алешей, накануне
роковой ночи, словно заботясь о ближайшем соответствии с при-
веденной выше евангельской притчей и выполняя свою програм-
му, Федор Павлович усиленно продолжает хлопотать о приум-
ножении богатства для своих низменных целей. Упрашивая
Ивана заехать по делам в Чермашню, он между прочим говорит:
«Подумай: восемь и одиннадцать — три тысячи разницы. Эти
я три тысячи ровно как нашел <...> а деньги до зарезу нужны»
(14, 253).
Но в ту же ночь Федора Павловича убивают. Тщета и «безу-
мие» всех его усилий, направленных на достижение и упрочение
земного, материального благополучия, становятся здесь очевид-
ными, а трагическая кончина героя приобретает, как видим, ха-
рактер справедливого воздаяния этой душе за то, что она хотела
«есть, пить и веселиться», собирая «сокровища для себя» и вовсе
забыв о Боге. Таким образом, важнейший момент повествования
(распря по наследству, убийство Федора Павловича Карамазо-
ва), поставленный в связь с евангельской притчей, толкуется ав-
тором в полном согласии с нею.
Заметим здесь же, что Митя, который стремится отобрать у
Федора Павловича наследство, не менее безумен, чем отец, ко-
торый это наследство удерживает. До тех пор, пока Митя думает
об этом, он с роковой неизбежностью движется к «катастрофе».
Не разрешение распри и примирение, а усиление ненависти и
«трагедию» готовит его дошедшее до мании упорство в желании
получить от отца хотя бы три тысячи. Безумие этого желания
подчеркивается в романе многократно. Московский доктор, го-
воря о «ненормальности» Мити, «особенно усматривал <...>
манию в том, что подсудимый даже не может и говорить о тех
трех тысячах рублей, в которых считает себя обманутым, без ка-
265
Литературные и фольклорные источники
кого-то необычайного раздражения, тогда как обо всех других
неудачах и обидах своих говорит и вспоминает довольно легко.
Наконец, по справкам, он точно так же и прежде, всякий раз,
когда касалось этих трех тысяч, приходил в какое-то почти ис-
ступление, а между тем свидетельствуют о нем, что он бескорыс-
тен и нестяжателен» (15, 104—105). Призванный в качестве сви-
детеля, Алеша тоже «сознался, что эти три тысячи обратились в
уме Мити в какую-то почти манию, что он считал их за недодан-
ное ему, обманом отца, наследство и что, будучи вовсе некорыс-
толюбивым, даже не мог заговорить об этих трех тысячах без
исступления и бешенства» (15, 107—108). Впоследствии к этому
неоднократно возвращается прокурор: «Нет, именно так должен
был поступить убийца исступленный, уже плохо рассуждающий,
убийца не вор <...> а как свою же вещь у вора укравшего унес-
ший — ибо таковы именно были идеи Дмитрия Карамазова об
этих трех тысячах, дошедшие в нем до мании» (15, 142—143).
Вместе с тем вопрос о том, действительно ли Федор Павлович
был должен сыну, так и остается открытым: «...все утверждали
факт, и никто не мог представить хоть сколько-нибудь ясного до-
казательства» (15, 97).
Если учесть тот ряд идей романа, который составляет суть
«катастрофы», начавшейся с распри из-за дележа наследства, то
становится ясным, что эту распрю и этот дележ следует понимать
в самом широком значении. Речь идет о материальных, земных
благах, о «хлебе», в том смысле, который это слово имеет в устах
Великого инквизитора, героя Ивановой поэмы. Безумный отец,
за которым стоят многие «из современных отцов» (15, 126),
стремится этот «хлеб» удержать и в свою пользу приумножить.
Безумный сын, за которым стоит молодая, «непосредственная»
Россия (15, 128), стремится его отобрать. Движимые эгоистиче-
скими побуждениями, забывшие о родственной любви, о нрав-
ственном долге по отношению друг к другу, они неуклонно при-
266
1. Символика чисел
ближаются к «трагедии», тогда как отцу следует помириться и
поделиться с сыном; сыну — лишь просить, но не требовать и не
угрожать расправой.
Число «три» (ибо именно три тысячи, не больше, не меньше,
«маниакально» утверждаются в уме Мити и доводят его до ис-
ступления и бешенства) здесь, по-видимому, есть только указа-
ние на символическое значение этих тысяч. Оно приблизитель-
но заменяет слово «вообще» — вообще какое-то наследство.
Оно является эквивалентом любого числа, и само по себе ничего
не означает: настолько откровенна его условность. Важно на-
следство само по себе, т. е. материальная сторона дела (в том
широком плане, в каком толкует ее Достоевский), служащая
первым и главным поводом для отцеубийственной вражды и
раздора. Только это существенное добавление делает автор
«Братьев Карамазовых» по сравнению с текстом приведенной
евангельской притчи, а все остальное разрешает, как говори-
лось, в ее духе.
Число двенадцать (тоже излюбленное в фольклоре), в своих
значениях прозрачно. В третьей и последней главе эпилога « Похо-
роны Илюшечки. Речь у камня» читаем: «Алеша еще у ворот
дома был встречен криками мальчиков, товарищей Илюшиных.
Они все с нетерпением ждали его и обрадовались, что он нако-
нец пришел. Всех их собралось человек двенадцать» (15, 189).
«Человек двенадцать» мальчиков, слушающих поучения Алеши
в эпилоге, явно связаны ассоциациями с двенадцатью апостола-
ми, учениками Христа. Особым значением наполняется в данном
случае и слово «голубчики», употребляемое Алешей по отноше-
нию к собравшимся мальчикам: «Голубчики мои, — дайте я вас
так назову — голубчиками, потому что вы все очень похожи на
них, на этих хорошеньких сизых птичек, теперь, в эту минуту,
как я смотрю на ваши добрые, милые лица» (15, 195). Известно,
что голубь в христианской традиции — символ Духа Святого,
267
Литературные и фольклорные источники
а в то же время он символически заменял апостола. Слово «го-
лубчики», звучащее в связи с двенадцатью мальчиками, должно
быть, учитывает и то символическое толкование, и другое.
Но число «двенадцать», связанное с композицией, имеет и
другой смысл. Заметим два обстоятельства: 1) роман состоит из
двенадцати книг (само деление на книги тоже, разумеется, пока-
зательно); 2) характерные мотивы, которые этот роман заключа-
ют. Алеша кончает речь у камня следующими словами: «...вечная
ему (Илюше. — В. В.) <...> память в наших сердцах, отныне и
во веки веков!
— Так, так, вечная, вечная, — прокричали все мальчики сво-
ими звонкими голосами, с умиленными лицами.
— <...> вечная память мертвому мальчику! — с чувством
прибавил опять Алеша.
— Вечная память! — подхватили снова мальчики.
— Карамазов! — крикнул Коля, — неужели и взаправду ре-
лигия говорит, что мы все встанем из мертвых и оживем и увидим
опять друг друга, и всех, и Илюшечку?
— Непременно восстанем, непременно увидим и весело, ра-
достно расскажем друг другу всё, что было, — полусмеясь, полу
в восторге ответил Алеша.
— Ах, как это будет хорошо! — вырвалось у Коли <...>.
— Ну пойдемте же! Вот мы теперь и идем рука в руку.
— И вечно так, всю жизнь рука в руку! Ура Карамазову! —
еще раз восторженно прокричал Коля, и еще раз все мальчики
подхватили его восклицание» (15, 196—197). Так кончается весь
роман.
Мотивы «вечности», «вечной» жизни, многократно повто-
ряющиеся в этом диалоге, вместе с «непременно восстанем; не-
пременно увидим» и т. д., мотивы, заключающие «Братьев Ка-
рамазовых», совпадают с последними (из двенадцати) догматами
христианского Символа веры: «Чаю воскресения мертвых. И
268
1. Символика чисел
жизни будущего века». Нет надобности говорить, какое значение
имеет в этом романе Достоевского мысль о бессмертии и вечной
жизни, утверждаемая в конце произведения. Достаточно напом-
нить, что с противоположной мысли, мысли, что нет бессмертия
души, начинает свою бунтующую проповедь Иван. Двенадцать
книг последнего романа Достоевский кончил двенадцатым и
последним догматом Символа веры. Все остальные его догматы,
начиная с первого («Верую во единого Бога Отца, Вседержите-
ля, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым»), пря-
мо не обозначенные в тексте, здесь разумеются сами собой.
2. ЭСХАТОЛОГИЧЕСКИЕ МОТИВЫ:
АПОКРИФЫ, ДУХОВНЫЕ СТИХИ
Достоевский был внимательным читателем и глубоким знато-
ком произведений древней русской письменности, вообще архаи-
ческих художественных и нехудожественных форм. В этом смыс-
ле он не отличался от других крупных русских авторов (таких как
Гоголь, Лесков, поздний Толстой), интересы которых то и дело
обращались к той же сфере. Не только осведомленность, но даже
особого рода изысканность, особый эстетизм (в котором чувству-
ется профессиональное писательское честолюбие) поражают ис-
следователя творчества Достоевского, когда он изучает это твор-
чество с точки зрения архаических его источников. Мне
представляется любопытным и знаменательным в этом отношении
признание Достоевского в том, например, что одну из больших и
важных книг своего последнего романа (книгу «Русский инок»)
он «писал <...> для немногих» (30г 105). Это обстоятельство
обычно не учитывается исследователями, тогда как оно означает
расчет писателя и на специальные симпатии какой-то узкой ауди-
тории, и на ее специальную осведомленность. Достоевский иногда
«писал <...> для немногих» — ив этом заключается одна из
трудностей понимания и истолкования его произведений.
Впервые опубликовано: ТОДРЛ. Л., 1974. Т. 28. С. 296—307. В осно-
ву работы положен доклад, прочитанный на конференции, посвященной
150-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского, 16 ноября 1971 г. в Ин-
ституте русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР.
270
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
Вопрос об архаических источниках творчества Достоевского
я хочу поставить в связь с особой многоплановостью его произве-
дений. Есть разного рода многоплановость. Одна, как, например,
у Толстого («Война и мир»), достигается методом соположения:
одно рядом с другим (поместья, столица, заграница; один герой, а
следовательно, его связи с другими, его движения и передвиже-
ния, события, которые с ним происходят; затем другой герой при-
вносит свои, новые связи, новый ряд событий, новый ряд отноше-
ний и т. д.). Многоплановость как бы возникает на путях освоения
нового и нового пространства, вовлечения в эпический рассказ но-
вых действующих лиц, мест, событий, каждый раз заслуживаю-
щих тщательной обрисовки. Такие пути обычны. Именно они
свойственны и древним формам эпоса (Гомер).
Многоплановость произведений Достоевского иная. Они ка-
жутся узкими в своих пространственных границах: сравнительно
небольшой круг действующих лиц, сравнительно мало происхо-
дит событий, далеко не каждое из этих лиц и событий обрисовано
с исчерпывающей полнотой. Многоплановость произведений
Достоевского возникает не за счет, вернее, не столько за счет
расширения пространства, сколько внутри узких простран-
ственных границ, благодаря литературным (и не только литера-
турным) параллелям, так или иначе автором здесь указанным.
Эта многоплановость идет не вширь, но как бы вглубь, и выявле-
ние новых граней, смысловых оттенков в освещении одних и тех
же лиц, одних и тех же событий и деталей рассказа здесь как бы
замещает пространственную устремленность многопланового по-
вествования другого рода.
Введение древнерусского или фольклорного материала служит
в принципе той же цели, что и цитаты, а также упоминания о Шил-
лере, или Бальзаке, или Гете. Оно назначено указать ту или иную
параллель, а следовательно, ввести определенные ассоциации, ос-
ветить события и лица новым светом, дать новый план рассказа.
271
Литературные и фольклорные источники
Туг важно подчеркнуть именно множество параллелей, множество
планов. Каждая отдельная параллель и каждый отдельный план
есть лишь звено художественной мысли, и только все они вместе
могут дать приблизительное представление об авторском осмысле-
нии явления в целом. Вот почему, кстати сказать, произведения
Достоевского нельзя рассматривать как аллегории (хотя некото-
рые историки литературы и критики, особенно те, которые по вре-
мени близки Достоевскому, склонны были это делать). События и
лица конкретного плана романов Достоевского не имеют прямой и
однозначной соотнесенности — только с одним рядом идей и
представлений (а именно это характерно для аллегории). Как пра-
вило, эти события и лица благодаря литературным параллелям на-
ходятся во взаимодействии одновременно с несколькими идейны-
ми рядами.
Мне представляется невозможным истолкование произве-
дений Достоевского без учета таких литературных и фольклор-
ных параллелей. Рамки главы не позволяют, однако, привести их
с более или менее удовлетворительной полнотой. Я остановлюсь
на немногом: на некоторых мотивах древнерусских апокрифов,
имеющих отношение к «Братьям Карамазовым», прежде всего
к главам «Бунт» и «Великий инквизитор» (книга пятая «Pro и
contra»).
Рассуждение Ивана в главе «Бунт» заканчивается словами
о том, что невозможно возводить здание человеческой гармонии
(не только земной, но и небесной) на мучениях и крови даже од-
ного ребенка. Напоминание Алеши о Христе, отдавшем «непо-
винную кровь Свою за всех и за всё» и освятившем ею уже со-
зидаемое «здание», побуждает Ивана рассказать брату поэму
«Великий инквизитор». Он начинает ее «литературным преди-
словием»: «Ведь вот и тут без предисловия невозможно, то есть
без литературного предисловия, тьфу! — засмеялся Иван, —
а какой уж я сочинитель!» (14, 224).
272
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
Действие поэмы происходит в XVI в., «а тогда, — объясня-
ет Иван, — <...> как раз было в обычае сводить в поэтических
произведениях на землю горние силы. Я уж про Данта не гово-
рю» (14, 224). Не только где-нибудь во Франции, но и «у нас в
Москве, в допетровскую старину», устраивались драматические
представления, особенно из Ветхого Завета, а кроме них «ходи-
ло тогда много повестей и „стихов”,1 в которых действовали по
надобности святые, ангелы и вся сила небесная. У нас по монас-
тырям, — продолжает Иван, — занимались тоже переводами,
списыванием и даже сочинением таких поэм... Есть, например,
одна монастырская поэмка (конечно, с греческого): „Хождение
Богородицы по мукам”, с картинами и со смелостью не ниже
дантовских» (14, 225). Далее идет пересказ этого знаменитого
апокрифа.2
Несколько публикаций «Хождения Богородицы по мукам»
могли быть известны Достоевскому. Одна (краткая и далеко не
лучшая) редакция этого апокрифа по позднему и малохудожест-
венному списку была опубликована А. Н. Пыпиным в «Отече-
ственных записках» за 1857 г. Она предлагает любопытную и
неожиданную концовку, резко отличающуюся от концовок дру-
гих редакций. Слов об «одном презанимательном разряде греш-
ников в горящем озере», которые никак не могут оттуда выплыть
и которых «забывает Бог» (выражение, останавливающее вни-
мание Ивана своей «глубиной и силой» — 14, 225), здесь нет.
О византийском подлиннике этого апокрифа (ср. слова Ивана:
«конечно, с греческого») Пыпин хотя и говорит, но предположи-
1 Слово «стихи» Достоевский ставит в кавычках, обозначая этим опреде-
ленный жанр (т. е. духовные стихи), а не стихотворные формы вообще.
2 «Хождение Богородицы по мукам», не только упомянутое, но и переска-
занное в «Братьях Карамазовых», имеет важное значение для понимания ро-
мана в целом. Этот апокриф дан среди настойчивых мотивов, относящихся
к Богородице вообще. Но говорить об этих мотивах и их особом, самостоя-
тельном значении я здесь не буду. В данном случае «Хождение Богородицы
по мукам» более важно в своей служебной, не основной роли в романе.
18 Зак. 4460
273
Литературные и фольклорные источники
тельно: «...мы не проследили еще до источников судьбу этого
сказания, но думаем, что его византийское начало не подлежит
сомнению».3 Прекрасная редакция этого апокрифа была поме-
щена в «Памятниках старинной русской литературы, издаваемых
графом Григорием Кушелевым-Безбородко».4
Здесь уже упомянуты грешники, мучающиеся в огненной реке,5
и тьма кругом, и скрежет зубов. «И рече Михаил к Богородицы:
„аще ся кто затворит во тме сей, несть памяти о нем от Бога”».6
Это те самые слова, которые, восхищаясь, приводит Иван. Публи-
кация не сопровождается какими бы то ни было историко-литера-
турными объяснениями, так что о переводном характере памятника
здесь ничего не говорится.
В 1863 г. «Хождение Богородицы по мукам» было опубли-
ковано Н. С. Тихонравовым во втором томе «Памятников отре-
ченной русской литературы»,7 как и у Кушелева-Безбородко
среди других апокрифических сочинений. В предисловии к это-
му изданию Тихонравов указывает на распространенность этого
памятника на Руси в «нескольких, не зависимых друг от друга
редакциях».8 Русское «Хождение Богородицы по мукам» в
3 Пыпин А. Н. Древняя русская литература. Старинные апокрифы. Ска-
зание о хождении Богородицы по мукам // 03. 1857. № 11. С. 350.
4 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 3. Текст «Хождения...» публикуется здесь
по рукописи PH Б, XVII. Q. 82,1602 г., л. 45—57, с вариантами из рукописи
РГБ, собр. Троице-Сергиевой Лавры, № 12 (2023), кон. XII — нач. XIII в.,
Л. 30-38.
5 То обстоятельство, что Иван вместо огненной реки, которая дается во
всех редакциях «Хождения...» без всяких исключений, говорит об огненном
озере, мне представляется не случайным, но соображения на этот счет лучше
привести в другом месте.
6 Памятники старинной русской литературы. Вып. 3. С. 122.
7 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. М., 1863.
Т. 2. С. 23—39. Текст памятника публикуется здесь по пергаменной рукопи-
си XII в. Троице-Сергиевой Лавры, № 12, л. 30—38, и сербской рукописи
XV в., принадлежавшей проф. Б. И. Григоровичу, л. 20—32 об.
8 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. М, 1862.
Т. 1. С. X.
274
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
сборнике Тихонравова удерживает мотив страдания грешников
в огненной реке, о которых «забывает Бог».9
Наконец, одна из редакций апокрифа была дважды опубли-
кована И. И. Срезневским: один раз в «Известиях Император-
ской Академии наук по отделению русского языка и словеснос-
ти»,10 другой — в «Древних памятниках русского письма и языка
(X—XIV веков)».11 Публикации Срезневского интересны пре-
жде всего тем, что русский текст «Хождения» здесь дается па-
раллельно с греческим текстом (вспомним слова Ивана: «конеч-
но, с греческого»). В списке Срезневского (вообще несколько
поврежденном: есть пропуски) тоже говорится об огненной реке
и тьме кромешной, в которой «затворены» некоторые грешники,
и, так же как и в других редакциях, «рече Михаил к Богородици:
аще ся кто затворит в тьме сеи, несть памяти о нем от Бога».12
Трудно сказать, какая из перечисленных публикаций имелась
в виду Достоевским, когда он вводил этот апокриф в свой роман.
Не исключено, что все они, или почти все, были ему известны.
Чтобы покончить с кругом сведений относительно публика-
ции «Хождения Богородицы по мукам», приведу одну, как мне
кажется любопытную, параллель. В статье Ф. И. Буслаева
«Русская поэзия XVII века», где текст «Хождения» приведен
по болгарскому источнику, об этом апокрифе говорится: «Как ни
баснословны подробности этого сказания, нельзя, однако, с точ-
ки зрения поэтической, безусловно отвергать его значение в
нравственном развитии масс народа. В отношении поэтическом
оно заменяло им то, что итальянцам дал великий флорентинец
в своей „Божественной комедии”. Было бы смешно предполо-
жим же.Т.2. С. 27.
10 Известия Имп. Академии наук по отд. российского языка и словесно-
сти. СПб., 1861-1863. Т. 10. Стб. 551-578.
11 Срезневский И. Древние памятники русского письма и языка (X—XIV ве-
ков). СПб., 1863. С. 204-217.
12 Там же. С. 213.
275
Литературные и фольклорные источники
жить, чтоб кто-нибудь вздумал безусловно сравнивать эти два
поэтические произведения; но никто не может отрицать, что оба
они одинаково могли действовать на фантазию наивной эпохи
<...>. На стороне Данта остается только то, что приобретено
было Западом еще в XIII веке и чего у нас недоставало даже в
начале XVIII -го, то есть общечеловеческое просвещение, вос-
питанное веками и получившее в поэме Данта высокохудожест-
13
венную форму».
Упоминание Данте в связи с «Хождением Богородицы по му-
кам» и тот контекст, который его окружает, характерны, и явная
(полемическая) перекличка слов Ивана на этот счет в его «лите-
ратурном предисловии» со словами Буслаева представляется не
случайной. Позднее мысль Буслаева почти дословно повторил
Сахаров, подчеркнув широкое распространение и популярность
этого апокрифа: «Было бы смешно предположить, чтобы кто-ни-
будь вздумал безусловно сравнивать это произведение с Данто-
вой поэмой; но нельзя отрицать того, что в отношении поэтиче-
ском оно заменяло для русской массы то, что итальянцам для
своего народа дал Дант в своей поэме. Благодаря своим поэти-
ческим достоинствам „Хождение” было особенно распростране-
но в древней Руси; оно имело влияние на народную поэзию как
русскую, так и других славян».13 14 Здесь же автор указывает на
духовные народные стихи из сборников Киреевского, Варенцова
и Бессонова, в которых влияние апокрифа выразилось наиболее
сильно.15 О популярности «Хождения» говорил в свое время и
Пыпин в упомянутой статье «Отечественных записок»: «Хож-
дение Богородицы», вообще апокрифы о конце мира, загробной
жизни, Страшном суде и антихристе были излюбленным народ-
13 Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и
искусства. СПб., 1861. Т. 1. С. 496.
14 Сахаров В. Эсхатологические сочинения и сказания в древнерусской
письменности и влияние их на народные духовные стихи. Тула, 1879. С. 198.
15 О списках «Хождения» на Западе см.: Там же. С. 193.
276
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
ным чтением.16 Это обстоятельство подтверждается и поздними
фольклорными записями подобного рода произведений — того
же «Хождения Богородицы по мукам».
Замечания о распространенности «Хождения» в древней Руси,
близости этого апокрифа каким-то существенным моментам на-
родного миросозерцания (о чем свидетельствует усвоение апокри-
фа народным стихом) имели для Достоевского серьезное значе-
ние: ведь в «Братьях Карамазовых», да и в других более ранних
романах — «Преступлении и наказании», «Идиоте», «Бесах»,
«Подростке» — Достоевский стремился ориентироваться не
просто на христианскую сумму идей, но и на их народную адапта-
цию. Характерно, что поздний Достоевский (и в «Братьях Кара-
мазовых» можно уследить даже определенную закономерность и
последовательность в этом смысле) почти всегда предпочитает ка-
нонизированной христианской идее ее обмирщенный вариант.
Вернемся к «Великому инквизитору». Закончив свой пере-
сказ «Хождения», а вместе с тем и свое «литературное предисло-
вие», Иван говорит: «Ну вот и моя поэмка была бы в том же
роде, если б явилась в то время» (14, 225). Таким образом, Иван
ставит выдуманную им поэму в круг средневековых апокрифи-
ческих повестей, «стихов» и сказаний. Его поэма и есть апокриф,
«ложность» и «отреченность» которого одним обозначением
жанра герой невольно, но сразу же указал, а автор в дальнейшем
более детально аргументировал.
Какого же рода апокрифы соотносятся с поэмой «Великий ин-
квизитор», уж если эта поэма стоит в их ряду? Туг же скажем,
что это не «Хождение Богородицы по мукам», которое в данной
связи есть только знак жанра собственного произведения Ивана.
Содержание поэмы Ивана определяет круг соотносящихся с
ней апокрифов довольно четко — это апокрифы о конце мира и
явлении антихриста.
16 См.: Пыпин А. Н. Древняя русская литература... С. 353.
277
Литературные и фольклорные источники
Характерно, что одна из редакций апокрифа «Прение Господ-
не с диаволом», опубликованная Тихонравовым во втором томе
«Памятников отреченной русской литературы», начинается с трех
искусительных вопросов Христу в пустыне (вопросов, имеющих
чрезвычайное значение в «Великом инквизиторе»), а кончается
пророчеством о последних днях и судьбах мира: «И озревся дия-
вол <...> и рече: „Господи! а се что! не погуби меня”. И рече
Господь: „Не погублю тя, дияволе! но еще тебе даю царствовати
3” 17
лета, но на конец века ».
Я ставлю в связь с апокрифами эсхатологического свойства
настойчивый мотив прошедших пятнадцати веков до появления
Христа в поэме Ивана. Герой говорит, что действие его поэмы
происходит в XVI в., затем повторяет: «Пятнадцать веков уже
минуло тому, как Он (Христос. — В, В.) дал обетование прийти
во царствии Своем, пятнадцать веков, как пророк Его написал:
„Се гряду скоро”» (14, 225). И дальше в словах Инквизитора:
«...свобода их веры Тебе была дороже всего еще тогда, полторы
тысячи лет назад... Пятнадцать веков мучились мы с этою свобо-
дой...» (14, 229); «...теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы
видим, что всё в этих трех вопросах (имеется в виду искушение
в пустыне. — В. В,) до того угадано и предсказано и до того
оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего не-
льзя более» (14, 230).
В самых разных эсхатологических сочинениях, опирающихся
на канонические тексты, конец мира приурочивался к окончанию
7-й — началу 8-й тысячи лет от его сотворения, т. е. к концу
XV в. По распространенным в свое время верованиям, в семи-
тысячном году (1489) ожидалось пришествие антихриста и за-
тем трехлетнее его царство.17 18
17 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2.
С. 288; см. также с. 284—285. Ср.: Слово о Иисусе Христе // Памят-
ники старинной русской литературы. Вып. 3. С. 87.
18 См. об этом: Сахаров В. Очерк происхождения и развития эсхато-
278
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
То обстоятельство, что Иван относит действие своей поэмы
к XVI, а не к XV в., понятно. В XVI в. Реформация охватыва-
ет Европу: «Огромная звезда, „подобная светильнику” (то есть
Церкви) „пала на источники вод, и стали они горьки”» (14, 226).
В XVI в. возникает орден иезуитов. И то, и другое было важно
Достоевскому в общей системе его художественной мысли. Но
указание на XVI в. есть дань истории, так сказать, реализму, а
настойчивое повторение прошедших пятнадцати столетий есть
указание на литературную (впрочем, не только литературную)
традицию и фантастическое, «...тебя <...> разбаловал современ-
ный реализм, — говорит в начале своей поэмы Иван Алеше, — и
ты не можешь вынести ничего фантастического... Но не всё ли
равно нам с тобою, что qui pro quo, что безбрежная фантазия? Тут
дело в том только, что... надо высказаться...» (14, 228).
Следует упомянуть, что хотя кончину мира на Западе и в Рос-
сии предполагали в XV в. (по всем предсказаниям и расчетам), но
как только эти расчеты не оправдались, ее стали ждать в 8-е ты-
сячелетие, в следующем, XVI в. Ожидания даже усилились в это
время в связи с нападками католиков на православие и введением
унии на юго-западе России. Православные, как и протестанты,
19
называли папу антихристом, считая, что время его наступило.
Отнесение действия поэмы в XVI в. и настойчивое упомина-
ние XV столетия не единственный (но характерный) намек на
то, что поэма, хотя и приурочена к прошедшему, на самом деле
пророчествует о будущем (так, как это будущее хотел бы видеть
Иван). Среди косвенных свидетельств на этот счет, помимо
анахронизмов (их отмечает Розанов в своей книге «Легенда о
Великом инквизиторе»), важны многочисленные цитаты из Апо-
калипсиса Иоанна, повествующего о конечных судьбах мира и *
логических идей и образов на Востоке, переход и влияние их на народное
религиозное миросозерцание в Древней Руси// ЧОЛДП. 1879. №2.
Отд. II. С. 113. Здесь же дана и литература на эту тему.
19 См. об этом: Невоструев К. Слово святого Ипполита об антихристе
в славянском переводе по списку XII века. М., 1868. С. 101.
279
Литературные и фольклорные источники
втором пришествии Христа, но главное то, что в самой поэме
Ивана, в сущности, об этом втором (лишь предстоящем) при-
шествии и говорится.
Имел ли в виду эту параллель Иван, автор «Великого инкви-
зитора»? По-видимому, нет. Он даже прямо говорит Алеше:
«О, это, конечно, было не то сошествие, в котором явится Он
(Христос. — В. В.), по обещанию Своему, в конце времен во
всей славе небесной...» (14, 226). Иван отметает эту параллель,
в частности, потому, что в сознании его единственного слушателя,
Алеши, неизбежно возникли бы нежелательные для автора поэ-
мы ассоциации, компрометирующие то, что Ивану хотелось бы
восславить. Но по воле автора романа эти ассоциации должны
возникнуть у читателя: отчасти вследствие того, о чем выше уже
говорилось, отчасти же и по другим причинам, — идущим как
бы из существа дела, как бы объективно.
Почти во всех апокрифических памятниках, повествующих о
втором пришествии Христа, и в массе народных стихов на эту тему
говорится о том, что это второе пришествие наступит вслед за
царством антихриста. Это царство по ряду обстоятельств (каких
именно и почему, здесь не важно) увязывалось с Римским цар-
ством. В картине Страшного суда, как она представлена в русских
подлинниках, изображается среди прочего ангел, который пока-
зывает Даниилу «четыре царства погибельных: первое Ва-
вилонское, второе Мидское, третье Перское, четвертое Римское,
еже есть антихристово».20 Некоторые эсхатологические сочине-
ния, восходящие ко II в., само имя антихриста соединяют с латиня-
нами и Римом на том основании, что оно передает апокалиптичес-
кое «число зверино» — 666 (Откр. 13:18): «...имя Xaicivog (т. е.
латинянин. — В. В.) имеет число 666, и весьма вероятно, потому
20 Буслаев Ф. И. Изображение Страшного суда по русским подлинникам
// Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и ис-
кусства. СПб., 1861. Т. 2. С. 135.
280
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
что последнее царство (Римское. — В. В,) носит это название».21
С XVI в., как говорилось, в сознании православных и протестан-
тов имя антихриста и его царство прочно увязывались с папой и
католичеством. Князь Мышкин обнаруживает осведомленность в
такого рода заключениях и свидетельствах, когда в гостиной Епан-
чиных в речи своей заявляет: «Атеизм только проповедует нуль, а
католицизм идет дальше: он искаженного Христа проповедует, им
же оболганного и поруганного, Христа противоположного! Он ан-
тихриста проповедует, клянусь вам, уверяю вас!» (8, 450).
Главный герой поэмы Ивана — Великий инквизитор. За этой
фигурой стоят Рим, католичество, иезуиты. Великий инквизитор,
как и антихрист, с дьявольской помощью созиждет себе царство,
«...мы взяли от него (т. е. дьявола. — В. В.) Рим и меч кесаря и
объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и
доныне не успели еще привести наше дело к полному оконча-
нию... Долго еще ждать завершения его, и еще много выстрадает
земля, но мы достигнем и будем кесарями и тогда уже помыслим
о всемирном счастии людей» (14, 234).
Непомерное властолюбие и гордыня, жажда поклонения и раб-
ских восторгов в равной степени отличают и героя эсхатологичес-
ких сказаний, и Великого инквизитора. Получив власть и царство,
антихрист, как говорится в одном из апокрифов, «умножит знаме-
ния ложная (т. е. чудеса. — В. В.), людем во всем восхваляющим
его, мечтании ради (т. е. опять-таки из-за чудес. — В. В.), воззо-
вет гласом крепким <...>: разумейте людие, колена, языци, мою
великую власть и силу, и крепость моего царства, кто силен, якоже
аз; кто бог велии разве мене; кто власти моей съпротиво станет;
представит горы пред очима зрящих, шествует по морю немокры-
ми стопами, сведет огнь с небес...» и т. д.22
21 Ириней Лионский. Памятники древней христианской письменности
в русском переводе. Пять книг против ересей. М., 1868. С. 665.
22 Невоструев К. Слово святого Ипполита об антихристе... С. 205.
См. также: Срезневский И. И. Сказания об антихристе в славянских перево-
281
Литературные и фольклорные источники
Всеобщее поклонение, которое поначалу окружает этого не
то дьявола, не то человека, действующего по наущению дьяво-
ла,23 и впрямь доходит до трепета и идолопоклонства. «И мно-
зи, — как повествует другой апокриф,— учнут веровати в
него и богом звати его».24 Ср. с этим слова Великого инквизи-
тора: «Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то ста-
нут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать
нас за богов...» (14, 231). Уже и теперь (а не где-то в отдален-
ном будущем) народ «до того <...> приучен, покорен и тре-
петно послушен <...> что толпа немедленно раздвигается...»
или «моментально, вся как один человек, склоняется головами
до земли» по одному лишь слабому мановению этого старика
(14, 227).
Ужас и страдание, «скорбь» и «туга»,25 голод и жажда на-
чнутся в царстве антихриста. И многие люди, как говорится в
апокрифах, «тесноты ради пищныя» (т. е. из-за хлеба) придут
к антихристу и «поклонятся ему».26
Здесь нет надобности входить в детальное сопоставление по-
эмы Ивана с кругом повестей и сказаний об антихристе и конце
мира. Достаточно отметить только, что такое сопоставление мог-
ло бы быть очень пространным: так много соотносящихся друг
с другом мотивов. К некоторым из них мы ниже вернемся. Сей-
час важнее подчеркнуть отличие. Ни в одном из эсхатологиче-
ских сказаний, ни в одном из народных стихов на эту тему ничего
дах с замечаниями о славянских переводах творений св. Ипполита. СПб.,
1874. Отд. II. С. 41. Имеются параллельные мотивы и в других списках, пуб-
ликуемых здесь Срезневским. Ср. также: Тихонравов Н. Памятники отречен-
ной русской литературы. Т. 2. С. 265 («Слово Мефодия Патарского»).
23 В эсхатологических памятниках антихрист — то «орудие» и «жилище»
сатаны, то сам дьявол.
24 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2.
С. 264.
25 Там же. С. 225,277.
26 Там же. С. 265; Невоструев К. Слово святого Ипполита об антихрис-
те... С. 206; Срезневский И. И. Сказания об антихристе... С. 42.
282
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
не говорится о любви «отступника»27 к людям. В поэме о Вели-
ком инквизиторе этот мотив является постоянным и важнейшим.
«Иль тебе дороги, — говорит Великий инквизитор Христу, —
лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы,
многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих тебя,
должны лишь послужить материалом для великих и сильных?
Нет, нам дороги и слабые» (14, 231).
Вслед за многими другими исследователями «Братьев Карама-
зовых» я считаю, что в связи именно с этим обстоятельством (т. е.
любовью, даже одержимостью этим чувством любви, Великого ин-
квизитора к людям) находится конец поэмы — поцелуй Христа.
В апокрифических сочинениях говорится, что, когда наступят
дни последней скорби и исполнятся, наконец, «времена и сро-
ки», придет Христос и убьет антихриста «дыханьем уст Сво-
их».28 А в поэме Ивана Христос целует Великого инквизитора:
«...Он вдруг молча приближается к старику и тихо целует его
в его бескровные девяностолетние уста. Вот и весь ответ. Старик
вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его; он идет к
двери, отворяет ее и говорит Ему: „Ступай и не приходи более...
не приходи вовсе... никогда, никогда!”. И выпускает его на „тем-
ные стогна града”. Пленник уходит.
— А старик?
— Поцелуй горит на его сердце, но старик остается в прежней
идее» (14, 239).
Не за эту идею, как здесь совершенно ясно, целует Христос
Великого инквизитора, а за его сердце, хотя и безумно, хотя и на
27 Понятие «отступник» идет из представления, разделяемого почти всеми
сочинениями об антихристе, что он явится поначалу кротким и смиренным,
богобоязненным и христолюбивым (ср. с Великим инквизитором — 14, 237)
и лишь впоследствии обнаружит свою злую и антихристову сущность.
28 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2.
С. 226 («Слово Мефодия Патарского»); Невоструев К. Слово об анти-
христе... С. 220.
283
Литературные и фольклорные источники
свой лад, но любящее человечество. Любовь же (и эта мысль про-
ведена в романе сознательно, последовательно и без всяких укло-
нений) есть дело Божье. Вот почему поцелуй Христа есть не
только признание Великого инквизитора, как, может быть, хо-
тел Иван, но (это никак нельзя опускать) и приговор ему. Целуя
этого Своего «отступника» и богоборца, сознательно идущего пу-
тями дьявола, Христос, если пользоваться выражением древних
памятников, «убивает» его «дыханьем уст Своих», ибо, отмечая
Свое и Божье в душах тех, кто против Бога выступает, Он обес-
смысливает тем самым их бунт. Но вот это последнее обстоя-
тельство имеет в виду не Иван, автор «Великого инквизитора», а
Достоевский, автор «Братьев Карамазовых», потому что оно
становится ясным не из контекста придуманной героем поэмы,
° 29
а из контекста всего романа, в который эта поэма помещена.
Заметим, что не только Христос целует Великого инквизито-
ра, но и Алеша целует Ивана, и его поцелуй несет тот же двоякий
смысл, что и поцелуй Христа. Напомним, что, когда Алеша это
делает, Иван кричит с «каким-то восторгом»: «Литературное во-
ровство!.. это ты украл из моей поэмы!» (14, 240). Но для «вос-
торга» Ивана немного оснований; и если связь Алеши с Христом
никак не может унизить героя, то о сближении Ивана с Великим
инквизитором этого сказать нельзя. Фигуры антихриста и дьявола
возникают при этом в сознании читателя рядом с фигурой Ивана.
Здесь я хочу еще раз вернуться к кругу апокрифических сказа-
ний. Обычно они повествуют о том, что в последние дни царства
антихриста Бог пошлет на землю Своих пророков Илию и Еноха
(иногда к ним присоединяется Иоанн Богослов) «на обличение
съпостату <...> и обличят прельст его, и покажут его лъжа пред
30
въсеми человекы, и ничьсоже суща», за что тот в гневе своем
29 Мотивы Божьей природы любви вынесены за пределы поэмы, равно
как и противостоящие им мотивы дьявольской природы всякого зла и не-
честья.
30 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. С. 226
284
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
убьет святых (иногда добавляется, что это произойдет в церкви:
«...посечет Илию и Еноха в церкви. И мнози повествуют, будто
от Илиины и Еноховы крови загорится земля. Но несть тако»).* 31
Обличение антихриста Илией и Енохом и убиение того и дру-
гого встречаются чаще всего как в апокрифах, так и в народных
стихах на эту тему. В «Вопросах Иоанна Богослова Господу на
горе Фаворской» Господь, однако, говорит: «тогда пошлю Еноха
и Илию на обличение его, покажет лжа суща и преступника и
тогда убиет Илию на жертвенице и якож преже пророк рече Да-
выдовы».32 Здесь антихрист убивает только Илью.33 В духовном
стихе, посвященном Илье пророку, только он и называется в ка-
честве предшественника Христа во втором пришествии:
О Илие славны!
Илие велик пророче,
Пред пришествием вторым предотеча...34
(«Слово Мефодия Патарского»); см. также другие редакции этого «Слова»:
с. 247, 267, 281. См.: Невоструев К. Слово об антихристе... С. 68; Сказание
Иоанна Богослова // Срезневский И. И. Древние славянские памятники
юсового письма. СПб., 1868. С. 408.
31 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2.
С. 267(«Слово Мефодия Патарского»), 167, 184 («Вопросы Иоанна
Богослова Господу на горе Фаворской»). Илия и Енох, как обличители
антихриста, привлекали внимание Достоевского во время работы над
последними романами, начиная с «Бесов» (см. подготовительные мате-
риалы к этому роману: И, 168). В письме к А. Г. Достоевской от 10
(22) июня 1875 г. он сообщал: «Читаю об Илье и Энохе (это прекрас-
но)...» (29,, 43).
32 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. С. 176.
33 Веселовский писал о том, что в греческих текстах апокрифических «Воп-
росов Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской» Енох и Илия обличают
антихриста в лжи и преступлении и оба убиваются им, «тогда как славянский
текст сообщает (вероятно, по забвению) лишь о смерти Илии» (см.: Веселов-
ский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха. СПб., 1883.
С. 335 (Прилож. к XLV т. Записок Имп. Акад, наук); Сахаров В. Эсха-
тологические сочинения и сказания... С. 124).
34 Бессонов П. Калики перехожие. М., 1861. Вып. 3. № 200. С. 768; см.
также следующий вариант П. В. Киреевского, № 201.
285
Литературные и фольклорные источники
Строки эти идут в качестве рефрена и потому все время здесь
повторяются. В некоторых народных стихах на тему конца мира
(обычно начинающихся важным для нас в данном случае стихом:
«Пречудная Царица Богородица»; ср. упоминание Богородицы
в начале «Великого инквизитора») Илья тоже как бы особым
образом выделяется:
Тогда35 сам Господь о грешных сжалуется:
Сошлет пророков нелживыих...
Сойдет Илья, Божий пророк, и Онов,36 Божий пророк.
Начнут пророки пророчествовати...
Антихрист велит их побить:
Отступят от них святые ангелы,
Приступят к ним все бесы темные,
Побьют они Илью, Божьего пророка.37
В другом варианте этого же стиха (Бессонов, № 483) Бог
посылает на землю только Илью: «Он сошлет Илью пророка с
небес на сыру землю...», и, естественно, только Илья и побивается
потом антихристом.38 Этот, последний вариант заимствован
П. Бессоновым у П. И. Якушкина и был напечатан в «Летописях
русской литературы и древности, издаваемых Н. Тихонравовым»
(М., 1859. Т. 1. С. 148); затем в 1860 г. при публикации собра-
ния народных песен Якушкина в «Отечественных записках»
(Т. 129—133), а затем каждый раз, когда это собрание выходило
отдельной книжкой. (В известном сборнике В. Варенцова, в сти-
35 Т. е. в последнее, антихристово время.
36 Онов, т. е. Енох; народный стих называет его также Онофрием, Оно-
хрием.
37 Бессонов П. Калики перехожие. М., 1863. Вып. 5. № 482. С. 149; см.
также вар. № 484.
38 Там же. С. 154.
286
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи
хе, посвященном этой же теме, имена пророков — обличителей
антихриста — не названы.39)
Илья пророк как обличитель антихриста может выделяться
или не выделяться, но всегда, когда пророки именуются, он (а не
Енох и не Иоанн) упоминается непременно. По-видимому, это
предпочтение находится в ближайшей связи с популярностью
этого святого на Руси и вообще во всем восточном христианстве.
«Илья, — пишет Веселовский, — принадлежит к популярным
святым всего восточного христианства. Храмы его имени, его
культ встречаются или встречались всюду, куда ни проникало,
надолго или временно, восточное церковное влияние: в Греции и
Румынии, в Сицилии и Южной Италии и на Кавказе, у южных
славян и на Руси, где еще при Игоре существовала церковь во
имя пророка. Его праздник (у нас и пятница, ему предшествую-
щая) соблюдался свято...»40
Мне представляется несомненной соотнесенность имени
Илюши и роли этого героя в «Братьях Карамазовых» с именем и
ролью особо почитаемого на Руси святого.
История страдания и смерти Илюши, заключающая в себе
мысль о неразрывной связи детей и взрослых, наиболее крас-
норечиво и убедительно свидетельствует, по мысли автора
«Братьев Карамазовых», против богоборческой проповеди
Ивана. В этом же смысле я истолковываю и сцену, которая мне
представляется символической, — сцену прощания и как бы
завещания умирающего мальчика, когда он крепко и навсегда
соединяет ребенка и взрослого, Колю Красоткина (характер-
но, что именно Колю) и своего отца: «— Папа, папа, поди
сюда... мы... — пролепетал было Илюша в чрезвычайном воз-
буждении, но, видимо не в силах продолжать, вдруг бросил
39 Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. СПб., 1860. С. 154.
40 Веселовский А. Н. Разыскания в области русского духовного стиха...
С. 347.
287
Литературные и фольклорные источники
свои обе исхудалые ручки вперед и крепко, как только мог, об-
нял их обоих разом, и Колю и папу, соединив их в одно объятие
и сам к ним прижавшись...
— Папа, папа! Как мне жалко тебя, папа! — горько просто-
нал Илюша» (14, 506-507). На страданиях этого ребенка, ок-
руженного ореолом святости, не должно, но как бы вынуждено
строиться новое здание. Однако это совсем не то здание, о кото-
ром хлопотал Иван.
Сказанное ни в коей мере не исчерпывает затронутой здесь
темы. Но на этом можно остановиться. Повторю еще раз: в
художественной структуре романов Достоевского за первым,
конкретным планом и лицами рассказа встают, благодаря органи-
зованным, целенаправленным ассоциациям, другие планы и дру-
гие лица. В результате повествование о современной автору жиз-
ни приобретает особую многозначность и силу, которой его
наделяет обращение к богатым возможностям литературной и
культурной традиции.
3. «СТРОИТЕЛЬНАЯ ЖЕРТВА»
Задача настоящей главы заключается в выяснении того круга
ассоциаций, который связан с темой строительства «здания» (ма-
сонской темой) в «Братьях Карамазовых». Речь идет о литера-
турных и фольклорных источниках книги «Pro и contra», содер-
жащей главы «Бунт» и «Великий инквизитор». В идейном плане
романа она занимает центральное место, и потому необходим са-
мый пристальный анализ составляющих ее мотивов. Дело ослож-
няется тем, что эти мотивы часто не имеют однозначных отсылок
и одновременно соотносятся с явлениями различного порядка.
В целях ясности изложения каждый раз приходится выбирать
определенный ряд параллелей, не касаясь или почти не касаясь
остального. Приведенный здесь материал ограничен избранной
темой и только с этой (достаточно существенной, но не единствен-
ной) точки зрения освещает смысл сказанного в «Pro и contra».
Поскольку задача исследования заключается в объяснении
таких явлений художественного текста, которые возникли в
результате целенаправленной работы, мы стремились опираться
на материал, находившийся в поле зрения художника. Обраще-
ние к позднейшей литературе в данном случае оправдано на-
столько, насколько доставляемые ею сведения могли быть До-
стоевскому известны из не учтенных здесь русских и западных
источников. Однако, сознавая условность такого рода сведений
Впервые опубликовано: Миф — Фольклор — Литература. Л., 1978.
С. 81-113.
19 Зак. 4460
289
Литературные и фольклорные источники
в данной работе, мы старались не ссылаться на них тогда, когда
они могли бы служить единственной опорой для главной мысли.
Подводя итог рассуждению о Боге и «мире Божьем» в гла-
ве «Бунт», Иван говорит о недопустимости возведения «зда-
ния судьбы человеческой с целью в финале осчастливить лю-
дей» на мучениях хотя бы одного ребенка и нравственной
невозможности согласиться «быть архитектором на этих усло-
виях» (14, 223~224). Слова Алеши о Христе, на Котором
уже «созиждается здание» (имеется в виду христианская Цер-
ковь) и Которому в конце времен и сроков «воскликнут: „Прав
Ты, Господи, ибо открылись пути Твои”», не останавливают
Ивана. Опровергая Христа в поэме «Великий инквизитор»,
герой предлагает свою программу мироустройства.
Великий инквизитор, высказывающий идеи Ивана, поднят
автором поэмы на трагические котурны. Убеждая Алешу (при
всех оговорках) в правильности такого отношения к выдуман-
ному им персонажу, Иван настаивает на том, что и среди ие-
зуитов могут и должны быть страдальцы, одержимые великой
скорбью и любящие человечество не меньше, а гораздо больше,
чем Бог. «Кто знает, — говорит Иван, — может быть, этот
проклятый старик, столь упорно и столь по-своему любящий
человечество, существует и теперь в виде целого сонма многих
таковых единых стариков и не случайно вовсе, а существует как
согласие, как тайный союз, давно уже устроенный для хранения
тайны, для хранения ее от несчастных и малосильных людей, с
тем чтобы сделать их счастливыми. Это непременно есть, да и
должно так быть. Мне мерещится, что даже у масонов есть
что-нибудь вроде этой же тайны в основе их <...>.
— Ты, может быть, сам масон! — вырвалось вдруг у Але-
ши. — Ты не веришь в Бога, — прибавил он, но уже с чрезвы-
чайною скорбью» (14, 239).
290
3. «Строительная жертва:
Упоминание о масонах в устах Ивана1 и восклицание Алеши
возникают здесь далеко не случайно. Позднее Митя говорит о
том же более определенно: «У Ивана Бога нет. У него идея <...>.
Я думаю, он масон. Я его спрашивал — молчит» (15, 32).
Идеология масонства, как отмечают и ранние и новейшие ис-
следователи этого движения,2 довольно противоречива. Она из-
1 В подготовительных материалах к роману оно стоит в иной связи, чем в
окончательном тексте. Иван говорит Алеше: «Что религия невместима для
безмерного большинства людей, а потому не может быть названа религией
любви, что приходил Он лишь для избранных <...> и что и те, претерпев
крест Его, не найдут ничего, что было обещано, точно так же как и Он Сам не
нашел ничего после креста Своего. Вот твой Единый безгреш<ный>, которо-
го выставляли твои. А стало быть, идея рабства, порабощения и тайны — идея
римской Церкви, а может быть и масонов, гораздо вернее для счастья людей,
хотя бы основанном на всеобщем обмане» (15, 236).
2 Из русских работ, в которых так или иначе затрагивается эта тема, назо-
вем следующие: Пиксанов Н. К. Масонская литература / / История русской
литературы. М.; Л., 1947. Т. 4, ч. 2. С. 51—84; Плимак Е. Г. Масонская
реакция против материализма в России (70—90-е годы XVIII века) // Вопр.
философии. 1957. № 2. С. 51—62; Левен В. ГЛ) Якоб Бёме и его учение //
Вести, истории мировой культуры. 1958. № 5. С. 67—81; 2) Философские
воззрения Себастьяна Франка // Вопр. философии. 1958. № 10. С. 109—118;
Коган Ю. Я. Очерки по истории русской атеистической мысли XVIII в. М.,
1962. С. 290—315; Позднеев А. В. Ранние масонские песни // Scando-Slavi-
са. 1962. Т. 8. Р. 26—64; Лотман Ю. М. «Сочувственник» А. Н. Радищева:
А. М. Кутузов и его письма к И. П. Тургеневу // Учен. зап. Тартуского ун-та.
1963. Вып. 139. С. 281—297; Базанов В. Г. Ученая республика. М.; Л., 1964.
С. 57—84; Кочеткова Н. Д. Идейно-литературные позиции масонов
80—90-х годов XVIII в. и Н. М. Карамзин // Русская литература XVIII
века: Эпоха классицизма. М.; Л., 1964. С. 176—196; Щипаное И. Я. Фи-
лософские идеи русского масонства XVIII в. // История философии в
СССР. М., 1968. Т. 2. С. 71—75; Некрасов С. М. Элементы социально-пси-
хологической мотивации идеологии русского масонства / / Социально-психоло-
гические аспекты критики религиозной морали. Л„ 1974. Вып. 2. С. 78-87;
Алексеева Т. В. Владимир Лукич Боровиковский и русская культура на рубе-
же 18—19 веков. М., 1975. С. 205— 253. Из работ недавнего времени следу-
ет назвать серию книг В. С. Брачева, охватывающих всю историю масонства
в России, начиная с XVIII в.: «Масоны и власть в России. XVIII — первая
четверть XIX вв.» (СПб., 2000); «Русское масонство XVIII—XX вв.»
(СПб., 2000); «Масоны и власть в России» (М., 2003, 2005); «Между
мистикой и политикой: Русские масоны начала XX века (1900-1917 гг.)»
(СПб., 2005).
291
Литературные и фольклорные источники
менялась с течением времени, да и в один и тот же момент при
общей фразеологии, одинаковых или сходных элементах ритуала
скрывала не только разные, но иногда противоположные про-
граммы. «Исследователь общественного движения первой чет-
верти XIX века, — пишет, например, В. Г. Базанов, — не может
пройти мимо того факта, что масонское движение использова-
лось в целях, противоположных масонскому нравственному
катехизису, что среди масонов, вернее, среди членов масонских
лож, были своеобразные новаторы, враги староверов, пропове-
довавшие под покрывалом масонского ритуала идеи социальной
справедливости <...>. Известно, что члены Союза спасения пы-
тались использовать ложу „Трех добродетелей” для прикрытия
тайных политических замыслов <...>. Устав Союза спасения вос-
производил масонский ритуал церемоний <...> культ строжай-
шей конспирации и „слепого повиновения”».3 4 Организационные
формы, характерные для масонства (преимущественно идеи Ада-
ма Вейсгаупта, 1748—1830), привлекали внимание русских ре-
волюционно настроенных деятелей и в дальнейшем. В 1840-е,
1860-е годы интерес к ним особенно обострился. «В организации
Вейсгаупта, — пишет С. С. Ланда, — петрашевцы увидели иде-
альную модель , тайного общества для пропаганды радикальных
и социалистических идей, для формирования общественного
мнения. Еще более разительный пример дает история „казан-
ского заговора”. Из воспоминаний Слепцова известно, что чле-
ны Казанского комитета перестроили местную организацию
„Земли и воли” на основе принципов „древнего ордена иллюми-
» 4
натов ...»
При более чем сдержанном отношении к масонам (как бы они
друг от друга ни отличались) Достоевский, может быть, и не со-
3 Базанов В. Г. Ученая республика. С. 58—59.
4Ланда С. С. Дух революционных преобразований...: Из истории форми-
рования идеологии и политической организации декабристов. 1816—1825.
М., 1975. С. 303.
292
3. «Строительная жертва
бирался именно с ними полемизировать. Но он использовал из-
вестные ему факты истории масонства, фантастические легенды,
которыми оно окружалось, некоторые интерпретации в качестве
материала, и в исторической, и в легендарной части одинаково
пригодного для решения своей художественной задачи.
Союз франкмасонов (вольных каменщиков), усвоив организа-
ционные формы средневековых строительных товариществ, сооб-
щил и им, и некоторым реальным предметам строительного оби-
хода, и самой цели своей деятельности особый символический
смысл. Свое основное назначение союз видел в возведении идеаль-
ного здания, некоего «духовного храма» новой человеческой общ-
ности.5 Как рассказывает один из посвященных, в середине зала,
где происходило заседание ложи, «лежало изображение храма
Соломонова». Великий мастер, обращаясь к собравшимся, гово-
рил: «Свобода и равенство царствуют между нами; под именем
вольных каменщиков мы будем стараться вкупе о восстановле-
нии здания, основанного на краеугольных камнях, изображенных
в сей священной книге (он указал на Библию)».6
Здание, строительством которого заняты масоны, обнимает
собою весь мир.7 Оно должно опираться на начала разума и про-
веренную этим разумом обновленную и усовершенствованную
нравственность. Культ разума (мудрости) имел важнейшее зна-
чение в масонстве, оформившемся в XVIII в., в период широкого
5 Финделъ И. Г. История франкмасонства от возникновения его и до
настоящего времени / Пер. с изд. 2-го, нем. СПб., 1872. Т. 1. С. 9. В «Граж-
данине», редактируемом Достоевским, книга Финделя рекомендовалась
как «исследование <...> с научной точки зрения, вполне безукоризненное»
(Гр. 1873. № 6. С. 183).
6 Степанов А. П. Принятие в масонскую ложу в 1815 году // Русская
старина. 1870. № 2. С. 153—154. Ср.: Донесение о масонах // Летописи
русской литературы и древности. М., 1862. Т. 4. Отд. III. С. 50.
7 В соответствии с этим ложе, как говорится в одной из старых масонских
книг, надлежит представить тому, кто вступает в нее, «изображение мира»
(см.: <Гучинсон В.>. Дух масонства: Нравоучительные и истолковательные
речи Вильгелма [учинсона. М., 1783. С. 98).
293
Литературные и фольклорные источники
господства рационалистических воззрений. И. П. Елагин, стояв-
ший во главе одной из русских масонских лож, называет масон-
ство «царственной наукой» и дальше поясняет: она «того ради
царственною у нас называется, что она есть премудрость <...>
как <...> сама о себе в сотруднике нашем Соломоне вещает:
„Я с ним от самыя вечности была”, и тамо ж: „Внемлите, я царс-
твенное глаголю”, и еще: „Глаголы мои царственны суть”»?
Один из исследователей масонства прошлого века пишет: «Ма-
соны занимаются исканием истинной мудрости, или, говоря их
иносказательным языком, „строением храма мудрости”, усовер-
шенствующей нравственность человека. Эмблемой этого служит
построение храма Соломонова, самое расположение которого
имеет для масонов глубокое и таинственное, нравственное и мис-
тическое значение».8 9 Легендарная мудрость самого строителя ие-
русалимского храма, библейского царя Соломона, в масонской
символике играла, конечно, немалую роль. То, как эта мудрость
интерпретируется в апокрифических сказаниях о строительстве
иерусалимского храма, безусловно известных масонам, непосред-
ственно относится к нашей теме, но речь об этом пойдет дальше.
Ссылаясь на старые документы и конституции масонов,
А. Н. Пыпин говорил о том, что гроссмейстер масонской ло-
жи должен был обладать или авторитетом могущества, или
авторитетом незаурядного ума. Он должен был быть «знатного
происхождения, или человек с общественным положением, или
особенно высокого образования, или замечательный ученый...».10
Последнее обстоятельство (ученость), как и культ разума вооб-
ще, сделалось особенно важным у иллюминатов («просвещен-
ных») — одном из ответвлений масонства, основателем кото-
8 Новые материалы для истории масонства. Записка И. П. Елагина //
Русский архив. 1864. № 1. Стб. 109.
9 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. М.» 1867. С. 59.
10 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 7.
С.170.
294
Ъ. «Строительная жертва
рого и был Адам Вейсгаупт, воспитанник иезуитов. Главной
задачей иллюминатов стало достижение «господства разумно-
сти».11 Незаурядным умом наделяет Иван своего героя, Велико-
го инквизитора, и именно доводами рассудка тот побивает мол-
чащего противника. Незаурядным умом и ученостью наделен
в романе и сам Иван.12
Из всех наук, признаваемых масонами, особенно выделялась
геометрия. В одном из масонских документов говорится: «...су-
ществует семь свободных наук: грамматика, реторика, диалек-
тика, арифметика, геометрия, музыка и астрономия, которые все
основаны на одной науке, а именно на геометрии, научающей че-
ловека мерить и весить и необходимой для всех купцов и цеховых
людей».13 В этом же документе Эвклид назван масоном, масте-
ром семи свободных наук, научившим других масонов геометрии
и давшим им нравственные наставления.
Согласно той же масонской легенде, Эвклид был причастен и
к строительству иерусалимского храма: «Спустя много времени
царь Давид начал строить храм <...> он очень любил масонов и
преподал им обязанности и обычаи, переданные ему Эвклидом.
И по смерти Давида Соломон докончил храм и еще посылал ма-
сонов в разные страны...»14 По-видимому, мысль Ивана о том,
что Бог создал землю «по эвклидовой геометрии, а ум человече-
ский с понятием лишь о трех измерениях пространства» (14,
214), которая позволяет герою с точки зрения этого «эвклидов-
11 Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 4.
Отд. VII. С. 39.
12 В подготовительных материалах к «Братьям Карамазовым» Иван име-
нуется «ученым» (см., например: 15, 205, 206, 208).
13 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 24. См. также:
Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 3. Отд. VII.
С. 44. Ср.: <Гучинсон В.>. Дух масонства... (глава «О геометрии»); Пе-
карский П. Дополнения к истории масонства в России XVIII столетия.
СПб., 1869. С. 45.
14 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 25.
295
Литературные и фольклорные источники
ского, земного» ума (14, 215) судить Создателя вселенной, возни-
кает не без связи с масонской темой.
Каждый из масонов должен стать «строителем лучшего, бо-
лее свободного „я”, а затем строителем лучшего, более свобод-
ного человечества».15 «Никто один, — объяснял масон Баздеев
Пьеру в „Войне и мире”, — не может достигнуть до истины;
только камень за камнем, с участием всех, миллионами поколе-
ний, от праотца Адама и до нашего времени, воздвигается тот
храм, который должен быть достойным жилищем Великого
Бога...»16 17 Признавая Бога, масоны почитают в нем «„всемогу-
щего строителя и содержателя вселенной”, дух мира, из которого
17
исходит всякая телесная, умственная и нравственная жизнь...»
(При этом, однако, допускаются любые иные мнения, более со-
ответствующие убеждениям и совести отдельных членов союза.)
«Нравоучительный катехизис» масонов называет Бога «вели-
ким строителем вселенной».18 В старом английском масонском
ритуале после вопросов и ответов при посвящении «следует мо-
литва, обращенная к Великому и Всеобщему архитектору (Ка-
менщику мира и Строителю человека), о благословении для всех
их предприятий».19 Точно так же у русских масонов Великий
мастер при посвящении в одну из основных масонских степеней
говорил: «...во имя Всевышнего архитекта неба и земли <...>
приемлю тебя в число братьев второй степени нашего древнего
ордена составляющих».20 «Пусть Великий архитектор вселен-
ной, — писали русские масоны в начале XIX в., — сам приве-
15 Финделъ И. Г. История франкмасонства... СПб., 1874. Т. 2. С. 5.
Прил.
16 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. М., 1938. Т. 10. С. 68.
17 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 2. С. 10. Прил.
18 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 55. Прил.
19 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 7. С. 190.
20 Пекарский П. Дополнения к истории масонства в России XVIII столе-
тия. С. 45.
296
3. «Строительная жертва
дет братьев <...> к более тесному соединению...»21 Другой ма-
сонский документ (1780 г.), представляющий собой инструкцию
для учреждения масонской Директории в Петербурге, заканчи-
вается словами: «В заключение мы молим верховного и трижды
Великого архитектора вселенной, да удостоит иметь под своей
св. охраной нашу любезную Директорию».22 «Великий архи-
тектон природы, — записывает и Пьер в дневник, который вел
в период увлечения масонством, — помоги мне находить ис-
тинные пути, выводящие из лабиринта лжи».23 И далее: «Гос-
поди, Великий архитектон природы <...> помоги мне вступить
в тот храм добродетели, коего лицезрения я во сне достигнул».24
Именно Бога как великого, но несовершенного, с точки зрения
«эвклидова» ума, архитектора вселенной имел в виду Иван,
обсуждая с Алешей вопрос о нравственной допустимости пос-
троения здания человеческой судьбы на слезах невинного ре-
бенка.
Для мысли Достоевского было важно, однако, что масонское
наименование Бога не было закреплено исключительно за ним.
Среди высших масонских должностей была степень «Великого
архитектора».25 В своей фантастической поэме Иван и является
таким «великим архитектором», созидающим новое здание всеоб-
щей гармонии усилиями «земного» ума, высокомерно решившего
вмешаться в планы, незримо начертанные провидением.
Дело в том, что масонство стремилось к созданию особой
общности людей, помимо существующей общности на почве
государства или Церкви.26 Именно поэтому оно подвергалось
21 Пыпин А. Н. Материалы для истории масонских лож // BE. 1872.
№ 7. С. 249. Ср.: Там же. С. 253.
22 Там же. С. 264.
23 Толстой Л. Н. Поли. собр. соч. Т. 10. С. 182.
24 Там же. С. 184.
25 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 76; Фин-
делъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 211 и след.
26 Это, разумеется, не мешало масонам числить в своих рядах и самых высо-
297
Литературные и фольклорные источники
нападкам и с той, и с другой стороны.27 В донесении Екатерине
II князя А. А. Прозоровского по поводу московских масонов го-
ворится: «А о государе и отечестве нигде в розовых кавалерах
(имеются в виду розенкрейцеры. — В. В.) не видно; да, ка-
жется, отечества быть у них и не может, как они братья со все-
ми в свете масонами...»28 Герои Г. Э. Лессинга, Эрнст и Фальк,
в «Эрнсте и Фальке. Разговорах для масонов» (1778-1780)
одобрительно указывают на муравейник как на идеальное об-
щественное устройство:
«Эрнст. <...> ...какая хлопотливость, и, однако, какой поря-
док! Носят, таскают и толкают, и одно другому не мешает. Смот-
ри же! Они даже помогают друг другу.
Фальк. Муравьи живут обществом, как пчелы.
Эрнст. И обществом еще более удивительным, чем пчелы.
Потому что между ними нет никого, кто держал бы их в соедине-
нии и управлял ими.
Фальк. Итак, порядок мог бы существовать и без правитель-
ства?
Эрнст. Почему же нет, если каждый умеет собою управ-
лять?
Фальк. Дойдет ли когда-нибудь дело до этого и между людь-
ми?
Эрнст. Едва ли».29
ких государственных лиц, и церковников (см., например: Финделъ И. Г. Исто-
рия франкмасонства... Т. 1. С. 229—230).
27 Там же. С. 179—183, 251—252, 328—332 и след. О борьбе государ-
ства с масонами в России см.: Там же. Т. 2. С. X—XI, XV, 112, 255; в дру-
гих странах — Там же. С. 6—8, 120 и след.; Прил. С. 41 и след.
28 Новые сведения о Н. И. Новикове и членах компании типографиче-
ской / Сообщ. Д. И. Иловайским // Летописи русской литературы и древ-
ности. М., 1863. Т. 5. Отд. II. С. 34.
29 Цит. по: Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. Прил.
С. 61—62. Указание на муравьев и пчел, как на образец идеальной социальной
организации, у Лессинга (и у других масонов) восходит к Притчам Соломона:
«Пойди к муравью, ленивец, посмотри на действия его, и будь мудрым. Нету
298
3. «Строительная жертва:
Далее Фальк высказывает мысль о том, что следует разру-
шить дурные следствия государственного устройства во имя
«церкви» (масонской).* 30
Так же как масоны не отдавали предпочтения ни одной из го-
сударственных форм, они не выделяли ни одну из существующих
церквей, полагая, что созидаемый ими «храм» человеческого
единения и общественного устройства стоит выше всех.31 В ста-
рых основных законах масонов говорится: «Если масоны в ста-
рые времена в каждой стране и обязывались держаться религии
той страны или того народа, то теперь считается более ведущим к
цели обязывать их признавать только ту религию, в которой со-
гласны все люди; их же особые мнения предоставлять им самим
него ни начальника, ни приставника, ни повелителя; но он заготовляет летом
хлеб свой, собирает во время жатвы пищу свою. (Или пойди к пчеле и познай,
как она трудолюбива, какую почтенную работу она производит; ее труды
употребляют во здравие и цари и простолюдины; любима же она всеми и слав-
на; хотя силою она слаба, но мудростью почтенна.) Доколе ты, ленивец, бу-
дешь спать?» (Притч. 6: 6—9). Полемизируя с А. Д. Градовским в «Дневни-
ке писателя» за 1880 г., Достоевский писал: «...что такое общественный идеал,
как понимать это слово? Конечно, суть его в стремлении людей отыскать себе
формулу общественного устройства, по возможности безошибочную и всех
удовлетворяющую — ведь так? Но формулы этой люди не знают <...>. Му-
равей знает формулу своего муравейника, пчела тоже своего улья <...> но
человек не знает своей формулы. Откуда же, коли так, взяться идеалу граж-
данского устройства в обществе человеческом? А следите исторически, и тот-
час увидите, из чего он берется. Увидите, что он есть единственно только про-
дукт нравственного самосовершенствования единиц, с него и начинается, и что
было так спокон века и пребудет во веки веков» (26, 165). См. также запис-
ную тетрадь 1875—1876 гг. (24,162).
30 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. Прил. С. 68 и след.
31 Там же. Прил. Т. 2. С. И. Ср.: «...масонство во многих отношениях <...>
явилось своеобразным протестом против официальной религии. В этом смысле
очень характерно для отдельных масонов сопоставление своего братства со слу-
жителями древних мистерий, подвергавшимися гонениям, но владевшими яко-
бы истинной религией <...>. Подробное обоснование эта мысль получила в
книге И. Штарка „О древних мистериях или таинствах, бывших у всех наро-
дов”, переведенной А. А. Петровым в 1785 г. Здесь прямо говорится: „Сущес-
тво таинств древнего мира — утверждение некоторых знаний, противных
владычествующей религии”» (Кочеткова Н. Д. Идейно-литературные пози-
ции масонов 80—90-х годов XVI11 в. и Н. М. Карамзин. С. 183—184).
299
Литературные и фольклорные источники
<...>. Вследствие этого масонство становится средоточием вся-
кого единения...»32 33 Один из важных документов русских масонов
вопрос о религии разрешает примерно в том же смысле: «Каж-
дый теоретический брат долженствует придержаться одной из-
вестной христианской религии и по оной тщательно и ревностно
жить <...>. Впрочем, всякому свободно соглашаться на те мне-
° 33
ния, которые почитает он за разумнейшие и за спасительные...»
Оговорка в приведенном правиле допускает возможность каких
угодно применений.
Таким образом, масонство провозгласило новые нормы нрав-
ственности, более свободные, более широкие и снисходительные
по отношению к частным верованиям и убеждениям в сравнении
со всеми существовавшими и существующими. Установка на ре-
лигиозную терпимость отчетливо выражена в масонском доку-
менте, цитируемом А. Н. Пыпиным: «Нам ли, слабым, толиким
порокам и заблуждению подверженным людям, властвовать над
душами других людей? Мы идем в сем случае тем путем, кото-
рый сообразнейший есть божеству и натуре. Натура во всех сво-
их делах разнообразна: ни один цветок на другой не походит; и
сей-то различности наиболее дивиться должно, ибо, несмотря на
то, все соединено общим союзом. Так для чего же и нам принуж-
дать к совершенному сходству в мыслях. Всюду и здесь разнооб-
разие да послужит в честь Богу».34 Такая широкая терпимость,
теоретически заявленная масонами, предполагала поиски нравст-
венной опоры не в той или иной религиозной догме, а в естест-
венных свойствах людей, внутренне присущих их природе. В ин-
терпретации Великого инквизитора эти естественные свойства
32 Финдель И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 114. Ср.: Пыпин А. Н.
Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 7. С. 168—169.
33 См.: Ешевский С. Московские масоны восьмидесятых годов про-
шедшего столетия (1780—1789) // РВ. 1865. № 3. С. 19.
34 Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 3. Отд. VII.
С. 46. См. также: Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 60.
300
3. «Строительная жертва:
предполагали признание врожденной человеческой слабости и по-
рочности. С религиозной точки зрения, апелляция к этим свойст-
вам означала потворство греху и заблуждениям.35
В диалоге Лессинга такие люди, как масоны, учитывающие ес-
тественные свойства человека и свободные от национальных, ре-
лигиозных, сословных предрассудков, всегда были и есть. Именно
им и надлежит составить «невидимую церковь» (чтобы затем
объединить ею весь мир).36 Этот «храм», или «церковь» масонов,
связывающая людей узами высшей разумности и новой морали,
в момент торжества естественным образом должна окончательно
поглотить в себе всякое государство и всякую иную церковь.
В этом плане статья Ивана о Церкви и церковном суде заслу-
живает особого внимания. Основная мысль статьи, как формули-
рует ее Иван, выражена в следующем утверждении: «...Церковь
должна заключать сама в себе всё государство, а не занимать в
нем лишь некоторый угол, и <...> если теперь это почему-нибудь
невозможно, то в сущности вещей несомненно должно быть по-
ставлено прямою и главнейшею целью всего дальнейшего разви-
тия христианского общества» (14, 56—57). Несмотря на види-
мую ясность, статья Ивана вызвала одобрение у людей разной и
даже противоположной ориентации: не только «церковники»,
«но даже сами атеисты принялись и с своей стороны аплодиро-
вать» (14, 16).
Окончательный смысл статьи о Церкви и церковном суде вы-
ясняется лишь в сопоставлении развиваемых в ней идей с идеями
«Бунта» и «Великого инквизитора». Как видно из этого сопо-
ставления, стремление уничтожить государство в пользу Церкви
в системе рассуждений Ивана означало стремление уничтожить,
в последнем итоге, и самую христианскую Церковь, сообщив ей
35 См.: Порфирьев И. История русской словесности. 5-е изд. Казань,
1911. 4.2. Отд. II. С. 274.
36 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. 11рил. С. 67—68.
301
Литературные и фольклорные источники
чуждое и не свойственное ей содержание.37 Должно быть, имея
в виду такой итог, атеисты, ознакомившись со статьей Ивана,
«принялись и с своей стороны аплодировать».
Здесь следует еще раз оговориться. Статья Ивана о церкви и
церковном суде, точно так же как и поэма «Великий инквизи-
тор», не связана исключительно с масонской темой. То и другое
имеет, в частности, прямое отношение к апокрифическим стихам
и сказаниям о конце мира, о явлении антихриста. Ряд мотивов
этих апокрифов, отразившихся в поэме «Великий инквизитор»,
уже приводился нами в другой связи.38 Еще один такой мотив
должен быть в данном случае отмечен. В эсхатологических сказа-
ниях говорится, что «льстец» и «отступник» антихрист на месте
главного библейского святилища построит здание. Этим зданием
будет «храм по подобию храма Соломонова» в Иерусалиме:39
«Сотворит церьковь иже в Иерусалиме и поставит ея иудеом».40
Но церковь, которую воздвигает антихрист на месте разрушен-
ного иерусалимского храма, должна соединить людей не для по-
клонения Богу, а для поклонения самому «отступнику».
Эту же самую церковь, истолковав ее в особом смысле, наме-
ревались восстановить масоны. Заметим, что сами они не слу-
чайно иногда именовали чуждые им системы внутри масонства
«антихристовой церковью».41 Тем более такого рода обвинения
раздавались с враждебной стороны. Масонов нередко называли
37 Подробнее об этом см. выше, с. 124—128.
38 См. выше, с. 277—288.
39 Нильский И. Ф. Об антихристе против раскольников. СПб., 1859. С. 472.
40 Слово Мефодия Патарского // Тихонравов Н. Памятники отреченной
русской литературы. М., 1863. Т. 2. С. 264. См. также, например: Срезнев-
ский И. И. Сказания об антихристе... С. 41; Сахаров В. Очерк происхождения
и развития эсхатологических идей и образов на Востоке, переход и влияние их
на народное миросозерцание в древней Руси // ЧОАДП. 1879. № 2. Отд. II.
С. 73 (со ссылкой на Иринея Лионского).
41 Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 3.
Отд. VII. С. 44.
302
3. «Строительная жертва:
«учениками антихриста».42 В своих записках Г. Р. Державин рас-
сказывает о своей родственнице, женщине «умной и благоче-
стивой», которая считала появившихся в Москве масонов (60-е
годы XVIII в.) «отступниками от веры, еретиками, богохуль-
никами, преданными антихристу».43 Приводя это мнение, Пы-
пин замечает, что оно «весьма наглядно выражает понятия тог-
дашних людей старого века, недоверчивых ко всякой новизне и
до последней степени ревнивых ко всему, что было иностранной
выдумкой и касалось преданий старого благочестия. Басня о том,
как масоны умерщвляют своих отсутствующих врагов (ее тоже
приводит в своих воспоминаниях Державин. — В. В.), была, ка-
жется, довольно распространена, как и вообще понятие об от-
ступничестве и еретичестве масонов. Та же басня <... > повторяет-
ся в рукописном силлабическом обличении масонства...»44
Упомянутое Пыпиным силлабическое обличение так и начина-
ется:
Проявились недавно в Руси франкмасоны,
И творят почти явно демонские законы,
Нудятся коварно иметь различные манеры,
Чтоб ко антихристу привесть от Христовой веры...45
Это простодушное сочинение заканчивается твердым убежде-
нием сочинителя, что масоны в свое время будут осуждены на
вечную муку вместе с антихристом и сатаною.46
42 Пыпин А. Н. Очерки общественного движения при Александре I //
BE. 1870. № 10. С. 792.
43 Записка из известных всем происшествиев и подлинных дел, заключаю-
щая в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина // Русская беседа. 1859.
Кн. I. С. 25 (паг. 2-я).
44 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 6.
С. 555.
45 Изъяснение несколько известных дел проклятого зборища франкмасон-
ского / Сообщ. Н. Н. Селифонтова // ЧОИДР. 1871. Кн. III. Отд. V. С. И.
46 Там же. С. 16.
303
Литературные и фольклорные источники
Как бы наивно ни звучали такие обличения, они, в сущности,
выражали мысль, которую в иных формах утверждали и сами ма-
соны: их союз, или «церковь», созидается на началах, не совсем
совпадающих или совсем не совпадающих с официальной цер-
ковностью. Благочестиво настроенному сознанию этого было до-
статочно, чтобы увидеть в них и предосудительность, и гре-
ховность.
Разумность и естественные свойства людей, на которые опи-
рались масоны, в соединении с декларированной свободой мне-
ния, могли быть в принципе истолкованы как угодно. Чрезвычай-
но пестрая картина, которую представляло масонство вскоре после
своего возникновения, предопределялась, таким образом, с само-
го начала. К ордену «могли принадлежать и люди довольно сво-
бодных религиозных воззрений, рационалисты, отделившиеся от
официальной церковности или равнодушные к ней, и пиетисты со
всеми свойствами религиозной мечтательности и фантастики;
здесь были и люди просвещенные, и здесь же, как увидим, могли
найти себе приют всевозможное мистическое шарлатанство, наг-
лый обман и крайний обскурантизм».47 «Отражая на себе влия-
ние различных обстоятельств, — пишет Пыпин, — масонство
настолько удалялось от своего первоначального смысла, что его
Первые „конституции” в своих дальнейших применениях станови-
лись чистой формальностью, над которой брали преобладание
Другие идеи и тенденции, и что из движения, первоначально про-
грессивного и нравственно чистого, в последних своих вы-
рождениях оно становилось гнездом и орудием обскурантизма,
Шарлатанства и низменной интриги. Таковы были в особенности
формы масонства, развившиеся в последней четверти прошлого
столетия под влияниями — прямыми и косвенными — иезуит -
47 Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 2.
Отд. IX. С. 78; ср.: Пыпин А. Н. Очерки общественного движения при
Александре I. С. 796.
304
3. «Строительная жертва:
ства и реакции против „просвещения” XVIII-ro века».48 Уже в
конце XVIII в. «чрезмерность обманов и иезуитские наклон-
ности» масонства обращали на себя общее внимание.49 Об одном
из видных деятелей масонства, А. Вейсгаупте, М. Н. Лонгинов
пишет, что при всей ненависти к иезуитам, выучку которых он
прошел, «он не мог не благоговеть перед стройностью и силою
организации иезуитства. Он помышлял о том, как бы разбить ие-
зуитов собственным их оружием, то есть создать на тех же осно-
ваниях совершенно противоположное им по духу и цели общество,
которое победило бы их могущество».50
Иллюминаты (и не только иллюминаты) допускали иезуитские
правила «о необходимости взаимного шпионства членов друг за
другом и о том, что цель оправдывает средства»?1 «Во внешнем
устройстве, — говорит об иллюминатах Пыпин, — приняты были
масонские формы, но сказалось и влияние иезуитского воспитания
основателя. Вейсгаупт хотел один стоять во главе ордена, потому
что, по собственным словам, Лойола, Доминик и Франциск не
сделали бы своего дела, если бы подчинились внушениям своих
товарищей. От иезуитства заимствован был также взаимный
надзор между членами, стремление приобретать последователей
между сильными и богатыми людьми <...> и прямо высказан-
ное оправдание средств целями».52 «Всемилостивейшая госуда-
рыня, — докладывает кн. Прозоровский о просмотренных им
масонских документах, — я нахожу, что много тут правил иезу-
итских».53 С. Т. Аксаков, побывав на одном из масонских собра-
ний, говорил своему приятелю: «...все виденное мною не смешно,
48 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 6.
С. 547.
49 Там же. С. 561.
50 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 86.
51 Там же. С. 87.
52 Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 4.
Отд. VII. С. 39-40.
53 Новые сведения о Н. И. Новикове... С. 35.
20 Зак. 4460
305
Литературные и фольклорные источники
а страшно <...> тут какой-то католический фанатизм, напоми-
нающий мне тайные инквизиторские судилища средних веков»?4
После сказанного не представляется удивительным, что в «Вели-
ком инквизиторе» масоны и иезуиты стоят в одном ряду. Для та-
кого соединения враждующих орденов было достаточно основа-
ний. Рассуждая о тех и других, Иван говорит, что католики,
вероятно, потому «так и ненавидят масонов, что видят в них кон-
курентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть
едино стадо и един пастырь...» (14, 239).
Идея, о которой здесь идет речь, есть идея власти (немногих из-
бранных) и подчинения (всех остальных) с помощью «чуда», «тай-
ны» и «авторитета» для счастья и благополучия человеческого рода.
Внутренняя организация масонов, или их «церковь», быв-
шая для членов ордена прообразом грядущего всемирного уст-
ройства, несет на себе явный отпечаток иезуитского влияния.
По поводу масонских обществ XVIII в. Пыпин говорит: «...ор-
ганизация этих обществ складывалась опять в форме авторите-
та и опеки, непривычка к индивидуальной самостоятельности
заставляла искать „мастера” или даже „неизвестного начальни-
ка”, повиноваться каким-то „отцам”, как это позднее было у
розенкрейцеров».54 55 «Во всех степенях <...> — докладывает
кн. Прозоровский, — обещать они должны, а в розовом крес-
те и в присягу вмещено, что повиноваться они безмолвно долж-
ны главному начальнику, но, кто он таков, об нем не спраши-
вать».56
У масонов новиковского круга «в строгое правило входило,
чтобы ни один нижний степень не любопытствовал о верхних сте-
пенях, а оставался бы не в ведении».57 «Наставления ордена, —
54 Аксаков С. Т. Встреча с мартинистами: Воспоминание из петербургской
жизни // Русская беседа. 1859. Кн. I. С. 59.
55 Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке // BE. 1867. № 4. Отд.
VII. С. 37.
56 Новые сведения о Н. И. Новикове... С. 33.
57 Там же. С. 31.
306
3. «Строительная жертва:
указывает Пыпин, — постоянно говорили о необходимости пол-
нейшего повиновения начальникам, безусловного доверия к ним,
° 58
ненарушимой скромности, молчания и т. д.».
Наряду с беспрекословным послушанием начальникам, желав-
шим оставаться неизвестными, от братьев требовалась абсолютная
откровенность. За частной и общественной жизнью членов орде-
на вообще пристально следили. У иллюминатов были особые «бра-
тья-вербовщики, завлекавшие новых адептов и игравшие роль
соглядатаев за членами ордена».58 59 «И не будет у них, — говорит
Великий инквизитор, — никаких от нас тайн. Мы будем позво-
лять или запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь
или не иметь детей — всё судя по их послушанию» (14, 236).
Любопытен документ, цитируемый Пыпиным и представляю-
щий собой устав масонской Директории в Петербурге, которой
надлежало подчинить себе все ложи и капитулы России. Среди
прочих должностей (в этой Директории) указана должность Ве-
ликого инквизитора, или Начальника новопоступающих (Chefdes
novices). В той части инструкции, которая относится к правам и
обязанностям этого члена Директории, говорится: «1°. Начальник,
или Senior novitiorum, будет ведать все поступки, какие были бы
совершены против законов ордена, и будет доносить о том Дирек-
тории. 2°. Он будет смотреть за поведением всех членов капиту-
лов <...> и никто не вправе питать неудовольствие <...> против
Senior novitiorum, так как он исполняет обязанности своего зва-
ния. Если против всякого ожидания какой-нибудь из братьев бу-
дет так несчастен, что впадет в какую-нибудь важную вину и ко-
торая может иметь свои последствия, Senior novitiorum обязан
немедленно известить о том Великого провинциального мастера
58 Пыпин А. Н. Материалы для истории масонских лож // BE. 1872.
№ 1. С. 179—180; ср. также с. 185.
59 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 88. «В адеп-
ты, — пишет Лонгинов, — более всего старались привлекать юношей от 16
до 24 лет» (там же).
307
Литературные и фольклорные источники
через посредство Директории». В отдельном, последнем пункте,
касающемся этого лица, указано: «5°. В каменщичестве он носит
имя Великого инквизитора Великой национальной ложи...»60
Если молчание Ивана на слова Алеши и вопрос Мити, не масон
ли он, означает согласие (ничто не мешало Ивану это предполо-
жение опровергнуть) или исполнение обета глубокого безмолвия,
даваемого масонами во всех степенях, относительно всего, что ка-
сается ордена, то не исключено, что место героя в масонской ие-
рархии приблизительно и соответствует этой должности Началь-
ника новопоступающих, Великого инквизитора. Разговор Ивана
с Алешей в книге «Pro и contra» носит характер искусительного
призыва и совершенно очевидно продиктован стремлением при-
обрести адепта, который мог бы разделить убежденность в догма-
тах новой веры. В таком случае название придуманной Иваном
поэмы — «Великий инквизитор» — играет двойным смыслом,
имея в виду и героя этой поэмы, и ее непосредственного автора.
В качестве высшего авторитета на иерархической лестнице ор-
дена масоны, вслед за иезуитами, обычно указывали на Христа,
«...разумеют они Христа, — сообщает кн. Прозоровский, — и
своим начальником и в повелениях, которые идут от первого на-
чальника к провинциалу и от оного, именем всегда главного началь-
ника приказывают, т. е. именем Христа или Бога, заключая так:
что приказывает начальник, исполнять должно, как бы сам Бог
приказывал: ибо без власти Его ничто делаться не может». Этот
пункт в просмотренных им масонских бумагах Прозоровский счи-
тает самым важным, ибо «где Христос управляет или они Его
вдохновением, то тут другого правительства как гражданского, так
и духовного быть не может». По мнению Прозоровского, именем
Христа масоны и стараются снискать себе авторитет, одобрение в
последней инстанции: «...они считали тем способом нечувстви-
60 Пыпин А. Н. Материалы для истории масонских лож // BE. 1872.
№ 7. С. 261.
308
3. «Строительная жертва:
тельно доитить всем управлять...»61 В поэме Ивана Великий инк-
визитор говорит Христу: «...мы скажем, что послушны Тебе и гос-
подствуем во имя Твое. Мы их (людей. — В, В.) обманем опять,
ибо Тебя мы уж не пустим к себе» (14, 231).
Масоны не только ссылались на Христа, но утверждали так-
же, что им открыто высшее знание. В «Нравоучительном катехи-
зисе» масонов на вопрос: «В чем состоит их (масонов. — В. В.)
искусство?» — дается ответ: «В науке ведать тайны царствия
Божия, кои другим сообщают они в притчах, поколику то нужно
к созиданию царства сего». Далее говорится: «— Почему таинс-
тво ордена не может быть всякому известно? — Потому же, по-
чему не всякий может видеть и ощущать присутствие Бога везде-
сущего».62 Предполагается, что масоны (по крайней мере, высших
степеней) это присутствие «видеть и ощущать» могут.
Пожалуй, особенно характерен и курьезен в этом плане тот
масонский документ, который в свое время был опубликован
Пыпиным под названием « Краткое известие о новооткрывшемся
обществе». Речь идет об обществе «Нового Израиля», или «На-
рода Божия», во главе которого стоял некий Грабянка. В конце
концов это общество, как пишет Пыпин, «изобрело целую фан-
тастическую религию, с своими догматами и обрядами, своим
первосвященником, пророками и т. д. Грабянка был царем <...>
и главным посредником для сношений с небом. Одним из основ-
ных положений этой религии было ожидание близкого наступле-
ния тысячелетнего царства — тот хилиазм, который вообще был
тогда очень распространен у мистиков; а кроме того, как говорят,
у Грабянки была мечта и о царстве более материальном, — он
мечтал сделаться польским королем, говорят, однако, что он ос-
терегался высказывать эту надежду своим русским последовате-
61 Новые сведения о Н. И. Новикове... С. 33—34.
62 Лонтнов М. Н. Новиков и московские мартинисты. Прил. С. 56.
309
Литературные и фольклорные источники
лям».63 Опубликованный документ представляет собой основные
положения «новооткрывшегося общества» с замечаниями или
опровержениями по пунктам, принадлежавшим русским масо-
нам, по мнению Пыпина, «из лагеря розенкрейцеров».64 В чет-
вертом пункте «Краткого известия...» заявляется, что общество
учреждено самим Богом, пожелавшим объявить народу свои
планы; говорится, что эти люди «избраны и учреждены самим
небом».65 В пятом, шестом и следующих пунктах сообщается о
непосредственных сношениях членов ордена с небом, которые
состоят «в слове или голосе ясном и внятном, как внутреннем, так
и наружном, и в видениях и откровениях пророческих, причем не
только ангелы и святые и от мира отшедшие блаженные души, но
и сам Господь иногда является и говорит с ними, в чем объявляю-
щий сие уверяет честию, верою и совестию своею, яко сам то
испытавший».66 Далее утверждается, что общество управляется
«корреспонденциею» с неба,67 а в одиннадцатом пункте, как бы
в качестве вывода и итога, обозначено: «...общество сие без вся-
кой хвастливости или надменности может сказать о себе, что оно
обладает верным путем к достижению истин, как в рассуждении
духовного и нравственного, так и физического. Все <...> таин-
ства наисокровеннейшие оному (обществу. — В. В.) открыты и
легко открыты могут быть; и оно есть действительнейшее орудие
в руках провидения к уготовлению смиренных и верных душ для
приближающегося царствия Божия».68 В этом документе вполне
очевидны притязания на неограниченную власть с помощью «чу-
дес» и «авторитета», даваемого узурпацией божественной исти-
63 Пыпин А. Н. Материалы для истории масонских лож // BE. 1872.
№ 1. С. 204.
64 Там же. С. 207.
65 Там же. С. 208.
66 Там же. С. 209.
67 Там же. С. 211.
68 Там же. С. 212.
310
3. «Строительная жертва
ны, узурпацией знания духовного и нравственного, которое пред-
полагает готовность принять на себя чужие «грехи» и облегчить
чужую «совесть». «О, мы разрешим им и грех, — говорит Вели-
кий инквизитор <...>. Мы скажем им, что всякий грех будет ис-
куплен, если сделан будет с нашего позволения; позволяем же им
грешить потому, что их любим, наказание же за эти грехи, так и
быть, возьмем на себя» (14, 236). В сопроводительных замеча-
ниях русские масоны в принципе не отрицают возможности чудес
и ближайшего наступления «тысячелетнего царства», ожиданием
которого заняты сами, но решительно недовольны слишком ин-
тимным общением «народа Божия» с Богом, намекая, что этот
«народ» общается скорее всего не с Христом, а с антихристом:
«А те, кои не с ним (т. е. Христом. — В, В.), те с антихристом
будут торжествовать, мняще службу Богу приносить».69 70 Прав-
да, обличительный пафос сопроводительных замечаний подточен
явным опасением конкуренции и страхом, что «новооткрывшееся
общество» станет воздвигать здание на фундаменте, уже зало-
70
женном другими.
В деятельности масонов, их сочинениях, их обрядах исключи-
тельную роль играет тайна. С масонскими тайнами, в частности,
связана тема тайны в «Великом инквизиторе», «...масонство пос-
тоянно говорило о „тайне”; эта „тайна” — первоначально сим-
волическая тайна средневекового цеха — при новой форме ма-
сонства легко превращалась в тайну нравственного знания,
которой именно и дан был смысл тайного учения, будто бы пере-
ходившего с древнейших времен от одного поколения избранных
к другому».71 Уже первые историки союза ссылались «на древние
времена и их высокую мудрость. „Тайна” масонства принадлежала
только избранным и во всей сущности своей доставалась немно-
69 Там же. С. 211.
70 Там же. С. 213.
71 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 6. С. 558.
311
Литературные и фольклорные источники
гим. Понятно, что, начав с этого, можно было эксплуатировать
« ” 72
„тайну в каком угодно смысле».
В одном из масонских документов говорится: «...вольному ка-
менщику известны разные слова и знаки <...> которые не долж-
ны быть никому ведомы, кроме мастера и товарищей сказанного
общества вольных каменщиков».72 73 Русские масоны при посвя-
щении в первую степень (учеников) давали клятву: «Мое обяза-
тельство: да усечется прежде выя моя, нежели что-нибудь малей-
шее открою я из таинств ордена нашего».74 Такую же клятву
давали посвящаемые во вторую степень (товарищей) и, наконец,
при посвящении в мастера (третью из основных степеней масон-
ства).75 Масоны каждой степени должны были оберегать свои
тайны от других степеней. В присутствии непосвященных требо-
валась сугубая «осторожность в речах и поступках, чтобы чужой
не узнал того, чего не должен знать».76
Иногда, однако, масонам позволялось для тех или иных целей
(прежде всего целей пропаганды и привлечения новых членов)
пользоваться хитростью и высказывать часть своих тайных мыс-
лей — прием, напоминающий иезуитский прием мысленной ого-
ворки, reservatio mentalis. Масон Фальк в диалогах Лессинга
говорит: «И почему бы франкмасонам не пользоваться <...>
обыкновенною хитростию? Не проводить части своих тайных
мыслей совершенно открыто для того, чтобы сбить с толку по-
дозрительность, которая всегда предполагает совершенно не то,
что видит?».77 Один из русских масонов, посылая другому важ-
ное масонское сочинение и предупреждая его, чтобы тот с осмот-
72 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 6. С. 558.
73 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 62; ср. также с. 107.
74 Пекарский П. Дополнения к истории масонства в России XVIII столе-
тия. С. 42.
75 Там же. С. 44, 48. Ср.: Вернадский Г. В. Русское масонство в царство-
вание Екатерины II. Пг., 1917. С. 20.
76 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 7. С. 172
77 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. Прил. С. 72.
312
3. «Строительная жертва:
рительностью давал это сочинение братьям (дабы «бисер не был
повержен перед свиньями»), в конце добавляет: «А в примеча-
ние только скажу, что не выдавайте другим сего учения за учение
орденское, но предлагайте сего и других ему подобных авторов
за таких, которые вам кажутся хороши».78 Двусмыслицы, ино-
сказания, легенды и притчи были естественным способом при-
открыть тайны учения непосвященным, «поколику то нужно к
созиданию царства сего». Форма фантастической поэмы, из-
бранная Иваном для выражения своих убеждений, как нельзя
более соответствовала этим целям.
Выше говорилось, что масоны нередко ссылались на Христа,
но истинных «начальников» держали в тайне. Некоторые ма-
сонские ложи заявляли, что им известны «истинные тайны» и
«тайные начальники».79 В «Опросе английского масона» записа-
ны такие вопросы и ответы:
«В. От кого вы производите свою главу?
О. От того, кто выше вас.
В. Кто на земле выше вольного каменщика?
О. Он, который был поставлен на самый высокий трезубец
иерусалимского храма».80
Но в поэме Ивана Великий инквизитор говорит Христу:
«И я ли скрою от Тебя тайну нашу? Может быть, Ты именно
хочешь услышать ее из уст моих, слушай же: мы не с Тобой, а
с ним, вот наша тайна!» (14, 234). «Тайный начальник» Ве-
ликого инквизитора не тот, «который был поставлен» (т. е.
Христос), но тот, который, искушая Христа соблазном власти,
Его «поставил...» (т. е. дьявол). Возможно, не без связи с ма-
сонской темой вслед за этим искушением возникает в речи Ве-
ликого инквизитора такой символ безрелигиозного устройства
78 Ешевский С. Московские масоны восьмидесятых годов прошлого сто-
летия (1780-1789). С. 21.
79 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 314.
80 Там же. Прил. С. 17.
313
Литературные и фольклорные источники
мира, как «муравейник»: «Приняв этот третий совет могучего
духа, ты восполнил бы всё, чего ищет человек на земле, то есть:
перед кем поклониться, кому вручить совесть и каким образом
соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный му-
равейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье
и последнее мучение людей» (14, 234—235).81
Отрицая Христа и указывая на дьявола как на своего истин-
ного наставника, Великий инквизитор не слишком далеко ушел
от некоторых сокровенных тайн масонов. Одна из легенд хра-
мовников, к которым в своей фантастической истории масоны
иногда себя возводили82 и у которых, по мнению А. Н. Веселов-
ского, вообще сильно сказался еретический элемент,83 подчер-
кивает преимущественное значение дьявола в сравнении с Хрис-
том.84 У иллюминатов «последнее слово высшей степени ордена
(последняя и сокровеннейшая тайна. — В. В.) состояло в учении
о том, что всякая религия есть ложь, изобретенная с целью обма-
нывать людей, и что Бог, материя и мир — одно и то же» (иначе
говоря, что Бога нет).85 «Будет тысячи миллионов счастливых
81 В записной тетради 1875—1876 гг. Достоевский замечает: «Где прими-
рение <...>. Было в вере, но вера утрачена, в чем же, где этот муравейник?
Не у масонов ли? Право, мне мерещилось всегда, что у них какая-то тайна,
адово разумение, тайна муравья. Но такая тайна равносильна обращению че-
ловека в муравья, коли дан разум. Да и человек не захочет муравьиного гнез-
да. Предположится наукой найденный муравейник. Потребуются лишения,
условия, ограничения личности. Для чего я стану ее ограничивать. Для хлеба.
Не хочу хлеба, и взбунтуется» (24, 162).
82 Об этом см., например: Пыпин А. Н. Русское масонство в XVIII веке
// BE. 1867. № 2. Отд. IX. С. 79; Вернадский Г. В. Русское масонство в
царствование Екатерины II. С. 38.
83 Он заключался главным образом в признании особой важности в мире
злого начала (см.: Веселовский А. Н. Из истории литературного общения
Востока и Запада: Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные
легенды о Морольфе и Мерлине. СПб., 1872. С. 193 и след.).
84 Там же. С. 197.
85 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 88. Анализируя
одно из русских масонских сочинений неизвестного автора («Письма нравоу-
чительные к друзьям», 1773—1774), Ю. Я. Коган пишет, что в нем «понятие
„божества” оказывается равнозначным материи, природе, никогда и никем не
314
3. «Строительная жертва
младенцев, — говорит Христу Великий инквизитор, — и сто
тысяч страдальцев, взявших на себя проклятие познания добра и
зла. Тихо умрут они, тихо угаснут во имя Твое и за гробом обря-
щут лишь смерть. Но мы сохраним секрет и для их же счастия
будем манить их наградой небесною и вечною» (14, 236).
Характерны в этой же связи апокрифические сказания о стро-
ительстве иерусалимского храма, имевшем столь важное значе-
ние у масонов. Краткий библейский рассказ здесь расцвечен
фантастическими подробностями. Согласно этим сказаниям, рас-
пространенным и в Западной и в Восточной Европе в течение
всего средневековья, Соломон построил храм с помощью князя
демонов, Асмодея. Асмодей — это «демон гнева» и «демон по-
хоти». Он наделен необычайной, нечеловеческой мудростью и
«обладает глубиной тайного знания, которому научается в высо-
ких школах земли и тверди».86 Именно он, укрощенный Соломо-
ном, руководит постройкой храма, в то время как другие демоны
ему прислуживают. В течение всего строительства, продолжав-
шегося семь лет, Асмодей остается главным зодчим. Он освобож-
дается от Соломона, лишь воспользовавшись его минутной сла-
бостью — греховной жаждой большего могущества и славы.87
В апокрифе «Завещание Соломона» («Testamentum Solomo-
nis») рассказ тоже строится вокруг сооружения храма и сноше-
ния Соломона с демонами. Веселовский кратко пересказывает
этот апокриф, где место Асмодея занимает демон Орниас. Судя
по подробностям «Завещания», на Орниаса, как пишет Веселов-
сотворенной и существующей „от века”». «И если бы, — продолжает иссле-
дователь, — он (автор. — В. В.) тут же заявил, что при таком подходе к делу
понятие божества вообще становится излишним и его следует начисто изъять
<...> то тем самым он предстал бы перед нами как открытый и последова-
тельный атеист» (Коган Ю. Я, Очерки по истории русской атеистической
мысли XVIII В. С. 299).
86 Веселовский А. Н. Из истории литературного общения Востока и Запа-
да. С. 116.
87 Там же. С. 116 и след.
315
Литературные и фольклорные источники
ский, здесь «были перенесены черты талмудического Асмодея».88
Итак, согласно древним и «тайным» сказаниям, Соломонов храм,
бывший в масонской символике обозначением высшей мудрости
и вместе с тем эмблемой мира и грядущего человеческого устрой-
ства, сооружался под начальством дьявола.
Материалы, приводимые исследователями, показывают, что
важнейшей тайной масонов было их происхождение: когда и где
появился союз, с чего началась его деятельность и т. д. Русские
масоны, отвечая в 1818 г. на запросы своих немецких собратьев,
писали о желательности более тесного соединения членов союза
«как для их взаимного блага, так и для того, чтобы противопоста-
вить плотину опустошительному потоку духа нововведений, кото-
рый царствует в масонском мире и который, умножая с каждым
днем число своих приверженцев, более и более удаляет несча-
стных каменщиков от самой возможности узнать их истинное
происхождение».89 И. Г. Финдель приводит одну из масонских
легенд, согласно которой некогда существовал тайный союз, стре-
мившийся «достичь усовершенствования человеческого рода
<...>. Он только затаился между этих строительных товари-
ществ <...> сама же тайная наука очень древняя. Вот это-то та-
инство и составляет тайну высших степеней системы, — тайну,
которая <...> должна оставаться сокровенною».90 Тайна проис-
хождения союза сообщалась лишь в высших степенях масонства.
Цитируя одного из знатоков масонства, Пыпин пишет: «Высшая
степень есть мистерия, составленная в новейшие времена из раз-
личных церемоний, символических формул и гиероглифических
образов, где церемониям, формулам и гиероглифам придается
нравственное значение, но раскрытие их настоящего смысла и
88 Веселовский А. Н. Из истории литературного общения Востока и Запа-
да. С. 135.
89 Пыпин А. Н. Материалы для истории масонских лож // BE. 1872.
№ 7. С. 249.
90 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 287.
316
3. «Строительная жертва:
полные разъяснения обещаются только в другой, еще высшей
степени <...>. И это обещание ведется от одной степени к дру-
гой <...>. Эти последние и высшие разъяснения, которые таким
образом составляют заключительный камень целой системы,
сами по себе не что иное, как выдуманная история ордена, проти-
воречащая всякой действительной истории, не выдерживающая
никакой проверки и критики и изобретенная теми, которые не
умели иначе удовлетворить все более и более возрастающему лю-
бопытству братьев или руководствовались прискорбным убежде-
нием, что люди везде любят обман больше, чем истину, и даже
хорошее хотят видеть только через покров обмана».91
Относительно этой важнейшей «тайны», «тайны» возникно-
вения франкмасонского союза, существует несколько легенд и
фантастических преданий. Для масонской темы в «Братьях Ка-
рамазовых» важны, однако, лишь две версии. Одна из них, по
книгам самих масонов, естественным образом увязывает проис-
хождение союза с построением храма Соломонова в Иерусалиме.
Другая указывает на иной фантастический источник — строи-
тельство Вавилонской башни: «Во время вавилонского столпо-
творения масонство впервые прославилось; сам царь Нимврод
был масоном и очень любил эту науку...»92 Иногда обе версии
объединялись.93
Что касается наиболее распространенной версии (постройки
иерусалимского храма), то она называет трех Великих мастеров,
стоявших у истоков масонства: царя Соломона, царя тирского Хи-
рама (Гирама) и строителя Хирама (Гирама, или Хирама-Абифа,
или Адонирама). Последний и является главным лицом масон-
91 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 6.
С. 560-561.
92 Финделъ И. Г. История франкмасонства... Т. 1. С. 24.
93 См.: Херасков И. М. Происхождение масонства и его развитие в Анг-
лии XVIII и XIX вв. // Масонство в его прошлом и настоящем / Под ред.
С. П. Мельгунова и Н. П. Сидорова. М., 1914. Т. 1. С. 22.
317
Литературные и фольклорные источники
ской легенды, составленной в новое время, но вобравшей в себя
мотивы средневековых сказании. Согласно этой легенде, кото-
рая в подробностях рассказывалась лишь при посвящении в ма-
стера, строитель Хирам был убит тремя товарищами в то время,
когда храм был почти завершен. Эти трое стремились добиться от
Хирама слова и знака мастера еще до окончания постройки. Так
ничего и не узнав у него, убийцы, по одному варианту легенды,
разобрали пол у западной двери храма (там, где Хирам был убит),
вырыли яму, положили туда тело убитого мастера, закрыли его
камнями и осторожно вынесли мусор, чтобы не было никаких по-
дозрений. По другому варианту, они похоронили Хирама на
склоне холма. Но царь Соломон послал строителей искать масте-
ра, и в результате этих поисков труп и убийцы были обнаружены.
На убийц пало возмездие, и они сами были убиты, а тело Хирама
по приказанию Соломона было взято с места прежнего погребе-
ния и торжественно похоронено в sanctum sanctorum (святая свя-
тых) храма.94 95 Легенда об убийстве Хирама положена в основу
символики и ритуала различных масонских систем. Ее отдельные
элементы сообщались уже в первых степенях масонства, а при
посвящении в мастера (в староанглийском масонском ритуале)
она не только целиком рассказывалась, но и инсценировалась:
посвящаемый в эту степень подвергался символическому умерщ-
влению. Черный цвет ложи, череп, гроб — все эти и другие зна-
ки смерти воспроизводят ту же легенду: «...обрядность каменщи-
чества получила основанием символы, взятые из легенды об
убийстве Адонирама».96 В масонском уставе посвящения в уче-
ники, принятом русскими масонами, среди прочего сказано: «Тут
94 Пыпин А. Н. Русское масонство до Новикова // BE. 1868. № 7.
С. 202.
95 Подробнее см. там же, с. 202~206. Ср.: Лонгинов М. Н. Новиков и
московские мартинисты. С. 45—46.
96 Лонгинов М. Н. Новиков и московские мартинисты. С. 46. Ср.: Вер-
надский Г. В. Русское масонство в царствование Екатерины II. С. 29.
318
3. «Строительная жертва:
же полагается Библия, в которой открыто бывает Евангелие
св. Иоанна, глава 1-я, и поставляется отверстый гроб с мертвы-
ми костями».97 Следует подчеркнуть, что вообще масонские
документы в качестве особой добродетели, к достижению кото-
рой надлежит стремиться каждому масону, называют «любовь
к смерти».98 «Страшный и умный дух, дух самоуничтожения и
небытия, — объясняет Великий инквизитор, — великий дух
говорил с Тобой в пустыне» (14, 229). И далее: «Тихо умрут
они, тихо угаснут во имя Твое и за гробом обрящут лишь
смерть» (14, 236). «...он видит, — говорит затем Иван о Ве-
ликом инквизиторе, — что надо идти по указанию умного ду-
ха, страшного духа смерти и разрушения...» (14, 238).
Вторая фантастическая версия возникновения масонского со-
юза (при строительстве Вавилонской башни) не опирается, в от-
личие от первой, на особую и разработанную легенду. Тем не ме-
нее, в данном случае эта версия важна: именно Вавилонскую
башню, которую, по масонским преданиям, начали строить франк-
масоны, собирается докончить герой Ивановой поэмы, Великий
инквизитор. «На месте храма Твоего, — говорит он Христу, —
воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь страшная Вави-
лонская башня <...> мы и достроим их башню» (14, 230—231;
ср. также 238).
Традиционно (и у Достоевского) библейский рассказ о соору-
жении Вавилонской башни воспринимается прежде всего в сим-
волическом плане, как притча о посрамленной гордыне. Такое
толкование основывается не столько на кратком библейском по-
вествовании, сколько на его более поздней апокрифической обра-
ботке. Именно в апокрифическом предании, если следовать пере-
сказу Дж. Фрезера, «сооружение башни было не что иное, как
97 Пекарский. П. Дополнения к истории масонства в России XVIII столе-
тия. С. 65.
98 Там же. С. 50.
319
Литературные и фольклорные источники
прямой мятеж против Бога, хотя мятежники не были едино-
душны в своих целях. Они хотели взобраться на небо и объявить
войну самому всемогущему Богу или поставить на Его место идо-
лов, которым они будут поклоняться; другие не заходили так да-
леко в своих честолюбивых замыслах, ограничиваясь более
скромным намерением пробить небесный свод градом стрел и
копий. Много лет строилась башня. Она достигла наконец такой
высоты, что каменщику с ношей за спиной приходилось целый
год взбираться с земли на вершину. Если он, сорвавшись, уби-
вался насмерть, то никто не жалел о человеке, но все плакали,
когда падал кирпич, потому что требовалось не меньше года вре-
мени, чтобы снова отнести его на вершину башни <...>. Днем и
ночью работа ни на минуту не ослабевала. С головокружитель-
ной высоты люди бросали в небо стрелы, которые падали назад,
забрызганные кровью. Тогда они кричали: „Мы убили всех небо-
жителей”. Наконец долготерпение Бога истощилось. Он обра-
тился к окружавшим Его престол семидесяти ангелам и предло-
жил всем спуститься на землю и смешать речь людей <...>.
Тогда произошло бесчисленное множество прискорбных недора-
зумений. Человек, например, просит у другого раствор, а тот по-
дает ему кирпич; тогда первый в ярости швыряет кирпич в голову
своему товарищу и убивает его на месте. Много народу погибло
таким образом, а те, что остались в живых, были наказаны Бо-
гом, получив справедливое возмездие за их мятежные замыслы.
Что же касается самой неоконченной башни, то часть ее прова-
лилась в землю, часть была истреблена огнем; и только одна
99
треть осталась на земле».
Помимо этого апокрифического сказания, со строительством
Вавилонской башни связывается одно поверье, которое, в сущ-
ности, лежит и в основе масонской легенды о сооружении Соло-
монова храма. *
99 Фрезер Дж. Фольклор в Ветхом завете. М., 1989. С. 172—173.
320
3. «Строительная жертва:
Существуют некоторые «тайны» строительного мастерства и
предания, которые их окружают. Дело в том, что со строитель-
ством связано явление, получившее у фольклористов и этногра-
фов название «строительной жертвы».100 Оно отмечено едва ли
не повсеместно и широко представлено в народных сказаниях.
«У западноевропейских народов, — пишет один из поздних
исследователей этого явления, — очень распространены преда-
ния и саги о людях, которые были заживо замурованы в фун-
даментах или стенах разных построек, особенно же средневеко-
вых замков и городских крепостей. Эти легендарные сказания
вполне реалистичны, т. е. это не простой вымысел поэтической
фантазии; саги эти некогда соответствовали исторической дей-
ствительности».101 Ритуал закапывания в землю человеческой
или животной жертвы при постройке здания восходит к язычес-
ким временам. Отголоски этого древнего обряда в Европе име-
ли место и в XIX (и даже XX) в.: «...наши крестьяне при за-
кладке дома или при новоселье убивают петуха, курицу, ягненка
или другое какое-нибудь животное».102
Согласно распространенному в свое время мнению, «замуро-
ванный человек <...> служит жертвою духам земли, арендною
платою за взятую у этих духов территорию, и одновременно с
этим душа замурованного человека делается духом-охранителем
данного здания».103 Именно так толкует «строительную жертву»
А. Н. Афанасьев. Каждый дом (очаг) охраняется духом усоп-
шего предка. Есть поверье: 1) постройка нового дома влечет за
собой смерть хозяина и 2) кто войдет в дом первый, тот умрет.
100 Вопрос о «строительной жертве», к которому многократно обращались
исследователи, очень сложен и до сих пор представляет собой проблему, не
получившую удовлетворительного решения.
101 Зеленин Д. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских наро-
дов. М.; Л, 1937. С. 3.
102 Никифоровский М. Русское язычество. СПб., 1875. С. 38.
103 Зеленин Д. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских наро-
дов. С. 4.
21 Зак 4460
321
Литературные и фольклорные источники
Поэтому (по обряду) первым входил старший в роде. Чтобы
смерть не коснулась хозяина, убивают какое-либо животное, за-
рывают его в землю и кладут здесь первое бревно.104 «Итак, —
пишет Афанасьев, — для утверждения стен нового жилища необ-
ходимо, чтобы умер кто-нибудь из родичей или, по крайней мере,
чтобы основание дома было орошено кровью петуха (или кури-
цы), ягненка или другого животного. Это последнее условие ука-
зывает на те жертвенные приношения, какие совершались в ста-
рину при закладке дома в честь богини Земли — да потерпит она
воздвигаемое на ней здание, и в честь родовых пенатов — да
охраняют они его и поддерживают своею благодатною силою».105
Это имело смысл и при любом другом строительстве: городов,
мостов, крепостей, башен и т. д. Долго жило поверье, что «ни
один значительный город не может стоять, если при возведении
его укреплений не закладут в стену живого человека или хотя
тень его...»106
Заслуживает особого внимания тот факт, что многие сказа-
ния, говоря об основании различных сооружений, указывают в
104 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. М., 1868.
Т. 2. С. 83.
105 Там же. С. 84.
106 Там же. С. 85. Это поверье связано со строительством самых крупных
городов (об этом см., например: Зеленин Д. Тотемы-деревья в сказаниях и
обрядах европейских народов. С. 12). О постройке Иерихона сказано: «Ахи-
ил Вефилянин построил Иерихон: на первенце своем Авираме он положил
основание его, и на младшем своем сыне Сегубе поставил ворота его, по слову
Господа, которое Он изрек чрез Иисуса, сына Навина» (3 Цар. 16: 34; ср.:
Нав. 6: 25). Н. М. Карамзин цитирует слова одного старинного повествова-
теля: «Москва есть третий Рим <...> и четвертого не будет. Капитолий за-
ложен на месте, где найдена окровавленная голова человеческая: Москва так-
же на крови основана и, к изумлению врагов наших, сделалась царством зна-
менитым» (Карамзин Н. М. История государства Российского: В 12 т.М.,
1991. Т. II—III. С. 133—134). Ссылаясь на Карамзина, Ф. И. Буслаев добав-
ляет: «Согласно с этим и доселе слывет в народе пословица, что Москва на
крови стоит» (Буслаев Ф. И. Местные сказания владимирские, московские
и новгородские: (Две лекции из курса истории литературы) // Летописи рус-
ской литературы и древности. Т. 4. Отд. I. С. 13).
322
3. «Строительная жертва:
качестве «строительной жертвы» на детей. «У нас известно такое
предание о Новгороде: когда Славенск запустел и понадобилось
срубить новый город, тогда народные старшины, следуя древне-
му обычаю, послали перед солнечным восходом гонцов во все
стороны с наказом захватить первое живое существо, какое им
встретится. Навстречу попалось дитя; оно было взято и положено
в основание крепости, которая поэтому и названа Детинцем. По
немецким преданиям <...> в основание городов, мостов и замков
закладывались люди (преимущественно дети); если не делали
этого, то здания не могли удержаться, распадались и прова-
ливались сквозь землю».107 В связи с западными сказаниями о
волшебнике Мерлине Веселовский приводит аналогичное преда-
ние, отраженное в одном из старинных манускриптов (IX в.).
Царю Вортигерну, неправедным путем получившему царство,
угрожают враждебные племена, сторонники законного вла-
дыки. По совету магов он хочет построить на границе, в го-
рах, неприступный замок, чтобы укрыться в нем от врагов.
«Место найдено по указанию тех же магов, собраны работ-
ники и материал, но он исчезает три раза сряду нивесть куда.
Тогда мудрецы объявляют Вортигерну, что постройка не
удастся, пока не найдено будет дитя <...> и замок не окро-
пится его кровью».108 О погребении детей в основании зда-
ния пишет позднее и Д. К. Зеленин: «Наиболее частою и
обычною „жертвою” в Западной Европе были дети».109
В России (и в Болгарии) до недавних пор, по крайней мере
еще в XIX в., как отмечают исследователи, умерших некреще-
ных младенцев хоронили под порогом избы.110 Не исключено,
107 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. С. 85—86.
108 Веселовский А. Н. Из истории литературного общения Востока и За-
пада. С. 305; ср. также с. 306—307.
109 Зеленин Д. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских наро-
дов. С. 5.
110 См., например: Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на
природу. Т 2. С. ИЗ; М., 1869. Т. 3. С. 237, 799.
323
Литературные и фольклорные источники
что этот обычай косвенно или прямо связан со «строительной
жертвой». Некрещеность младенца есть лишь условие, при ко-
тором можно было следовать древнейшему обряду, поскольку
крещеных младенцев, как и взрослых, должны были хоронить
на кладбище, в пределах освященной церковью ограды. Таким
образом, под порогом здания здесь просто кладется ребенок.
Те же легенды и сказания, которые окружают сооружение
жилых зданий, мостов, городов, башен, рассказывают и о
строительстве различных церквей и храмов.
По-видимому, только в сравнительно позднюю эпоху об-
ряд закапывания в землю или замуровывания человеческой
жертвы (особенно невинного младенца или молодой женщи-
ны) был осмыслен как дурной и приписан требованию нечис-
той силы. «Вглядываясь пристальнее в скандинавское преда-
ние о сооружении крепости,— пишет Буслаев, — замечаем
в нем, как существенный момент, принесение в жертву Фреи
или вообще существа прекрасного, любимого или достойного
любви. Эта черта тоже не ускользнула в позднейших сказа-
ниях, особенно немецких, в которых неоднократно встреча-
ется, что рыцарь за постройку замка или какой башни, стены
должен отдать черту свою дочь или свою любезную, как асы
Фрею».111 Иногда черт сам становится строителем (даже
церкви) и требует за это искупительную жертву — чью-либо
душу.112 113 Гибель Филемона и Бавкиды, этой безгрешной четы,
в начале строительства, которым занят Мефистофель и под-
властные ему темные силы, находится, таким образом, в прямой
из
связи с народным преданием.1
1,1 Буслаев Ф. И. Сказание Новой Эдды о сооружении стен Мидгарда и
сербской песни о построении Скадра // Буслаев Ф. И. Исторические очер-
ки русской народной словесности и искусства. СПб., 1861. Т. 1. С. 304.
112 Там же.
113 В статье 1937 г. А. Л. Бем сопоставил гибель Филемона и Бавкиды в
«Фаусте» Гете с гибелью Лебядкина и его сестры в «Бесах» (см.: Бем А. Л.
324
3. «Строительная жертва
Об участии черта в созидании старинных мостов, стен, храмов
и башен пишет, ссылаясь на европейские сказания, и Афанась-
ев.114 Черт, «как опытный зодчий <...> берется возвести твердые
стены, церковь или мост и в награду требует душу того, кто пер-
вый вступит в новое здание, но расчеты его обыкновенно не уда-
ются. Так, однажды в двери возведенного храма пустили прежде
всех волка <...>. Точно так же по устроенному чертом мосту
пускают наперед петуха или козу».115 Но черт требует именно
человеческой жертвы и иногда в отплату за свое строительство
хитростью выманивает ребенка.116
Остается отметить еще одну деталь. Приводя свой ряд свиде-
тельств, в соответствии с которыми здание лишь тогда прочно,
когда строится на человеческой крови, часто крови младенца, или
когда в его основание либо стену закладывается ребенок, Буслаев
указывает, что такое же предание увязывается и с сооружением
Вавилонской башни.117
Назначение избранных Достоевским параллелей со строитель-
ством «здания» в его масонской трактовке и некоторыми приве-
денными здесь народными преданиями совершенно очевидно:
они подчеркивают мысль, что именно Иван является строителем
(«великим архитектором») здания, в основании которого лежит
невинный ребенок. Это здание новой гармонии, созидаемой
усилиями вполне земного и человеческого разума и столь же зем-
ной и вполне человеческой, по мысли героя, нравственности,
основанной на правиле самой широкой терпимости: «всё позволе-
но». В символическом плане романа оно и означает «Вавилон-
«Фауст» в творчестве Достоевского //О Dostojevskem: Sbomik stati а
materialu. Praha, 1972. S. 201—208).
114 Афанасьев A. H. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. С. 659.
115 Там же. С. 663.
116 Там же. С. 663-664.
117 Буслаев Ф. И. Сравнительное изучение народного быта и поэзии / /
РВ. 1873. № 4. С. 608-609.
325
Литературные и фольклорные источники
скую башню, строящуюся именно без Бога, не для достижения
небес с земли, а для сведения небес на землю» (14, 25).
В записной тетради Достоевского 1875—1876 гг. есть заметка,
которую ее комментатор справедливо увязывает с проблематикой
«Братьев Карамазовых»: «Людовик 17-й. Этот ребенок должен
быть замучен для блага нации. Люди не компетентны. Это Бог.
В идеале общественная совесть должна сказать: пусть погибнем
мы все, если спасение наше зависит лишь от замученного ребен-
ка, — и не принять этого спасенья» (24, 137, а также коммент.
С. 437—438).118 В подготовительных материалах к главе «Бунт»
между восклицанием Алеши «Расстрелять!» и вопросом Ивана о
возможности строить мир «на слезинке ребенка» Достоевский
кратко замечает: «Louis XVII» (15, 229). В русле тех же идей
Достоевского находится и другая его запись: «„Только то и креп-
ко, где кровь протечет”. Только забыли негодяи, что крепко-то
оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь
прольют. Вот он — закон крови на земле» (27, 46).119
Говоря о строительстве Вавилонской башни, Достоевский, ра-
зумеется, рассчитывал на то, что плачевный итог этого предприя-
тия читателю известен.
118 Ср.: АН. М., 1971. Т. 83. С. 422-424, 497; а также с. 73. Размышле-
ния Достоевского о Людовике XVII полемичны по отношению к Гюго (роман
«Отверженные», 1862). В записной тетради 1876—1877 гт. Достоевский за-
метил: «Victor Hugo — историческая необходимость (Loi XVII). Не необхо-
димость, а неминуемость, это я пойму с хищным типом хищного народа фран-
цузского» (24, 191). Об этом см.: Кийко Е. И. Достоевский и Гюго: (Из ис-
тории создания «Братьев Карамазовых») // Материалы и исследования.
Л, 1978. Т. 3. С. 166-172.
119 Ср. у Некрасова:
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь...
Иди и гибни безупречно.
Умрешь не даром... Дело прочно,
Когда под ним струится кровь.
(«Поэт и Гражданин», 1856)
326
3. «Строительная жертва
Но, отрицая возможность построения Вавилонской башни,
сооружаемой мечом и бунтом, Достоевский говорит о возмож-
ности построения здания, создаваемого на иной основе — хрис-
тианской любви и самоотвержения. Выражению этой мысли
служит в романе ряд мотивов. Важнейший из них — слова Але-
ши о Христе, добровольно отдавшем «неповинную кровь свою
за всех и за всё», на которой «и созиждается здание».
Важно учесть один момент. Европейские теологи XIX в., рас-
суждая о «строительной жертве», усматривали в ней подобие
тому, как Бог отдал своего Сына, положив Его в основание всего
творения затем, чтобы кровь невинного удержала ярость адских
сил: «...в смерти невинного человека при основании здания бо-
гословы видели аналогию Божьему Сыну, послужившему крае-
угольным камнем всего мироздания».120 Такое переосмысление
древнего явления опирается, в частности, на слова апостола Пет-
ра, сказанные им о Христе и обращенные к его единомышленни-
кам: «Приступая к Нему, камню живому, человеками отвержен-
ному, но Богом избранному, драгоценному, и сами, как живые
камни, устрояйте из себя дом духовный <...>. Итак, Он для вас,
верующих, драгоценность, а для неверующих камень, который
отвергли строители, но который сделался главою угла, камень
претыкания и камень соблазна» (1 Пет. 2: 4—7).121 Развивая
именно эту тему, старец Зосима говорит о том, что русский на-
род, воспринявший христианскую истину милосердия и любви,
заложит основание будущего здания окончательного единения
людей: «...мыслю, что мы с Христом это великое дело решим
<...> и воссияет миру народ наш и скажут люди: „камень, кото-
рый отвергли зиждущие, стал главою угла”. А насмешников во-
120 Зеленин Д. Тотемы-деревья в сказаниях и обрядах европейских наро-
дов. С. 4.
121 Образ камня, отвергнутого зиждущими и сделавшегося главою угла,
восходит к псалмам (см.: Пс. 117: 22). Этот образ, не раз встречающийся
в новозаветных текстах, Христос вспоминает, говоря о Себе (Мф. 21: 42).
327
Литературные и фольклорные источники
просить бы самих: если у нас мечта, то когда же вы-то воздвиг-
нете здание свое и устроитесь справедливо лишь умом своим, без
Христа? <...> Воистину у них мечтательной фантазии более,
чем у нас. Мыслят устроиться справедливо, но, отвергнув Хри-
ста, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, а
извлекший меч погибнет мечом» (14, 288).
Здесь следует еще раз вернуться в область апокрифических
преданий. В связи с мотивом строительства, предпринятого «без
Христа», обращают на себя внимание апокрифы о крестном
древе, косвенно связанные со сказаниями о сооружении Со-
ломонова храма. Согласно этим апокрифам, Адам, находясь
в смертной немощи, горько страдает о совершенном им прегре-
шении, столь пагубно отразившемся на судьбе человеческого
рода. Желая утешить отца, сын его Сиф отправляется к вратам
Эдема, где архангел вручает ему часть райского дерева, послу-
жившего поводом к грехопадению человека. Узнав это дерево,
Адам свивает из него себе венок, в котором его и погребают. Из
венка, обвившего голову Адама, вырастает новое дерево. В сла-
вянских апокрифических сказаниях на этом дереве впоследст-
вии распяли Христа: «...и распяша Христа на древе, иже изра-
сте из главы Адамовы».122 Апокриф о крестном древе, как пишет
Веселовский, «объясняет известную символику распятия, у под-
ножия которого помещают обыкновенно мертвую голову. Сред-
невековая фантазия вносила, таким образом, в историю свое-
образную идею единства, связывая повесть о грехопадении с
повестью искупления, Эдем с Голгофой, делая из дерева, кото-
рое было поводом к греху первого человека, орудие его спасе-
ния».123 «...Кровь Спасителя,— пишет далее Веселовский, —
не только искупляла человечество, но и образно смывала грех
122 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. М.,
1862. Т. 1. С. 307, ср. также с. 313.
123 Веселовский А. Н. Из истории литературного общения Востока и За-
пада. С. 174.
328
3. «Строительная жертва:
прародителя, капая на его голову, которая представлялась лежа-
« 124
щей у подножья креста».
Итак, легенда о крестном древе, объединившая Адама и
Христа и отразившаяся в изображении распятия, символически
выразила мысль о Сыне человеческом, искупившем страданием
и кровью грех своего земного отца (Христос как Новый Адам).
В соответствии с некоторыми мотивами этой легенды, «послан-
ный Адамом в рай за елеем милосердия, Сиф видит там райское
дерево, прототип распятия. Оно — высокое, без коры и листьев,
кругом голого ствола обвился змей, ветви упираются в небо, на
них покоится ребенок, завернутый в пеленки».124 125 Именно это
крестное древо, древо греха и вместе с тем искупления, Соломон
намеревался использовать для постройки иерусалимского храма.
По приказанию Соломона демоны вырывают его вместе с голо-
вой Адама. Однако для храма оно оказалось непригодным.126
«Дойдя до Соломона, — пишет Веселовский, имея в виду об-
ширный круг апокрифических сказаний, — идеальная история
крестного древа достигает своего высшего развития: откровение
совершается из уст царицы Савской. Соломон узнает, что на
этом древе распят будет Спаситель <...>. Построение Со-
ломонова храма и в Библии, и в позднее развившихся из нее рас-
сказах играет видную роль; крестная легенда пристроилась к ним
таким образом, что о древе, назначенном для распятия, говори-
лось, будто и оно было привлечено к постройке, хотя оказалось
для того негодным <...> его забросили, оно суждено было слу-
жить мостом через поток (Силоамский источник, Кедрон) или
124 Там же. С. 175. Ср.: Веселовский А. Н. Опыты по истории развития
христианской легенды. II. Берта, Анастасия и Пятница // ЖМНП. 1876.
№ 2. С. 242.
125 Веселовский А. Н. Опыты по истории развития христианской легенды.
I. Откровения Мефодия и византийско-германская императорская сага //
ЖМНП. 1875. № 4. С. 324.
126 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 1.
С. 310-312.
329
Литературные и фольклорные источники
водоем (Силоам, Вифезда)».127 128 Не это древо искупления и жер-
твы легло в основу или покрытие Соломонова храма. На иную
«жертву» у порога храма либо под его алтарем (sanctum sancto-
rum) указывала и масонская легенда, замыкая круг средневеко-
° ° 128
вых предании о его постройке.
В связи со всем сказанным становится особенно важным то
«здание», в основание которого в «Братьях Карамазовых» лег
Илюша.
Соединив взрослого и ребенка, отца и Колю Красоткина в од-
ном объятии и прощаясь с ними, Илюша говорит: «...папа, по-
хорони ты меня у нашего большого камня, к которому мы с тобой
гулять ходили, и ходи ко мне туда с Красоткиным, вечером...»
(14, 507). В то время как гроб умершего мальчика уже собира-
лись выносить, штабс-капитан «возопил вдруг»: «Не хочу в ог-
раде <...> у камня похороню, у нашего камушка! Так Илюша
велел». «Он и прежде, — сообщается дальше, — все три дня
говорил, что похоронит у камня...» (15, 191). Но могила Илюши
оказалась «в ограде, у самой церкви» (15, 192). Эта «древняя» и
«бедная» церковь (15,192) совершенно очевидно замещает Илю-
шин камень. Когда Алеша и мальчики («всех их собралось чело-
век двенадцать» — 15, 189) возвращаются после похорон, они
127 Веселовский А. Н. Опыты по истории развития христианской легенды.
II. Берта, Анастасия и Пятница. С. 243—245. Ср.: Николай Спафарий. Эс-
тетические трактаты. Л., 1978. С. 84—85.
128 Здесь следует напомнить широко известный факт, что христианский храм
в своей композиции так или иначе воспроизводил символику крестного древа.
«С тех времен, — пишет по этому поводу Б. Мандевиль, — когда христиане
научились строить церкви, они всегда делают их по форме похожими на крест,
верхний конец которого указывает на восток; и если какой-либо архитектор на-
рушит этот обычай в тех случаях, когда место позволяет его соблюсти, то будут
считать, что он совершил непростительную ошибку» (Мандевиль Б. Басня о
пчелах. М., 1974. С. 294). Искупительная жертва Христа, Его крестная смерть,
упраздняет всякие иные «жертвы» (вот почему Алеша говорит: «...на Нем-то и
созиждается здание»). Об этой отмене см., например: Зелинский А. Н. Кон-
структивные принципы древнерусского календаря // Контекст-1978. М.,
1978. С. 128.
330
3. «Строительная жертва:
останавливаются у большого камня: «Вот Илюшин камень, под
которым его хотели похоронить!» (15, 194). Именно здесь Але-
ша произносит свое напутственное слово.
«Человек двенадцать» мальчиков заставляют вспомнить две-
надцать апостолов, учеников Христа. Камень, у которого они все
соединились, одушевленные одним чувством — любовью к умер-
шему Илюшечке, символически означает христианскую Церковь
(ср. слова, цитированные в романе: «...на сем камне Я создам
Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее» — Мф. 16:18).129
Некоторые мотивы, связанные с похоронами Илюшечки, по-
минками, на которые отправляются мальчики, и мыслью о все-
общем воскресении и вечной жизни, заключающей весь роман
(15, 196—197), привносят в тему строительства «здания» важ-
ные оттенки.
В речи Алеши у камня вновь возвращаются мотивы, напоми-
нающие читателю о том, что Илюша умер за отца. «Он был, —
говорит Алеша об умершем Илюше, — славный мальчик, доб-
рый и храбрый мальчик, чувствовал честь и горькую обиду
отцовскую, за которую и восстал» (15, 195; ср. также с. 194).
Здесь, в эпилоге, как и некоторых других ситуациях романа, по-
нятие «отец» дано в двойном, прямом и символическом, плане.
Илюша, как ясно в последней сцене, «восстает» не только за
своего отца или отцов вообще, но и за Бога Отца, Творца миро-
здания, Создателя вселенной, и в этой роли Илюша противопос-
тавлен Ивану, начинающему проповедь новой человеческой об-
щности с отрицания Бога. Но если первый (Илюша) вслед за
Христом закладывает, по мысли Достоевского, единственно про-
чные основы будущего счастливого единения людей, то второй
(Иван) лишь усугубляет существующий разлад и разобщенность,
поскольку они получают идейное оправдание в безнравственном
129 Ср.: Иванов Вяч. Лик и личины России // Иванов Вяч. Родное и
вселенское. М„ 1994. С. 322.
331
Литературные и фольклорные источники
правиле «всё позволено», допускающем «эгоизм даже до зло-
действа» (14, 65).
Вяч. Иванов, говоря об идее Алеши, которая должна сое-
динить людей внутренними узами любви (направленной не на
человечество в целом, а на каждого конкретного человека), ут-
верждает, что здесь имеется в виду не только общение живых, но
«прежде всего общение с отшедшими, — их больше, чем нас, и
они больше нас...» В живых продолжают жить умершие: «Они
суть истинные отцы наших благих дел...»130 Такова, по мнению
Вяч. Иванова, основа братства во имя умершего Илюшечки.131
Илюша, этот ребенок, восставший за отца, умирая, сам ухо-
дит в мир предков. Штабс-капитан Снегирев называет сына «ба-
тюшкой»: «Батюшка, милый батюшка!» (15,190; см. также с. 193,
194). Объясняя смысл этого слова, А. Н. Терещенко в свое время
писал: «Батюшка есть очень древнее употребление, и оно встре-
чается уже в XIII в.; означало отца-покровителя. Нынче же оно
произносится без всякого значения, по одному вкоренившемуся
обычаю».132 (Надо заметить, однако, что это значение удержива-
ется в обычном наименовании священника.) «У нашего просто-
народья, — пишет Афанасьев, — принято покойников называть
родителями, и название это употребляется даже и тогда, когда
вспоминают об умерших детях».133 «...Народ называет покой-
ников родителями и употребляет это выражение безразлично,
говорится ли об усопших предках или о преждевременно скончав-
шихся младенцах».134 Об этом же пишет и Буслаев,135 делая к
130 Иванов Вяч. Лик и личины России. С. 166.
131 Там же. С. 166-167.
132 Терещенко А. Н. Быт русского народа. СПб., 1848. Ч. 1. С. 419.
133 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2.
С. 75_76. Ср. рецензию А. Котляревского: Летописи русской литературы и
древности, издаваемые Н. Тихонравовым. М., 1859. Т. 1. С. 138.
134 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 3. С. 80.
135 Буслаев Ф. И. Сравнительное изучение народного быта и поэзии //
РВ. 1872. № 10. С, 657.
332
Ъ. «Строительная жертва:
сказанному следующее добавление. В некоторых областях, гово-
рит он, слово «родители» употребляется в значении «покойники»,
даже если это относится к одному лицу или малолетку любого
пола; хоронить родителей значит вообще кого-нибудь хоронить.136
В одной разбираемой Буслаевым малороссийской сказке (она су-
ществует и в великорусском варианте) сын, проводящий все вре-
мя на воде, в челноке, и возвращающийся каждый раз ненадолго
на заклинание матери, принадлежит иному миру. Оставаясь для
матери сыном, он представляет собой отцов, дух предков, дух
«усопших вообще».137 Ср. также русские пословицы: «Жили —
не жители, умерли — не родители»; «Живем — не люди, а ум-
рем — не родители»,138 и общее название установленных церко-
вью дней поминовения усопших — «родительская суббота».
Почитание предков, уходящее своими корнями в глубочай-
шую древность, находится в теснейшей зависимости от убежде-
ния, что умершие помогают живущим. Афанасьев по этому пово-
ду пишет: «Умирая, предки не покидали потомков совершенно,
не разрывали с ними связей окончательно; они только сбрасыва-
ли с себя телесные формы, сопричитались к стихийным духам и
как гении-хранители продолжали незримо следить за своими
потомками, блюсти их выгоды и помогать им в житейских невзго-
дах».139 «Покоясь под землею, — пишет В. Д. Спасович, рецен-
зируя книгу Фюстеля де Куланжа,140 — мертвецы хотели есть и
пить. Отсюда вытекала необходимость периодических поминок
<...>. Покойные из благодарности к своим кормильцам станови-
136 Буслаев Ф. И. Областные видоизменения русской народности // Бус-
лаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусства.
Т 1. С. 200.
137 Буслаев Ф. И. Славянские сказки // Там же. С. 320.
138 Даль В. И. Пословицы русского народа. М., 1957. С. 385. (Первое
издание — 1861—1862 гг.)
139 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. С. 75.
140 Fustel de Coulanges N.-D. La cite' antique, e'tudee sur le culte, le droit, les
institutions de la Grece et de Rome. Strasbourg, 1864.
333
Литературные и фольклорные источники
лись их покровителями».141 Культ предков, таким образом, имел
практическое, жизненно важное значение. У земледельческих
народов (следовательно, у славян) обрядовый цикл поминовения
умерших продолжается от зимнего до летнего солнцеворота:
«Время между двумя солнцеворотами есть время пробуждения
сил земли, нужных земледельцу. Культ мертвых стоит в связи с
земледельческими интересами и стремлениями».142 143 По понятиям
античности, вполне соотносимым с понятиями славян, смерти
(как полного прекращения жизни) нет. Умершие живут под зем-
лей и потому имеют над нею большую власть, чем земледелец.
Они могут послать урожай или неурожай, заставить землю ро-
дить и т. д. Забота о посевах сочетается с заботой о покойниках,
их кормлением, согреванием, с приобщением их к вечному круто-
143
вороту: жизнь, смерть, жизнь.
Таким образом, почитание отцов, умерших, есть важнейшее
условие благополучия земной жизни. Умершие (отцы) обеспечи-
вают бесконечность жизни, бессмертие человеку (как целому
роду) на земле. Обязанность живых (детей) в свою очередь
заключается в том, чтобы обеспечить умершим бессмертие и
бесконечность иной жизни. «В качестве пенатов, — пишет Афа-
насьев, — души усопших участвовали во всех жертвенных при-
ношениях, сожигаемых на домашнем очаге; и ничего так не боя-
лись древние, как бездетства, ибо с окончательным вымиранием
рода погасает и его очаг, а с тем вместе и души умерших предков
лишаются обычных жертв, остаются без пищи».144 Если беско-
нечность и полнота земной жизни зависят от умерших отцов,
бессмертие предков, как видим, зависит от детей. Христианские
формы почитания умерших, как бы они ни отличались от языче-
141 Спасович В.Д. За много лет. 1859—1871: Статьи, отрывки, история,
критика, полемика, судебные речи и пр. СПб., 1872. С. 95—96.
142 Пропп. В. Я. Русские аграрные праздники. Л., 1963. С. 22.
143 Там же. С. 23-24.
144 Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. Т. 2. С. 77.
334
Ъ. «Строительная жертва:
ского культа, в конце концов имеют ту же практическую основу.
«Карамазов! — крикнул Коля, — неужели и взаправду религия
говорит, что мы все встанем из мертвых, и оживем, и увидим
опять друг друга, и всех, и Илюшечку?
— Непременно восстанем, непременно увидим <...>. Ну, а
теперь кончим речи и пойдемте на его поминки <...>. Это ведь
старинное, вечное, и тут есть хорошее <...>. Ну пойдемте же!
Вот мы теперь и идем рука в руку.
— И вечно так, всю жизнь рука в руку! Ура Карамазову! —
еще раз восторженно прокричал Коля, и еще раз все мальчики
подхватили его восклицание» (15,197). Этими словами заключа-
ется весь роман.
Итак, здание, в основании которого лежит Илюша (сын—
отец, или ребенок—взрослый), есть здание бесконечной жизни
в отличие от здания Ивана, означающего, по мысли Достоевско-
го, смерть без всякой надежды на возрождение. Именно это зда-
ние бесконечной жизни на основе жертвенной любви, в проти-
воположность строительству, предпринятому Иваном (и, если
иметь в виду европейские параллели, в противоположность стро-
ительству, предпринятому Фаустом в пятом акте трагедии Гете),
утверждается в эпилоге «Братьев Карамазовых».145
145 Ср. свидетельство Вл. Соловьева о намечавшемся продолжении рома-
на: «Церковь как положительный общественный идеал должна была явиться
центральною идеей нового романа или нового ряда романов, из которых напи-
сан только первый — „Братья Карамазовы”» (Соловьев Вл. С. Собр. соч.
СПб., 1912. Т 3. С. 197).
4. PATER SERAPHICUS
Мнение о том, что Pater Seraphicus в «Братьях Карамазо-
вых» восходит ко второй части «Фауста» Гете, принятое
комментаторами,* 1 не имело ни строгих доказательств, ни опро-
вержений. Трагедия Гете действительно отозвалась некоторыми
существенными мотивами в последнем романе Достоевского,
как об этом свидетельствуют черновые материалы и окончатель-
ный текст «Братьев Карамазовых», а также косвенное призна-
ние писателя, промелькнувшее в одном из писем: «Два же рас-
сказа (черта. — В. В.) о исповедальных будочках хотя и
легкомысленны, но уж вовсе кажется не сальны. То ли иногда
врет Мефистофель в обеих частях „Фауста”?» (30? 205).
Pater Ecstaticus, Pater Profundus и Pater Seraphicus появля-
ются в заключительной сцене трагедии. Вот то, что касается
«серафического отца», если следовать переводу Н. А. Холод -
ковского:
Хор блаженных младенцев
Где мы, отче? Мы не знаем!
Кто мы, добрый? Разреши!
Впервые опубликовано: Материалы и исследования. Л., 1983. Т. 5.
С. 163-178.
1 См., например: Чижевский Д. И. Словарь личных имен в произведениях
Достоевского //О Достоевском. Прага, 1933. <Т.> II. С. 16 (паг. 3-я);
Matlow R. Е. The Brothers Karamazov: Novelistic Technique. ‘s-Gravenhage,
1957. P 17. См. также комментарий Л. П. Гроссмана к «Братьям Карамазо-
вым»: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10. С. 503.
336
4. Pater Seraphicus
Счастье жизни мы впиваем:
Жить — блаженство для души!
Pater Seraphicus
Дети, полночью вы взяты
Рано с сердцем молодым:
Для родителей — утраты,
Прибыль — ангелам святым!
Вы почуяли душою,
Что любви исполнен я;
Но, счастливые судьбою,
Незнакома вам земля,
В око вы мое войдите,
Чтобы мир земной обнять:
Как своим, вы им смотрите,
Чтобы землю созерцать.
(Воспринимает их в себя)
Вот вам лес, гора крутая,
Вот вода течет рекой
И, шумливо пробегая,
Сокращает путь крутой!
Блаженные младенцы
Ум виденье поражает,
Но печально — не снести,
Ужас сердце нам стесняет.
Добрый, милый, отпусти!
Pater Seraphicus
Выше, выше подымитесь
И, растя там без конца,
Укрепитесь, насладитесь
Лицезрением Творца!
Путь к блаженству и спасенье
В жизни духа вековой —
Есть святое откровенье
Вечных тайн любви святой.
22 Зак. 4460
337
Литературные и фольклорные источники
Блаженные младенцы
(кружась около высочайшей вершины)
Руки смыкая,
Все мы летим толпой
Вверх, воспевая
Песню любви святой.
Слову внемлите,
Верьте душою —
Бога узрите
Вы пред собою.2
Только с известной натяжкой можно увязать Pater Seraphicus
из «Фауста» со старцем Зосимой в «Братьях Карамазовых».
Между тем это наименование возникает в важнейшей сцене ро-
мана.
Иван, закончив свою речь перед братом (книга «Pro и con-
tra»), не добился вполне той цели, которую перед собой ставил.
«Ты мне дорог, — говорил он здесь Алеше, — я тебя упустить не
хочу и не уступлю твоему Зосиме» (14, 222). «Я, брат, уезжая,
думал, — неожиданно заключает он, прощаясь, — что имею на
всем свете хоть тебя <...> а теперь вижу, что и в твоем сердце
мне нет места, мой милый отшельник <...>. Ну иди теперь к тво-
ему Pater Seraphicus, ведь он умирает; умрет без тебя, так еще,
пожалуй, на меня рассердишься, что я тебя задержал. До свида-
ния, целуй меня еще раз, вот так, и ступай» (14, 240—241). Но-
вое имя Зосимы, предложенное Иваном, Алеша, расставшись с
братом, повторяет дважды; при этом на источник такого обозна-
чения обращено усиленное внимание: «Уже сильно смеркалось,
и ему было почти страшно <...>. Поднялся опять, как вчера, ве-
2 Гете И.-В. Собр. соч. в пер. рус. писателей, изд. под ред. Н. В. Гербеля:
В 10 т. СПб., 1878. Т. 2. С. 402—403. Ср. ту же сцену в пересказе М. Врон-
ченко: Гете И.-В. Фауст. Трагедия / Пер. первой и излож. второй части
М. Вронченко. СПб., 1844. С. 359—360. Оба издания имелись в библио-
теке Достоевского. См.: Библиотека Достоевского. С. 35—36.
338
4. Pater Seraphicus
тер, и вековые сосны мрачно зашумели кругом него, когда он во-
шел в скитский лесок. Он почти бежал. «„Pater Seraphicus” — это
имя он откуда-то взял — откуда? — промелькнуло у Алеши. —
Иван, бедный Иван, и когда же я теперь тебя увижу... Вот и скит,
Господи! Да, да, это он, это Pater Seraphicus, он спасет меня... от
него и навеки!» (14, 241).
Pater Seraphicus — имя святого Франциска Ассизского (1181
или 1182—1226), прославленного Данте в XI песни «Рая». Оно
было усвоено католической Церковью в соответствии с легендой,
которая восходит к первому жизнеописанию Франциска, состав-
ленному его учеником Фомой Челанским вскоре после смерти
святого (1228) и позднее переработанному. Затем та же легенда
была пересказана в житии Франциска Ассизского, написанном
св. Бонавентурой, генералом ордена францисканцев (1260), и да-
лее регулярно повторялась (и повторяется) во всех последующих
з
жизнеописаниях основателя ордена.
Согласно этой легенде, Франциск еще при жизни был удо-
стоен особой благодати. Однажды после продолжительного
поста, проведенного в полном уединении и молитве, в день пра-
здника Воздвижения креста, он увидел серафима с шестью свер-
кающими крыльями, который стремительно спускался к нему с
небесной выси. Когда серафим приблизился, Франциск разгля-
дел между огненных крыльев фигуру человека с распростертыми *
3 Оба жизнеописания св. Франциска, составленные Фомой Челанским
(раннее, краткое, и позднее, более пространное), вместе с житием, написан-
ным св. Бонавентурой, опиравшимся на своего предшественника, послужили
главным источником для дальнейших повествований о Франциске Ассизском.
Вся фактически-легендарная сторона дела и часто ее интерпретация у поздних
биографов Франциска восходят к Фоме Челанскому и Бонавентуре. Оба жи-
тия, написанные Фомой Челанским, и два средневековых сборника рассказов
о Франциске (первый — «Speculum Perfectionis» («Зерцало совершенства»),
основывающийся на втором жизнеописании Фомы Челанского, и второй —
«Fioretti» («Цветочки»)) были опубликованы на русском языке в извлечени-
ях и отрывках, см.: Книга о св. Франциске: Celano. Speculum. Fioretti / Г Ipe-
дисл. и пер. В. Конради. СПб., 1912.
339
Литературные и фольклорные источники
руками и пригвожденного к кресту. Явление страдающего Хри-
ста в облике серафима пронзило душу святого радостью и мукой,
оставив в ней некий священный жар, а на теле Франциска тем
временем таинственно напечатлелись знаки ран, подобных крест-
ным ранам Христа (стигматы).4 Видение серафима на горе Ал-
верне, посетившее Франциска незадолго до смерти, и таинствен-
ная его стигматизация — кульминационный момент его жития.
Каждый год 17 сентября сначала только францисканцы, а затем
и вся католическая Церковь стали торжественно отмечать празд-
ник Стигматов св. Франциска.5 В службе на этот праздник (да и
вообще в церковных чтениях, посвященных святому) он именует -
4 См., например: Chavin F. Е. Histoire de Saint Francois d’Assise (1182—1226).
fens, 1816. P. 271—272 (видение серафима здесь цитируется по житию св. Бо-
навентуры); Ozanam A. F. Saint Francois // Ozanam A. F Oeuvres completes.
Ed. 2. Paris, 1859. Vol. 5. P. 74—75. Интересуясь житием Франциска Ассиз-
ского, Достоевский, судя по всему, обращался к французским источникам.
У нас нет данных, чтобы установить, какие именно книги и когда были у
него в руках. Мы преимущественно ссылаемся на Озанама, французского
писателя, исследования которого о Франциске, францисканской поэзии и во-
обще католическом средневековье были хорошо известны современникам
Достоевского и во Франции, и в России. Об Озанаме (как крупнейшем зна-
токе поэзии Данте, его предшественников и современников) рассказывал
А. И. Тургенев в своих корреспонденциях из Парижа, опубликованных в
«Москвитянине» за 1845 г.; Тургенев был лично знаком с известным фран-
цузским филологом-медиевистом. Он писал: «Я люблю Озанама за сильную
горячую веру его в средние века, за одушевленный живым словом энтузиазм
его на кафедре <...> я не забуду торжества его перед 12 экзаменаторами в
числе коих: Вильмень, Фориэль, Кузень, Лакретель и другие знаменитости
того времени. — Озанам заставил самого Кузеня признаться, что он, выслу-
шав его ответы и возражения всем и каждому из них, признает в нем не уче-
ника, а наставника в той обширной <...> области средних веков, которую
обнимала Дантова универсальность» (Тургенев А. И. Хроника русского //
Тургенев А. И. Хроника русского. Дневники (1825—1826). М.; Л., 1964.
С. 253). Из всех биографов, писавших в XIX в. о Франциске Ассизском,
вплоть до Сабатье, автора знаменитой книги (Sabatier Р. Vie de Saint Francois
d’Assise. Paris, 1893), Озанам был одним из самых популярных. Ссылки на
другую, позднейшую литературу здесь представляются позволительными по-
тому, что интерпретация францисканских сказаний в ней вполне традиционна,
а сами эти сказания восходят, как говорилось, к одной основе — древнейшим
жизнеописаниям Франциска.
5 См.: Cherance R. Р. L., de. Saint Francois d’Assise. Paris, 1892. P. 284.
340
4. Pater Seraphicus
ся: «Vir Seraphicus» и «Pater Seraphicus».6 Эпитет «серафиче-
ский», находящийся в прямой связи с легендой, по отношению к
Франциску сделался постоянным, и наименование «Pater Sera-
phicus» прочно за ним закрепилось.7
Ряд прямых и косвенных мотивов сближает старца Зосиму
в «Братьях Карамазовых» с Франциском Ассизским. Непосред-
ственному появлению старца в романе предшествует диалог ме-
жду помещиком Максимовым и членами «нестройного семей-
ства», направляющимися в келью Зосимы: «— Видите ли, мы
к этому старцу по своему делу, — заметил строго Миусов, — мы,
так сказать, получили аудиенцию „у сего лица”, а потому хоть и
благодарны вам за дорогу, но вас уж не попросим входить вместе.
— Я был, был, я уже был... Un chevalier parfait! — и помещик
пустил на воздух щелчок пальцем.
— Кто это chevalier? — спросил Миусов.
— Старец, великолепный старец, старец... Честь и слава мо-
настырю» (14, 33). Странная аттестация православного мона-
ха — un chevalier parfait («совершенный рыцарь») — нам пред-
ставляется стоящей в том же ряду, что и позднейшая — Pater
Seraphicus. Та и другая напоминают о Франциске Ассизском.
В молодости Франциск был так глубоко увлечен рыцарскими
идеалами, что след этого увлечения навсегда остался в его жизни.
Эпоха крестовых походов, рыцарских турниров, рыцарской поэ-
зии вошла в плоть и кровь Франциска, и существуют предания о
6 См., например: Messe pour la fete des Stigmates // Chavin F. E. Histoire
de Saint Francois d’Assise. P. 122, 125 (паг. 2-я).
7 Оно, конечно, было памятно Гете. Среди произведений Лопе де Вега
два, посвященные Франциску Ассизскому, называются «Romance al Sera-
phico padre san Francisco» и «Sonetos al Serapliico padre san Francisco» (на язы-
ке оригинала и во французском переводе они приведены в кн.: Chavin F. £.
Histoire de Saint Francois d’Assise. P. 345—348, LXIV—LXVI). Эпитет «се-
рафический» co временем был перенесен и на одного из первых биографов
Франциска — св. Бонавентуру (Doctor Seraphicus), и на весь орден францис-
канцев, который стал именоваться «серафическим» орденом.
341
Литературные и фольклорные источники
том, что будущий подвижник, не являясь дворянином (но всегда
отличаясь куртуазной изысканностью и благородством манер), в
юности мечтал о рыцарском посвящении и обетах. «При всей
противоположности рыцарство и монашество в век Франциска
нередко сочетались, — пишет один из позднейших авторов. —
Эпоха крестовых походов создала тип монашествующего рыцаря
или воинствующего монаха; в эту эпоху возникли ордена рыца-
рей „храма” и рыцарей „госпиталя” в Иерусалиме. Название
крестоносца (Cruciger) усвоивал себе как воин, снаряжавшийся
для освобождения гроба Господня, так и паломник, спешивший в
Иерусалим ради покаяния».8
Именно к поре молодости Франциска, когда он, окруженный
восхищенными друзьями, председательствовал на их пирах, ле-
генда относит его «пророческий» сон. Франциск увидел себя
посреди великолепного дворца, залы которого были полны ору-
жия, богатых доспехов и сверкающих щитов, висящих на стенах.
На вопрос, кому принадлежит этот дворец и блестящее ору-
жие, Франциск услышал, что все это уготовано ему и его ры-
царям («tout cela serait a lui et a ses chevaliers»). «Не следует
думать, — пишет далее по этому поводу Озанам, — что впо-
следствии слуга Божий забыл это видение или усмотрел в нем не
более как наваждение злого духа: он признал в нем небесное ука-
зание и считал, что исполняет его, создавая религиозную жизнь
братьев миноритов, которые были в глазах Франциска вроде
странствующих рыцарей, так же предназначенных для возмеще-
ния обид и защиты слабых. Это сравнение ему нравилось, и, ког-
да он хотел похвалить тех из своих учеников, которых выделял
по причине их усердия и святости, он говорил: „Вот мои палади-
ны Круглого Стола”».9 Перенося в монашескую жизнь понятия
8 Геръе В. Франписк Ассизский, апостол нищеты и любви. М., 1908.
С. 13-14.
9 Ozanam A. F. Saint Francois. Р. 53.
342
4. Paler Seraphicus
рыцарского обихода, Франциск любил именовать себя и своих
учеников рыцарями или воинами Христа. Одному из тех, кто же-
лал вступить в его союз, он говорил: «Брат мой <...> ты про-
сишь, чтобы Господь принял тебя в свои слуги и рыцари»; и дру-
гому: «Я сделаю тебя воином Христа».10
Как всякий истинный рыцарь (это сравнение в повествовани-
ях о его жизни стало привычной формулой), Франциск избрал
себе Даму, которой горячо поклонялся. Этой Дамой была Нище-
та. В соответствии с символическим духом времени воспринимая
конкретное как идеальное и идеальное как конкретное, Фран-
циск персонифицировал это отвлеченное понятие, и строй его
чувств по отношению к избранной им Даме был таков, как если
бы она действительно была облечена плотью. Во всем средневе-
ковье, пишет Озанам, нельзя найти песни более смелой и слов
более пламенных, чем эта молитва св. Франциска: «Господи,
смилуйся надо мной и госпожой Нищетой. Вот она сидит на на-
возе, она, царица всех добродетелей; она жалуется, что ее друзья
ее презрели и стали ее врагами <...>. Вспомни, Господи, что Ты
пришел из обители ангелов, чтобы взять ее Себе в супруги и
иметь от нее множество сынов, преисполненных совершенства
<...>. Именно она приняла Тебя в хлеву и в яслях, и именно она,
сопутствуя Тебе всю жизнь, позаботилась о том, чтобы Тебе не-
где было приклонить Свою главу» и т. д.11
Целью рыцарского служения Франциска стал идеал евангель-
ского совершенства («иметь <...> множество сынов, преиспол-
ненных совершенства»). Тот эпитет, который, говоря о Зосиме,
употребляет помещик Максимов («un chevalier parfait») вместо
обычного «unvrai chevalier» — «истинный рыцарь»), представля-
ется здесь неслучайным. Заповедь совершенства была первой за-
поведью в правиле ордена францисканцев. По преданию, это слу-
10 Cherance R. Р. L., de. Saint Francois d’Assise. P. 59, 67.
11 Ozanam A. F. Saint Francois. P. 55“56.
343
Литературные и фольклорные источники
чилось так. Когда их было только трое (Франциск и два его
ученика), они зашли однажды в бедную небольшую церковь, где
до конца прослушали службу. После мессы священник трижды
раскрыл Евангелие. И первое, что он прочел, были слова Христа
о совершенстве: «Если хочешь быть совершенным, пойди, про-
дай имение твое и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на
небесах» (Мф. 19: 21). Второе: «Не берите с собою ни золота, ни
серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд,
ни обуви, ни посоха» (Мф. 10: 9~10). И третье: «Если кто хочет
идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за
Мною» (Мф. 16: 24). Услышав это, Франциск сказал: «Братья,
вот наша жизнь, вот наше правило и правило тех, кто захочет
присоединиться к нам».12 Евангельские слова начинали первый
устав, написанный Франциском для братьев миноритов, и имен-
но с заповеди совершенства он стал излагать принципы своего
учения папе Иннокентию III, испрашивая у него одобрения.13
Воплощение в жизнь и неустанная проповедь евангельского со-
вершенства, евангельской бедности и смирения явились главным
требованием Франциска по отношению к его ученикам. Сам он
уже во втором житии Фомы Челанского, послужившем основ-
ным источником для всех дальнейших жизнеописаний Францис-
ка, был назван «образцом» и «зерцалом совершенства».
С тем же кругом ассоциаций, что и «Pater Seraphicus» и «ип
chevalier parfait», связаны несколько замечаний в описании кельи
старца Зосимы. «Вещи и мебель были грубые, бедные и самые
лишь необходимые <...> в углу много икон — одна из них Бого-
родицы, огромного размера и писанная, вероятно, еще задолго
до раскола. Пред ней теплилась лампадка. Около нее две другие
иконы в сияющих ризах, затем около них деланные херувимчи-
12 Che'rance R. Р. L., de. Saint Francois d’Assise. P. 58~59. Ср. также
«Цветочки» (Книга о св. Франциске. С. 137).
13 Gebhart Е. L’Italie mystique: Histoire de la Renaissance religieuse au moyen
age. Ed. 3 Paris, 1899. P. 95~96.
344
4. Pater Seraphicus
ки, фарфоровые яички, католический крест из слоновой кости с
обнимающею его Mater dolorosa и несколько заграничных гра-
вюр с великих итальянских художников прошлых столетий» (14,
37). Огромная икона Богородицы, гравюры с итальянских ху-
дожников прошлых столетий и католический крест с обнимаю-
щею его Mater dolorosa соединены в келье старца, очевидно,
обдуманно.
Культ Богородицы занимает важнейшее место в жизни, уче-
нии и поэзии францисканцев. Церковь Марии Ангельской была
главным храмом последователей и учеников св. Франциска.
Создавая свой орден, Франциск поручил его покровительству
Богоматери, отношение к Которой окрашивалось у него тем же
характером рыцарского послушания, что и отношение к Христу:
«Он хотел с самого начала поверить Ей свои радости в прошлом,
свои заботы в будущем; и, перенося в монашескую жизнь один из
самых священных обычаев рыцарства, он выдержал бдение поче-
та и провел первую ночь в молитвах у ног своей Госпожи, как если
бы должен был быть опоясан мечом рыцаря Иисуса и Марии; он
и был таким рыцарем на самом деле».14
В одном из видений Франциска, где он испрашивает у Христа
особой милости к церкви Марии Ангельской, разговор между
Христом, Марией и Их рыцарем ведется так, как будто он про-
исходит при феодальном дворе: «„О трижды пресвятой Господь!
Поскольку я обрел благодать в Твоих глазах, я, который всего
лишь пепел и прах и самый ничтожный из грешников, я заклинаю
Тебя со всем почтением, на какое способен: соблаговоли ниспос-
лать верующим в Тебя великую милость — пусть все, кто, испо-
ведуясь и каясь, посетят этот храм, получат здесь полное отпу-
щение и прощение всех грехов”. Затем, обратившись к Марии,
он продолжал: „Я молю присноблаженную Деву, Твою родитель-
ницу, Заступницу рода человеческого, ходатайствовать пред То-
14 Cherance' R. Р. L., de. Saint Francois d’Assise. P. 79.
345
Литературные и фольклорные источники
бой в моем деле” <...>. Мария вступается за Франциска, и Ии-
сус, Который не может ни в чем отказать Своей Матери,
склоняет к Ней взор, полный любви, затем сразу переводит его
на Своего слугу. „Франциск, — говорит Он, — ты просишь
многого, но ты удостоишься милостей еще больших. Я дарую то
отпущение грехов, о котором ты просишь, при условии, что оно
будет утверждено и подтверждено Моим наместником, ему од-
ному Я дал полную власть связывать и разрешать в этом мире”.
При этих словах видение исчезло, и Иисус, сопровождаемый
присноблаженной Матерью и ангельской свитой, вернулся в не-
доступное святилище, где обитает царственная Троица».15
Такого рода отношение к Христу и Богоматери вообще обыч-
но для католического средневековья. Приводя соответствующие
параллели к различным мотивам «Божественной комедии», Ве-
селовский среди прочего упоминает о Джакомино, итальянском
поэте XIII в., у которого «в небе заведен феодальный порядок,
Богоматерь — рыцарская дама», Она держит Свой двор и дарит
Своим поклонникам богатых коней.16 Веселовский имеет в виду
стихи Джакомино, цитированные и Озанамом, впервые обратив-
шим серьезное внимание на значение францисканской поэзии.
Вот их прозаический перевод: «И вот за почитание Своей особы
эта благородная Дева, носящая венец в небе, дает Своим рыца-
рям боевых и парадных коней, таких, о которых никогда не слы-
хивали на земле. Боевые кони — рыжие, а парадные — белые
<...> чтобы восполнить экипировку, которая подобает великим
баронам, Она дает им также белое знамя, где Она изображена
победительницей сатаны, этого коварного льва. Таковы рыцари,
о которых я только что говорил. Отец, Сын и Дух Святой их дали
Даме Небесной, чтобы они держались при Ней безотлучно».17
15 Cherance R. Р. L., de. Saint Francois d’Assise. P. 146—147.
16 Веселовский A. H. Данте и символическая поэзия католичества. С. 174.
17 Ozanam A. F. Saint Francois. Р 120.
346
4. Pater Seraphicus
Но не эта сторона в культе Богоматери, целиком определяе-
мая временем и теми формами идеализации, которые вообще
присущи западному средневековью, была главной для Францис-
ка и францисканцев. Богоматерь воспринималась ими прежде
всего как воплощение живой скорби о страдающем Христе. Про-
поведуя евангельское совершенство и полагая путь к нему основ-
ной задачей жизни, Франциск требовал от своих учеников
непосредственного сочувствия к распятому и страдающему Хрис-
ту, как если бы это страдание не было отдалено ни временем, ни
пространством. По легенде, сам Франциск не мог вспомнить без
слез о крестной муке Христа, а так как эта мысль его не покида-
ла, глаза его ослабели от беспрерывных рыданий. Скорбящая у
креста Богоматерь ярче всего выражала это живое сострадание
распятому Богу. По-видимому, не случайно именно францискан-
цу, Якопоне из Тоди (XIII—XIV вв.), принадлежит «тот извес-
тный гимн <...> в котором так сильно <...> вылилась францис-
канская скорбь о Христе в форме материнского плача:
Stabat Mater dolorosa
Juxta crucem lacrimosa
Dum pendebat Filius.
(Стояла Мать в слезах и скорби у ног креста родного Сы-
на)».18 Возможно, Mater dolorosa, обнимающая распятие в келье
старца Зосимы, не только привносит в роман тему католичества
вообще, но в частном плане исподволь вводит еще одно указание
на св. Франциска.
«Pater Seraphicus» по отношению к Зосиме срывается с уст
Ивана в одной из последних глав книги «Pro и contra». В компо-
зиции этой книги (и романа в целом) наименование Зосимы, дан-
ное Иваном, несет особый смысл. Ведь Иван отсылает Алешу к
18 Геръе В. Франциск Ассизский... С. 327—328.
347
Литературные и фольклорные источники
его духовному отцу после того, как рассказывает брату поэму
«Великий инквизитор» и убеждается в том, что заключенное в
ней опровержение Христа не вызвало сочувствия Алеши. Именуя
Зосиму в этой сцене «Pater Seraphicus», Иван безусловно думал
о Франциске Ассизском, этом «совершенном рыцаре» Христа (о
нем и должен был вспомнить читатель, отвечая на вопрос Алеши:
«„Pater Seraphicus” — это имя он откуда-то взял — откуда?»).
Следующая за книгой «Pro и contra» книга «Русский инок»
целиком посвящена Зосиме. Ряд звучащих в ней мотивов, относя-
щихся к обстоятельствам жизни и смерти старца, мог бы про-
должить параллель между ним и Франциском Ассизским. Но
детальный анализ здесь не нужен. Остановимся на важнейшем.
Главная мысль поучений Зосимы заключается в проповеди
любви, настолько полной и глубокой, что она, как и у Франциска,
обнимает собой все творение — «и целое и каждую песчинку».
«Каждый листик, каждый луч Божий любите, — говорит ста-
рец. — Любите животных, любите растения, любите всякую
вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь
в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь ее поз-
навать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь
мир уже всецелою, всемирною любовью» (14, 289). «Пусть без-
умие у птичек прощения просить, — рассуждает далее старец,
возвращаясь к темам, связанным с духовным перерождением его
старшего брата, — но ведь и птичкам было бы легче, и ребенку,
и всякому животному около тебя, если бы ты сам был благолеп-
нее, чем ты есть теперь, хоть на одну каплю да было бы. Всё как
океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы молиться, всецелою
любовию мучимый, как бы в восторге каком, и молить, чтоб и они
грех твой отпустили тебе» (14, 290). Испытывая такое же чув-
ство восторга и любви к жизни, в каких бы формах она ни вопло-
щалась, Франциск Ассизский, как повествует легенда, пропо-
ведовал птицам, убеждая их благодарить Бога за то, что Он дал
348
4. Pater Seraphicus
им столь чистую сферу, кормит их и одевает. Проповедь начина-
лась словами: «Братья мои, птички небесные...»19 Благодаря не-
винности и детской простоте души, пишет Озанам вслед за Фо-
мой Челанским, Франциск находился как бы в положении
первого человека, которому только что открылся мир; и, не отде-
ляя себя от прочих созданий, он воспринимал их с братской не-
жностью и пониманием; «...эти создания, в свою очередь, отве-
чали ему таким же повиновением, как и первому человеку, и ради
него возвращались к порядку, разрушенному грехопадением».20
Наиболее ярким выражением любви к миру явился знамени-
тый «Солнечный гимн» Франциска Ассизского:
Хвала Тебе, Господи, и всем Твоим созданиям,
В особенности брату солнцу,
Которое сияет и светит нам;
Оно прекрасно и лучезарно в своем великолепии
И Тебя знаменует, Всевышний.
Хвала Тебе, Господи, за сестру луну и за звезды:
Ты их создал на небе светлыми, драгоценными и прекрасными.
Хвала Тебе, Господи, за брата ветра,
И за воздух, и за облако, и за ясную и за всякую погоду,
Которой Ты поддерживаешь жизнь Своих созданий.
Хвала Тебе, Господи, за сестру воду:
Она благодетельна, и смиренна, и драгоценна, и целомудренна.
Хвала Тебе, Господи, за брата огня,
Которым Ты освещаешь ночь,
И он прекрасен, радостен, могуч и силен.
Хвала Тебе, Господи, за сестру нашу, мать землю,
Которая нас поддерживает и питает
И производит различные плоды, и пестрые цветы, и траву
Хвала Тебе, Господи, за тех, которые прощают из любви к Тебе
И претерпевают недуги и испытания.
Блаженны обретающиеся в мире,
Ибо Ты, Всевышний, их увенчаешь.
19 Ozanam A. F. Saint Francois. Р. 67—68; Книга о св. Франциске.
С. 182-183.
20 Ozanam A. F. Saint Francois. Р. 65.
349
Литературные и фольклорные источники
Незадолго до смерти Франциск, тяжко страдавший от многих
недугов, добавил еще несколько строк, которыми и кончил свой
гимн:
Хвала Тебе, Господи, за сестру нашу, телесную смерть,
Ни один человек ее не избегнет.
Горе тем, которые умрут в смертных грехах.
Блаженны пребывающие до конца в Твоей святой воле,
Ибо вторая смерть не причинит им зла.21
В строгой композиции «Солнечного гимна», где все явления
даны в определенной иерархической последовательности, на-
чиная с солнца — подателя жизни (согласно христианской сим-
волике, оно соотнесено с Христом) и кончая смертью, прекра-
щающей земную жизнь, все сущее равно вызывает чувство
восторженного умиления, хвалы и благодарности. Нельзя ска-
зать, что это чувство было свойственно одному Франциску. Его
гимн восходит к известным стихам библейского текста, где за-
интересованно-страстное отношение к природе, к явлениям брен-
ным и преходящим, сказалось с не меньшей силой (ср. Псалом
148, начинающийся стихами: «Хвалите Господа с небес, хвалите
Его в вышних. Хвалите Его вси ангели Его, хвалите Его вся си-
лы Его. Хвалите Его солнце и луна, хвалите Его вся звезды и
свет» и т. д.; см. также песнь трех отроков в пещи вавилонской:
Дан. 3:52-90).
Рассуждая о «Солнечном гимне» Франциска, Озанам гово-
рит о том, что в восторженной поэзии этой хвалебной песни
чувствуется присутствие Италии, родины святого, с ее благосло-
венным небом и землей, обремененной цветами.22 Действитель-
но, все, что славит Франциск, заслуживает хвалы безусловно.
Эпитеты, которые он избирает, называя солнце, луну, звезды,
21 Книга о св. Франциске. С. 98—99.
22 Ozanam A. F. Saint Francois. Р. 74.
350
4. Pater Seraphicus
ветер ит. д., подчеркивают или их полезность, или их красоту.
Упоминание о смерти здесь не звучит диссонансом, ибо речь идет
о смерти телесной, являющейся необходимым переходом, про-
буждением к новой жизни, причем каждый волен сделать ее еще
более прекрасной, чем та, которую ему пришлось оставить. Хва-
ла Богу в гимне Франциска возникает на бесспорном основании
благ земных и в предчувствии благ небесных.
Подобные мотивы повторяются в беседах и поучениях старца
Зосимы, включая радостное ожидание смерти, лишь открываю-
щей двери в вечную жизнь: «...благословляю восход солнца
ежедневный, и сердце мое по-прежнему поет ему, но уже более
люблю закат его, длинные косые лучи его <...>. Кончается
жизнь моя, знаю и слышу это, но чувствую на каждый оставший-
ся день мой, как жизнь моя земная соприкасается уже с новою,
бесконечною, неведомою, но близко грядущею жизнью, от пред-
чувствия которой трепещет восторгом душа моя, сияет ум и ра-
достно плачет сердце» (14, 265). Однако в благословение не
будущей, а земной жизни в проповеди старца настойчиво при-
вносится мотив человеческой вины и греховности — обстоя-
тельство, которое лишь мельком затрагивает Франциск в своем
жизнеутверждающем гимне, поскольку оно, судя по всему, никак
для него не связано с Божьей славой: «...и разговорились мы о
красе мира сего Божьего <...>. Всякая-то травка, всякая-то бу-
кашка, муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь
свой, не имея ума, тайну Божию свидетельствуют <...>. „По-
смотри на коня <...> али на вола <...> какая незлобивость, ка-
кая доверчивость и какая красота в его лике. Трогательно даже
это и знать, что на нем нет никакого греха, ибо всё совершенно,
всё, кроме человека, безгрешно, и с ними Христос еще раньше
нашего”. — „Да неужто, — спрашивает юноша, — и у них
Христос?” — „Как же может быть иначе, — говорю ему, — ибо
для всех Слово, всё создание и вся тварь, каждый листик уст-
351
Литературные и фольклорные источники
ремляется к Слову, Богу славу поет, Христу плачет, себе не-
ведомо, тайной жития своего безгрешного совершает сие”» (14,
267—268). И дальше: «...посмотрите кругом на дары Божии:
небо ясное, воздух чистый, травка нежная, птички, природа пре-
красная и безгрешная, а мы, только мы одни безбожные и глупые
и не понимаем, что жизнь есть рай, ибо стоит только нам захо-
теть понять, и тотчас же он настанет во всей красоте своей, обни-
мемся мы и заплачем» (14, 272). В проповеди Зосимы безгреш-
ная природа поет Богу славу, а человек до тех пор не может
присоединиться к этому согласному хору, пока не поймет своей
вины перед миром и всеми людьми и необходимости заплатить
за нее страданием, ибо «воистину всякий пред всеми за всех и за
всё виноват»; «...всякий пред всеми за всех виноват, не знают
только этого люди, а если б узнали — сейчас был бы рай!» (14,
262, 270).
Эту вину перед всеми людьми и Божьим миром вполне осо-
знает грешный Митя. Именно этот герой, перед будущим страда-
нием которого до земли склонился старец, должен, по замыслу
Достоевского, закончить «солнечный гимн», начатый в поучени-
ях Зосимы (глава IV «Гимн и секрет» книги одиннадцатой «Брат
Иван Федорович»): «Можно найти и там, в рудниках, под зем-
лею, рядом с собой, в таком же каторжном и убийце человеческое
сердце и сойтись с ним, потому что и там можно жить, и любить,
и страдать! Можно возродить и воскресить в этом каторжном че-
ловеке замершее сердце, можно ухаживать за ним годы и выбить
наконец из вертепа на свет уже душу высокую, страдальческое
сознание, возродить ангела, воскресить героя! А их ведь много,
их сотни, и все мы за них виноваты! <...> Потому что все за всех
виноваты <...>. О да, мы будем в цепях, и не будет воли, но тог-
да, в великом горе нашем, мы вновь воскреснем в радость, без
которой человеку жить невозможно, а Богу быть, ибо Бог дает
радость <...> истай человек в молитве! Как я буду там под зем-
352
4. Pater Seraphicus
лей без Бога? Врет Ракитин: если Бога с земли изгонят, мы под
землей Его сретим! <...> И тогда мы, подземные человеки, запо-
ем из недр земли трагический гимн Богу, у Которого радость! Да
здравствует Бог и Его радость! <...> Нет, жизнь полна, жизнь
есть и под землею! <...> Да и что такое страдание? Не боюсь
его, хотя бы оно было бесчисленно <...>. И, кажется, столько во
мне этой силы теперь, что я всё поборю, все страдания, только
чтобы сказать и говорить себе поминутно: я есмь! В тысяче
мук — я есмь, в пытке корчусь — но есмь! В столпе сижу, но и я
существую, солнце вижу, а не вижу солнца, то знаю, что оно есть.
А знать, что есть солнце, — это уже вся жизнь» (15, 31). Гимн
Мити обнимает все сущее той самой «всецелою, всемирною лю-
бовью», о которой говорит старец и которая в данном случае вос-
ходит к Богу из недр земли, уже совсем не «обремененных цве-
тами». Этот особый поворот и привносит Достоевский в тему
«солнечного гимна», имеющего в виду действительно весь мир
без изъятья, не только в его светлой радости, но и в скорби.
Аналогичные мотивы возникают в творчестве Достоевского
до «Братьев Карамазовых». В этом смысле любопытны чер-
новые записи к «Подростку», связанные с Лизаветой Смердя-
щей, не вошедшие затем в окончательный текст: «Лизавета
Смердящая: Пошли меня, смердящую, не в рай к Тебе светлый,
а в кромешную тьму, дабы и там в огне и муке кричала Тебе:
„Свят, свят еси и любы иной не имею <...> до тех пор кричать
хочу, что и черти уверуют”»; «Смердящая Лизавета. Не про-
щай, Христос, меня единую не прощай, а во ад спусти. Жечь
будут, а я Тебя славословить буду, а я любить буду. Без страда-
ния жить не могу. Дай пострадать». И дальше: «Лизав<ета>
Смердящая: Прости весь ад и всех грешников прими к Себе, а
меня одное вместо всех оставь мучиться, и оставит одное (из
любви). Мало тебе блаженства! Сатана отступится» (16, 138,
140, 143; ср. с. 141).
23 Зак 4460
353
Литературные и фольклорные источники
Своеобразной параллелью к этой славе, идущей из глубины
страдания (за всех и вся), как в гимне Мити, так и в экстати-
ческих восклицаниях Лизаветы служит характерное высказыва-
ние Якопоне из Тоди, поэта-францисканца, упоминавшегося
выше в другой связи: «Я хотел бы также от всего сердца, — го-
ворит он, — чтобы в смертный час бесы отправили мою душу в
обитель страданий, чтобы там она могла вынести все мучения,
назначенные за мои грехи, за грехи тех праведников, которые
страдают в чистилище, и даже за грехи отверженных и демонов,
если это возможно; и так до Страшного суда и дольше еще, как
это будет угодно Божественному величию. И сверх всего, мне
было бы очень приятно, было бы высшей радостью, если бы все
те, ради которых я страдал, раньше меня оказались бы в Цар-
ствии Небесном, так, чтобы когда я наконец появился там после
них, они все вместе возгласили, что ничем не обязаны мне».23
При очевидной близости сказанного здесь словам Мити или
Лизаветы, оно им в сущности противоположно. У героев Досто-
евского любовь к миру и Богу заявлена в гармоническом союзе, а
готовность к самозакланию за всех и вся (собственно — путь
Христа), лишенная сознания всякой заслуги, для них является
лишь единственно возможным способом адекватного выражения
этого двойного чувства. Оно проявляется здесь до полного само-
забвения и с такой силой, что черти должны «уверовать», а са-
тана «отступиться», ибо если ад со всеми его муками огласится
«осанной», то ни на земле, ни под землей не останется больше
места для осуждения Творца. Что касается высказывания Яко-
поне, то заключающаяся в нем любовь к миру и еще более к Богу
невольно вызывает сомнение, но представляется несомненной
любовь говорящего к самому себе. Слова францисканца исполне-
ны, по сути, такой глубокой гордыни, что она невольно ставит
23 Ozanam A. F. Le bienheureux Jacopone de Todi // Ozanam A. F. Oeuvres
completes. Ed. 2. Paris, 1859. Vol. 5. P. 144—145.
354
4. Pater Seraphicus
говорящего в сопернические отношения с Богом (по части мило-
сердия и любви). Кажется даже, что говорящий себя Ему пред-
почитает. Если вернуться к «Братьям Карамазовым», то чувство,
высказанное францисканцем, желающим взять на себя грехи ми-
ра и тем осчастливить всех, могло бы по самому характеру своему
скорее воодушевлять Великого инквизитора, чем Христа.
Здесь необходимо более внимательно присмотреться к Фран-
циску Ассизскому как «истинному рыцарю Христа», поскольку
старец Зосима в «Братьях Карамазовых» назван «Pater Seraphi-
cus» преимущественно в этой связи. Напомним, что стигмати-
зация Франциска в католической традиции рассматривается в
качестве высшей награды «серафиму из Ассизи» за жизнь, в ос-
нове которой лежало буквальное следование по стопам Христа.
Уже первые жизнеописания Франциска и сборник «Fioretti» (чу-
деса и деяния святого) отмечают такую близость «серафического
отца» его Божественному образцу, что на взгляд благочестивого
сознания, воспитанного в другой христианской традиции, она
была бы кощунственной. Мифотворчество в этом роде, начатое
первыми жизнеописаниями, в дальнейшем продолжалось, и в
конце XIV в. францисканец Варфоломей Пизанский в книге
«О сходстве жизни блаженного Франциска с жизнью Господа
нашего Иисуса Христа» нашел 46 пунктов такого сходства.24 Но
Франциск в этом позднейшем мифотворчестве в конце концов
повинен довольно отдаленно.
24 См.: Геръе В. Франциск Ассизский... С. 276. В связи с уподоблениями
такого рода свят. Игнатий (Брянчанинов, 1807—1867) пишет о том, что, уйдя
в затворничество, оказались в путах «сильнейшей бесовской прелести Фран-
циск д’Асиз, Игнатий Лойола и другие подвижники Латинства, признавае-
мые в недре его святыми. „Когда Франциск был восхищен на небо, — говорит
писатель жития его, — то Бог Отец, увидев его, пришел на минуту в недоуме-
ние, кому отдать преимущество, Сыну ли Своему по естеству, или сыну по
благодати — Франциску”. Что может быть страшнее, уродливее этой хулы,
печальнее этой прелести!» (Игнатий (Брянчанинов), свят. О прелести.
СПб., 2002. С. 58).
355
Литературные и фольклорные источники
В отношении самого Франциска к Христу важен один мо-
мент, который Достоевский должен был отметить с особым
пристрастием. Дело в том, что в чудесных видениях Франциска
Христос являлся святому не только в облике страдающей за че-
ловечество и униженной плоти, но также в качестве предводите-
ля небесного воинства, в царственном блеске и славе, наделенный
всеми атрибутами власти. И этот другой Христос, не страдаю-
щий, а державный, судя по всему, произвел на Франциска не
меньшее впечатление, чем первый. Франциск рассматривал свой
орден как армию, организованную и дисциплинированную, и в
понятие «рыцаря» или «воина» Христа вкладывал смысл не
только фигуральный. К тому времени, когда Франциск собрался
упорядочить религиозную жизнь своих сподвижников и получить
одобрение папы, у него сложился определенный план. Как повес-
твует один из позднейших биографов Франциска, этот план за-
ключался в следующем: «Воздвигнуть крест в сердцах, утвердить
его на вершине социального здания, а для этого объединить,
организовать все элементы добра, сделать из них постоянную ар-
мию и дать ей в качестве главы наместника Иисуса Христа»,25 т.
е. папу, римского первосвященника, заменившего новым титулом
наместника Божия свое прежнее звание вселенского епископа и
преемника апостола Петра.
В первый же устав, написанный для ордена Франциском, по-
мимо нескольких заповедей из Евангелия, требования бедности и
целомудрия, входило и требование строгого послушания. Во вто-
ром, более пространном правиле, составленном основателем ор-
дена незадолго до смерти, это требование сохранилось. С вели-
чайшим простодушием, которое на сторонний взгляд может быть
трактовано и как величайшая гордыня, Франциск убеждал своих
адептов следовать этому правилу неукоснительно, как Еванге-
лию: «Будь благословен монах, который следует этому правилу!
25 Cherance R. Р. L., de. Saint Francois d’Assise. P. 66.
356
4. Pater Seraphicus
Ибо оно — книга жизни, надежда спасения, суть Евангелия,
путь совершенства, ключ рая, узел вечного союза. Носите его в
своем сердце — все, всегда, повсюду, и пусть ничто не разлучает
вас с ним, ни жизнь, ни смерть»26 27 и т. д. Через некоторое время
по возникновении орден францисканцев, руководствующийся
этим уставом, представлял собой вполне организованное воин-
ство. В один из отмечавшихся орденом торжественных праздни-
ков кардинал Уголин захотел, «словно генерал, командующий
армией, сделать смотр многочисленным фалангам воинов Хрис-
та, которые расположились на равнине <...>. Это, действитель-
но, была отборная армия великого Царя, армия мирная и победо-
носная, безоружная и всемогущая, восхищавшая дисциплиной
27
и героизмом».
Но Франциск не только внес обет послушания (обычный обет
монашеских сообществ) в свой устав, а и усилил это требование
до обязанности абсолютного повиновения.28 Распоряжения са-
мого Франциска, адресованные его собратьям, стоящим на более
низких ступенях иерархической лестницы, имели характер воен-
ного приказа: «Я, брат Франциск Ассизский, генерал ордена,
приказываю тебе, именем повиновения, тебе, брату Анджело из
Пизы, отправиться в Англию и там взять на себя обязанности
провинциального министра. С Богом».29 Не удивительно, ко-
нечно, что биографы Франциска, как пишет Озанам, «присуж-
дают ему все титулы воинской славы, и <...> святой Бонавенту-
ра, прежде чем закончить рассказ о жизни и подвигах своего
учителя, восклицает: „И вот теперь, доблестный рыцарь Христа,
носите оружие этого непобедимого Владыки, Который обратит в
бегство ваших врагов. Держите выше знамя этого всевышнего
26 Цит. по: Ibid. Р. 229 (вторая, расширенная редакция жизнеописания
Франциска, составленного Фомой Челанским).
27 Ibid. Р. 165-166.
28 Геръе В. Франциск Ассизский... С. 169.
29 Cherance R. Р. L., de. Saint Francois d Assise. P. 171.
357
Литературные и фольклорные источники
Царя: при виде его все воины божественной армии воспрянут ду-
хом. Ныне исполнилось пророческое видение, согласно которому
вы, глава рыцарства Христова, должны были облечься в не-
бесные доспехи’*».30
Организуя свой орден на основе безусловного повиновения,
Франциск сравнивал совершенного монаха с бездыханным тру-
пом, который «не рассуждает, почему его тревожат, не заботится
о том, куда его поместят, не настаивает, чтобы изменили его по-
ложение».31 Эту формулу Франциска о слепом повиновении,
лучше чем что бы то ни было другое из его учения, впоследствии
усвоил Игнатий Лойола и, создавая новый орден, орден иезуитов
(тоже «истинных воинов Христа»), сделал правило беспрекос-
ловного подчинения авторитету важнейшей заповедью своего ус-
тава. В руках высших представителей этого нового союза оно
стало могучим орудием власти. Впрочем, иезуиты унаследовали и
еще одну черту ордена св. Франциска, которую францисканцы
вменяли себе в особую заслугу, — это преданность папе.32 В том
видении Франциска, о котором говорилось выше, где Христос
появляется в блеске царственности, во главе бесчисленного мно-
жества небесных сил, Он соглашается исполнить просьбу святого
и даровать полное отпущение грехов лишь при условии, что оно
будет утверждено папой, ибо именно ему, наместнику Христа,
дана полная власть «связывать и разрешать» здесь, на земле.
Оставалось сделать только шаг, чтобы, упомянув Бога в своем
девизе («ad majorem gloriam Dei»), реально целиком подчинить
себя папе и, руководствуясь интересами ордена в частности и ка-
толичества в целом, допустить все средства для достижения не
только небесных целей. Это та ситуация, о которой Иван и Але-
ша рассуждают в «Великом инквизиторе»: «— А пленник тоже
30 Ozanam A. F. Saint Francois. Р. 54.
31 Геръе В. Франциск Ассизский... С. 169.
32 Cherance R. Р. L., de. Saint Francois dAssise. P. 168.
358
4. Pater Seraphicus
молчит? Глядит на него и не говорит ни слова? — Да так и дол-
жно быть во всех даже случаях, — опять засмеялся Иван. —
Сам старик замечает Ему, что Он и права не имеет ничего при-
бавлять к тому, что уже прежде сказано <...> „всё, дескать,
передано Тобою папе и всё, стало быть, теперь у папы, а Ты хоть
и не приходи теперь вовсе”» (14, 228).
Вводя имя Франциска Ассизского в свой роман, Достоевский
не мог, да и вряд ли хотел, отвлечься от тех сторон личности и
деятельности «серафического отца», стоявшего в начале католи-
ческого движения, которые были сочувственно восприняты или
видоизменены в ходе его дальнейшего развития. За Францис-
ком Ассизским, этим un chevalier parfait, автору «Братьев Кара-
мазовых» представлялась фигура Христа, не только согбенного
под крестной ношей, но и Христа могущественного, наделенного
всеми знаками силы и власти. Вот почему имя «Pater Seraphicus»
по отношению к Зосиме (наряду с безусловно почтительным
смыслом) в романе Достоевского имеет полемический подтекст.
И не случайно, а вполне обдуманно вслед за аттестацией Зоси-
мы, принадлежащей Ивану и идущей в заключении главы «Вели-
кий инквизитор» — «Pater Seraphicus», появляется аттестация
автора, вынесенная в название отдельной книги — «Русский
инок». Эта новая характеристика Зосимы, не отменяющая пре-
дыдущую, а тесно связанная с нею, означала, по замыслу До-
стоевского, указание на русский способ следования «по стопам
Христа» и на русское понимание Христа. Этой теме, к которой
задолго до «Братьев Карамазовых» Достоевский то и дело обра-
щался (особенно настойчиво в «Дневнике писателя»), и посвя-
щена в основном книга «Русский инок». Вкратце это русское
понимание Христа, противостоящее в сознании Достоевского
его западному варианту, было выражено тем же Иваном в пре-
дисловии к его поэме: «У нас Тютчев, глубоко веровавший в пра-
вду слов своих, возвестил, что
359
Литературные и фольклорные источники
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил благословляя.
Что непременно и было так, это я тебе скажу» (14, 226).
Христа, принесшего Себя в жертву за грехи «всех и вся», Кото-
рый еще так живо волновал Франциска Ассизского, и должна,
по мысли Достоевского, вернуть Западу Россия (проповедь Зо-
симы, путь Мити Карамазова), с тех пор как там этот кроткий
облик страдающего и сострадающего Бога был окончательно за-
быт за державной Его статью. В системе воззрений Достоевского
такое забвение означало измену идее братской любви и торжест-
во идеи власти и подчинения, торжество Великого инквизитора.
5. «ИДЕАЛ МАДОННЫ»
Мотив «идеала Мадонны» введен в текст романа в исповеди
Мити перед Алешей (книга третья «Сладострастники», гл. III
«Исповедь горячего сердца. В стихах»). Он звучит в широко из-
вестном и часто цитируемом контексте: «Красота — это страшная
и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а опреде-
лить нельзя потому, что Бог задал одни загадки <...>. Страшно
много тайн! Слишком много загадок угнетают на земле человека.
Разгадывай как знаешь и вылезай сух из воды. Красота! Перенести
я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом
высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содом-
ским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отри-
цает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, во-
истину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек,
слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот
что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой.
В содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она и сидит для огром-
ного большинства людей, — знал ты эту тайну иль нет? Ужасно то,
что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут
дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей» (14, 100).
«Идеал Мадонны» в объяснениях Мити сопоставлен с «идеа-
лом содомским» и противопоставлен ему. Это два полюса, две край-
ние точки, соединенные понятием красоты. Обдумаем эту связь.
Впервые опубликовано: Материалы и исследования. СПб., 2000. Т. 15.
с. 305-326.
361
Литературные и фольклорные источники
«Идеал содомский», как ясно, означает ту красоту, какую че-
ловек находит в переступании всех границ, любых и всяких,
включая те, которые положены самой природой (отсюда выбран-
ный Митей эпитет — «содомский»). За таким «идеалом» стоит
апология абсолютного, безбрежного своеволия, готовности от-
даться любому желанию, прихоти и капризу, даже если они ли-
шают человека его природного (именно человеческого) досто-
инства и низводят его на уровень «насекомого» или «зверя». Это
падение. Падение с той высоты, на которую человек поставлен
природой и Богом, добровольный отказ от исконного и бесспор-
ного благородства.
Мыслью об этом благородстве (высокой чести и достоинстве,
несопоставимом с достоинством каких бы то ни было иных, оби-
тающих в этом мире живых существ) Митя начинает свою испо-
ведь, цитируя стихотворение Гете «Божественное» (1783) в пе-
реводе А. Н. Струговщикова:
Будь, человек, благороден!
Приведенный стих предполагает опущенное продолжение:
Будь, человек, благороден!
Будь сострадателен, добр!
Лишь возвышенное чувство,
Чувство чести и добра,
Отличает человека
От других земных существ!
Несоответствие природной высоте, свидетельствуя о потере
чести и достоинства, для человека не может не быть унижением.
Митя цитирует дальше стихотворение Шиллера «Элевзинский
праздник» (1798) в переводе В. А. Жуковского, прерывая цита-
ту на следующей строфе:
362
5. «Идеал Мадонны»
Плод полей и грозди сладки
Не блистают на пирах;
Лишь дымятся тел остатки
На кровавых алтарях.
И куда печальным оком
Там Церера ни глядит —
В унижении глубоком
Человека всюду зрит!
«Друг, друг, в унижении, в унижении и теперь. Страшно мно-
го человеку на земле терпеть, страшно много ему бед! Не думай,
что я всего только хам в офицерском чине, который пьет коньяк и
развратничает. Я, брат, почти только об этом и думаю, об этом
униженном человеке, если только не вру <...>. Потому мыслю
об этом человеке, что я сам такой человек» (14, 98—99). Про-
должая цитировать Шиллера, Митя говорит и о том пути вверх,
на прежнюю высоту, который открыт униженному человеку:
Чтоб из низости душою
Мог подняться человек,
С древней матерью землею
Он вступи в союз навек
(14, 99).
В исповеди Мити слова о Матери земле и ее благотворной,
животворящей и воскрешающей силе предшествуют словам о
Мадонне и безусловно прямо соотнесены с ними: ведь тут и
там речь идет о том, что противостоит низости.
Но союз с землею (естественный для какого-нибудь мужика)
Мите представляется невозможным: «Но только вот в чем дело:
как я вступлю в союз с землею навек? Я не целую землю, не
взрезаю ей грудь; что ж мне мужиком сделаться аль пастушком?
Я иду и не знаю: в вонь ли я попал и позор или в свет и радость.
Вот ведь где беда, ибо всё на свете загадка!» (14, 99).
363
Литературные и фольклорные источники
Тесная связь мужика с землею определена необходимостью
постоянного, упорного на ней труда. Это подчеркивают стихи
А. А. Фета («Пришла весна, — темнеет лес...», 1866), к кото-
рым отсылают слова Мити («Я <...> не взрезаю ей грудь...»).
Метафора «грудь земли», отметим кстати, указывает на то, что
речь идет не просто о земле, но именно о Матери земле:
На плуг знакомый налегли
Все, кем владеет труд упорный,
Опять сухую грудь земли
Взрезает конь и вол покорный
(14, 99).
Конь и вол покорны человеку; человек покорен времени и
сроку, ежедневному и ежегодному круговороту вещей; тяжелый
труд на земле покоряет, подчиняет коня, вола и человека естест-
венному, природному порядку. Этот труд заключает в себе безу-
словную ценность, потому что направлен на созидание: он за-
ставляет землю родить и помогает ей в ее родах. Он дает «хлеб
насущный», без которого невозможна человеческая жизнь и о
котором Господь заповедал постоянно молиться: «Хлеб наш на-
сущный даждь нам днесь». Труд и молитва (как просьба о помо-
щи1 и благодарность за нее) и та красота, которая идет от гармо-
нии человеческой жизни с жизнью природы, удерживают и
охраняют человека на путях, далеких от своеволия. Напротив,
они внушают сознание долга и должного, сознание нормы (гра-
ниц добра и зла) и готовность, и способность к самоотречению.
Такого труда Митя не знает. Между тем он, как и его отец, как
и многие люди привилегированного сословия (или сословий), «ест,
пьет и веселится»2. И хотя он некорыстолюбив и не ценит деньги
1 Ср. обычное пожелание работающим: «Бог в помощь!».
2 Ср. притчу о дележе наследства (Лк. 12: 13—21), к которой отсылают
слова старца Зосимы (14, 31).
364
5. «Идеал Мадонны»
сами по себе (ведь они ему слишком легко достаются), он хотел
бы их иметь во что бы то ни стало — по возможности больше (или
чаще) и скорее (т. е. в любой момент, когда они могут ему понадо-
биться) и откуда угодно (хотя бы и с неба, в виде чуда3): «У меня
деньги — аксессуар, жар души, обстановка. Ныне вот она моя
дама, завтра на ее месте уличная девчоночка. И ту и другую весе-
лю, деньги бросаю пригоршнями, музыка, гам, цыганки. Коли
надо, и ей даю, потому что берут, берут с азартом, в этом надо
признаться, и довольны, и благодарны» (14, 100). И вся эта му-
зыка, гам, цыганки и проч. — без труда и даром, за чей-то счет,
так что в результате одни тяжко трудятся и нередко бедствуют
(мужики, бабы, их едва подросшие дети, т. е. крестьянская Рос-
сия), а другие, как Митя, со всем неистовством и безудержем ве-
селятся. Это обстоятельство готовит в дальнейшем отрезвление
Мити — его «странный сон» о погорелой деревне, бедных, голо-
дных, продрогших от холода бабах и их голодных, промерзших и
плачущих детях: «Нет, нет, — всё будто еще не понимает Ми-
тя, — ты скажи: почему это стоят погорелые матери, почему бед-
ны люди, почему бедно дитё, почему голая степь, почему они не
обнимаются, не целуются, почему не поют песен радостных, поче-
му они почернели так от черной беды, почему не кормят дитё?
И чувствует он про себя, что хоть он и безумно спрашивает и
без толку, но непременно хочется ему именно так спросить и что
именно так и надо спросить. И чувствует он еще, что подымается в
груди его какое-то никогда еще не бывалое в нем умиление, что
плакать ему хочется, что хочет он всем сделать что-то такое, чтобы
не плакало больше дитё, не плакала бы и черная иссохшая мать
дити, чтоб не было вовсе слез от сей минуты ни у кого и чтобы
сейчас же, сейчас же это сделать, не отлагая и несмотря ни на что,
со всем безудержем карамазовским» (14, 456~457). И далее:
3 Ср. слова, с которыми Митя посылает Алешу к отцу, чтобы тот дал ему
«в последний раз» три тысячи — в очередной «последний раз», так как од-
нажды этот «раз» уже был (14, 111—112, 103).
365
Литературные и фольклорные источники
«Зачем мне тогда приснилось „дитё” в такую минуту? „Отчего
бедно дитё?” Это пророчество мне было в ту минуту! За „дитё” и
пойду (в каторгу. — В. В.). Потому что все за всех виноваты. За
всех „дитё”, потому что есть малые дети и большие дети. Все —
„дитё”» (15, 31). Но прежде чем прийти к этому убеждению, Мите
пришлось не раз оступиться и испытать немало страданий.
Говоря Алеше о том, что «Бог задал одни загадки» и «всё на
свете загадка», утверждая также, что он не знает, где «вонь» и
«позор», а где «свет и радость», Митя не совсем прав. Даже в
определенном смысле и совсем неправ, потому что важнейшие
вещи ему, как и всякому человеку, известны. Сам Митя отнюдь
не путает верх и низ, благородство и подлость. Ср.:
«Слава Высшему на свете,
Слава Высшему во мне!
Этот стишок у меня из души вырвался когда-то, не стих, а сле-
за... сам сочинил... не тогда, однако, когда штабс-капитана за боро-
денку тащил...» (14, 366). Славословие Богу и Божьему в себе
подобию несовместимо с необузданным гневом и жестокостью.
Точно так же, погружаясь «в самый, в самый глубокий позор раз-
врата», Митя понимает, что летит не ввысь, но «в бездну <...>
головой вниз и вверх пятами», «вслед за чертом» и «к черту», а не
в каком-нибудь ином направлении (14, 99). Другое дело, что это
падение (безудержное следование низким желаниям) до поры до
времени кажется ему «красотой». Но только до поры до времени.
Бывают ситуации (а в такой ситуации читатель обычно и видит
Митю), когда ему более или менее не до «красоты»; бывают ситу-
ации, когда срам унижения, в который человек, оступаясь, добро-
вольно скользит, настолько жалок и непригляден, настолько в этой
неприглядности всем очевиден, что его уже никак нельзя счесть
«красотой», — например, в сцене раздевания и переодевания Мити
в Мокром во время предварительного следствия:
«— Что ж, если надо... я... — забормотал Митя и, сев на
366
5. «Идеал Мадонны»
кровать, начал снимать носки. Ему было нестерпимо конфузно:
все одеты, а он раздет и, странно это, — раздетый, он как бы и
сам почувствовал себя перед ними виноватым, и, главное, сам
был почти согласен, что действительно вдруг стал всех их ниже и
что теперь они уже имеют полное право его презирать. „Коли все
раздеты, так не стыдно, а один раздет, а все смотрят — позор!”
<...>. Но снять носки ему было даже мучительно: они были
очень не чисты, да и нижнее белье тоже, и теперь это все увида-
ли...» и т. д. (14, 435—437). Наконец, не исключена ситуация,
когда в душе человека и вокруг него воцаряется такой глубокий,
такой беспросветный мрак, при котором нет ни сил, ни возмож-
ности разглядеть никакой «красоты», если б даже она и была.
Как бы то ни было, уже и сейчас (т. е. не доходя до крайнего
предела) «красота», хотя временами и сбивает Митю с истинного
пути и толку, не заставляет его, однако, путаться в нравственных
оценках. Правда, увлекая сердце и подкупая ум, она иногда по-
буждает о них забыть. Но только иногда. Предаваясь своим без-
удержным желаниям, Митя все-таки понимает, что он «клоп» и
«злое насекомое», что он «зверь» — и не больше (14, 100, 67).
Как раз в этой утрате природного достоинства и заключен для
него «позор». Герой глубоко унижен избыточной силой таящихся
в нем темных страстей. Ср. слова, сказанные Мите судебным сле-
дователем (они звучат иронией, поскольку преуменьшают то, что
должно быть обозначено превосходной степенью): «Мы вас все
здесь, если только осмелюсь выразиться от лица всех, все мы го-
товы признать вас за благородного в основе своей молодого чело-
века, но увы! увлеченного некоторыми страстями в степени не-
сколько излишней» (14, 458). Герой свободен от этих страстей
лишь в той мере, в какой себя осуждает.
Потребность в самоосуждении — тут та же потребность в
чистоте.4 Она прорывается у Мити так же искренно и неудержи-
4 Достоевский считал это свойство русской особенностью и не раз писал об
367
Литературные и фольклорные источники
мо, как это бывает с дурными порывами его «горячего сердца».
Вот почему ему всегда открыта возможность возрождения. Не-
ожиданным образом выходит так, что, чем ниже опускается этот
герой (и сознает свою «низость»), чем безусловнее его «позор» (и
сознание «позора»), тем он в принципе и ближе к возрождению.
Но оно способно осуществиться при одном условии — при усло-
вии, что герой помнит об утраченной им высоте: «И вот в самом-
то этом позоре (Митя говорит о своем полете „в бездну <...>
головой вниз и вверх пятами” — в том „унизительном положе-
нии”, которое считает для себя „красотой”. — В. В.) я вдруг на-
чинаю гимн. Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я
целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть я иду
в то же самое время вслед за чертом, но я все-таки и Твой сын,
Господи, и люблю Тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя
миру стоять и быть» (14, 99).
Слова о «крае... ризы» заимствованы Митей из стихотво-
рения Гете «Границы человечества» (1778—1781) в переводе
Фета. Это стихотворение следует привести целиком:
этом в критических и публицистических работах. Например, в статье «Два
лагеря теоретиков. (По поводу „Дня” и кой-чего другого)» (1862): «Да нако-
нец, хотя бы эта способность самоосуждения, которая проявляется на Руси с
такой беспощадно-страшной силой, не доказывает ли, что самоосуждающие
способны к жизни? Не в русском характере иметь такой узкий национальный
эгоизм, какой нередко встретить можно у англичанина, у немца, у француза
<...>. Народ наш с беспощадной силой выставляет на вид свои недостатки и
пред целым светом готов толковать о своих язвах, беспощадно бичевать само-
го себя; иногда даже он несправедлив к самому себе, — во имя негодующей
любви к правде, истине... С какой, например, силой эта способность осужде-
ния, самобичевания проявилась в Гоголе, Щедрине и всей этой отрицательной
литературе, которая гораздо живучее, жизненней, чем положительнейшая ли-
тература времен очаковских и покоренья Крыма. И неужели это сознание че-
ловеком болезни не есть уже залог его выздоровления, его способности опра-
виться от болезни... Не та болезнь опасна, которая на виду у всех, которой
причины все знают, а та, которая кроется глубоко внутри, которая еще не вы-
шла наружу и которая тем сильней портит организм, чем, по неведению, долее
она остается непримеченною» (20, 21—22).
368
5. «Идеал Мадонны:
Когда стародавний
Святой Отец
Рукой спокойной
Из туч гремящих
Молнии сеет
В алчную землю, —
Край Его ризы
Нижний целую
С трепетом детским
В верной груди.
Ибо с богами
Меряться смертный
Да не дерзнет:
Если подымется он и коснется
Теменем звезд,
Негде тогда опереться
Шатким подошвам,
И им играют
Тучи и ветры;
Если ж стоит он
Костью дебелой
На крепкозданной
Прочной земле,
То не сровняться
Даже и с дубом
Или с лозою
Ростом ему.
Чем отличаются
Боги от смертных?
Тем, что от первых
Волны исходят,
Вечный поток:
Волна нас подъемлет,
Волна поглощает, —
И тонем мы.
Жизнь нашу объемлет
Кольцо небольшое,
24 Зак. 4460
369
Литературные и фольклорные источники
И ряд поколений
Связует надежно
Их собственной жизни
Цепь без конца.
По мысли Гете, человек ограничен со всех сторон. Если он ус-
тремлен вверх, он теряет под ногами почву; если он остается на
земле, ему далеко до неба, и все его возможности замкнуты малым
кругом отпущенной ему жизни. Узкие границы индивидуального
бытия раздвигаются лишь в цепи поколений — в границах целого
человечества. Но бесконечность, которую Гете видит только за
пределами частной жизни, герой Достоевского носит в душе. Лю-
бое ограничение человека с одной или с другой стороны зависит от
него самого и носит характер добровольного отказа. Не то чтобы
на протяжении данного ей на земле срока, но даже в самый крат-
кий миг душа человеческая способна обнимать обе бездны — ту,
что выше небес, и ту, что уходит в глубины преисподней. Ср. ска-
занное о Мите прокурором в книге «Судебная ошибка»: «...мы
натуры широкие, карамазовские <...> способные вмещать все-
возможные противоположности и разом созерцать обе бездны,
бездну над нами, бездну высших идеалов, и бездну под нами, без-
дну самого низшего и зловонного падения <...>. Две бездны, две
бездны, господа, в один и тот же момент <...>. Мы широки, ши-
роки, как вся наша матушка Россия, мы всё вместим и со всем
уживемся!» (15, 129). Вопреки заключению прокурора, вопреки
тому, что говорит сам Митя, та широта человеческой души, кото-
рая позволяет и в грязи «содома» не забывать о Боге, о чистом
«идеале Мадонны», играет здесь спасительную роль. Не будь
этого идеала и тяги к чистоте, не было бы и возможности возрож-
дения, несмотря ни на какой «гром». Ср. признания Мити в книге
«Предварительное следствие»: «Господа, все мы жестоки, все мы
изверги, все плакать заставляем людей, матерей и грудных детей,
но из всех — пусть уж так будет решено теперь — из всех я са-
370
5. «Идеал Мадонны»
мый подлый гад! Пусть! Каждый день моей жизни я, бия себя в
грудь, обещал исправиться и каждый день творил всё те же па-
кости. Понимаю теперь, что на таких, как я, нужен удар, удар
судьбы, чтобы захватить его как в аркан и скрутить внешнею си-
лой. Никогда, никогда не поднялся бы я сам собой! Но гром
грянул. Принимаю муку обвинения и всенародного позора моего,
пострадать хочу и страданием очищусь!» (14, 458). И затем слова
Мити Алеше: «Брат, я в себе в эти два последние месяца нового
человека ощутил, воскрес во мне новый человек! Был заключен во
мне, но никогда бы не явился, если бы не этот гром» (15, 30). Но,
разумеется, этот «новый человек» точно так же никогда не вос-
крес бы в Мите и не явился, если бы он не был в нем «заключен».
Последняя ступень падения перед окончательным и бесповор-
отным погружением в преисподнюю бездну может быть, как ви-
дим, и первой ступенью на пути восхождения к Богу. Эта мысль
занимала Достоевского с конца 1860-х гг. (замысел «Жития ве-
ликого грешника») и даже раньше. Она повторена и в «Братьях
Карамазовых».
Подчеркнем в этой связи, что идея Ивана, что Бога нет и «всё
позволено» (14, 64—65; 15, 42, 61, 67—68, 126), отменяющая
нравственный суд над собой и другими, отменяет и всякую нуж-
ду, всякую потребность в возрождении. Оправдывая «содом»,
она оставляет мир во всем его содомском безобразии (или «кра-
соте» — если это безобразие кому-нибудь нравится). Вот почему
любые проявления благородства Мити, да и он сам (все его «гим-
ны» Высшему на свете и в нем самом) Ивану глубоко ненавист-
ны; ср., например: «Кстати, промолвим лишь два слова раз на-
всегда о чувствах Ивана к брату Дмитрию Федоровичу: он его
решительно не любил и много-много что чувствовал к нему иног-
да сострадание, но и то смешанное с большим презрением, дохо-
дившим до гадливости. Митя весь, даже всею своею фигурой,
был ему крайне несимпатичен» (15, 42), и затем: «Ну, освободи-
371
Литературные и фольклорные источники
те же изверга... он гимн запел, это потому, что ему легко! Всё
равно что пьяная каналья загорланит, как „поехал Ванька в Пи-
тер”...» (15, 117). В этой ситуации ненависть Ивана к Мите по
поводу возможного его злодейства (убийства отца) гораздо менее
объяснима, чем ненависть к его благородным порывам: «Замеча-
тельно еще и то, что он (Иван. — В. В.), чувствуя, что ненави-
дит Митю с каждым днем всё больше и больше, понимал в то же
время, что <...> ненавидел его <...> именно за то, что он убил
оти,а\ Он чувствовал и сознавал это сам вполне» (15, 56 — кур-
сив Достоевского). Ср. сказанное ранее о Мите: «Он даже успел
оскорбить в это <...> свидание Ивана Федоровича, резко сказав
ему, что не тем его подозревать и допрашивать, которые сами ут-
верждают, что „всё позволено”» (15, 42).
Убеждение в том, что «всё позволено», не оставляет места
нравственному негодованию. Оно исключает также, если от-
влечься несколько в сторону, и всякую необходимость изменения
порочного мира, делая любые способы его переустройства (в ка-
ком бы виде они Ивану ни представлялись) праздной затеей.
Поэтому, когда Иван говорит о таком переустройстве (статья о
церковном суде, поэма «Великий инквизитор», поэма «Геологи-
ческий переворот»), он противоречит сам себе.
Но вернемся к падениям Мити.
Надо заметить, что, опускаясь до уровня «насекомого» или
«зверя», Митя, как и любой человек в сходном положении, и на
этом уровне не может удержаться. В силу многосложности своей
души и многосторонности ощущений (это тема «Записок из под-
полья») он по необходимости скользит еще ниже. Ср. рассужде-
ние Ивана о зверстве турок и черкесов в Болгарии: «Выражаются
иногда про „зверскую” жестокость человека, но это страшно не-
справедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть
так жесток, как человек, так артистически, так художественно
жесток. Тигр просто грызет, рвет и только это и умеет. Ему и в
372
5. «Идеал Мадонны»
голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями,
если б он даже и мог это сделать» и т. д. (14, 217). Ср. также
признания Мити в исповеди перед Алешей («Исповедь горячего
сердца. В анекдотах»): «...я всегда переулочки любил, глухие и
темные закоулочки, за площадью, — там приключения, там не-
ожиданности, там самородки в грязи. Я, брат, аллегорически гово-
рю. У нас в городишке таких переулков вещественных не было, но
нравственные были <...>. Любил разврат, любил и срам разврата.
Любил жестокость: разве я не клоп, не злое насекомое?» (14,100).
Но «разврат», и «срам разврата», и «жестокость» (т. е. всякое
зло), а также любовь к злу и любование злом (то, что Митя назы-
вает красотой «содома») не имеют никакого отношения к «насеко-
мым». Все это исключительно человеческие свойства, ощущения и
понятия. Таким образом, добровольно сузив себя до размеров «на-
секомого» (напомню: «...широк человек, слишком даже широк, я
бы сузил»), человек не может оставаться и в этих жалких границах
и выскакивает за пределы не только человеческого, но и всякого
земного (природного и Богом данного) порядка. Вот почему отказ
от благородства и свойственной человеку высоты ради наслажде-
ний «насекомого» или «зверя» — с самого начала грех и преступ-
ление. Перед Богом и миром Божьим с их порядком.
И это естественно. Пути своеволия — пути дьявола, ибо
именно своеволием начал дьявол, отпав от Бога и низвергшись
(раньше Мити и кого бы то ни было) с данной ему высоты (ср.:
«...пусть я иду <...> вслед за чертом...»).5 Эти пути, как пра-
вильно обозначил Митя, ведут в «бездну», где (этого герой не
договаривает) нет ни света, ни радости, ни широты. Напротив,
там мрак, безысходная мука и такая узость и теснота, при кото-
рой человек, лишенный собственной воли, не способен ни дви-
5 Слово «изверг», часто повторяющееся в романе (главным образом
по отношению к Мите), и связано с этим мотивом низвержения, извер-
жения из границ природного и Божьего порядка.
373
Литературные и фольклорные источники
нуться с места, ни вздохнуть. Своеволие в конце концов ведет к
рабству — абсолютной покорности чужой, бесконечно злой,
враждебной Богу, людям и жизни силе (новая вариация на тему,
достаточно подробно изложенную в «Бесах»6). Эта сила не спо-
собна творить. Она только уничтожает. Вмешиваясь в жизнь,
она вносит в нее гибель, хаос, разложение, она вносит смерть —
крайнее выражение распада и беспорядка. Но кто решится на-
звать этот смрад и грязь гниения «красотой»?
Отказ от благородства и дарованной людям высоты в самой
сути своей самоубийствен и смертелен — и для того, кто идет
путями своевольных, эгоистических желаний, и для тех, кто им
мешает. Ср., например: «Митя вбежал, кинулся на Феню и креп-
ко схватил ее за горло.
— Говори сейчас, где она, с кем теперь в Мокром? — завопил
он в исступлении.
Обе женщины (Феня и ее бабушка. — В. В,) взвизгнули.
— Ай скажу, ай, голубчик Дмитрий Федорович, сейчас всё ска-
жу, ничего не потаю, — прокричала скороговоркой насмерть испу-
ганная Феня. — Она в Мокрое к офицеру поехала» (14, 357).
Затем, когда Митя вполне осмыслил известие о «прежнем и
бесспорном» и решил «устраниться» («Не помешаю и устранюсь,
сумею устраниться. Живи, моя радость...» — 14, 358), он говорит
Петру Ильичу Перхотину: «Порядку во мне нет, высшего по-
рядка... Но... всё это закончено, горевать нечего. Поздно, и к
черту! Вся жизнь моя была беспорядок, и надо положить поря-
док», т. е. в данном случае убить себя, чтобы не мешать жить
другим, ибо жизнь не терпит беспорядка. Ср. далее: «За жизнь,
голубчик, за жизнь выпьем, за жизнь предлагаю тост! <...> Бла-
гословляю творение, сейчас готов Бога благословить и Его тво-
рение, но... надо истребить одно смрадное насекомое, чтобы не пол-
6 Я имею в виду теорию Шигалева, а также теорию и ее практическое
применение у Кириллова.
374
5. «Идеал Мадонны»
зало, другим жизни не портило... Выпьем за жизнь, милый брат!
Что может быть дороже жизни! Ничего, ничего!» (14, 366).
Жизнь противостоит смерти, она — результат созидательной
мощи земли, она связывает и одушевляет. Она беспрерывно про-
изводит новые, все более и более прекрасные формы. Начиная с
каких-нибудь «насекомых», она кончает столь идеальной, гармо-
нически совершенной, просветленно-чистой и одухотворенной
плотью, что эта плоть оказывается достойной заключить в себе
Господа Бога. На вершине упорядоченной лестницы живых су-
ществ, неустанно творимых Матерью землей, оказывается Бо-
жия Матерь, или, как Митя Ее называет, Мадонна. В Своем
человеческом благородстве, в безупречной красоте души и тела
Она возносится не только над каждым земным созданием, освя-
щая их всех Своим явлением в мир, но и над сонмом горних сил,
уступающих Ей первое место перед престолом Бога.
Митя говорит: «Выпьем за жизнь, милый брат! Что может
быть дороже жизни! Ничего, ничего!». И тут же продолжает:
«За жизнь и за одну царицу из цариц» (14, 366). Он имеет в
виду Грушеньку, поднятую его словами на такую высоту, какую
только может вообразить исступление любовного чувства, ли-
шенного в этот момент всякой корысти, инфернального томления
и «изгибов» (ср.: 14, 109; 15, 33).
«— Выпьем за жизнь, — соглашается Петр Ильич, — а
пожалуй, и за твою царицу» (14, 366). «За твою» — потому что
«царица из цариц» не «твоя», т. е. не Митина, вернее — не толь-
ко Митина. «Царица из цариц» — одна на всех, и это безусловно
Божия Матерь, Богородица. Ср. Ее именование в молитвах —
«Царица Неба и земли», «Всецарица» («Пантанасса»).
Помимо воплощения идеальной красоты, духовной и телес-
ной, Богородица появляется в романе и ради других своих атри-
бутов: как скорбящая Богоматерь (это «Mater dolorosa», обни-
мающая крест в келье старца Зосимы, — 14, 37) и как
375
Литературные и фольклорные источники
Богоматерь — Заступница рода человеческого (к Ней, под Ее
святой покров, на первых страницах романа протягивает Алешу
его мать — 14, 18).
«Идеал Мадонны» в облике скорбящей Богоматери служит
живым олицетворением боли о страданиях безгрешного ребенка,
боли такой глубины и силы, какие ведомы лишь материнскому
сердцу. Эта тема прямо связана с «коллекцией» «фактиков» и
«анекдотиков», которую демонстрирует Иван Алеше в главе
«Бунт» книги «Рго и contra»; ср. рассказ о генерале, затравив-
7
шем на глазах матери ее сына.
Но в качестве Заступницы рода человеческого Богоматерь
забывает собственную скорбь из любви и сострадания к людям,
виновным в разных грехах и среди них — в крестной муке Ее
Ребенка. Это основная мысль апокрифа «Хождение Богороди-
цы по мукам», как ее толкует Достоевский, сообразуясь не столь-
ко с буквой, сколько с духом и смыслом заинтересовавшего его
«отреченного» сочинения.7 8 Его пересказывает Иван в виде
«предисловия» к выдуманной им поэме («Великий инквизитор»),
напоминая здесь же о средневековых драматических представле-
ниях, повестях и «стихах» (т. е. духовных стихах), в которых, как
и в апокрифе «Хождение Богородицы по мукам», «действовали
по надобности святые, ангелы и вся сила небесная» (14, 225).
7 Параллель, увязывающая мучения матери затравленного ребенка с
мучениями Богородицы, отмечена и объяснена (недостаточно точно) в работе
А. Тарасьева. См.: Тарасjee А. Апокриф «Ход Богородице по мукама» у ок-
вирима иде]ног плана «Брайе Карамазових» // Зборник Владимира Моши-
на. Београд, 1977. С. 289—293.
8 Будучи византийского происхождения, оно прижилось на славянской
почве и на Руси было распространено, как пишет Н. С. Тихонравов, в «не-
скольких, не зависимых друг от друга редакциях» (Тихонравов Н. Памятни-
ки отреченной русской литературы. М., 1862. Т. 1. С. X). Об этих редакци-
ях, напечатанных в разных русских изданиях, с которыми Достоевский был
знаком, см. выше, с. 273—277. Новейшую публикацию апокрифа с перево-
дом его на современный русский язык см.: Памятники литературы Древней
Руси. XII век / Подгот. текста, пер., коммент. М. В. Рождественской. М.,
1980. С. 167-183.
376
5. «Идеал Мадонны
Богородица этого апокрифа в сопровождении Архангела Ми-
хаила посещает ад. «Она, — говорит Иван, — видит грешников
и мучения их. Там есть, между прочим, один презанимательный
разряд грешников в горящем озере: которые из них погружаются
в это озеро так, что уж и выплыть более не могут, то „тех уже за-
бывает Бог” — выражение чрезвычайной глубины и силы. И вот,
пораженная и плачущая Богоматерь падает пред престолом Бо-
жиим и просит всем во аде помилования, всем <...> без различия.
Разговор Ее с Богом колоссально интересен. Она умоляет, Она
не отходит, и когда Бог указывает Ей на прогвожденные руки и
ноги Ее Сына и спрашивает: как Я прощу Его мучителей, — то
Она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и арханге-
лам пасть вместе с Нею и молить о помиловании всех без разбора.
Кончается тем, что Она вымаливает у Бога остановку мук на вся-
кий год от Великой пятницы до Троицына дня, а грешники из ада
тут же благодарят Господа и вопиют к нему: „Прав Ты, Господи,
что так судил”» (14, 225).
Пересказ Ивана не воспроизводит ни одну из опублико-
ванных при жизни Достоевского редакций древнего памятни-
ка. Может быть, писатель знал какой-нибудь неопубликован-
ный его вариант. Косвенным указанием на это могло бы
служить упоминание в тексте Достоевского Великой пятницы
вместо Великого четверга, который отмечает начало останов-
ки адских мук во всех известных нам редакциях. Но такая за-
мена, подчеркивая значение искупительных страданий Спа-
сителя, ничего не меняет по существу. Однако она не случайна,
и, судя по всему, сделана автором вполне обдуманно.
Не отдавая предпочтения какой бы то ни было редакции, До-
стоевский, по-видимому, учитывал их все.
Слова Ивана о грешниках в горящем озере отсылают к заклю-
чительному моменту знакомства Богородицы с муками преис-
подней — к самым тяжким из тех, какие Ей в Ее хождении уже
377
Литературные и фольклорные источники
довелось видеть. Рассказ о них предварен характерными мотива-
ми: «И рече к Ней Михаил: „Почто ся плачеши, Святая, неси
ли видела велик мук”. И рече Пресвятая: „Поведи Мя, (да
вижю) вся мукы”. — И рече к Ней Михаил: „Куды хощеши,
Благодатная, да изыдем на восток или на запад, или в рай, на
десно или на лево, идеже суть великия муки?” — И рече Пре-
святая: „Изыдем на левую страну”» (левая сторона — всегда
сторона зла, в аде же, где добру вообще нет места, она предпо-
лагает величайшее зло, а следовательно, и величайшую муку).9
Здесь Богородица видит сначала огненную реку, потом огнен-
ное озеро: «...близ тоя реки бяше тма мрачна: ту лежаше множ-
ство муж и жен, и клокотаху яко в котле и яко морския волны».
Когда эти волны вздымались вверх, грешники погружались вниз
на тысячу локтей и в этой глубине уже «не можаху рещи: „Пра-
ведный Судья, помилуй ны”». Ел же их червь неусыпный, и был
слышен скрежет зубов. «Видевши Богородица ангелы скорбный
и уныли грешник ради, и восплакася Пресвятая, и возопиша вси
единым гласом, глаголюще: „Добре есте пришли во тму сию, да
ны видить, како ны есть мука; помолись, Пресвятая, со архи-
стратигом”». Богородица, «слыша (плач и) глас грешных, воз-
двигоша плач свои, вопиюще и глаголюще: „Господи, помилуй
ны”», и когда Она кончила молитву, «уставися буря речная и
волны огненыя, и явишася грешницы, яко зерна горочная. И ви-
девши Святая, прослезися и рече: „Что есть река си и волны
ея?” — И рече к Ней архистратиг: „Сии река вся смолена, а
волны ея вся огнены, а иже ся мучат, то (то) суть жидове, иже
мучиша Господа нашего Исуса Христа, Сына Божия, и вси язы-
цы, иже крестишася во имя Отца и Сына и Святаго Духа, иже
9 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. СПб., 1862. Вып. 3. С. 121 — 122; ср.: Тихонравов Н. Па-
мятники отреченной русской литературы. М., 1863. Т. 2. С. 26; Известия
Имп. Академии наук по отд. русского языка и словесности. СПб., 1861. Т. 10.
Стб. 567—568. (Публикация И. И. Срезневского.)
378
5. «Идеал Мадонны»
крестьяне суще, ти верують в демоны и отвергошася Бога и свя-
таго крещения, и еже блуд створиша по святом крещении, и с
кумы <...> своими и с матерьми своими и со щерьми своими, и
отравницы, иже ядами уморяют человеки, и оружьем убивают
человеки, и давят дети своя, и того ради мучатся противу дело(м)
своим”. — И рече Святая: „По делом их буди тако”. И паки
наиде на ня бурна река и огнена волны, и тма покры я. И рече
Михаил к Богородицы: „Аще ся кто затворит во тме сей, несть
памяти о нем от Бога”. — И рече Пресвятая: „О люте грешни-
ком, яко неусыпаемыи (есть пламы) огня сего!”
И рече к Ней архистратиг: „Поди, Пресвятая, да Ти покажу
езеро огнено, да видиши, где мучатся род христьянскии”. И виде,
и услыша плач и вопль от них, (а) онех не бе видети, — и рече:
„Котории си суть, что (ли) согрешение их есть?” — И рече к
Ней Михаил: „Сии суть, иже крестишася и крест словом нари-
цаху, а дияволя дела творяще; и погубиша время покаянию, и то-
» ю
го ради мучатся тако зде ».
В пересказе Ивана огненное озеро и огненная река совмеща-
ются. Именно в озеро грешники «погружаются <...> так, что уж
и выплыть более не могут» (ср.: «услыша плач и вопль от них, (а)
онех не бе видети»), но слова архангела о тех, кого «забывает
Бог» («несть памяти о нем от Бога»), относятся к грешникам в
огненной реке. Такое совмещение не случайно, оно оправдано
древним текстом. Ведь в озере мучается тот же разряд грешни-
ков, что и в реке. Ср.: «сии суть, иже крестишася и крест словом
нарицаху, а дияволя дела творяще...», и ранее: «...вси языцы, иже
крестишася во имя Отца и Сына и Святаго Духа, иже крестьяне
суще, ти верують в демоны и отвергошася Бога и святаго креще-
ния, и иже блуд створиша по святом крещении...» и т. д. (идет *
10 Там же. С. 122; ср.: Тихонравов Н. Памятники отреченной русской ли-
тературы. Т 2. С. 26~27; Известия Имп. Академии наук по отд. русского
языка и словесности. Т. 10. Стб. 569—570.
379
Литературные и фольклорные источники
перечисление «диаволовых дел»). В одной из редакций апокрифа
огненное озеро описывается словами, какими в других редакциях
описана огненная река, ср.: «И рече архаггел Богородици: „Почто
се плачешь, о Дево, еще неси видела великих мук”. И рече Богоро-
дица: „Поидемь да видимь”. И приидоше и видеше езеро велико
смолно, и огнь исхождаше от него велик, и народ множство беше
в немь и не можаху реши: „Господи, помилуй”».11 Здесь в озере
мучаются только те, кто распял Христа, тогда как в прочих редак-
циях они вместе с другими отправлены в огненную реку.
Как бы то ни было, после посещения огненной реки и огнен-
ного озера «рече Пресвятая ко архистратигу: „При едино(и) мо-
литве молютися, да вниду и Аз, да ся мучу со крестьяны, и поне-
же нарекоша(ся) чада Сына Моего”. — И рече архистратиг:
„Почивай в рай”».12 Тогда Богородица просит вознести Ее к пре-
столу Господа Бога ради того разговора, который, по мнению
Ивана, «колоссально интересен».
Надо заметить, что Богородица молит Бога не о справедли-
вости. Божья справедливость в наказании грешников за их грехи
у Нее не вызывает сомнений. Отсюда повторяющийся в апокри-
фе мотив «по делом их буди тако». Ср. Ее слова по поводу грешни-
ков, мучающихся в огненной реке, и ранее: «И виде Святая на
друзем месте висяща мужа за четверо, за вся края ногот его, ис-
хожаше кровь велми зело, и язык его вязашеся от пламени огне-
наго, не можаше воздохнути, ни рещи: „Господи, помилуй” <...>.
И рече ангел: „Се есть иконом (и) церкви служитель, (и) не тво-
ря воля Божия, (но) продаяше сосуды, имение церковное, и гла-
голаша: "иже церкви работаеть, то от церкви питаеться”, и того
11 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. С. 37;
Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и искусст-
ва. СПб., 1861. Т1. С. 495.
12 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 122; ср.: Тихонравов Н. Памятники отреченной
русской литературы. Т. 2. С. 27; Известия Имп. Академии наук по отд. рус-
ского языка и словесности. Т. 10. Стб. 569—570.
380
5. «Идеал Мадонны
ради мучится зде”. — И рече Святая: „Якоже есть сотворил,
тако приемлет”. И паки ему ангел связа язык».13 Богородица мо-
лит о милости: «...и возде руце Свои ко благодатному Сыну
Своему, и рече: „Помилуй, Владыко, грешныя, яко видехя, (и)
не могу терпети, да ся мучю (и) Аз со крестьяны”».14
В ответ на это (в большинстве редакций, но не во всех) «прии-
де глас к Ней, глаголя: „Како хощу тыя помиловати? а вижу гвоз-
дия во дланех Сыну Моему, да не имам я како те помиловати”».15
В духовном стихе, повествующем о Страшном суде и варьиру-
ющем мотивы апокрифа, ответ Бога звучит несколько иначе:
Притечет Мати Всепетая
Ко престолу ко Божьему,
Проглаголет Мати Всепетая,
Госпожа Владычица и Богородица:
— Иисус Христос, пресладкий Сын,
На престоле Судья праведный!
Моги ради Мене грешных рабов помиловать
От злыя муки вечныя,
От огня-пламя неугасимаго,
От пропасти неисповедимыя,
Да все ради Меня,
Госпожи Владычицы и Богородицы! —
Проглаголет Господи ко Матери
Со престолу со Божьяго:
«Ой Ты, Мати Моя Всепетая,
Госпожа Владычица и Богородица!
Могу ради Тебя грешных рабов помиловать
От злыя муки вечныя,
13 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 120—121; ср.: Тихонравов Н. Памятники отре-
ченной русской литературы. Т. 2. С. 25—26; Известия Имп. Академии наук
по отд. русского языка и словесности. Т. 10. Стб. 561—564.
14 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 123; ср.: Тихонравов Н. Памятники отреченной
русской литературы. Т. 2. С. 28; Известия Имп. Академии наук по отд. русс-
кого языка и словесности. Т. 10. Стб. 571—572.
15 Там же.
381
Литературные и фольклорные источники
От огня-пламя неугасимаго,
От пропасти неисповедимыя,
Да все ради Тебя,
Госпожи Владычицы и Богородицы:
Да можешь ли, Мати, Меня видети
Во вторые на Христове на распятии?»16
Иван утверждает, что Богоматерь апокрифа «просит всем во
аде помилования, всем <...> без различия». И далее: «...Она ве-
лит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам
пасть вместе с Нею и молить о помиловании всех без разбора».
Это не совсем так. Именно в тех редакциях, где Бог «указывает
Ей на прогвожденные руки и ноги Ее Сына», Богородица делает
уступку: «Владыко, не молюся за неверныя жиды, но за крестья-
ны молю Твое милосердие».17 В тех редакциях, где этого указания
нет, Богородица делает сходную оговорку: «Владыко, не молю
Ти се за поганых езикь (т. е. язычников. — В, В.), нь род хрис-
тианскы».18 В варианте духовного стиха, цитированном выше, на
вопрос Христа о втором распятии Богоматерь тоже уступает:
И росплачится Мати Всепетая
Над многими над грешными;
Проглаголет Мати Всепетая:
16 Бессонов П. Калики перехожие. М., 1863. Вып. 5. С. 132—133; ср.
С. 131-132.
17 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 123; ср.: Тихонравов Н. Памятники отреченной
русской литературы. Т. 2. С. 28; Известия Имп. Академии наук по отд. рус-
ского языка и словесности. Т. 10. Стб. 571—572. Это несовпадение пересказа
Ивана с апокрифом отметил А. Тарасьев. По мнению исследователя, Досто-
евский либо пользовался особой редакцией апокрифического рассказа, либо
изменил его в угоду собственной концепции. См.: Tapacjee А. Апокриф «Ход
Богородице по мукама» у оквирима иде]ног плана «БраЬе Карамазових».
С. 291—293. Хотя знакомство Достоевского с особой редакцией вполне
возможно, думаю, что исследователь все-таки поспешил с общим выводом.
18 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. С. 37;
ср.: Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и ис-
кусства. Т. 1. С. 495.
382
5. «Идеал Мадонны»
— Иисус Христос, пресладкий Сын,
На престоле Судья праведный!
Не могу Я Тебя ни дети
Во вторые на Христове на распятии,
Не могу забыть Твое прежнее помучение,
Не могу Я ту чару выпита,
Горькими слезами плачучи.
Не жаль мне таковаго народа многогрешнаго,
А жаль мне Своего Сына родимаго,
Христа Царя Богонебеснаго!
После этого Господь отправляет грешников в ад.19 Он, одна-
ко, убежден, что жалость к Нему, Сыну, вопреки словам Самой
Богородицы, не вытеснит из Ее сердца жалости к многогрешно-
му народу, что Она снова будет и плакать, и просить о нем. Это
ясно обозначено в финале стиха:
Роступится мать сыра земля на четыре четверти;
Протечет грешным рабам река огненна,
От востоку солнца до запада,
Пламя пышет от земли и до не беси;
С небес сойдут на землю святы ангелы <...>
Погонят грешных рабов в реку огненну <...>
Тогда сядет Сам Иисус Христос
На престоле Судья праведный,
Задернет грешных рабов
Святым Духом Господним,
Землей, травой и муравой,
Чтобы от грешных от рабов не слышата
Госпоже Владычице и Богородице
Не писку, не визку, не взраду (не взрыду? не вереску?),
И не зубнаго скрыдания (скрежетания, скрыгтания),
И не слезнаго рыдания,
Госпожи Владычицы и Богородицы.20
19 Бессонов П. Калики перехожие. Вып. 5. С. 133; ср. С. 132.
20 Там же. С. 134—135. Пояснения в скобках принадлежат издателю —
П. А. Бессонову.
383
Литературные и фольклорные источники
В другом варианте:
Понесет <...> река огненная
Человека многогрешнаго
По мукам по разноличным <...>
Повелит Господь всем ангелам, архангелам,
Брега с места содвигнути,
Повелит Господи перстьем засьшати,
Святым духам замуравити,
Чтоб от грешных было не слышати
Ни зыку, ни крику, ни рыдания
Госпоже Богородице.21
Предполагается, что любой «зык» и «крик» или «писк» и «ве-
реск» заставит Богородицу сочувственно отозваться и немедленно
принять свои меры. Упорство Владычицы Неба и земли в заступ-
ничестве за грешников выражено прикровенно, но благодаря не-
ожиданной концовке с поразительной художественной силой.
В другом духовном стихе, где Богородица молит Бога об из-
бавлении от адских мук лишь одного разряда грешников (тех, кто
чтит Ее имя), эта мысль высказана без всякой прикровенности:
Матушка Владычица просит:
— О Сыне Мой, Сыне возлюбленный!
Прости эти души грешныя <...>.
«О Матушка, Пресвятая Богородица!
Хочешь ли Меня за грешных
Видети на вторым на распятии?»
— О Сыне Мой, Сыне возлюбленный!
Не токма что видети на распятии,
Не хочу это и слышати! —
Опять просит Матушка,
Владычица Богородица:
— Прости <...>
21 Бессонов П. Калики перехожие. Вып. 5. С. 133—134
384
5. «Идеал Мадонны»
Сыне мой, Сыне возлюбленный! —
«О Матушка, Пресвятая Богородица!
Прощу <...>
По Твоему по прошенью!»22
В этом духовном стихе Богородица, моля о грешниках, не от-
ступает от Господа Бога. Так обстоит дело и в апокрифе — с той
разницей, что в апокрифическом рассказе Она молит за всех, то-
мящихся в адских муках (ср. варианты духовного стиха, цити-
рованного вначале).
Иван прав: несмотря ни на какие оговорки, Богоматерь на са-
мом деле просит Бога «о помиловании всех без разбора». Этой
просьбой Она всегда и начинает. Так в приведенном выше тексте
из «Памятников старинной русской литературы...» и, может
быть, еще яснее в следующем: «И въздвиже руце Свои кь пре-
столу Владычному, и възупи <...> „помилуй, Господи Боже,
Творче небо и землы, и вьсемь видимим и невидимим, помилуй,
Владыко, мир Свой, якоже видехь велико мучимиих и не могу их
трьпети, нь и Азь да се бих мучила сь ними”».23 Никаких огово-
рок о тех, кто распял Христа, или о язычниках здесь нет.
Надо сказать, что граница между родом христианским и родом
человеческим в апокрифе вообще проведена весьма нечетко (в этом
ярче всего, может быть, и видна «отреченная» его природа). Так (в
одаой из редакций), идучи с архангелом по аду и остановившись
вблизи тех, чьи муки были скрыты от глаз непроницаемой тьмой,
«въпроси Пречистаа, глагола: „Что суть сии, что ли имь суть гре-
сы?” И рече Михаил кь Ней: „Тызи не суть веровали вь Святую
Троицу, яко от Тебе родисе Христос Богь”. И просльзисе Пресвя-
22 Там же. С. 135-136.
23 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2. С. 37;
ср.: Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и ис-
кусства. Т. 1. С. 495.
25 Зак 4460
385
Литературные и фольклорные источники
таа, и рече: „Яко за Мене мучитьсе родь христианьски”»,24 25 хотя,
казалось бы, к этому роду едва ли можно отнести не веровавших ни
в Божию Матерь, ни в Христа и Святую Троицу. В других редак-
циях те же грешники сами именуют себя «христианским родом».
Увидев Богородицу, они говорят: «„Како (ны) еси присетила, Свя-
тая Богородица, но Сын Твой благодатны (и) на землю приходить,
и не вопроси нас, то ни Авраам прадед, ни Моисеи пророк, ни
Иоанн креститель, то ни апостол Павел, возлюбленник Божий, но
Ты, Пресвятая Богородице, заступнице, — Ты еси роду христьян-
скому стена, Ты молишь Бога, како еси нас присетила бедных?”
Тогда рече Святая Богородица ко архистратигу Михаилу: „Что
есть согрешение тех?” — И рече Михаил: „Сии суть, иже не
верова(ша) во Отца и Сына и Святаго Духа, то ни в Тя, Святая
Богородица, не хотяща проповедати имени Твоего, якоже родися
от Тебе наш Иисус Христос <...> — да того деля в том месте
мучатся”. И паки прослезися Святая Богородица и рече к ним:
„Почто (ся) соблазнисте, не весте ли вы, якож Мое имя чте все
создание? ».
Далее. Уже после того, как Она отказалась молиться за мучи-
телей Сына, «рече паки Пресвятая: „Помилуй, Владыко, греш-
ныя; помилуй, Господи, тварь руку Своею, яко по всей земли
Твое имя нарицают и в муках и на всяком месте (и по всей земли)
глаголюще: "Пресвятая Госпоже Богородице, помогай нам..."”».26
Любое обращение к Богу («и в муках и на всяком месте») для Бо-
городицы означает мольбу и к Ней и любое обращение к Ней —
мольбу и к Господу Богу. Число людей, нуждающихся в Ее заступ-
ничестве и имеющих право на него, для Богородицы, как и для
24 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2.
С. 32—33; ср.: Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной
словесности и искусства. Т. 1. С. 494.
25 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 119. В дальнейшем апокриф цитируется по этому
изданию без отсылок к параллельным местам других редакций.
26 Там же. С. 123.
386
5. «Идеал Мадонны»
Господа Бога, ничем не ограничено. Это все, сотворенные рукой
Господней. Но ведь других и нет. Ср. далее: «Тогда рече к Ней
Господь: „Послушай, Пресвятая Богородице, Владычице, —
несть того человека, иже не любит (в другой редакции — «не
молить». — В. В.) имени Твоего; Аз же не оставляю тех то ни на
небеси, ни на земли”».27
Но в данном случае Богоматерь молит о тех, кто в преисподней.
Не успокоенная ответом, Она призывает себе на помощь святых,
которые, правильно понимая Ее призыв, просят Господа за всех
грешников без изъятия: «Тогда Михаил (архистратиг и) вси ангели
рекоша: „Помилуй, Владыко, грешный”. Тогда Моисеи возопи,
глаголя: „Помилуй, Владыко, (яко) аз закон Твой дах им”. Тогда
Иоанн возопи, глаголя: „Помилуй, Владыко, аз Евангелие Твое
проповедах им”. Тогда Павел возопи, глаголя: „Помилуй, Господи
Владыко, яко аз епистолья Твоя приях (в другой редакции — «при-
несох». — В. В.) церквам”».28 Господь говорит на это святым, что
если судить грешников по закону, или по Евангелию, или по апос-
тольским посланиям, то как раз то наказание, которое грешники
заслужили, они и получают. Богородица опять пытается засту-
питься за несчастных, матерински покрывая их грехи: «Помилуй,
Владыко, грешныя, яко ти Евангелие прияша и закон Твой сохра-
ниша».29 (В другой редакции — «закон Твой сьблюдоше и запо-
ведай Твое сьхранише».30) Но Бог, опустив этот довод, не отвеча-
ющий действительности, возражает Ей, говоря, что люда, будучи
однажды уже помилованными, не раскаялись и продолжают упорс-
твовать в зле. А если так — то воздастся им по злобе их. Тогда все
святые, слыша сказанное Владыкой, «не смеша что отвещати».31
27 Там же.
28 Там же.
29 Там же.
30 Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т 2. С. 38.
31 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 123.
387
Литературные и фольклорные источники
Когда Богородица увидела, что Господь не послушал их и все
отступились, Она вновь взывает к святым: «Где есть архистратиг
Гаврил, иже возвести Мне, — радуйся <...> где суть служители
престолу, где есть Иоанн Богословец? <...> не видите ли Мене
плачущуся за грешныя? Приидете вси ангели и сущии на небе-
сех; приидете вси праведнии <...>. Прииди ты, Михаиле, <...>
повели (и) всем, да припадем пред невидимым Отцем и не под-
вижем себе, дондеже послушает нас Бог и помилует грешныя».32
Вняв молению Богоматери и святых, Владыка посылает к греш-
никам возлюбленного Своего Сына.
«И сшед Господь от невидимаго престола, и увидеша (и) во
тме сущии, и возопиша вси единым гласом (все, без исключе-
ния. — В. В.), глаголюще: „Помилуй ны, Сыне Божий; помилуй
ны, Царю всех век”».33 Тогда Господь напоминает им их грехи, не
делая, как и Богородица, никакого различия между родом чело-
веческим и родом христианским: «„Слышите вси, — рай насадих
и человека создах по образу Своему и поставих (и) господина
раеви, и живот вечный дах им, они же ослуху створиша и в своем
хотении согрешиша, и предашась смерти; Аз же не бых хотел
обозрити дела руку Своею мучима от диявола, снидох на землю и
воплотихся во Девицу, и вознесохся на крест, да свобожу ся от
работы и от первыя клятвы («чтобы освободить их от рабства и
первого проклятия». — В. В.); воды испросих, и даша Ми желчи
со оцетом смешено; руце Мои создаста человека, — и во гроб
вложиша Мя; да и во ад снидох и врага Своего попрах, избраны
Своя воскресих, Иордан благослових, да вы прощу от первыя
клятвы, — и вы небрегосте покаятися грехов своих, но крестьяне
ся творяще словом точию, а заповедей Моих не соблюдосте; да
того ради обретостеся во огни негасимом, да не имам вас помило-
вати. Ныне же за милосердие Отца Моего, яко посла Мя к вам,
32 Памятники старинной русской литературы... Вып. 3. С. 123-124.
33 Там же. С. 124.
388
5. «Идеал Мадонны»
и за молитвы Матери Моея, яко плакася много за вас, и за Ми-
хаила архистратига завету и за множество мученик Моих, яко
многа трудишася за вас, — и се даю вам (мучащимся) день и
нощь от Великого четверга до Святого Пянтикостия, имете вы
покои и прославите Отца и Сына и Святаго Духа”. И отвещаша
вси: „Слава милосердию Твоему”».34 В память собственного
страдания и искупления рода человеческого от греха и проклятия
Господь, как и просила Его Богоматерь, оказывает милость всем
грешникам, освобождая их от мук на определенный срок — от
Великого четверга (канун Страстной пятницы) до Троицына дня
(праздника в честь Триипостастного единого Бога — Отца и
Сына и Святаго Духа).35
Заметим, что если бы даже Богоматерь и в самом деле просила
только о христианах, то и тогда исполнение Ее просьбы означало
бы освобождение от мук и всех остальных. Дело в том, что в боль-
шинстве редакций христиане и нехристиане мучаются вместе.
Так, в одной и той же огненной реке Богородица видит и христи-
ан, и тех, кто мучил Христа. Это значит, что справедливостью
Божьего суда грехи тех и других уравнены (ср. также: «крестьяне
34 Там же. В другой редакции: «„За ради <...> за многие Матере Мое
сльзи, и за святых Моих ради, яко умолише Me, да имь есть покои, от Вели-
каго четвртка до Всех святых”. Тогда же свята Богородица и въси святы агге-
ли, архаггели, апостолы, и пророци, и мученици въси единемь гласомь възупи-
ше: „Слава царствию Ти, Владыко, слава сьмотрению Твоему, Едине Челове-
колюбие”» (Тихонравов Н. Памятники отреченной русской литературы. Т. 2.
С. 38—39).
3> Об этом искупительном страдании напоминает Господу Богоматерь,
воззвав к архангелу Гавриилу и ранее призвав на помощь своей молитве —
помимо других — в одних редакциях Святую Неделю (воскресенье) и Свя-
тую Пятницу («...где есть Неделя, похвала христьянская; где ли есть сила
Честнаго креста, иже Адама и Иевгу от клятвы избави?» Ср.: «Где Святая
Неделя и Святая Петка — мирская похвала?»), в других — только Святую
Пятницу («...где есть Святе Петка, мирска похвала?»). См.: Памятники ста-
ринной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушелевым-Безбородко. Вып. 3.
С. 123; Буслаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесности и
искусства. Т. 1. С. 495; Тихонравов Н. Памятники отреченной русской лите-
ратуры. Т. 2. С. 38.
389
Литературные и фольклорные источники
ся творяще словом точию, а заповедей Моих не соблюдосте»).
Поэтому милосердие, оказанное одним, в силу той же справедли-
вости должно распространиться и на прочих. Одно наказание —
одно и помилование. Это разумеется само собой: ведь если Гос-
пода и можно молить о милости, то о справедливости Его молить
не нужно. Она присуща Богу раз и навсегда, она неизменна.
Но Богоматерь все-таки просит за всех. Как ясно из разных
редакций апокрифа (и восходящих к нему духовных стихов), Она
поступается личным, исключительно к Сыну направленным чув-
ством ради горячей и сострадательной любви ко всем без исклю-
чения людям. В конце концов Она прощает их всех, в том числе
и «смрадно-грешных» (ср.: 14, 226), в том числе и тех, которые
из-за своих злодейств низверглись в такую глубину бездны, что
их уже не видит и не слышит Бог (их «уже забывает Бог»). Моля
за них, Богоматерь не вникает в степень чьей бы то ни было вины
и классификацию преступлений.36 В безмерности Своей мате-
ринской любви, не желающей знать пределов, Она уравнивает
этих грешных, но страждущих детей земли (уравнивает не в тор-
жестве их греха, а в беде и страданиях) со Своим божественно-
безгрешным Сыном. Они все для нее — «дитё». Ср.: «И рече
паки Пресвятая: „Помилуй, Владыко, грешныя; помилуй, Госпо-
ди, тварь руку Своею, яко по всей земли Твое имя нарицают и
в муках и на всяком месте (и по всей земли), глаголюще: Пресвя-
тая Госпоже Богородице, помогай нам, — (и) егда ражается че-
ловек, и глаголеть: Святая Богородице, помози ми”».37
Знаменателен последний мотив. Когда человек рождается,
он ничего не «глаголет», он кричит. Ср. слова царя Соломона:
36 При этом вина, естественно, остается виной и преступление — пре-
ступлением. Простить — не значит оправдать. Ср., например, рассужде-
ние об этом Достоевского в «Дневнике писателя» за 1873 год, гл. «Среда»
(21,13-23).
37 Памятники старинной русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушеле-
вым-Безбородко. Вып. 3. С. 123.
390
5. «Идеал Мадонны»
«Ия, родившись, начал дышать общим воздухом и ниспал на ту
же землю, первый глас обнаружил плачем одинаково со всеми»
(Прем. 7: 3). Первый нечленораздельный крик ребенка (его
«писк» и «вереск»), возвещающий, казалось бы, только о том,
что новый человек явился в мир и отныне сопричтен всем зем-
нородным, Богородица воспринимает как ясно выговоренный и
именно к Ней обращенный призыв о помощи, на который Она
спешит ответить со всею силой материнской любви. И далее —
во всякое время и на всяком месте любое страдание, выражается
оно словами или нет, для Нее звучит тем же призывом и той же
необходимостью помочь и защитить как малое, так и большое
«дитё». Ср.: «...есть малые дети и большие дети. Все — „дитё”»
(15, 31). Именно эта мысль апокрифа и народных духовных сти-
хов, с ним связанных, и была важна Достоевскому.
Образ Богоматери в этой апокрифической и народной трак-
товке то менее, то более явно сближается с Матерью землей. В ду-
ховных стихах это сближение очевидно.38 39
Мать земля в неистощимо деятельной любви производит все
живое. Она хлопочет о бессмертии и продолжении жизни в ее
материальных, ограниченных временем формах. Принимая все и
всех в свой срок в свое лоно, она творит и творит опять. Она уп-
раздняет смерть во имя бесконечного возрождения. Богородица
освящает земную жизнь, благословляет и защищает ее, а затем
матерински печется о ней в горних сферах. Она беспокоится о де-
« 39
тях земли и здесь, и в жизни вечной/
38 Ср., например: Бессонов П. Калики перехожие. Вып. 5. Стихи № 480,
481, 482, 504 и др. Здесь за обращением грешников к Царице Небесной сле-
дует обращение к Матери земле, реже — в обратном порядке. Иногда греш-
ники обращаются только к Царице Небесной (№ 483, 484, 485 и др.), иног-
да — к Матери земле (№ 497, 499, 500 и др.). См. также: Смирнов С.
Древнерусский духовник: Исследование по истории церковного быта. М.,
1914. С. 255-283.
39 По словам современного православного богослова, Божия Матерь —
«это ответ всей земли, это ответ всей Вселенной на любовь Господню <...>.
391
Литературные и фольклорные источники
Понятно, почему именно Митя, самый земной из братьев
Карамазовых,* 40 и должен был заговорить об «идеале Мадон-
ны». Позднее, объясняя на предварительном следствии, как
случилось, что он удержался от страшного греха и преступле-
ния и все-таки не убил отца, он сказал: «...слезы ли чьи, мать ли
моя умолила Бога, дух ли светлый облобызал меня в то мгно-
вение — не знаю, но черт был побежден» (14, 425—426). Бит-
ва дьявола с Богом в сердце самого Мити завершилась тогда во
славу добра.
И что бы ни берегло героя «в то мгновение» (а его берегло и
одно, и другое, и третье), за него, уж конечно, заступилась Бо-
жия Матерь.
Так, отсылая читателя к апокрифу и народным стихам, До-
стоевский повторяет важнейшую в романе мысль. Только созна-
ние своей вины (возможное лишь при условии высокого идеала)
и искупительное страдание даруют человеку покровительство не-
бесных сил и победу блага, а вместе с ним — и победу самой
светлой, жизнеутверждающей, совершенной красоты, заключен-
ной в облике Богоматери, которую Митя восторженно, но неточ-
но именует Мадонной.
Она за всех ответила совершенной верой, никогда не колеблющейся надеждой
и любовью такой широкой, что Она сумела обнять этой любовью и небо и
землю <...>. Ответила земля, и стоит этот ответ с воздетыми руками, молясь
о нас всех, и о добрых и о злых, никогда не стоя поперек пути спасения, всем
прощая. А Она имеет что простить: ведь люди Сына Ее убили, — и к Ней мы
прибегаем. Потому что если Она простит, то никто не осудит <...>. И засту-
пается за нас, и милует, и спасает, и вырастает во весь рост любви Господней!»
(Антоний Сурожский, митр. Любовь всепобеждающая: Проповеди, произ-
несенные в России. М.; Клин, 2003. С. 40—41).
40 Имя Дмитрий от греч. Demetrios, т. е. принадлежащий Деметре (в гре-
ческом пантеоне — богине земледелия и плодородия, Матери земле; в рим-
ском пантеоне соответствует Церере). Об этом значении имени героя см.,
например: Зандер А. А. Тайна добра: (Проблема добра в творчестве Досто-
евского). Frankfurt а. М., 1960. С. 32, 143—144; Альтман М. С. Дмитрий
и Деметра // Альтман М. С. Достоевский: По вехам имен. Саратов, 1975.
С. 115-117.
6. ТЕОРИЯ «ПОЛИФОНИЧЕСКОГО РОМАНА»
М. М. БАХТИНА
И ЭТИЧЕСКОЕ УЧЕНИЕ
Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО
По-видимому, ни один русский писатель из всей чрезвычайно
богатой и многообразной русской литературы на всем протяжении
ее существования не будоражит так умы современного интел-
лигентного человечества и Запада, и Востока, как Достоевский.
И это понятно. Трудно найти даже и в мировом искусстве такое
разнообразие идей, такое глубокое проникновение в тайны чело-
веческой души, в тайны путей и перепутий отдельных лиц и всего
людского рода, какие мы встречаем в произведениях этого пи-
сателя. Следует сказать не только о глубине, но и о необычайной
смелости, которая отличает мысль этого художника, смелости,
идущей и от безудержной искренности и страстности его натуры,
и от удивительной силы его ума. Известно признание Достоев-
ского, сделанное по случайному поводу (в письме А. Н. Майкову
от 16 (28) августа 1867 г.): «...натура моя <...> слишком страс-
тная: везде-то и во всем я до последнего предела дохожу, всю
жизнь за черту переходил» (282, 207). Это почти так и есть, хотя
покаянная нота, звучащая в приведенных словах, предупреждает
Лекция для японской общественности, прочитанная на открытии Между-
народной конференции, посвященной творчеству Ф. М. Достоевского, 22 ав-
густа 2000 г. в Университете Тиба (Япония). Впервые опубликовано: XXI век
глазами Достоевского: перспективы человечества. М., 2002. С. 22—37.
393
Литературные и фольклорные источники
о преувеличении (ведь покаяние не терпит оговорок). Но нет ни-
какого преувеличения в словах о собственной «беспредельности»,
когда речь идет об усилиях Достоевского понять и выразить до-
ступными ему средствами публицистического и художественного
слова те законы добра и зла, которым сознательно или бессозна-
тельно повинуется человеческая душа, благодаря которым она
живет и приумножает жизнь вокруг себя или, напротив, мертвит
все, что с нею рядом, скудеет сама и, еще живая, умирает. Законы
жизни и смерти и отдельных людей, и всего человечества —
предмет постоянных размышлений Достоевского. Но что может
быть важнее этого предмета? Вот почему творчество писателя
привлекает внимание наиболее взыскательных и строгих умов,
вот почему в моменты тяжких испытаний, когда вопросы жизни
и смерти сами собой встают перед каждым человеком или целым
народом, его творчество привлекает внимание многих. Туг дей-
ствует нужда, необходимость отыскать какую-нибудь опору,
твердые критерии и ориентиры, чтобы не растеряться, не заблу-
диться и не погибнуть окончательно. На почве такой нужды и
явилось широкое признание Достоевского русской образованной
публикой в последние годы творческой деятельности писателя и
ближайшие десятилетия, последовавшие за его кончиной. И сей-
час, в пору новых социальных потрясений, нравственной, интел-
лектуальной и политической смуты, мы испытываем ту же нужду.
Я имею в виду в первую очередь Россию. Но, разумеется, дело
не только в ней. Иначе мы бы здесь не рассуждали. Похоже, весь
мир томится духовной жаждой. Об этом свидетельствует, в част-
ности, и книга Дэвида Уолша (David Walsh), профессора, заведу-
ющего кафедрой политических наук в Католическом университете
Вашингтона, вышедшая первым изданием в Сан-Франциско в
1990 г. и вскоре переизданная (1995 г.). Книга называется «После
идеологии. Возвращение к духовным основаниям свободы» («After
Ideology. Recovering the Spiritual Foundations of Freedom»). В ней
394
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
автор предпринимает попытку нащупать возможности преодоления
кризиса, в котором оказался современный мир, утративший веру
в сверхличный, божественный источник жизни и всех ее важней-
ших смыслов и ценностей. Необходим другой, постсовременный
(postmodem) порядок. Д. Уолш пишет: «За последние двадцать лет
термин „постсовременный” стал весьма употребителен. С недавних
пор он применяется к тем мыслителям, которые понимали, что все
попытки, ведущие к установлению нормального социального по-
рядка, провалились, и настаивали на том, что никаких альтернатив
больше нет». Но, по мнению Уэлша, эти мыслители в действитель-
ности «застряли в современности, в ее разложении, и не вышли за
ее пределы к чему-то, что можно было бы назвать истинно пост-
современным». В противоположность им Достоевский и те немно-
гие писатели и философы, которые так или иначе усвоили его уро-
ки (Камю, Вёгелен, Солженицын), являются «неоспоримыми
проводниками» в новое будущее. «Столкнувшись с крайностью
зла в нашу эпоху, — пишет Уэлш, — они поняли его связь с вос-
станием против Бога, укореняющимся в современном мире. Вос-
противившись его разрушительной силе, они вновь обрели мощь
трансцендентной любви, с которой должно начаться настоящее
восстановление порядка. Они завершили тот путь, который нашей
цивилизации предстоит еще выбрать».1 Уэлш не сомневается ни в
том, что Достоевский является религиозным (православным) фи-
лософом и даже политиком, ни в том, что его социальная програм-
ма, его проповедь переустройства мира несет положительный смысл
и проникнута глубокой верой в благие силы «миров иных».
В обширной литературе о Достоевском ни то, ни другое не-
льзя считать общим мнением. Находились и находятся ученые,
которые не видят в русском писателе философских свойств вооб-
1 Цитирую по переводу Софи Оливье. См.: Оливье С. Достоевский в на-
ше время: (О книге Д. Уолша «После идеологии. Возвращение к духовным
основаниям свободы») // Русская литература. 1999. № 3. С. 118.
395
Литературные и фольклорные источники
ще. Заметим сразу: это было бы справедливо в том случае, если
бы философия раз и навсегда была привязана лишь к определен-
ному способу мыслить (точнее: излагать мысли), к той форме,
которую выработала для себя европейская (прежде всего — не-
мецкая) наука об общих законах развития природы и общества.
Но ведь думать можно по-разному. Находились и находятся и
такие ученые (например, Л. Шестов, 1866—1938; 3. Фрейд,
1856—1939), которые признают у Достоевского эти свойства, но
так, что лучше бы они этого не делали, поскольку в их истолкова-
нии философия писателя (более последовательно или менее) слу-
жит оправданию зла. На суждения подобного рода вслед за ав-
тором, о котором он пишет, кратко, но убедительно возражает
А. В. Гулыга (1921—1996) в статье 1996 г., предпосланной рус-
скому переводу книги современного немецкого ученого Райн-
харда Лаута, чьи идеи и общий пафос ему глубоко симпатичны.
В книге мюнхенского профессора Р. Лаута «Философия Досто-
евского в систематическом изложении», вышедшей в свет в 1950 г.,
взгляды русского писателя представлены в стройной системе, об-
нимающей проблемы психологии, метафизики и этики. Во введе-
нии к своему исследованию автор пишет: «...я вижу свою задачу
в том, чтобы показать философское мировоззрение Достоевского
в его внутренних взаимосвязях <...> здесь <...> предпринята по-
пытка выявить философское содержание произведений Достоев-
ского <...> и кристаллизовать его, насколько это возможно, в уче-
ние. Ибо Достоевский был не только писателем, но и философом».
И далее, не соглашаясь с замечаниями Томаса Манна насчет «бо-
лезненности» Достоевского (имеется в виду статья Томаса Манна
«Достоевский — но в меру»), Лаут заявляет: «Так Достоевского
не понять! Нужно действительно не только признать, но и понять
„великое здоровье” Достоевского, его нравственное здоровье. Это
означает, что нужно рассматривать его негативную психологию и
философию с более высоких позиций его положительной филосо-
396
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
фии и социологии».2 Последние части книги, излагающие фило-
софские взгляды Достоевского в привычной для европейца форме,
так и называются: «Метафизика: философия негативного», затем:
«Метафизика: положительная философия». Анализ положитель-
ной философии знаменательно заключает весь трактат.
Исследование Лаута, начиная с самого его названия и структу-
ры, насквозь полемично. Однако в своей полемике с теми сужде-
ниями, о которых только что говорилось, ученый опустил еще одну
возможность подхода к произведениям Достоевского. О ней на-
помнил А. Гулыга. Он пишет: «Творчество Достоевского — по-
стоянный диалог добра и зла, причем спор ведут не равнозначные
величины. Здесь кроется третья ошибка в оценке Достоевского,
будто его творчество — трибуна в равной мере как злого, так и
доброго начал в человеке. Опираются при этом на М. Бахтина, на
его концепцию о „полифоничности” романов Достоевского. Од-
нако забывают, что М. Бахтин писал в условиях жестокой цензу-
ры. И для того, чтобы сказать доброе слово о христианстве, он
вынужден был уравнять его в правах с проповедью атеизма».3
Объяснение причины появления «полифонической» концеп-
ции М. М. Бахтина условиями «жестокой цензуры» мне пред-
ставляется неверным. Достаточно прочесть несколько страниц
его книги без предубеждения и особой заботы оправдать или из-
винить ее автора, чтобы почувствовать самый искренний, самый
неподдельный энтузиазм, с каким тот развивает свои идеи. Цен-
зура, думаю, тут ни при чем. Но мысль об ошибочности «поли-
фонической» концепции мне, да и не только мне (хотя, конечно,
2 Лаут. Р. Философия Достоевского в систематическом изложении. М.,1996.
С. 13, 15. Теме нравственного здоровья Достоевского посвящен курс лекций Ос-
кара фон Шульца (1872—1947), прочитанный им в Хельсинкском университете
в 1931—1932 гг. и опубликованный значительно позднее (Шульц О., фон.
Светлый, жизнерадостный Достоевский. Петрозаводск, 1999).
3 Гулыга А. В. От редактора // Лаут Р. Философия Достоевского в сис-
тематическом изложении. С. 7.
397
Литературные и фольклорные источники
далеко не всем литературоведам, изучающим творчество Досто-
евского), кажется справедливой.4 Убеждена, что Достоевский не
был проповедником и добра, и зла; и христианства, и атеизма;
одновременно с молитвой «о здравии» он не пел «за упокой», и
его нельзя упрекнуть в нарушении заповеди Христа и следова-
нии кривыми путями отступника, ибо Христос сказал: «...да бу-
дет слово ваше: „да, да”, „нет, нет” (т. е. либо „да”, либо „нет”),
а что сверх этого, то от лукавого» (Мф. 5: 37).
Но прежде чем пояснить это убеждение, надо сказать о Бах-
тине и его книге.5
Михаил Михайлович Бахтин (1895-1975) — один из самых
известных (если не самый известный) исследователь Достоев-
ского, великолепно эрудированный и блестяще одаренный. Он
оказал сильнейшее воздействие на литературную науку не только
в России, но и за ее границами. Учился Бахтин сначала на истори-
ко-филологическом факультете Новороссийского (позднее на-
званного Одесским), затем Санкт-Петербургского университе-
тов. Изучал европейскую философию и литературу, занимался
проблемами поэтики и эстетики, историей и теорией искусство-
знания и культуры в широком плане. Много работал в провинции.
Судьба не слишком баловала ученого. Его жизнь полна невзгод и
лишений, о которых, кстати сказать, Бахтин не любил распростра-
няться. Он был арестован в 1929-м, и если годы репрессий его не
уничтожили, то только потому, что эту разрушительную работу
4 Среди других работ на эту тему следует назвать большую статью англий-
ского ученого, проф. Ричарда Писа, где дан глубокий анализ теории Бахтина
(как раз в связи с обстоятельствами времени, в которое она создавалась) и со-
держится вдумчивая, обоснованная полемика по существу дела. См.: Peace R.
On rereading Bakhtin // The Modem Language Review. 1993. Vol. 88, № 1
(January). P. 137—146.
5 В фактах, касающихся жизни и творчества Бахтина, я опираюсь в основ-
ном на статью: Кожинов В., Конкин С. Михаил Михайлович Бахтин. Крат-
кий очерк жизни и деятельности / / Проблемы поэтики и истории литературы:
Сб. ст.: К 75-летию со дня рождения и 50-летию науч.-педагогич. деятельно-
сти Михаила Михайловича Бахтина. Саранск, 1973. С. 5—15.
398
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
оставили болезни (хроническому костному заболеванию), которой
Бахтин страдал с юных лет и которая привела его к тяжелой инва-
лидности (в конце концов, в 1938 г., — к ампутации ноги).
Бахтин много писал (и редко печатался), далеко не все его
рукописи сохранились; в переездах и жизненных переплетах они
терялись, кое-что он был вынужден восстанавливать заново.
Первую свою книгу «Проблемы творчества Достоевского» Бах-
тин опубликовал в 1929 г., когда ему было 34 года. В 1940 г. он
закончил работу над другим капитальным исследованием —
«Франсуа Рабле в истории реализма», которое собирался защи-
тить в качестве диссертации, но война помешала этим планам.
Диссертация была защищена лишь в 1946 г. (в Москве, в Ин-
ституте мировой литературы). Сама книга о Рабле, ныне не ме-
нее знаменитая, чем книга о Достоевском, долгие годы (целые 20
лет) оставалась в рукописи, пока наконец в 1965 г. издательство
«Художественная литература» не решилось взять на себя сме-
лость ее опубликовать (под названием «Творчество Франсуа
Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса»). По-
разительная свобода и независимость мысли, яркое изложение
теоретически отвлеченного, философского материала вообще от-
личают работы Бахтина, и, надо думать, эти качества доставили
ему в жизни немало хлопот.
Достоинства Бахтина в полной мере проявились уже в первой
книге. Судьба ее тоже необыкновенна. Впервые вышедшая в свет
в конце 1920-х гг., она в переработанном и значительно рас-
ширенном виде была переиздана в 1963 г. под названием «Про-
блемы поэтики Достоевского» и с тех пор выдержала на роди-
не несколько изданий (в 1970-е гг. и позднее). В книге немало
глубоких и точных наблюдений, начиная с идеи о повышенной
роли самосознания у героев Достоевского, их очевидной свободе;
о нежелании этих героев втискиваться в какие-то завершающие,
ограничивающие, опредмечивающие их рамки и кончая сообра-
399
Литературные и фольклорные источники
жениями о некоторых особенностях пространства и времени
в произведениях этого писателя или о слове «с оглядкой», в ко-
тором его герои предвосхищают чужую реакцию и чужое слово.
Но детализация здесь не нужна. Сосредоточимся на главной
мысли исследователя, поскольку именно она прямо связана с по-
ниманием идеологической, религиозно-этической и философской
позиции гениального художника XIX в.
По мнению Бахтина, Достоевский является творцом особого
типа романа, который по аналогии с музыкальной формой иссле-
дователь назвал «полифоническим». Бахтин обратил внимание
на тот факт (который до него замечали и другие), что литератур-
ная критика обычно не поднимается над уровнем героев Досто-
евского и соглашается или спорит с Иваном Карамазовым и
Раскольниковым, Ставрогиным и Великим инквизитором, не
разрешая их проблем. Создается впечатление, что «дело идет не
об одном авторе-художнике <...> а о целом ряде философских
выступлений нескольких авторов-мыслителей».6 Бахтин пола-
гал, что такой подход согласуется с волей Достоевского и «отве-
чает основной структурной особенности» его романов. Он пишет:
«Множественность самостоятельных и неслиянных голосов
и сознаний, подлинная полифония полноценных голосов дей-
ствительно является основною особенностью романов До-
стоевского. Не множество характеров и судеб в едином объек-
тивном мире в свете единого авторского сознания развертывается
в его произведениях (как, скажем, у Л. Толстого и других «моноло-
гистов». — В. В.), но именно множественность равноправных
сознаний с их мирами сочетается здесь, сохраняя свою неслиян-
ность, в единство некоторого события».7 Это «некоторое собы-
тие» в том и состоит, что оно объединяет «равноправные» (и,
6 Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. 3-е изд. М., 1972. С. 5.
Все курсивы в цитатах принадлежат авторам.
7 Там же. С. 7.
400
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
подчеркнем, разнонаправленные) голоса отдельных персонажей.
«Слово героя о себе самом и о мире, — говорит Бахтин, — так
же полновесно, как обычное авторское слово <...>. Ему прина-
длежит исключительная самостоятельность в структуре произве-
дения, оно звучит как бы рядом с авторским словом и особым
образом сочетается с ним и с полноценными же голосами других
героев».8 В этой «полноценности», то есть, говоря другим язы-
ком и уточняя, неподотчетное™, неоспоримости всех и каждого,
со всеми их «сознаниями» и «голосами», и заключается, по
мысли Бахтина, заслуга «полифонического» романа. Приведу
конкретный пример (чего Бахтин в данном случае избегает).
В «Братьях Карамазовых» Федор Павлович Карамазов спра-
шивает детей, Ивана и Алешу, есть Бог или нет? Иван отвечает:
«— Нет, нету Бога.
— Алешка, есть Бог?
— Есть Бог.
— Иван, а бессмертие есть <...>?
— Нет и бессмертия.
— Никакого?
— Никакого. <...>
— Алешка, есть бессмертие?
— Есть.
— А Бог и бессмертие?
— И Бог, и бессмертие. В Боге и бессмертие.
— Гм. Вероятнее, что прав Иван» (14, 123—124).
Герои высказывают три точки зрения, которые исчерпывают все
возможности по-разному взглянуть на один и тот же предмет (отри-
цание, утверждение, сомнение). Что остается здесь автору? По
мнению Бахтина, только одно — изобразить их все, признать их
«равноценность» и «полноценность» и отойти подальше, ни с кем
не соглашаясь и никому не возражая. Между тем, то или иное реше-
8 Там же. С. 8—9.
26 Зак. 4460
401
Литературные и фольклорные источники
ние проблемы предполагает определенные следствия. О них в рома-
не тоже говорится: «...для каждого частного лица <...> не верую-
щего ни в Бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы
(закон любви к себе подобным. — В. В.) должен немедленно изме-
ниться в полную противоположность прежнему, религиозному
<...> и эгоизм даже до злодейства не только должен быть дозволен
человеку, но даже признан необходимым, самым разумным и чуть
ли не благороднейшим исходом в его положении» (14, 65). Эта
мысль (если нет Бога и бессмертия, то человеку «всё позволено»)
Ивана не пугает, и ее-то он и внушает Смердякову, непосредствен-
ному убийце их отца. Равнодушен ли к ней и другим соображениям
героя Достоевский — художник, писавший об искусстве слова: «В
поэзии нужна страсть, нужна ваша идея, и непременно указующий
перст, страстно поднятый. Безразличие же и реальное воспроизве-
дение действительности ровно ничего не стоит, а главное — ничего
и не значит» (24, 308)? Нет, не равнодушен. Идеи Ивана писатель
ставит в центр повествования (книга «Pro и contra», главы «Бунт» и
«Великий инквизитор»), чтобы всеми художественными средства-
ми (т. е. логическими и внелогическими путями) их опровергнуть.
Задетый полемическими выпадами критики против «Братьев
Карамазовых», Достоевский для себя записал: «Мерзавцы драз-
нили меня необразованною и ретроградною верою в Бога. Этим
олухам и не снилось такой силы отрицание Бога, какое положено
в Инквизиторе и в предшествовавшей главе, которому ответом
служит весь роман» (27, 48). Здесь важно указание и на силу
чужого высказывания (высказывания Ивана), и на ее границы,
очерченные в пределах целого произведения. Опровержению ге-
роя «служит весь роман».
Скажем (по необходимости очень кратко) и об отрицании, и
об его опровержении.
Как известно, Иван отрицает Бога на основании несовер-
шенства «мира Божьего», в котором страдают ни в чем не повин-
ные дети. Согласившись с мыслью героя о необходимости пере-
402
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
устройства этого мира9 (на согласие автора указывают, в
частности, слова старца Зосимы: «Да не будет же сего, иноки, да
не будет истязания детей, восстаньте и проповедуйте сие скорее,
скорее» — 14, 286), Достоевский решительно не согласен с теми
способами, которые он для этого предлагает. Не согласен потому,
что они (чего Иван при всем своем уме не понимает) совсем не
исключают страдания детей: ведь эти пути предполагают страда-
ния взрослых. Герой Ивановой поэмы, Великий инквизитор, ве-
дет человечество к счастью мечом и властью, основанной на лжи
и требующей слепого повиновения. Во имя общего счастья (пока
не существующей, но в неопределенном будущем ожидаемой
гармонии) сейчас и реально горят костры, на которых Великий
инквизитор, его рабы и «священная» стража сотнями сжигают
непослушных еретиков, не сумевших понять в своей ограничен-
ности и «прирожденном бесчинстве» (14, 230) собственного
блага. Невозможно допустить, что эти сотни сожженных поки-
нули землю без единого скорбного вздоха. Точно так же невоз-
можно допустить, что ни одна из оставшихся в живых душа ни о
ком из них страдальчески не вздохнула. Если так, то среди этих
живых были дети, поскольку среди сожженных были, конечно,
их отцы. И останься даже большинство детей безучастными к
несчастью взрослых, страдание за отца одного только ребенка
уже означало бы не шаг в грядущую гармонию, а прежнюю дья-
вольскую «ахинею» (14, 220). Вот почему черт в кошмаре Ивана
так ядовито усмехнулся, припомнив его поэму (15, 83). Полеми-
зируя со своим героем, Достоевский метил не только в католи-
чество, но и в социализм, в идею любого насильственного пере-
устройства общества во имя «хлеба», т. е. сугубо материальных
благ, с помощью власти, всевозможных чудес и навязанного дру-
гим авторитета. Общее счастье, основанное на материальных на-
9 Еще в 1873 г., возражая Н. К. Михайловскому, Достоевский писал:
«Смею уверить г-на Н. М., что „лик мира сего” мне самому даже очень не
нравится» (21, 157).
403
Литературные и фольклорные источники
чалах, без Христа и вопреки Христу, представлялось Достоев-
скому самой мрачной, самой неисполнимой утопией.
Страдание отцов, которое Иван, несмотря ни на какие ого-
ворки все-таки считает дозволенным (ср.: «Всё дозволено», а
также: «Я не говорю про страдания больших, те яблоко съели, и
черт с ними, и пусть бы их всех черт взял...» — 14, 221), несет
страдания детям — вот главный аргумент Достоевского, направ-
ленный против проповеди бунтующего героя. Эта мысль рас-
смотрена в романе с разных сторон, она выражена и ходом собы-
тий: Илюша Снегирев болеет и в конце концов умирает, глубоко
оскорбленный унижением своего отца; смерть Федора Павлови-
ча Карамазова ведет к болезни Ивана, каторжным мучениям
Мити, гибели Смердякова.
Не случайно в смерти старика Карамазова (хотя в ней так или
иначе виноваты все братья) наиболее виновным оказался Иван:
сначала он идейно вдохновил Смердякова на убийство, а затем
«разрешил» ему преступление. «О, мы разрешим им и грех, —
говорил Христу Великий инквизитор, — они слабы и бессильны,
и они будут любить нас как дети за то, что мы им позволим гре-
шить. Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сде-
лан будет с нашего позволения <...> наказание же за эти грехи,
так и быть, возьмем на себя» (14, 236).
Смердякову достаточно было уверовать в теорию Ивана «всё
позволено», чтобы при первом же случае это «всё» себе «позво-
лить». Иван не оценил способностей лакея. Теория, им воспри-
нятая, оправдывала любое злодейство. Она отменяла как лиш-
нее особые позволения грешить, о которых рассуждает Великий
инквизитор. И если для того, чтобы усвоить общий принцип,
Смердякову нужно было специальное «руководство», то до
конкретных и крайних применений этого принципа он, никого не
спрашивая, «своим умом дошел» (15, 67). Ни о какой любви
преступника к кому бы то ни было (за взятые на себя грехи и
готовность принять наказание) в данном случае тоже не может
404
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
быть речи. Ведь с тех пор как «всё позволено», греха нет, как
нет и преступления. Следовательно, если кому-нибудь хочется
брать на себя эти выдуманные грехи и, страдая, нести за них
ответственность, то преступнику, который преступником себя
не считает, разумеется, нет дела до столь непонятных чувств и
всей их «возвышенной грусти» (14, 237). Ему гораздо ближе
просто корыстные соображения — своя или чужая мысль о вы-
годе. С нее Смердяков и начинает. И здесь он более последова-
телен и логичен, чем Иван: для преступления Смердякову не
нужно другой «санкции истины», кроме желания «мошенни-
чать» и общего разрешения это делать. Эта простота вывода (со
всем ужасом его практических следствий) и заставила Ивана
содрогнуться. Ведь он высказал свою мысль лишь в виде гипо-
тезы, в истинности которой он сам в глубине души не уверен. Но
ему нечего возразить Смердякову: с точки зрения теории Ивана
убийца прав. И точно так же: ему нечего возразить на глумли-
вые насмешки черта: «Для Бога не существует закона! Где ста-
нет Бог — там уже место Божие! Где стану я, там сейчас же
будет первое место... „всё дозволено” и шабаш! Всё это очень
мило; только если захотел мошенничать, зачем бы еще, кажется,
санкция истины? Но уж таков наш русский современный чело-
вечек: без санкции и смошенничать не решится, до того уж ис-
тину возлюбил...» (15, 84).
Теория «всё позволено» любое мошенничество и даже зло-
действо возводит в ранг истины, находя им оправдание. Но, как
правильно заметил черт, ни тому, ни другому на самом деле оп-
равдания и не требуется. Достаточно поставить себя на первое
место, предпочтя всему и всем (с теорией ли, без теории), чтобы
всякие оправдания стали излишни. Для того чтобы все себе поз-
волить, вообще не нужно никаких разрешений и «санкций», было
бы только желание... К такому неожиданному результату ведет
логика автора, который указывает все промахи и ошибки теоре-
тизирующего героя.
405
Литературные и фольклорные источники
Я привела лишь немногие аргументы Достоевского, опро-
вергающие Ивана. Все они вместе взятые убеждают в том, что
о «равноправии» автора и героя здесь не может быть речи. Вни-
мательный анализ произведений Достоевского не подтверждает
«полифонической» концепции Бахтина. Но, безусловно, эта
концепция заставляет сделать самый внимательный анализ.
Исследование Бахтина, на мой взгляд, скорее ставит вопросы,
чем отвечает на них. Однако в науке, как известно, постановка
вопроса не менее важна, чем ответ.
Правильный же ответ на проблемы поэтики Достоевского
здесь (в книге Бахтина) мог бы быть только чистой случайно-
стью — в виде озарения, удачной догадки, поскольку автор
пользуется не индуктивным, а дедуктивным методом. Он не
столько выносит свои суждения из материала, сколько их туда
привносит. Характерно, что идеи, которые выразились в поня-
тии «полифонии», особым образом истолкованного «диалога» и
т. д., явились ученому до книги о Достоевском и независимо от
нее. «Кратчайшую формулу бахтинского диалога, — пишут его
биографы, — находим уже у раннего Бахтина, хотя термин
„диалог” пока еще не найден. Вот эта формула: „Пусть я на-
сквозь вижу данного человека, знаю и себя, но я должен овла-
деть правдой нашего взаимоотношения, правдой единого и един-
ственного события, в котором мы участники...”» и т. д.10
Как бы то ни было, сам Бахтин не видел возможности понять
и объяснить сложный мир романов Достоевского вне полифонии.
Он пишет: «С точки зрения последовательно-монологического
видения и понимания изображаемого мира <...> мир Достоевско-
го может представляться хаосом <...>. Только в свете формули-
рованного нами основного художественного задания Достоевско-
го (имеется в виду высказанная Бахтиным концепция. — В. В.)
10 Гуревич П., Махлин В. Пророк в своем отечестве // Советская культу-
ра. 1989. 22 июля. № 87. С. 6.
406
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
может стать понятной глубокая органичность, последовательность
и цельность его поэтики».11 И далее: «Учиться нужно не у Рас-
кольникова и не у Сони, не у Ивана Карамазова и не у Зосимы,
отрывая их голоса от полифонического целого романов (и уже тем
самым искажая их), — учиться нужно у самого Достоевского, как
творца полифонического романа»,12 т. е. одобряющего любого и
каждого со всеми их «голосами».
В своей теории романа Достоевского Бахтин не слишком да-
леко ушел от тех, кто остается на уровне героев этого писателя.
И даже совсем не ушел. Напротив, беду читателей и исследо-
вателей Достоевского (невозможность подняться над уровнем
его героев) Бахтин теоретически узаконил, возведя ее в прин-
цип — в принцип полифонического романа, где уже не тот или
иной герой и его слово (в обычной терминологии Бахтина —
«голос»), а все герои с их словами (все «голоса») для автора
одинаково значимы и ценны, где все они «равноправны».
Замечу кстати, что подняться над уровнем некоторых героев
Достоевского и в самом деле довольно затруднительно. Следуя яс-
ной для него логике вещей, писатель уводил этих героев (с их идея-
ми и программами) в такие далекие (или глубокие) сферы, в кото-
рых его читатели терялись и переставали что бы то ни было
различать. Пути их собственной мысли были гораздо короче, а
взгляд — уже. По поводу Ивана Карамазова Достоевский для
себя записал: «Ив<ан> Ф<едорович> глубок, это не современ-
ные атеисты, доказывающие в своем неверии лишь узость своего
мировоззрения и тупость тупеньких своих способностей» (27, 48).
Превзойти такую глубину, какой Достоевский наделял своих
героев, и подняться над ними действительно трудно. Это не значит,
что сам писатель был неспособен это сделать. Какую бы свободу
он ни предоставлял герою, эта свобода всегда относительна. И ка-
11 Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского. С. 10.
12 Там же. С. 63.
407
Литературные и фольклорные источники
кими бы глубокими идеями он его ни наделял, эти идеи всегда ос-
таются только частью еще более глубокой и всеобъемлющей систе-
мы воззрений, принадлежащей именно автору. Эта система не
вмещается в тесные рамки «полифонической» концепции Бахтина,
низводящей и Достоевского до уровня его персонажей. И хуже.
Парадоксальным образом выходит так, что, будучи переведенной
из плана поэтики в план содержательный, эта концепция на самом
деле заставляет писателя одобрять не все и всякие «голоса», а
только один — «голос» Ивана, его теорию, согласно которой нет
никаких нравственных границ и запретов, нет узды и удержу нико-
му и ничему, ни словам, ни делам, ибо раз и навсегда «всё позволе-
но». Однако с этой-то теорией, как я старалась показать, приведя
лишь немногие аргументы, решительно и спорит Достоевский.
Думается, что время действительно наложило свой отпечаток на
исследование Бахтина. Отчасти установленный, отчасти становя-
щийся режим сплошного единомыслия, неприятия иных точек зре-
ния, иных убеждений, кроме официально признанных, разрешен-
ных, со всей его грозной и угрожающей серьезностью заставлял
увидеть ценность в разнообразии, в многоголосье, в «веселой отно-
сительности всякого строя и порядка», в «веселой относительности
всего».13 Вот почему, когда в России этот режим зашатался, книга
Бахтина о Достоевском сделалась чрезвычайно популярной. Поли-
фонию нашли более или менее всюду, у каждого писателя, у кото-
рого ее хотели найти, даже у самого «монологического» из них — у
Л. Толстого. Но русская литература (а Толстой и Достоевский без-
условно) знала и утверждала границы человеческой свободы —
всякому индивидуальному порыву и своеволию, так как вне этих
границ нет и не может быть культуры, нет и не может быть жизни
вообще; вне их только хаос и разрушение. И какую бы свободу ни
даровал Достоевский тому или иному теоретизирующему герою, он
делал это лишь для того, чтобы провести именно эту мысль.
13 Бахтин И. Проблемы поэтики Достоевского. С. 211. Об этом см. также:
Peace R. On rereading Bakhtin. P. 142—143.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
РЕАЛЬНЫЙ КОММЕНТАРИЙ
<ПСС. Т. 14>
С. 5. Посвящается Анне Григорьевне Достоевской. — Анна
Григорьевна Достоевская, урожденная Сниткина (1846—1918), —
с 1867 г. вторая жена Ф. М. Достоевского, его незаменимый друг
и помощник. «И, кто знает, может быть, неустанные заботы, де-
ятельная любовь жены даровали писателю те несколько лет жиз-
ни, которые нужны были ему для создания великого романа» (Бе-
лое С. В., Туниманов В. А. А. Г. Достоевская и ее воспоминания
// Достоевская А. Г. Воспоминания. М., 1971. С. И). После
смерти мужа А. Г. Достоевская издала несколько собраний его
сочинений. Ей принадлежат: «Библиографический указатель со-
чинений и произведений искусства, относящихся к жизни и
деятельности Ф. М. Достоевского» (СПб., 1906); «Дневник
1867 года» (М., 1923); «Воспоминания» (М.; Л., 1925 — пер-
вое издание). А. Г. Достоевская также организовала в Старой
Руссе школу народных ремесел, при которой была открыта
«Квартира-музей Ф. М. Достоевского». При Московском ис-
торическом музее она создала особый отдел имени Достоевско-
го, где ею были собраны рукописи, книги, портреты и личные
вещи писателя (Достоевская А. Г. Музей памяти Ф. М. До-
стоевского. СПб., 1906).
С. 5. Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное
зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если
умрет, то принесет много плода (Евангелие от Иоанна,
гл. XII, ст. 24). — Эти слова, повторенные в тексте романа,
выражают надежду писателя на грядущее обновление и про-
цветание России (и всего человечества), которое должно на-
411
Реальный комментарий
ступить вслед за всеобщим разложением и упадком. Об эпиг-
рафе см. выше, с. 189, 249—253.
От автора
С. 6. Главный роман второй — это деятельность моего
героя уже в наше время, именно в наш теперешний текущий
момент. — Сохранилось несколько разноречивых свидетельств
о предполагаемом продолжении романа. В 1916 г. А. Г. Достоев-
ская сообщала А. А. Измайлову: «Смерть унесла его (Достоев-
ского. — В. В.) действительно полного замыслов. Он мечтал
1881 год всецело отдать „Дневнику”, а в 1882 засесть за продол-
жение „Карамазовых”. Над последней страницей первых томов
должны были пронестись двадцать лет. Действие переносилось в
восьмидесятые годы. Алеша уже являлся не юношей, а зрелым
человеком, пережившим сложную душевную драму с Лизой
Хохлаковой, Митя возвращался с каторги» (Гроссман Л. П.
Жизнь и труды Ф. М. Достоевского: Биография в датах и доку-
ментах. М.; Л., 1935. С. 332).
Спустя несколько лет после события А. С. Суворин вспоми-
нал о встрече и беседе с Достоевским, состоявшейся 20 февраля
1880 г., при которой тот «сказал, что напишет роман, где героем
будет Алеша Карамазов. Он хотел его провести через монастырь
и сделать революционером. Он совершил бы преступление поли-
тическое. Его бы казнили. Он искал бы правду, и в этих поисках
естественно стал бы революционером» (Дневник Алексея Серге-
евича Суворина. London; М., 1999. С. 454).
Сомнения в правильности такого прочтения текста Суворина,
а также соображения о текстологической неточности первого из-
дания его дневника (Суворин А. С. Дневник / Ред., предисл. и
примеч. М. Кричевского. М.; Пг., 1923) были высказаны в рабо-
те: Роскина Н. Об одной старой публикации // ВЛ. 1968. № 6.
412
От автора
С. 250—253. См. также: Роскина Н. А. Дневник А. С. Сувори-
на как архивный документ / / Дневник Алексея Сергеевича Су-
ворина. C.XXXIX-XL.
Важные сведения, перекликающиеся с воспоминаниями Суво-
рина, но в то же время существенно корректирующие их, дает
анонимный автор (исследователи предполагают, что им мог быть
тот же Суворин, или петербургский журналист И. Ф. Василев-
ский, или В. П. Буренин) «Журнальных заметок» в «Новорос-
сийском телеграфе»: «...Из кое-каких слухов о дальнейшем со-
держании романа, слухов, распространяемых в петербургских
литературных кругах, я могу сказать только, что Алексей делается
со временем сельским учителем и под влиянием каких-то особых
психических процессов, совершающихся в его душе, он доходит
даже до идеи о цареубийстве» (Новороссийский телеграф. 1880.
26 мая. № 1578).
В 1878 г. во время поездки в Оптину пустынь Достоевский
делился своими замыслами с Вл. С. Соловьевым. По свидетель-
ству Вл. Соловьева, «Церковь, как положительный обществен-
ный идеал, должна была явиться центральною идеей нового ро-
мана или нового ряда романов, из которых написан только
первый — „Братья Карамазовы”» (Соловьев В. С. Собр. соч.
СПб., 1912. Т. 3. С. 197).
Педагог и писатель А. М. Сливицкий (1850—1913), при-
сутствовавший в 1880 г. на Пушкинских торжествах в Москве,
так передает беседу Достоевского с молодежью: «Помолчав, он
прибавил: „Напишу еще ’’Детей” и умру”. Роман „Дети”, по за-
мыслу Достоевского, составил бы продолжение „Братьев Кара-
мазовых”. В нем должны были выступить главными героями
дети предыдущего романа...» (Достоевский в воспоминаниях.
Т. 2. С. 355).
С. В. Белов обратил внимание еще на одну версию о продол-
жении «Братьев Карамазовых», помещенную в книге немецкой
413
Реальный комментарий
исследовательницы Нины Гофман «Th. М. Dostojewsky» (Ber-
lin, 1899) и записанную, по-видимому, со слов А. Г. Достоевской
или других близких писателю людей: «Алеша должен был, таков
был план писателя, по завещанию старца Зосимы идти в мир,
принять на себя его страдание и его вину <...> после бурного
периода заблуждений и отрицаний, оставшись бездетным, обла-
гороженный, возвращается опять в монастырь; он окружает там
себя толпой детей, которых он до самой смерти любит и учит и
руководит ими» (Белов С. Еще одна версия о продолжении
«Братьев Карамазовых» // ВЛ. 1971. № 10. С. 255). Эта пос-
ледняя версия, противоречащая свидетельству Суворина, пред-
ставляется наиболее авторитетной. Ср. также: Благой Д. Д.
Путь Алеши Карамазова // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз.
1974. № 1. С. 8—26; Волгин И. Последний год Достоевского.
М., 1986. С. 22—36. Обоснованную полемику с Д. Д. Благим и
И. Л. Волгиным см. в статье С. В. Белова: Белов С. В. Загадка
смерти Достоевского, или Алеша Карамазов — отцеубийца:
(По поводу кн. И. Волгина «Последний год Достоевского) //
История в лицах: Ист.-культ, альм. Череповец, 1993. Вып. 1.
С. 159—166.
С. 6. Первый же роман произошел еще тринадцать лет
назад... — Предисловие к роману было опубликовано в ян-
варской книге «Русского вестника» за 1879 г. Действие романа
в целом приурочено к 1866 г., с конца августа (часть первая, кни-
га вторая «Неуместное собрание», глава 1 «Приехали в монас-
тырь») до начала ноября (часть четвертая, книга десятая «Маль-
чики», глава 1 «Коля Красоткин»). Весной 1866 г. фактически
начинает действовать суд присяжных. Такой суд и разбирает
дело Мити Карамазова в последней книге романа. Однако не-
которые события, введенные в роман и отнесенные здесь к
1860-м гг., на самом деле происходили в следующее десятиле-
тие — в 70-е гг. О временных неувязках в «Братьях Карамазо-
414
Часть первая. Книга первая
вых» см., например: Meijer, Jan М. A Note on Time in «Brat’ja
Karamazovy» / / The Brothers Karamazov by F. M. Dostoevskij:
Essays by Jan Van der Eng, Jan M. Meijer. Dutch Studies in Rus-
sian Literature. <Vbl.> 2. The Hague; Paris, 1971.
Часть первая
Книга первая
С. 8. ...чтобы походить на шекспировскую Офелию... —
Упоминание Офелии, героини трагедии Шекспира «Гамлет»
(1601), увязанное здесь с идеей женской эмансипации, указы-
вает на западную природу этой идеи. В библиотеке Достоевско-
го имелось издание: Шекспир У. Поли. собр. драматических
произведений в переводе русских писателей. Изд. Н. А. Не-
красова и Н. В. Гербеля: В 4 т. СПб., 1865~1868 (см.: Библи-
отека Достоевского. С. 100). «Гамлет» здесь дан в переводе
А. И. Кронеберга. История романтической девицы напоминает
также о самоубийстве леди Эвелин (мисс Невил) — героини
романа Вальтера Скотта «Антикварий» (1816): «...мисс Не-
вил, разум которой помутился, была отдана под строгий над-
зор. Но стража уснула, а пленница бодрствовала. Окно было
открыто... путь — свободен... Утес и море!..» (Скотт В. Собр.
соч.: В 20 т. М.; Л., 1961. Т. 3. С. 379 и др.).
С. 8. ...пленной мысли раздражением. — Цитата из стихо-
творения М. Ю. Лермонтова «Не верь, не верь себе, мечтатель
молодой...» (1839):
Не верь, не верь себе, мечтатель молодой,
Как язвы бойся вдохновенья...
Оно — тяжелый бред души твоей больной,
Иль пленной мысли раздраженье.
415
Реальный комментарий
Это стихотворение Лермонтова Достоевский цитирует в
«Кроткой» (Кроткая. Фантастический рассказ. Глава первая. III.
Благороднейший из людей, но сам же и не верю).
С. 9. ...в радости воздевая руки к небу: «Ныне отпушд-
еши»... — Согласно евангельскому рассказу, слова праведного
Симеона, которыми он приветствовал в храме младенца Христа,
чье рождение означало для старца желанную возможность поки-
нуть этот мир: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко...» (Лк.
2: 29). Этими словами начинается молитва Симеона Богоприим-
ца, которая в православной церкви обычно поется во время ве-
чернего богослужения.
С. 10. ...просвещенный, столичный, заграничный и притом
всю жизнь свою европеец, а под конец жизни либерал сороко-
вых и пятидесятых годов. — Ироническая характеристика
Миусова отражает обычное отношение Достоевского к русским
либералам.
С. 10. ...знавал лично и Прудона и Бакунина... — Пьер-
Жозеф Прудон (1809—1865) — французский социолог и эко-
номист, социалист-утопист анархического толка. Был личным
знакомым Герцена и Бакунина. Книга Прудона «Что такое соб-
ственность» (1840), где утверждалось, что «собственность — это
кража», принесла Прудону широкую европейскую известность.
В дальнейшем литературная и политическая деятельность Пру-
дона всегда привлекала к себе самое пристальное внимание. До-
стоевский неоднократно упоминает имя Прудона в своих худо-
жественных и публицистических произведениях.
Михаил Александрович Бакунин (1814—1876) — русский
революционер-народник, один из основоположников анархиз-
ма. В 1830-е гг. входил в кружок Н. В. Станкевича, был близок
с В. Г. Белинским, затем с А. И. Герценом и Н. П. Огаревым.
С 1840 г. жил и работал за границей. Имя Бакунина было хо-
рошо известно Достоевскому еще в 1840-х гг.
416
Ф. М. Достоевский. 1879 г.
Литературный музей Пушкинского Дома
Наброски к главам «Сговор» и «Смердяков с гитарой»
книги пятой «Pro и contra» на черновике письма к Н. А. Любимову
Наброски к главе «Великий инквизитор» книги пятой «Pro и contra»
Наброски к главе «Пока еще очень неясная» книги пятой «Рго и contra»
Наброски к главе «Пока
еще очень неясная» книги пятой «Pro и contra»
Наброски к главе «Луковка» книги седьмой «Алеша:
Наброски к главе «Золотые прииски» книги осьмой «Митя:
Наброски к главам «Прежний и бесспорный» и «Бред» книги осьмой «Митя»
Часть первая. Книга первая
С. 10. ...о трех днях февральской парижской революции со-
рок восьмого года... — Трехдневная революция 1848 г. произо-
шла в Париже с 22 по 24 февраля. Она началась с демонстрации
протеста против запрещения уличных манифестаций и кончи-
лась многотысячным вооруженным восстанием. В результате
этого движения король Франции Луи-Филипп отрекся от пре-
стола. Революционные события продолжались до 2 декабря
1851 г., когда президент республики Луи Бонапарт совершил пе-
реворот и вскоре принял титул императора под именем Наполе-
она III. За этими событиями Достоевский пристально следил.
В объяснении, адресованном Следственной комиссии по делу
петрашевцев, Достоевский, имея в виду французскую револю-
цию, писал: «На Западе происходит зрелище страшное, разыг-
рывается драма беспримерная. Трещит и сокрушается вековой
порядок вещей. Самые основные начала общества грозят каж-
дую минуту рухнуть и увлечь в своем падении всю нацию. Трид-
цать шесть миллионов людей каждый день ставят словно на кар-
ту всю свою будущность, имение, существование свое и детей
своих! <...> такое зрелище — урок! <...> Неужели обвинят ме-
ня в том, что я смотрю несколько серьезно на кризис, от которого
ноет и ломится надвое несчастная Франция, что я считаю, может
быть, этот кризис исторически необходимым в жизни этого наро-
да, как состояние переходное (кто разрешит теперь это?) и кото-
рое приведет наконец за собой лучшее время» (18, 122—123).
Достоевский среди других сочинений об этой революции знал,
по-видимому, и книгу А. де Ламартина «История революции
1848 года» на французском языке, которую ошибочно указывает
Гроссман в описании библиотеки писателя (см.: Гроссман.Семи-
нарий. С. 39. Ср.: Библиотека Достоевского. С. 233).
С. 10. ...мигом начал нескончаемый процесс за право каких-
то ловель в реке или порубок в лесу... — Эпизод тяжбы Ми-
усова с монастырем навеян сходным эпизодом тяжбы Оптина
27 Зак 4460
417
Реальный комментарий
монастыря с «Савинской слободы тяглецом» Мишкой Костри-
киным (а впоследствии с другими жителями Козельска). См.:
<Леонид (Кавелин), архимандрит>. Историческое описание
Козельской Введенской Оптиной пустыни. 3-е изд. М., 1876.
С. 21—23. Книга имелась в библиотеке Достоевского (см.: Биб-
лиотека Достоевского. С. 123, 124).
С. 10-11... .начать процесс с «клерикалами»... — «Клери-
калы» — здесь в значении: «церковники». Ирония этих строк
основана на том, что православное белое и черное духовенство
обычно не именовалось этим французским словом.
С. И. ...и когда достигнет совершенных лет... — По
старому русскому законодательству, совершеннолетие насту-
пало в 21 год, когда человек получал право на полное распоря-
жение имуществом и свободу вступать в различные связанные
с этим обязательства.
С. 16. Статья была написана на поднявшийся повсемест-
но тогда вопрос о церковном суде. — В 1864 г. в связи с судеб-
ной реформой возник вопрос о перестройке церковного суда.
«Сознание в необходимости преобразования духовной судной
части, — писал автор обозрения „Из современной хроники” жур-
нала „Заря”, —должно было сказаться особенно живо со време-
ни введения в действие уставов 20 ноября 1864 г., как потому, что
эта реформа еще более оттенила недостатки церковного судоуст-
ройства и судопроизводства, так и потому, что возникали прере-
кания и недоразумения между Консисториями и мировыми уч-
реждениями...» (Заря. 1870. № 5. Отд. II. С. 224). Вскоре за
изданием Судебных уставов был созван временный Комитет для
составления особых правил, разъясняющих новые законополо-
жения, которые касались деятельности духовных учреждений.
Работа Комитета не дала практических результатов. Высочайшим
повелением от 12 января 1870 г. был созван новый Комитет для
составления основных положений преобразования церковного
418
Часть первая. Книга первая
суда. Задача нового Комитета, как писал тот же автор «Зари»,
«представляет большие трудности в том отношении, что в новом
устройстве духовного суда должно будет согласить требования
современной жизни и духа времени с неприкосновенностью цер-
ковного канона» (Там же. С. 225). В связи с реформой церковно-
го суда в печати разгорелась многолетняя полемика, и в 1870-е гг.
об этом еще писали. Мнения авторов разделились. Одни («граж-
данственники») настаивали на укреплении государственного
начала в будущем церковном суде, другие («церковники») — на
всецелом подчинении этого суда духовенству. Вопросам рефор-
мы церковного суда уделял внимание и «Гражданин», редактируе-
мый Достоевским. О рассуждениях Ивана на тему церковного
суда см.: Буланов А. М. Статья Ивана Карамазова о церковно-
общественном суде в идейно-художественной структуре последне-
го романа Ф. М. Достоевского // Материалы и исследования.
Л., 1991. Т. 9. С. 132-143.
С. 17. Послушник — человек, живущий в монастыре и гото-
вящийся принять монашество.
С. 17. ...рвавшейся из мрака мирской злобы к свету любви
души его. — Используется чрезвычайно распространенная в
христианской литературе, но восходящая к фольклору метафора.
Об этом см. выше, с. 196, 247. В «Братьях Карамазовых» про-
тивопоставление тьмы и света звучит настойчивым мотивом.
С. 18. ...косые лучи заходящего солнца... — Один из по-
стоянных образов в творчестве Достоевского, повторяющийся и
в «Братьях Карамазовых». Истолкование его см.: Дурылин С.
Об одном символе у Достоевского: Опыт тематического обзора
// Достоевский: Сб. ст. М., 1928. С. 163—198. «Солнце, —
пишет С. Н. Дурылин, — древний исконный символ бытия.
Заходящее солнце — символ неистребимости, нескончаемое™
бытия: солнце заката, тихое и преклонное, есть вместе и солнце
восхода: единое солнце» (Там же. С. 194).
419
Реальный комментарий
С. 21. ...непременно хочет сидеть в третьем классе. —
Имеются в виду общие вагоны с самыми дешевыми местами,
в которых считалось неприличным ездить лицам привилегиро-
ванных сословий.
С. 22. ...настоящая физиономия древнего римского патри-
ция времен упадка... — Упадок древней Римской империи со-
провождался распущенностью нравов, идейным и моральным
разбродом. Об этом рассказано в знаменитой книге римского ис-
торика Тая Светония Транквилла (ок. 70 — ок. 140) «Жизнь две-
надцати цезарей». Замечание героя исподволь вводит параллель,
согласно которой Россия описываемого здесь времени уподобля-
ется древнему разлагающемуся Риму. И далее: так же как древ-
няя языческая империя обновилась с принятием христианства,
Россия должна обновиться на путях христианского возрождения.
С. 23. ...старец Зосима, спасавшийся в монастырском ски-
те, произвел на его «тихого мальчика» особенное впечатле-
ние. — По мнению Л. П. Гроссмана, тема Алеши и Зосимы,
ученика и наставника, как и некоторые другие темы, связанные
с монастырем, его бытом, его отношением к «миру», могут быть
сопоставлены с соответствующими темами романа Жорж Санд
(1804—1876) «Спиридион» (1838). См.: Гроссман Л. Послед-
ний роман Достоевского / / Достоевский Ф. М. Братья Карама-
зовы. М. 1935. Т. 1. С. 11-14.
С. 23. Знаешь, в одном монастыре есть одна подгородная
слободка, и уж всем там известно, что в ней одни только «мо-
настырские жены» живут ~ Скверно тем только, что ру-
сизм ужасный, француженок совсем еще нет, а могли бы быть,
средства знатные. — Ср. в «Войне и мире» (т. I, ч. 2, гл. VI)
сцену переправы, при отступлении русских войск к Вене, где
между офицерами происходит такой диалог: «Нет, а чего бы я
желал, — прибавил он, прожевывая пирожок в своем красивом
влажном рте, — так это вон туда забраться.
420
Часть первая. Книга первая
Он указывал на монастырь с башнями, видневшийся на горе.
Он улыбнулся, глаза его сузились и засветились.
— А ведь хорошо бы, господа!
Офицеры засмеялись.
— Хоть бы попугать этих монашенок. Итальянки, гово-
рят, есть молоденькие.
Право, пять лет жизни отдал бы!» (Толстой Л. Н. Поли,
собр. сон.: В 90 т. М.; Л., 1930. Т. 9. С. 166-167).
С. 23. Ведь невозможно же, думаю, чтобы черти меня
крючьями позабыли стащить к себе, когда я помру. Ну вот и
думаю: крючья? А откуда они у них? Из чего? Желез-
ные? — Представление о том, что после смерти души грешников
черти крючьями утаскивают в ад, отражено в иконах, изобража-
ющих Страшный суд, и в духовной литературе. Оно сказалось и
в духовном стихе о богатом и убогом Лазаре, восходящем к еван-
гельской притче, которая в дальнейшем упоминается в тексте ро-
мана. Убогий Лазарь, не получив от богатого помощи, просит
у Бога смерти:
Сошли мне, Господи, скорую смерть,
Пошли Ты мне, Господи, грозных ангелов,
Грозных, немилостивых,
Чтоб вынули душеньку сквозь ребер моих
Железными крючьями.
Но Бог, сострадая убогому Лазарю, посылает ему тихих анге-
лов, которые вынимают его душу «и хвально, и честно / В сахар-
ны уста». Когда же богатый Лазарь просит у Бога долгой жиз-
ни, —
Послал ему Господи грозных ангелов, —
Грозныих, немилостивых;
Вынули душеньку сквозь ребра его
Железными крючьями;
421
Реальный комментарий
Понесли душеньку во ад к сатане,
Положили душеньку на огненный костер.
(Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. СПб., 1860.
С. 71—72; см. также: Бессонов П. Калики перехожие. М.,
1861. Вып. 1. С. 77—80, 84—87 — сводный вариант № 27).
С. 23. Il faudrait les inventer, эти крючья, для меня нароч-
но... — Ироническая перефразировка известного высказывания
Вольтера (1694—1778): «Если бы Бога не было, его следовало
бы выдумать» («Si Dieu n’existait pas, il faudrait 1’inventer»; cm.
ниже, примеч. к с. 213—214).
С. 24. Это как один француз описывал ад: «J’ai vu ГотЬге
d'un cocher, qui avec ГотЬге d’une brosse frottait ГотЬге d’une car-
rosse». — Стихи (несколько переиначенные) из пародии на шес-
тую песнь «Энеиды», написанной братьями Клодом, Шарлем и
Никола Перро и их другом Бореном около 1648 г. См.: Per-
rault Ch. Memoires de ma vie 11 Memoires de ma vie, par Ch. Per-
rault. Voyage h Bordeaux (1669), par Claud Perrault. Paris, 1909.
P. 22—23. В мемуарах, впервые опубликованных в 1769 г.,
Ш. Перро (1628—1703) приводит только две строки из этого
шуточного перевода Вергилия, и именно о кучере, «qui, tenant
ГотЬге d’une brosse, I Nettoyait ГотЬге d’une carrosse» (Ibid.
P. 23). В предисловии к одному из изданий мемуаров Перро
XIX в. эти два стиха дополнены новой строчкой: «Се fut lui qui,
dans la description de 1’enfer, trouva ces vers fameux, tant de fois at-
tribues a Scarron par les biographes et les critiques: J’aperpois 1’ombre
d’un cocher I Qui, tenant 1’ombre d’une brosse, / Nettoyait 1’ombre
d’une carrosse» («Именно он в описании преисподней нашел эти
прославленные стихи, столько раз приписанные Скаррону биогра-
фами и критиками: Я заметил тень кучера, / Который, держа
тень щетки, / Чистил тень кареты») (Jacob P.-L. Notice sur
Charles Perrault / / Memoires, contes et autres oeuvres de Charles
Perrault... Paris, 1842. P 2). Самая пародия на шестую песнь
422
Часть первая. Книга первая
«Энеиды», из которой цитируются стихи о кучере, впервые была
опубликована только в 1901 г. с черновой копии, написанной
К. Перро (1613—1688). См.: Revue d’Histoire litteraire de la
France. 1901. P. 110—142. Здесь говорится об Энее: «II voit Idee
le cocher / Qui tenant 1’ombre d’une brosse I Nettoyait Г ombre d’une
carrosse» («Он увидел Идея, кучера, который, держа тень щетки,
чистил тень кареты») (Ibid. Р. 128).
Упомянутые Федором Павловичем стихи были широко из-
вестны в устной передаче, в результате чего они сохранились
в нескольких вариантах и иногда приписывались П. Скар-
рону (1610—1660), автору «Травестированного Вергилия»
(1648—1652). В библиотеке Достоевского имелась книга:
Фламмарион К, История неба / Пер. М. Лобач-Жученко.
1-е изд. СПб., 1875 или 2-е изд. СПб., 1879 (см.: Библио-
тека Достоевского. С. 196). Автор ее в одиннадцатой «бе-
седе», передавая представления о рае, чистилище, преддверии,
аде, говорит о различных мучениях грешников и добавляет:
«А между тем, по словам тех же поэтов и философов, те, ко-
торые испытывали эти мучения, были бестелесны; то были не-
осязаемые, но одушевленные тени. Дант в этом случае разде-
ляет мнение, уже выраженное Вергилием, а в царствование
Людовика XIV Скаррон, как известно, над ним подсмеивается:
LA, je vis ГотЬге d’un cocher,
Qui de ГотЬге d’une brosse
Frottait ГотЬге d’une carrosse»
(«Там я видел тень кучера, / Которая тенью щетки / Чистила
тень кареты» — Фламмарион К. История неба. СПб., 1879.
С. 378). Возможно, что Достоевский заимствовал эти строки
из Фламмариона.
С. 25. Апостол Фома объявил, что он не поверит, прежде
чем не увидит, а когда увидел, сказал: «Господь мой и Бог
423
Реальный комментарий
мой!». — Один из учеников Христа, Фома, не хотел верить рас-
сказу о воскресении Учителя: «Если не увижу на руках Его ран от
гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю». Когда
Христос явился ученикам еще раз, Он сказал Фоме: «Подай
перст твой сюда и посмотри руки Мои; подай руку твою и вложи
в ребра Мои; и не будь неверующим, но верующим». На это Фо-
ма воскликнул: «Господь мой и Бог мой!» Христос пояснил: «Ты
поверил, потому что увидел Меня; блаженны не видевшие и уве-
ровавшие» (Ин. 20:19—29).
С. 25. ...вопрос Вавилонской башни, строящейся именно
без Бога... — Образ Вавилонской башни как символ атеисти-
ческого устройства мира не раз встречается в произведениях До-
стоевского 1870-х гг. По библейскому преданию, некогда на всей
земле был один народ и один язык. Люди решили построить город
и башню высотою до неба. «И сошел Господь посмотреть город и
башню...», и смешал язык строивших, чтобы они не понимали друг
друга, и рассеял людей по земле. Люди не смогли достроить этой
башни, а городу дано было имя «Вавилон, ибо там смешал Господь
язык всей земли, и оттуда рассеял их...» (Быт. И: 1—9). В библей-
ском предании о происхождении различных языков и народов вы-
делен мотив гордыни людей, решивших достигнуть небес без
воли и желания Бога.
С. 25. Сказано: «Раздай всё и иди за Мной, если хочешь
быть совершен». — См.: Мф. 19: 21; Мк. 10: 21; Лк. 18: 22.
С. 26. ...надо бы здесь сказать несколько слов и о том, что
такое вообще «старцы» в наших монастырях... — В чернови-
ках к «Братьям Карамазовым» сохранилась запись: «Старче-
ство из Оптиной...» (15, 202). Ближайшим источником этого
рассказа о старцах, явилась глава «О старчестве» в кн.: «Исто-
рическое описание Козельской Введенской Оптиной пустыни»
(с. 112—119). Текст романа соотносится с этой главой и в целом,
и в деталях. В. Н. Криволапов отметил еще один источник —
424
Часть первая. Книга первая
«Жизнеописание оптинского старца Леонида (в схиме Льва)»
(Изд. Козельской Введенской Оптиной пустыни. М., 1876).
Книга тоже имелась в библиотеке Достоевского. См.: Кривола-
пов В, Н. Об одном источнике «Братьев Карамазовых» // Рус-
ская литература. 1985. № 2. С. 177—179; а также: Любимов Б, Н.
Еще раз об одном источнике «Братьев Карамазовых» // Мате-
риалы и исследования. Л., 1987. Т. 7. С. 207—210. О Достоев-
ском и Оптиной пустыни (в частности, в связи с образом старца
Зосимы) см.: Фуделъ С. И. Наследство Достоевского. М., 1998.
С.169—185; Беловолов Г., свяш,. Оптинские предания о Дос-
тоевском // Материалы и исследования. СПб., 1997. Т. 14.
С. 301—312; Котельников В. А. Православные подвижники.
М., 2002. С. 274—293; Фетисенко О. Л. Окрест Оптиной:
(Достоевский и спор о «сентиментальном христианстве» в по-
метах К. Н. Леонтьева на книге «Преподобного отца нашего
Аввы Дорофея душеполезные поучения...») // Материалы и ис-
следования. СПб., 2005. Т. 17. С. 145—161.
С. 26. ...на всем православном Востоке, особенно на Синае
и на Афоне... — Синай — гористая местность на юге Синай-
ского полуострова, в Западной Азии. Афон — полуостров в
Греции, в Эгейском море. Здесь расположены древнейшие мо-
настыри, сложились различные формы монашеской жизни,
служившие примером и образцом для всего восточного хрис-
тианства.
С. 26. ...после покорения Константинополя... — Констан-
тинополь (древнерусское — Цареград, ныне — Стамбул) —
древняя столица Византии, центр восточного христианства, —
был захвачен турецким султаном Магометом II в 1453 г. после
продолжительной борьбы с защитниками города. 29 мая 1453 г.
Магомет II торжественно вступил в храм св. Софии. В письмах
Достоевского к А. Н. Майкову от 21—22 марта (2—3 апреля)
1868 г. и 15 (27) мая 1869 г. изложен замысел произведения на
425
Реальный комментарий
эту тему: «Вообразите себе, что в третьей или в четвертой былине
(я их все в уме тогда сочинил и долго потом сочинял) у меня вы-
шло взятие Магометом 2-м Константинополя (и это прямо и не-
вольно явилось как былина из русской истории...). Вся эта <...>
катастрофа в наивном и сжатом рассказе: турки облегли Царьград
тесно; последняя ночь перед приступом, который был на заре;
последний император ходит по дворцу —
(«Король ходит большими шагами»),
идет молиться образу Влахернской Божией Матери; молитва;
приступ, бой; султан с окровавленной саблей въезжает в Конс-
тантинополь. Труп последнего императора отыскивают по прика-
занию султана в куче убитых, узнают по орлам, вышитым на са-
пожках. Святая София, дрожащий патриарх, последняя обедня,
султан, не слезая с коня, скачет по ступеням в самый храм (histo-
rique), доскакав до середины храма, останавливает коня в смуще-
нии, задумчиво и с смятением озирается и выговаривает слова:
„Вот дом для молитвы Аллаху!” Затем выбрасывают иконы,
престол, ломают алтарь, становят мечеть, труп императора хо-
ронят, а в русском царстве последняя из Палеологов является
с двуглавым орлом вместо приданого; русская свадьба, князь
Иван III в своей деревянной избе вместо дворца, и в эту деревян-
ную избу переходит и великая идея о всеправославном значении
России, и полагается первый камень о будущем главенстве на
Востоке, расширяется круг русской будущности, полагается
мысль не только великого государства, но и целого нового мира,
которому суждено обновить христианство всеславянской право-
славной идеей и внести в человечество новую мысль, когда загни-
ет Запад, а загниет он тогда, когда папа исказит Христа оконча-
тельно и тем зародит атеизм в опоганившемся западном
человечестве» (29г 39—40; 282, 282).
426
Часть первая. Книга первая
С. 26. Паисий Величковский (Петр Иванович Величков-
ский, 1722—1794) — русский православный деятель, много
странствовавший по монастырям и живший на Афоне (канони-
зирован в 1988 г.). Известен своими переводами на славянский
и молдавский языки творений Отцов Церкви. Житие Паисия
Величковского было напечатано в «Москвитянине» за 1845 г.
(№4. С. 1-88). В 1846 г. оно вместе с писаниями старца вы-
шло отдельной книгой и затем переиздавалось. Сведения о Па-
исии Величковском, его житии и трудах Достоевский, в частно-
сти, мог почерпнуть в «Историческом описании Козельской
Введенской Оптиной пустыни...» (с. 104) и в книге инока Пар-
фения, тоже имевшейся в библиотеке писателя (см.: Библиотека
Достоевского. С. 126) и тоже использованной им в романе
(Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии,
Турции и Святой Земле постриженника Святой горы Афонской
инока Парфения. 2-е изд. М., 1856. Ч. 2. С. 20—24). О Паи-
сии Величковском см.: Клейман Р. Я. Паисий Величковский и
«старчество» Достоевского // Клейман Р. Я. Сквозные мотивы
творчества Достоевского в историко-культурной перспективе.
Кишинев, 1985. С. 165-173.
С. 26. ...в одной знаменитой пустыне, Козельской Опти-
ной. — Оптина Введенская Макариева пустынь — известный
монастырь в Козельском уезде Калужской губернии, по преда-
нию, основанный еще в XIV в. Достоевский посетил Оптину
пустынь вместе с Вл. С. Соловьевым в июне 1878 г., непосред-
ственно перед началом работы над «Братьями Карамазовыми».
См. об этом: Летопись. Т. 3. С. 278—279; Достоевская А. Г.
Воспоминания. С. 321—323.
С. 27. Рассказывают, например, что однажды ~ один та-
ковой послушник, не исполнив некоего послушания, возло-
женного на него его старцем, ушел от него... — Передается
рассказ Пролога от 15 октября. В русском переводе с церковно-
427
Реальный комментарий
славянского он целиком приведен в кн.: Историческое описание
Козельской Введенской Оптиной пустыни. С. 116—117.
С. 27.. ..один из наших современных иноков спасался на Афо-
не ~ власти самого того старца, который наложил его. — По
указанию А. Г. Достоевской, это инок Парфений (Петр Ивано-
вич Агеев, 1807—1878), автор «Сказания о странствии и путе-
шествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле...» (см.:
Гроссман. Семинарий. С. 66). В своей книге Парфений расска-
зывает о том, как его духовный отец, старец Арсений, вопреки
желанию других отцов Афонских отправил Парфения в Россию,
в Сибирь. Ни митрополит, ни даже иерусалимский патриарх не
освободили Парфения от этого послушания, несмотря на то, что,
когда Парфений просил об этом патриарха, старца Арсения уже
не было в живых. См.: Парфений. Сказание... Ч. 3. С. 85—132.
О Парфении см.: Ильинская А. Купующий Царство Небес-
ное. М., 2003. С. 104—120; Гладкова Е. В. Духовная проза
1830—1870-х годов // Христианство и русская литература.
СПб., 2006. Сб. 5. С. 149-167.
С. 28. ...происходил из помещиков ~ был военным и слу-
жил на Кавказе обер-офицером. — Обер-офицер — общее на-
звание для младших офицерских чинов до капитана (в кавале-
рии — ротмистра) включительно. Эти, как и некоторые другие
детали биографического плана, связывают образ старца Зосимы
с еп. Игнатием (Брянчаниновым) (1807—1867; канонизирован в
1988 г.). См. об этом: Беловолов (Украинский) Г. В. Старец
Зосима и епископ Игнатий Брянчанинов // Материалы и ис-
следования. Л., 1991. Т. 9. С. 167—178.
С. 28. ...под конец приобрел прозорливость уже столь тон-
кую ~ даже какого рода мучение терзает его совесть... —
Прозорливость — обычное свойство подвижника в житийной
литературе и рассказах о праведниках, которому Достоевский
дает реальную мотивировку. В книге Парфения повествуется, на-
428
Часть первая. Книга первая
пример, об одном афонском иеросхимонахе, отце Григории, кото-
рый имел дар такой глубокой прозорливости, что никогда и ниче-
го у исповедующегося не спрашивал, а сам угадывал, в чем было
дело (см.: Парфений. Сказание... Ч. 2. С. 120). Примерно то же
сообщается и о Паисии Величковском: «И егда кий либо брат
скорбен внидет в келию старцеву, то он уже уразумеваше, что
имать, и вскоре подав ему благословение и предварив его, сам
начинаше беседу к нему непрерывну, не дая брату глаголати: и
сладчайшими и утешительными словесы своими отвождаше ум
его от скорби далече» (Житие и писания молдавского старца Па-
исия Величковского. М., 1847. С. 63). Этим же даром прозор-
ливости отличался и один из прототипов старца Зосимы, оп-
тинский старец Амвросий (Александр Михайлович Гренков,
1812—1891; канонизирован в 1988 г.). О старце Амвросии и Зо-
симе см.: Григорьев Д., прот. 1) Преподобный Амвросий и ста-
рец Зосима Достоевского: У истоков религиозно-философских
взглядов писателя // Материалы и исследования. СПб., 2001.
Т. 16. С. 150—163; 2) Достоевский и Церковь: У истоков рели-
гиозных убеждений писателя. М., 2003; LinnerS. Starets Zosima
in The Brothers Karamazov. Ed. 2. Hylaea Prints, 1981.
C. 28. Такие прямо говорили ~ что он святой, что в этом
нет уже и сомнения, и, предвидя близкую кончину его, ожи-
дали немедленных даже чудес и великой славы в самом бли-
жайшем будущем от почившего монастырю. — Посмертные
чудеса святого — общее место житийного жанра. Ими обычно за-
канчивается житие.
С. 31. «Кто меня поставил делить между ними?» —
Ср.: «...кто поставил Меня судить или делить вас?» (Лк. 12:
14). О значении этих слов в романе см. выше, с. 263—267.
С. 31. Манкировать (фр. manquer) — пренебречь, обойти
вниманием.
429
Реальный комментарий
Книга вторая
С. 32. ... соблазнял его с собою за границу, в Цюрих или в
Иену, чтобы там поступить в университет... — Известные
европейские университеты в Цюрихе (Швейцария) и в Иене
(Германия) считались рассадниками атеизма и революционных
идей.
С. 33. Аудиенция (лат. audientia — слушание) — офици-
альный прием у высокопоставленного лица.
С. 34. На фон Зона похож... — См. примеч. к с. 81.
С. 35. Знаете, на Афоне ~ не только посещения женщин не
полагается, но и совсем не полагается женщин и никаких даже
существ женского рода, курочек, индюшечек, тпелушечек... —
Ср.: «Женского же полу всяких животных держать (на Афо-
не. — В. В.) совершенно запрещено. И женам вход в Афонскую
гору строго воспрещен. Дикие звери и птицы всякого рода во-
дятся, мужеского и женского пола» (Парфений. Сказание...
Ч. 4. С. 193).
С. 35. ...вскакивал и бил палкой даже дамский пол... — Ис-
пользованы некоторые факты из жизнеописания старца Дани-
ила. Парфений передает рассказ одной грешницы, которая, на-
слышавшись об этом старце, пошла к нему. Тот встретил ее «с
самым гневным и сердитым видом, и громким голосом упрекнул
меня: „Что ты, пустая странница, пришла ко мне? Я давно тебя
ожидал; вот будешь меня помнить!” А сам палкой грозил на меня.
Я вся от страха затрепетала, чуть не упала на землю...» (Парфе-
ний. Сказание... Ч. 3. С. 171).
С. 37. Раскол (старообрядство, староверие) — течение, воз-
никшее в середине XVII в. в русской Церкви как протест против
новшеств патриарха Никона (1605—1681), которые заключались
в исправлении церковных книг, некоторых церковных обычаев и
обрядов.
430
Часть первая. Книга вторая
С. 38. ...точность есть вежливость королей... — «Inexacti-
tude est la politesse des rois» — известное выражение Людови-
ка XVIII, короля Франции в 1814—1824 гг.
С. 38. Направник Эдуард Францевич (1839—1916) — рус-
ский композитор, с 1869 г. первый капельмейстер Мариинского
театра в Петербурге.
С. 38. «Ваша супруга щекотливая женщина-с» ~ «А вы ее
щекотали?» — Этот каламбур записан Достоевским в тетради
1876—1877 гг.: «Женщины ужасно щекотливы. — А вы пробо-
вали щекотать?» (24, 239).
С. 39. Я шут коренной, с рождения, всё равно, ваше препо-
добие, что юродивый; не спорю, что и дух нечистый, может,
во мне заключается... — Согласно религиозным понятиям,
шутовство считается сродни дьявольщине. И на Западе и в Рос-
сии шуты осуждались церковью как язычники, предполагалось,
что их действия внушены им нечистой силой. В русском языке
шут — одно из именований черта.
С. 39. ...философ Дидерот... — Дени Дидро (1713—1784) —
французский писатель и философ-материалист. Достоевский чи-
тал произведения Вольтера и Дидро зимою 1868—1869 гг. за
границей. См. об этом в письме Достоевского к Н. Н. Страхо-
ву от 6 (18) апреля 1869 г. (29? 35, 404). См. также: Досто-
евская А. Г. Воспоминания. С. 184; Гроссман Л. Библиотека
Достоевского. Одесса, 1919. С. 122; Достоевский Ф. М. Пись-
ма / Под ред. и с примеч. А. С. Долинина. М.; Л., 1930. Т. 2.
С. 453; Григорьев А. Достоевский и Дидро (к постановке проб-
лемы) // Русская литература. 1966. № 4. С. 88—102; Кирпо-
тин В. Лебедев и племянник Рамо // ВЛ. 1974. № 7. С. 146—184.
С. 39. ..Дидерот-философ явился к митрополиту Плато-
ну при императрице Екатерине. — Платон (Петр Егорович
Левшин, 1737—1812) — митрополит Московский (1737—1812),
известный проповедник, церковный писатель и деятель. В качест-
431
Реальный комментарий
ве ректора Троицкой семинарии обратил на себя внимание Екате-
рины II, был приближен ко двору и назначен ею в законоучители
к наследнику престола, впоследствии императору Павлу I. Рас-
сказ о встрече Дидро с Платоном, пародированный здесь героем,
помещен в биографии Платона, написанной И. М. Снегиревым:
«Тогда явился при дворе российском Дидрот, союзник Вольтеров
и глава якобинцев, которого назначили было воспитателем наслед-
ника Российской монархии; увидясь с его законоучителем, хитрый
софист, именовавшийся философом, хотел смешать и осмеять
юного инока дерзким воззванием: „Знаете ли, отец святой, — фи-
лософ Дидрот сказал, — что нет Бога?” „Это еще прежде его
сказано , — скромно отвечал ему законоучитель, „тхогда и кем?
— с нетерпеливостях) спросил софист. „Пророком Давидом, —
подтвердил Платон: — Рече безумен в сердце своем несть Бога,
а ты устами произносишь”. Пристыженный сим ответом Дидрот,
клеврет энциклопедистов, умолк и обнял законоучителя, которого
слова отозвались в России и Европе. Посольство лжеименного
мудреца в России не достигло своей цели; он должен был отка-
заться от предложения воспитывать наследника всероссийского
престола и отправился во Францию на посев тех плевел, кои там
породили революцию со всеми ее бедствиями и ужасами» (Снеги-
рев И. М. Жизнь Московского митрополита Платона. Нов. изд.,
пересмотр, и значит, доп. М., 1856. Ч. 1. С. 34—35).
С. 39. «Рече безумец, в сердце своем несть Бог!» — Неточ-
ная цитата из Псалтыри (Пс. 13: 1; Пс. 52: 2).
С. 39. Тот как был, так и в ноги: «Верую, кричит, и креще-
нье принимаю». — Пародируются те места преимущественно
мученических житий, где благодаря чудесам святых язычники
обращаются в христианство.
С. 39. Княгиня Дашкова была восприемницей, а Потем-
кин крестным отцом... — Екатерина Романовна Дашкова
(1743—1810) — ближайшая помощница Екатерины II в двор-
432
Часть первая. Книга вторая
цовом перевороте 1762 г. Была в ее царствование президентом
Российской академии. Живя за границей, встречалась со зна-
менитыми людьми, в том числе Дидро и Вольтером. См.: Даш-
кова Е. Записки. 1743-1810 / Подгот. текста, ст. и коммент.
Г. Н. Моисеевой. Л., 1985. Достоевский, по-видимому, был
знаком с изданием: Записки княгини Е. Р. Дашковой, писан-
ные ею самой / Пер. с англ. Лондон, 1859. Переводу «Запи-
сок» в этом издании предшествовало предисловие А. И. Герце-
на, которое ранее было опубликовано в «Полярной звезде на
1857 год» (кн. 3) в виде развернутой статьи, безусловно из-
вестной Достоевскому. Григорий Александрович Потемкин
(1739—1791) — русский военный и государственный деятель,
фаворит Екатерины II.
С. 40. «Блаженно чрево, носившее тебя, и сосцы, тебя пи-
тавшие, сосцы особенно!» — Слова героя глумливо искажают
смысл евангельского текста. Ср.: Лк. И: 27.
С. 41. Учитель! — повергся он вдруг на колени, — что мне
делать, чтобы наследовать жизнь вечную? — Повторяются
слова, обращенные к Христу и названные в Евангелии иску-
шением. См.: Лк. 10: 25; 18:18; Мк. 10:17; Мф. 19:16.
С. 41. Воистину ложь есмь и отец лжи! Впрочем, кажет-
ся, не отец лжи, это я всё в текстах сбиваюсь, ну хоть сын
лжи, и того будет довольно. — Имеются в виду слова Христа,
сказанные о дьяволе: «...он лжец и отец лжи» (Ин. 8: 44).
Ошибка и поправка героя в равной степени знаменательны: они
косвенно характеризуют не только Федора Павловича, но и
Ивана, так как слова «отец лжи» по отношению к старику Кара-
мазову нацелены и на Ивана.
С. 42. ...справедливо ли, отец великий, то, что в Четьи-
Минеи повествуется где-то ~ и долго шел, неся ее в руках, и
«любезно ее лобызаше». — Четьи-Минеи содержат располо-
женные по дням каждого месяца жития святых и поучения на
28 Зак. 4460
433
Реальный комментарий
весь год. Наиболее популярными в XIX в. были Четьи-Минеи
св. Димитрия Ростовского (Даниил Саввич Туптало, 1651—1709;
память 21 сентября ст. ст.), впервые напечатанные в Киеве в
1689—1705 гг. Были распространены и многочисленные издания
сокращенных Четьих-Миней. Одно из таких изданий имелось в
библиотеке Достоевского: Бахметева А. Н. Избранные жития
святых, кратко изложенные по руководству Четьих-Миней, по ме-
сяцам в 12 книгах. М., 1860—1861 (см.: Гроссман, Семинарии,
С. 43; Библиотека Достоевского, С. 121). Федор Павлович
имеет в виду не православное, а католическое житие — св. Дио-
нисия Парижского, не раз служившего объектом язвительной на-
смешки французских энциклопедистов. В качестве одного из пер-
сонажей св. Дионисий действует в «Орлеанской девственнице»
Вольтера (1762; в 1774 издана в окончательном виде). В своих
«Объяснениях» Вольтер пишет: «Этот добрый Денис (Дионисий)
не есть так называемый Дионисий Ареопагит, но епископ Париж-
ский. Аббат Гилдуин был первый, кто написал, что этот епископ,
будучи обезглавлен, нес свою голову в руках от Парижа до само-
го аббатства, носящего его имя. Впоследствии на всех тех местах,
где этот святой останавливался по дороге, были воздвигнуты крес-
ты. Кардинал Полиньяк, передавая эту историю маркизе дю ***,
добавил, что Денису стоило труда нести свою голову только до
первой остановки; на что означенная дама ему ответила: „Конеч-
но, в подобных делах только первый шаг и труден”» (Вольтер,
Орлеанская девственница. Магомет. Философские повести. М.,
1971. С. 244). Возвращаясь к этой теме еще раз, Вольтер в тех
же «Объяснениях» добавляет: «Этот Денис, патрон Фран-
ции, — святой в духе монахов. Он никогда не бывал в Галлии.
См. легенду о нем в „Вопросах по поводу ’’Энциклопедии”” под
словом „Денис”: вы узнаете, что сперва он был рукоположен
в епископы Афинские святым Павлом; что он отправился навес-
тить деву Марию и приветствовал ее по случаю смерти ее сына;
434
Часть первая. Книга вторая
что затем он покинул епископство афинское ради парижского; что
его повесили и что с высоты своей виселицы он весьма красноре-
чиво проповедовал; что ему отрубили голову, дабы он замолчал;
что он взял голову в руки и лобызал ее по дороге, идя основывать
аббатство своего имени в миле от Парижа» (Там же. С. 245).
В тексте «Орлеанской девственницы» (Песнь И) святой Геор-
гий, патрон Англии, понося святого Дионисия, покровителя
Франции, так излагает соответствующий эпизод из его жития:
Уже твоя трясучая башка
С убогих плеч однажды отлетела;
Ее вторично отделить от тела
Не постесняется моя рука;
Достойный пастырь воровского края,
Которому ты милости творишь,
Снеси ее еще разок в Париж,
Держа в руках и нежно лобызая.
(Там же. С. 145).
В своем «Прибавлении к философским мыслям, или разным
возражениям против сочинений различных богословов» (1770)
Дидро так же насмешливо упоминает о покровителе Франции:
«Если понимать буквально слова hoc est corpus Meum (сие есть
тело Мое. — В. В.), то Он (Христос. — В. В.) давал апосто-
лам свое тело собственными руками; но это так же нелепо, как
рассказ о том, что св. Дионисий облобызал свою отрубленную го-
лову» (Дидро Д. Избранные атеистические произведения. М.,
1956. С. 51). Несмотря на сходство некоторых мотивов жития
св. Дионисия и жития Меркурия Смоленского (память 24 ноября
ст. ст.), сказанное в «Братьях Карамазовых» к православному
святому отношения не имеет. О Меркурии Смоленском см.: Бус-
лаев Ф. И. Исторические очерки русской народной словесно-
сти и искусства. СПб., 1861. Т. 2 (глава V. Смоленская легенда
435
Реальный комментарий
о св. Меркурии и ростовская о Петре, царевиче Ордынском). См.
также: Ветловская В. Е. Анализ эпического произведения:
Проблемы поэтики. СПб., 2002. С. 205—209.
С. 44. Старец стал на верхней ступеньке, надел епитра-
хиль ~ и она тотчас затихла и успокоилась. — Эпитрахиль
(греч.) — деталь священнического облачения. Ср. эпизод обще-
ния с народом больного, доживающего последние дни оптинского
старца Леонида: «...привели к нему три женщины одну больную,
ума и рассудка лишившуюся <...>. Он же надел на себя эпитра-
хиль, положил на главу болящей конец эпитрахили и свои руки и,
прочитавши молитву, трижды главу больной перекрестил», после
чего больная исцелилась (Парфений. Сказание... Ч. 1. С. 279).
С. 44. ...когда выносили Дары... — Святые Дары — хлеб и
вино, символизирующие плоть и кровь Христа, даются священни-
ком во время причастия.
С. 44. ...это всё притворство, чтобы не работать ~ при-
водились для подтверждения разные анекдоты. — Такого
рода соображения часто встречаются в тогдашней печати — в
частности, в очерках И. Г. Прыжова 1860-х гг. В предисло-
вии к очеркам «Нечто о воронежских пустосвятах и юродивых»
(1861) он писал: «Влияние темной силы невежества глубоко про-
никает в самые чистые, в самые сокровенные источники челове-
ческого сердца <...> Желание ничего не делать, быть в почете,
пить и есть за чужой счет, да еще наживать деньги, породило в
нашем простонародье множество ханжей, юродивых, блажен-
ных и прорицателей» (см.: Прыжов И. Г. Очерки, статьи, пись-
ма. М.; Л., 1934. С. 437). Эта же мысль лежит в основе работы
Прыжова «26 московских лжепророков, дур и дураков» (1865).
В очерках «Русские кликуши» (1868) Прыжов говорит о том,
что взгляд на кликуш и юродивых как на обманщиков вообще был
распространен в XVIII и XIX вв.: «Министерство, считая бес-
нование кликуш притворством и обманом, предписало принимать
436
Часть первая. Книга вторая
против них полицейские меры, подвергая их негласно легкому те-
лесному наказанию или содержанию непродолжительное время
под стражею» (Там же. С. 106). Не отрицая того мнения, что
многое в кликушестве и юродстве идет от невежества и сознатель-
ного обмана, Прыжов здесь указывает и на социальные причины
подобных явлений: «Даже те люди, которые лечат от кликушества
розгами, и те согласны, что болезнь эта таится в горькой участи
женщины. „Иная молодая бабенка <...> живет в совершенном
загоне, муж бьет, никто ее в доме не любит, за всякую малость все
ее только ругают и колотят, нигде бедняжке ни сесть, ни лечь, и
она, рыдая, рыдая, начинает кликать”. Это-то горе „призакры-
тое грудью”, эти-то страданья сердца высказывались в тех причи-
таньях или заговорах, которыми женщина думала улучшить свою
участь» (Там же. С. 111). О нервных болезнях в простонародье,
особенно у женщин, см. также: Гр. 1873. № 35. С. 951—952.
С. 45. — Сыночка жаль, батюшка, трехлеточек был, без
трех только месяцев и три бы годика ему. — По словам
А. Г. Достоевской: «Отражение впечатлений Федора Михайло-
вича после смерти нашего сына Алеши, умершего в 1878 году.
Было ему без 3-х месяцев три года. В этом же году был начат
роман „Братья Карамазовы”» (см.: Гроссман. Семинарий. С. 67).
Однако в журнальном варианте текста романа фраза звучала
иначе: «...без двух только месяцев и три бы годика ему»
(РВ. 1879. № 1. С. 155).
С. 45—46. ...однажды древний великий святой увидел во
храме такую же, как ты, плачущую мать ~ А потому и ты
плачь, но радуйся. — Подобный эпизод рассказан в «Проло-
ге» от 9 октября («Повесть преподобного отца Даниила о Анд-
ронике и о жене его»). У благочестивой, богобоязненной Афа-
насии умерли одновременно два ее ребенка. Будучи в глубоком
горе, женщина просила себе смерти и даже ночью не хотела ухо-
дить из церкви святого мученика Юлиана, где были погребены
437
Реальный комментарий
ее дети. «В полунощи же явися ей святый мученик во образе
монаха, глаголя ей: что не оставляеши сущих зде почити, о жено.
Она же рече: Господи, да не оскорбишися на мя, понеже скорб-
на есмь: два убо чада имех, и сия погребох днесь вкупе. Он же
рече к ней: колицем летом быша отрочата твоя. Она же рече:
едино двоюнадесяте лет, другое же десяти. И рече ей: и что убо
о них плачеши, больши есть, аще бы ты о гресех своих плакала.
Глаголю бо ти, яко имже образом ищет естество человеческое
снеди, и не мощно еже не дата ему: сице и младенцы просят у
Христа в день судный, глаголюще: праведный Судне, лишил
еси земных, но не лиши нас небесных. Она же, слышавши сие,
умилися и преложи скорбь на радость, глаголющи: аще убо жи-
вут чада моя на небеси, что плачу аз. И обратившися, поиска
монаха, глаголющаго к ней, и не обрете» (Пролог, 9 октября).
См. также Житие преподобных Андроника и Афанисии (Жи-
тия святых, на русском языке изложенные по руководству Че-
тьих-Миней св. Димитрия Ростовского. М., 1904. Кн. 2: Ок-
тябрь. С. 202—211).
С. 46. «Рахиль плачет о детях своих и не может уте-
шиться, потому что их нет»... — Несколько измененные
слова пророка Иеремии (Иер. 31: 15), цитированные и в Еванге-
лии (Мф. 2: 18). По свидетельству А. Г. Достоевской, писатель
слышал эти слова в Оптиной пустыни из уст старца Амвросия
(см.: Гроссман. Семинарий. С. 67).
С. 46. И надолго еще тебе сего великого материнского
плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую ра-
дость... — Ср. в Ветхом Завете: «...и изменю печаль их на ра-
дость, и утешу их, и обрадую их после скорби их» (Иер. 31: 13),
а также слова Христа, обращенные к ученикам: «...вы печальны
будете, но печаль ваша в радость будет» (Ин. 16: 20).
С. 47. На Алексея человека Божия? — Об Алексее челове-
ке Божием см. выше, с. 200—229.
438
Часть первая. Книга вторая
С. 47. Помяну, мать, помяну и печаль твою на молитве
вспомяну и супруга твоего за здравие помяну. — «Эти сло-
ва, — сообщает А. Г. Достоевская, — передал мне Федор Ми-
хайлович, возвратившись в 1878 году из Оптиной пустыни; там
он беседовал со старцем Амвросием и рассказал ему о том, как
мы горюем и плачем по недавно умершему нашему мальчику.
Старец Амвросий обещал Федору Михайловичу „помянуть на
молитве Алешу” и „печаль мою”, а также помянуть нас и детей
наших „за здравие”. Федор Михайлович был глубоко тронут бе-
седою со старцем...» (см.: Гроссман. Семинарий. С. 67).
С. 47. Сыночек у ней Васенька, где-то в комиссариате слу-
жил, да в Сибирь поехал ~ или наверно письмо пришлет. —
А. Г. Достоевская по этому поводу говорит: «Случай с нянькой
наших детей, Прохоровной, у которой был сын Васенька, уехав-
ший или, вернее, сосланный в Сибирь. Не получая целый год пи-
сем, она спрашивала Федора Михайловича совета, не помянуть
ли ей сына за упокой. Ф. М. разубедил ее и уверил, что Васенька
скоро пришлет ей письмо. И действительно, письмо пришло че-
рез неделю или две» (см.: Гроссман. Семинарий. С. 67).
С. 48. Да и греха такого нет и не может быть на всей
земле, какого бы не простил Господь воистину каюшемуся ~
О покаянии лишь заботься, непрестанном, а боязнь отгони
вовсе. — Ср.: «Нет греха непростительного — кроме греха не-
раскаянного» (Исаак Сирин, преп. Слова подвижнические. М.,
1858. С. 12; издание указано Л. П. Гроссманом: Гроссман. Се-
минарий. С. 45). По уточненным данным в библиотеке Достоев-
ского имелось издание: Святаго Отца нашего Исаака Сирина,
епископа бывшего Ниневийскаго Слова духовно-подвижниче-
ския, переведенные с греческаго старцем Паисием Величков-
ским. Изд. Козельской Введенской Оптиной Пустыни. М., 1854
(см.: Библиотека Достоевского. С. 122—123). Об отражении
некоторых поучений Исаака Сирина в «Братьях Карамазовых»
439
Реальный комментарий
см.: Салъвестрони С. Библейские и святоотеческие источники
романов Достоевского. СПб., 2001. С. 135 и след. Мысль, вы-
сказанная старцем, нередко встречается в богословской литера-
туре.
С. 48. А об одном кающемся больше радости в небе, чем о
десяти праведных, сказано давно. — Ср.: «...на небесах более
радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста
девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии» (Лк. 15: 7).
С. 50. ...гантированную... — в перчатке (от фр. ganter —
надевать перчатки).
С. 51. Обдорск — нынешний г. Салехард, некогда самое се-
верное село Березовского уезда Тобольской губернии.
С. 51. — Как же вы дерзаете делать такие дела ~ Всё от
Бога. — Подобный эпизод рассказан Парфением. Однажды в
странствиях своих он зашел в Оптину пустынь, где наблюдал, как
женщины благодарили старца Леонида за исцеление одной из
них. Пораженный Парфений воскликнул: «Отче святый, как вы
дерзаете творить такие дела?..» Старец ответил: «Отец афон-
ский! я сие сотворил не своею властию, но это сделалось по вере
приходящих, и действовала благодать Святого Духа <...> а сам я
человек грешный» (Парфений. Сказание... Ч. 1. С. 279—280).
С. 52. ...и только «вырастет лопух на могиле», как прочи-
тала я у одного писателя. — Имеются в виду слова Базарова в
романе И. С. Тургенева «Отцы и дети» (1862): «...я и вознена-
видел этого последнего мужика, Филиппа или Сидора, для кото-
рого я должен из кожи лезть и который мне даже спасибо не ска-
жет... да и на что мне его спасибо? Ну, будет он жить в белой избе,
а из меня лопух расти будет; ну, а дальше?» (Тургенев И. С.
Поли. собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. М., 1981. Т. 7.
С. 120—121). Об отношении Достоевского к Тургеневу, и в част-
ности к роману «Отцы и дети», см.: Никольский Ю. Тургенев
и Достоевский: (История одной вражды). София, 1921; До-
440
Часть первая. Книга вторая
линии А. С. Тургенев в «Бесах» // Ф. М. Достоевский: Ст. и
материалы / Под ред. А. С. Долинина. М.; Л., 1924. Сб. 2.
С. 119—138; Фридлендер Г. М. К спорам об «Отцах и детях» //
Русская литература. 1959. № 2. С. 136—138; БялыйГ.А. О пси-
хологической манере Тургенева: (Тургенев и Достоевский) //
Там же. 1968. № 4. С. 34—50. Тюнькин К. И. Базаров глазами
Достоевского / / Достоевский и его время / Под ред. В. Г. База-
нова и Г. М. Фридлендера. Л., 1971. С. 108—119; Буданова Н. Ф.
Достоевский и Тургенев: Творческий диалог. Л., 1987.
С. 56. По поводу вопроса о церковно-общественном суде и
обширности его права ответили журнальною статьею одному
духовному лицу, написавшему о вопросе сем целую книгу,.. —
Прообразом этого «лица» явился протоиерей М. И. Горчаков
(1838—1910), профессор Петербургского университета и автор
статьи «Научная постановка церковно-судного права» (Сборник
государственных знаний / Под ред. В. П. Безобразова. СПб.,
1875. Т. 2. С. 223-270; этот том имелся в библиотеке Достоев-
ского — см.: Библиотека Достоевского. С. 187). Горчаков пы-
тается примирить «государственников» и «церковников». Сим-
патии его лежат на стороне последних, однако, стараясь
согласовать желания духовенства с существующим государствен-
ным правом и считая это право незыблемым, он невольно оказы-
вается в лагере «государственников». Значение статьи Горчакова
для дискуссии о церковном суде в «Братьях Карамазовых» указа-
но Л. П. Гроссманом (см.: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В10 т.
М., 1956. Т. 10. С. 490). Достоевский, по-видимому, обратил
особое внимание на М. И. Горчакова в связи с его словом на похо-
ронах Н. А. Некрасова (30 декабря ст. ст. 1877 г.), на которых
среди других литераторов выступил и будущий автор «Братьев
Карамазовых» (см.: «Дневник писателя» за 1877 г., декабрь,
гл. 2, — 26, 111 и след.). Речь М. И. Горчакова о Некрасове по-
казалась чересчур «либеральной» и вызвала недовольство высо-
441
Реальный комментарий
ких сановников и царя. Горчакову было сделано серьезное вну-
шение. См. об этом: Ломан О. В, Речи П. В. Засодимского и
М. И. Горчакова на похоронах Н. А. Некрасова // Русская
литература. 1967. № 3. С. 163—165. Об М. И. Горчакове и
похоронах Некрасова см. также: Мостовская Н. Н. Как от-
певали русских писателей / / Христианство и русская лите-
ратура. СПб., 1996. Сб. 2. С. 202-215.
С. 56. Духовное лицо, которому я возражал, утверждает,
что церковь занимает точное и определенное место в госу-
дарстве. — Ср. слова Горчакова: «...Церковь следует понимать
<...> как общество и установление, занимающие определенное
положение в государстве» (Сборник государственных знаний.
Т. 2. С. 233).
С. 57. — Чистейшее ультрамонтанство! — вскричал
Миусов... ~ Э, да у нас и гор-то нету! — воскликнул отец
Иосиф... — Каламбур основан на буквальном восприятии сло-
ва ультрамонтанство (от лат. ultra montis — за горами, по ту
сторону гор). Ультрамонтанство — возникшее в XV в. течение в
католической церкви, сторонники которого стремились целиком
подчинить церковь папе, отстаивая его право на вмешательство
в светские дела любого государства. В XIX в. ультрамонтанство
особенно распространилось в качестве реакционного противове-
са революционному движению. В 1870 г. на Ватиканском со-
боре ультрамонтанам удалось провести догмат о непогреши-
мости папы в делах веры. Это обстоятельство имело важное
значение в размышлениях Достоевского о судьбах католичес-
кой Церкви.
С. 57. ...«ни один общественный союз не может и не дол-
жен присвоивать себе власть — распоряжаться граждански-
ми и политическими правами своих членов». — Ср.: «...ни
один общественный союз, допущенный в государстве для дости-
жения своих особенных целей, не в праве, не может и не должен
442
Часть первая. Книга вторая
присвоивать себе власти — распоряжаться гражданскими и по-
литическими правами своих членов» (Сборник государственных
знаний. Т. 2. С. 236).
С. 57. ...«уголовная и судно-гражданская власть не долж-
на принадлежать Церкви ~ «Церковь есть царство не от
мира сего»... — Почти дословный пересказ статьи Горчакова:
«Церковь — царство не от мира сего: уголовная и судно-граж-
данская власть не должна ей принадлежать и не совместима с
природою ее, и как божественного установления, и как союза лю-
дей, соединенных для религиозных целей» (см.:7ам же. С. 237).
С. 57. В святом Евангелии слова «не от мира сего» не в
том смысле употреблены. — Имеются в виду слова Христа,
сказанные Пилату: «Царство Мое не от мира сего: если бы от
мира сего было Царство Мое, то служители Мои подвизались
бы за Меня, чтобы Я не был предан иудеям; но ныне Царство
Мое не отсюда» (Ин. 18: 36).
С. 57. Церковь же есть воистину царство ~ на что имеем
обетование... — Ср. например: «...Бог Небесный воздвигнет
царство, которое вовеки не разрушится, и царство это не будет
передано другому народу; оно сокрушит и разрушит все царства,
а само будет стоять вечно...» (Дан. 2: 44).
С. 57. Когда же римское языческое государство ~ языче-
ским по-прежнему... — Христианство сделалось государствен-
ной религией Римской империи в начале IV в. В 325 г. императо-
ром Константином I был созван Первый (Никейский) Вселенский
собор, состоявший из представителей церковной иерархии. На
соборе был выработан Символ веры (свод догматов христиан-
ской религии), впоследствии уточненный и дополненный (на
Константинопольском соборе 381 г.) и оформлен союз Церкви с
государственной, светской властью. В черновиках к «Братьям
Карамазовым» Достоевский записывает: «Государственное и
языческое это всё равно» (15, 208).
443
Реальный комментарий
С. 57. Но в Риме, как в государстве, слишком много ос-
талось от цивилизации и мудрости языческой, как напри-
мер самые даже цели и основы государства. — Противоречие
между «целями» и «основами» Церкви и государства здесь рас-
сматривается как продолжение борьбы между христианством и
язычеством. Такое представление, которое разделял и Досто-
евский-публицист, восходит к славянофильским концепциям.
«Христианство <...> — пишет А. С. Хомяков, — представ-
ляло идеи единства и свободы, неразрывно соединенные в нрав-
ственный закон взаимной любви. Юридический характер рим-
ского мира не мог понять этого закона», и «влияние римской
стихии» было таково, что «Западная Европа развивалась не
под влиянием христианства, но под влиянием латинства, т. е. хрис-
тианства, односторонне понятого как закон внешнего единства»
(см.: Хомяков А. С. Поли. собр. соч. 2-е изд. М., 1878. Т. 1.
С. 148). По мысли Хомякова, разделяемой и другими славя-
нофилами, Запад объединился «в общем уважении к городу
Риму <...>. Обоготворение политического общества, истин-
ная сущность римской образованности, было так тесно связано
с нею, что западный человек не мог понять самой Церкви на
земле иначе, как в государственной форме. Ее единство должно
было быть принудительным, и родилась инквизиция с ее судом
над совестью и казнью за неверие. Епископ римский должен
был домогаться власти светской, и он достиг ее» (Там же.
С. 206-207).
С. 58. ...как «всякий общественный союз» или как «союз
людей для религиозных целей»... — Ср. у Горчакова: «Цер-
ковь, как общество, с точки зрения права, по самому существу
своему, имеет точно такое же значение, как и всякий другой
общественный союз, сложившийся в государстве для опреде-
ленных самостоятельных целей» (Сборник государственных
знаний. Т. 2. С. 235; см. также с. 237).
444
Часть первая. Книга вторая
С. 58. По русскому же пониманию ~ и ничем иным бо-
лее. — В период работы над «Братьями Карамазовыми» идеи
такого рода, как вспоминает Вл. С. Соловьев (см.: Три речи в па-
мять Достоевского // Соловьев Вл. С. Собр. соч. СПб., 1912.
Т. 3. С. 198, 199—205), привлекали Достоевского. В последнем
выпуске «Дневника» (1881) Достоевский пишет: «Вся глубокая
ошибка их (интеллигентных людей. — В. В.) в том, что они не
признают в русском народе Церкви. Я не про здания церковные
теперь говорю и не про причты, я про наш русский „социализм”
теперь говорю (и это обратно противоположное Церкви слово
беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы
это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская
Церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вмес-
тить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всег-
да в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебрат-
ского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения,
если не созижделась еще Церковь вполне, уже не в молитве од-
ной, а на деле, то все-таки инстинкт этой Церкви и неустанная
жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце много-
миллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в ком-
мунизме, не в механических формах заключается социализм
народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов
всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский со-
циализм!» (27, 18—19).
С. 58. ...это, стало быть, осуществление какого-то иде-
ала, бесконечно далекого, во втором пришествии. — Го-
ворится о втором пришествии Христа. Сроки его, по Еванге-
лию, неизвестны, но оно должно быть перед концом мира, когда
земля исполнится беззаконий, и «восстанет народ на народ, и
царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения...»
(Мф. 24: 7). О мотивах второго пришествия в «Братьях Кара-
мазовых» см. выше, с. 277-288.
445
Реальный комментарий
С. 60. Иностранный преступник, говорят, редко раскаива-
ется ~ преступление его не есть преступление, а лишь вос-
стание против несправедливо угнетающей силы. — Отзвук
дела П. Ф. Ласенера, которое произвело на Достоевского глубо-
кое впечатление. Статья на эту тему («Процесс Ласенера») была
опубликована в журнале «Время» (1861. № 2. Отд. II). В при-
мечании к этой статье Достоевский писал: «В предлагаемом про-
цессе дело идет о личности человека феноменальной, загадочной,
страшной и интересной. Низкие инстинкты и малодушие перед
нуждой сделали его преступником, а он осмеливается выставлять
себя жертвой своего века. И всё это при безграничном тщесла-
вии» (19, 90). Защитник Ласенера, г. Брошан, опираясь на но-
вейшие социальные учения, оправдывал убийцу, поставившего
себе задачу «отмстить обществу, которое его отвергает», и при-
знавшего «себя в положении законной обороны против обще-
ства» (Вр. 1861. № 2. Отд. II. С. 33-34).
С. 61. В Риме же так уж тысячу лет вместо Церкви
провозглашено государство. — Папская, или Церковная, об-
ласть (столица — Рим) возникла в 756 г. и в качестве особого
теократического государства существовала до 1870 г. Так же,
как и теоретики славянофильства (А. С. Хомяков, И. В. Ки-
реевский, Ю. Ф. Самарин), Достоевский считал, что запад-
ная католическая Церковь строится не на основе христианской
любви, а на «государственной» основе власти и подчинения.
Говоря о Западе, он писал: «...церковь, замутив идеал свой,
давно уже и повсеместно перевоплотилась там в государство»
(26,167).
С. 61. И нечего смущать себя временами и сроками, ибо
тайна времен и сроков в мудрости Божией, в предвидении Его
и в любви Его. — Ср. слова Христа: «...не ваше дело знать време-
на или сроки, которые Отец положил в Своей власти» (Деян. 1:7;
см. также: 1 Фес. 5:1—2).
446
Часть первая. Книга вторая
С. 61. ...накануне своего появления, при дверях. — Слова
восходят к рассказу Христа о знамениях, по которым можно бу-
дет узнать о времени Его второго пришествия: «...так, когда вы
увидите все сие, знайте, что близко, при дверях» (Мф. 24: 33;
ср. также: Мк. 13: 29).
С. 61. Это папе Григорию Седьмому не мерещилось! — Гри-
горий VII — в 1073—1085 гг. папа римский, в своей деятель-
ности руководствовавшийся мыслью о превосходстве Церкви
надгосударствомистремившийсяпоставитьсебя ^соответствен-
но — своих преемников) во главе церковной и светской иерар-
хии. Власть папы, с его точки зрения, вполне самостоятельна и
безгранична.
С. 62. ...не Церковь обращается в государство, поймите
это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! —
Имеется в виду третье (согласно Евангелию от Матфея) искуше-
ние Христа властью и славой: «Опять берет Его диавол на весьма
высокую гору, и показывает Ему все царства мира и славу их, и го-
ворит Ему: все это дам Тебе, если, падши, поклонишься мне. Тогда
Иисус говорит ему: отойди от Меня, сатана» (Мф. 4: 8—10).
С. 62. От Востока звезда сия воссияет. — Ср. также ла-
тинское изречение: ex Oriente lux (от Востока свет). Сказанное
восходит к словам волхвов, пришедших в Иерусалим приветство-
вать Христа: «...где родившийся Царь Иудейский? ибо мы виде-
ли звезду Его на востоке...» (Мф. 2: 2) и словам Апокалипсиса:
«Я, Иисус, послал ангела Моего засвидетельствовать вам <...>.
Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя»
(Откр. 22: 16). См. также пророчество Исайи: «Восстань, све-
тись (Иерусалим); ибо пришел свет твой, и слава Господня взо-
шла над тобою. Ибо вот, тьма покроет землю и мрак — народы;
а над тобою воссияет Господь <...>. И придут народы к свету
твоему, и цари — к восходящему над тобою сиянию» и т. д. (Ис.
60:1—3 и след.). В словах героя христианский Восток (т. е. Рос-
447
Реальный комментарий
сия) противопоставлен Западу, не сумевшему сохранить в пер-
воначальной, незамутненной чистоте образ и учение Христа.
С. 62. ...вскоре после декабрьского переворота... — Имеется
в виду переворот, совершенный 2 декабря 1851 г. Луи Наполео-
ном Бонапартом (1808—1873).
С. 64. ...вообще европейский либерализм, и даже наш русский
либеральный дилетантизм, часто и давно уже смешивает
конечные результаты социализма с христианскими. — В за-
писной тетради 1864—1865 гг. (очевидно, для публицисти-
ческой статьи) Достоевский замечает: «NB. О социалистах (глу-
бокая противуположность социализму христианства)» (20, 190).
В 1870-е гг. Достоевский задумывает цикл статей на эту тему,
о чем сообщает в письме М. П. Погодину от 26 февраля 1873 г.:
«Моя идея в том, что социализм и христианство — антитезы»
(29г 262).
С. 65. Антропофагия (греч.) — людоедство.
С. 65. ...для каждого частного лица ~ не верующего ни в
Бога, ни в бессмертие свое, нравственный закон природы дол-
жен немедленно измениться в полную противоположность
прежнему, религиозному... — Ср. рассуждение французского
ученого и моралиста Б. Паскаля (1623—1662): «Несомненно,
что из того, смертна душа или бессмертна, вытекает полное
различие в морали» (Паскаль Б. Мысли (о религии). М., 1905.
С. 239). Достоевский читал Паскаля еще в Инженерном учи-
лище, одну из его максим он перефразирует в письме к брату,
М. М. Достоевскому, от 9 августа 1838 г. (28г 50). О Б. Пас-
кале см.: Тарасов Б. Паскаль. М., 1979. (ЖЗЛ).
С. 65. Нет добродетели, если нет бессмертия. — Ср. сло-
ва Пьера в «Войне и мире»: «Ежели есть Бог и есть будущая
жизнь, то есть истина, есть добродетель» (Толстой Л. Н. Поли,
собр. соч.: В 90 т. М.; Л., 1930. Т. 10. С. 177). См. также:
Джексон Р. Л. Проблема веры и добродетели в «Братьях Ка-
448
Часть первая. Книга вторая
рамазовых» // Материалы и исследования. Л., 1991. Т 9.
С. 124-131.
С. 66. ...«горняя мудрствовати и горних искати, наше бо
жительство на небесех есть». — Слова старца объединяют
в одно целое разные места из двух посланий апостола Павла:
1) « Итак, если вы воскресли со Христом, то ищите горнего <... >
о горнем помышляйте, а не о земном» (Кол. 3: 1—2); 2) «Ибо
многие <...> поступают как враги креста Христова; их конец —
погибель, их бог — чрево, и слава их — в сраме: они мыслят о
земном. Наше же жительство — на небесах» (Флп. 3:18—20).
С. 66. Это мой почтительнейший, так сказать, Карл
Mop ~ Regierender Graf von Moor! — Трагедия Фр. Шиллера
«Разбойники» (1781) играет в романе важную роль. В письме
Н. Л. Озмидову от 18 августа 1880 г. Достоевский говорит:
«10-ти лет от роду я видел в Москве представление „Разбойни-
ков” Шиллера с Мочаловым и, уверяю Вас, это сильнейшее впе-
чатление, которое я вынес тогда, подействовало на мою духовную
сторону очень плодотворно» (30г 212 и 372). «Разбойники»
Шиллера в свое время были переведены на русский язык братом
писателя, М. М. Достоевским. Получив этот перевод, Достоев-
ский одобрительно откликнулся на него в письме к брату летом
1844 г.: «Песни переведены бесподобно <...>. Проза переведе-
на превосходно — в отношении силы выражения и точности.
<...> Но я заметил, что ты слишком увлекался разговорным
языком и часто, весьма часто для натуральности жертвовал пра-
вильностью русского слова. Кроме того, кой-где проскакивают
слова не русские <...>. Наконец, иная фраза переведена с ве-
личайшею небрежностью. Но вообще перевод удивительный в
полном смысле слова. Я подчистил кое-что и приступил к делу
тотчас» (28г 89). Некоторое время Ф. М. Достоевский был за-
нят хлопотами по изданию этого перевода. Он был опубликован
в Собрании сочинений Шиллера, вышедшем под редакцией
29 Зак 4460
449
Реальный комментарий
Н. В. Гербеля (см.: Шиллер Ф. Драматические сочинения в пер.
рус. писателей. СПб., 1857. Т. 3) и имевшемся в библиотеке До-
стоевского (см.: Гроссман. Семинарий. С. 31; Библиотека До-
стоевского. С. 102—103). Этот перевод Достоевский, по-види-
мому, читал своим детям, как об этом вспоминает дочь писателя
(см.: Достоевская Л. Ф. Достоевский в изображении своей до-
чери. СПб., 1992. С. 151—152). Федор Павлович сближает с
благородным Карлом Моором Ивана, а с коварным Францем
Моором — Дмитрия. Как выясняется в дальнейшем, он заблуж-
дается, потому что, подобно Францу Моору, предательскую роль
по отношению к отцу и брату играет именно Иван. О Шиллере
у Достоевского см., например: Чижевский Д. Шиллер в России
// Новый журнал. 1956. Кн. 45. С. 109—135; Вильмонт Н.
Достоевский и Шиллер. М., 1984.
С. 66. Обвиняют в том, что я детские деньги за сапог
спрятал и взял баш на баш... — В записной тетради Достоев-
ского 1876—1877 гг. среди разных заметок имеется следующая:
«— А они думают, что я за сапог (деньги) спрятал (т. е. украл)»
(24, 245). Баш на баш (от татарского «баш», т. е. голова) —
ровно столько же. В подготовительных материалах к «Братьям
Карамазовым» Достоевский переводит это выражение: «сто на
сто» (15, 212).
С. 67. ...имевшего Анну с мечами на шее... — Орден св. Ан-
ны, учрежденный в 1735 г. герцогом голштинским, был включен
в число русских орденов при Павле I (в 1797 г.). С 1855 г. к ор-
дену св. Анны, как и к другим орденам, жалуемым за военные
заслуги, присоединили два накрест лежащих меча. Орден св.
Анны имел четыре степени; только орден первой степени, давав-
шийся редко, принадлежал к числу особо высоких наград.
С. 67. — Бесстыдник и притворщик! — неистово рявкнул
Дмитрий Федорович. — Эта сцена между Федором Павлови-
чем, Дмитрием и Зосимой восходит некоторыми мотивами к
450
Часть первая. Книга вторая
«Скупому рыцарю» Пушкина (1826—1830). См.: Бем А. Л.
«Скупой рыцарь» в творчестве Достоевского //О Достоевском:
Сб. ст. / Под ред. А. Л. Бема. Прага, 1936. <Т> III. С. 115—117.
С. 68. ...которой даже имени не смею произнести всуе из
благоговения к ней... — См. примеч. к с. 441.
С. 68. ...я в ту же минуту вызвал бы вас на дуэль... на
пистолетах, на расстоянии трех шагов... через платок, через
платок! — Повторяются мотивы драмы Фр. Шиллера «Ко-
варство и любовь» (1784) (д. 4, сц. 3). Фердинанд, убежденный
в том, что Луиза ему изменила, подает своему сопернику, гоф-
маршалу фон Кальбу, пистолет и носовой платок: «Возьмите!
Держитесь за этот платок. Он у меня от нее.
Гофмаршал. Через платок? В уме ли вы? Что вы это
вздумали?
Фердинанд. Держись за этот конец, говорят тебе! А то
промахнешься, трус!»
(Шиллер Ф. Драматические сочинения в пер. рус. писателей /
Под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1859. Т. 7. С. 285).
Комизм ситуации заключается в том, что Федор Павлович
берет на себя роль молодого, благородного и вспыльчивого
Фердинанда, оставляя Мите роль старого и трусливого гофмар-
шала.
С. 69. Она, может быть, в юности пала, заеденная сре-
дой... — Поздний Достоевский не принимал теории, согласно
которой человек есть продукт социальной среды и обстоятельств.
По глубокому убеждению Достоевского, человек не исчерпы-
вается и не должен исчерпываться ими. В противоположность
теории среды Достоевский выдвигает христианство, «которое,
вполне признавая давление среды <...> ставит, однако же,
нравственным долгом человеку борьбу со средой, ставит предел
тому, где среда кончается, а долг начинается» (Дневник писате-
ля. 1873. III. Среда — 21, 16). Вместо этой теории среды, сни-
451
Реальный комментарий
мающей, по мнению писателя, всякую ответственность с челове-
ка, Достоевский выступил с проповедью вины каждого перед
всеми и за всех (Там же).
С. 69... .но она «возлюбила много», а возлюбившую много и
Христос простил... — Достоевский воспользовался толкова-
нием евангельского текста (Лк. 7: 47) в речи адвоката Е. И. Ути-
на (1843-1894), выступавшего в качестве защитника в деле
Каировой. Достоевский писал об этом в майском номере «Днев-
ника писателя» за 1876 г.: «Г-н защитник в конце своей речи
применил к своей клиентке цитату из Евангелия: „Она много лю-
била, ей многое простится”. Это, конечно, очень мило. Тем более
что г-н защитник отлично хорошо знает, что Христос вовсе не за
этакую любовь простил „грешницу”. Считаю кощунством приво-
дить теперь это великое и трогательное место Евангелия; вместо
этого не могу удержаться, чтобы не привести одного моего дав-
нишнего замечания, очень мелкого, но довольно характерного.
Замечание это, разумеется, нисколько не касается г-на Утина.
Я заметил еще с детства моего, с юнкерства, что у очень многих
подростков, у гимназистов (иных), у юнкеров (побольше), у пре-
жних кадетов (всего больше) действительно вкореняется поче-
му-то с самой школы понятие, что Христос именно за эту лю-
бовь и простил грешницу, то есть, именно за клубничку или,
лучше сказать, за усиленность клубнички, пожалел, так сказать,
привлекательную это немощь <...>. Повторяю, г-н Утин, уж
конечно, отлично знает, как надо толковать этот текст, и для
меня сомнения нет, что он просто пошутил в заключение речи, но
для чего — не знаю» (23, 19—20). Об этом же эпизоде в деле
Каировой впоследствии вспоминал А. Ф. Кони (статья «При-
емы и задачи прокуратуры»): «Защищая женщину, имевшую
последовательно ряд любовников и отравившую жену последне-
го из них, он (имеется в виду Утин. — В. В.), ссылаясь на про-
шлое подсудимой, просил об оправдании, приводя в пример
452
Часть первая. Книга вторая
Христа, простившего блудницу „зане возлюбила много”, что да-
ло повод обвинителю заметить, что защитник, по-видимому, не
различает разницы между много и многих» (Кони А. Ф. Собр.
соч.: В 8 т. М., 1967. Т. 4. С. 131). Еще один возможный источ-
ник комментируемых слов (стихотворение Вс. В. Крестовского)
указан В. А. Викторовичем. См.: Викторович В. А. Достоев-
ский и Вс. В. Крестовский // Материалы и исследования. Л.,
1991. Т. 9. С. 94-95.
С. 70. ...все-таки вы родственник, как ни финтите, по
святцам докажу... — Святцы — список христианских святых
и праздников в календарном порядке на двенадцать месяцев года,
месяцеслов. По ним нельзя доказать родства.
С. 70. ...у иного сердце как у Александра Македонского,
а у другого — как у собачки Фидельки. — Александр Маке-
донский (Великий) (356—323 до н.э.) — с 336 г. царь Македо-
нии, один из крупнейших полководцев и государственных деяте-
лей древнего мира. Фиделька (от фр. fidele — верный) — обычная
кличка комнатной собачки.
С. 70. Эскапад(а) (фр. escapade — проказа, шалость) — здесь:
выходка.
С. 71. ...тебе не здесь место ~ уходи из монастыря ~ Не
здесь твое место пока. — Ср.: «Сказали старцы: Если уви-
дишь юношу, последующего своей воле и восходящего на небо,
то возьми его за ногу и низвергни на землю, потому что такое
восхождение на небо пагубно для него» (Отечник, составлен-
ный свят. Игнатием (Брянчаниновым). 3-е изд. СПб., 1891. Ч. 1.
С. 363).
С. 72. ...что сей сон значит? — В 1860—1870-х гг. распро-
страненное выражение. Часто встречается у М. Е. Салтыкова-
Щедрина (см.: Борщевский С. Щедрин и Достоевский: Исто-
рия их идейной борьбы. М., 1956. С. 313). Представляет собой
перефразировку стихов Пушкина из сказки «Жених» (1825):
453
Реальный комментарий
...Что ж твой сон гласит?
Скажи нам, что такое?..
С. 73. Благоглупости — словообразование М. Е. Салтыко-
ва-Щедрина (впервые — в рассказе «Деревенская тишь»,
1863). См.: Борщевский С. Щедрин и Достоевский. С. 313.
Встречается в публицистике 1860-х — 1870-х гг., см., например:
Г. 1879. № 49 («Листок»), № 51 («Московские заметки»).
С. 73. ...хотя всегда между двух стульев садишься... — Сло-
ва, которыми М. Е. Салтыков-Щедрин характеризовал позицию
Достоевского и редакции журнала «Время» в своей полемической
статье «Тревоги „Времени”» (1863). См. об этом: Борщевский С.
Щедрин и Достоевский. С. 313—314.
С. 74. Певеи, женских ножек, Пушкин, ножки в стихах вос-
певал... — См. ниже, примеч. к т. 15. С. 30.
С. 76. В любви к свободе, к равенству, братству най-
дет... — Свобода, равенство, братство (Liberte, Egalite, Fra-
ternite) — лозунги Великой французской революции. Часто
упоминаются Достоевским. Их критический анализ см. в «Зим-
них заметках о летних впечатлениях» (1863).
С. 77. ...если я-де не соглашусь на карьеру архимандрита ~
непременно к отделению критики... — Достоевский полеми-
чески обыгрывает ряд фактов из биографии Г. 3. Елисеева
(1821—1891). Г. 3. Елисеев, как и Ракитин, начал свой жизнен-
ный путь семинаристом. Природный ум и образованность от-
крывали ему блестящую духовную карьеру. 23-х лет Елисеев уже
был профессором Казанской духовной академии и в это время
писал и публиковал книги духовного содержания. Но в начале
1860-х гг. он порывает с духовной средой, приезжает в Петер-
бург, где становится сотрудником «Искры», а вскоре и членом ее
редакции. Затем, не прекращая работы в «Искре», Елисеев пе-
реходит в «Современник». Здесь он заведует «Внутренним обо-
зрением» и становится одним из руководителей журнала, попу-
454
Часть первая. Книга вторая
лярным среди «передовой» интеллигенции и революционной
молодежи. См. об этом; Дороватовская-Любимова В. С. До-
стоевский и шестидесятники: («Искра», «Современник», Чер-
нышевский) // Достоевский: Сб. ст. М., 1928. С. 16—17.
С. 77. ...пока не выстрою капитальный дом в Петербурге... —
К теме литераторов, наживших литературой себе дома (имеются
в виду факты из жизни Г. Е. Благосветлова (1824—1880) и
А. А. Краевского (1810—1889)), Достоевский возвращался не-
однократно. В одной из статей «Гражданина» за 1873 г. среди
рассуждений о всеобщем воодушевлении, наступившем после
1861 г., между прочим, говорилось: «В таком состоянии бумаж-
ные фабриканты, типографщики, книгопродавцы, чиновники по
делам печати и иные журналисты выиграли кое-что, иные даже
много (редакции «Голоса» и «Дела» выстроили себе дома), ибо
писалось много и печаталось много, но что выиграла от всего
Россия, — это другой вопрос...» (Гр. 1873. № 39. С. 1051;
ср. также: № 43. С. 1165 («Последняя страничка»)).
С. 77. ...у Нового Каменного моста через Неву, который
проектируется, говорят, в Петербурге, с Литейной на Вы-
боргскую... — Имеется в виду Литейный мост — второй постоян-
ный мост через Неву в Петербурге, построенный в 1875—1879 гг.
В справочнике Вл. Михневича о Литейном мосте говорится: «Ли-
тейный, с Литейного проспекта на Выборгскую сторону, устроен
на плашкоутах; зимой наводится. (На этом месте проектируется
постоянный мост на каменных быках, арочной системы.)» (Мих-
невич Вл. Петербург весь на ладони. СПб., 1874. С. 107).
С. 78. ...я не компания этому Эзопу, этому шуту, этому
пьеро... — Эзоп — древнегреческий баснописец (VI в. до н. э.),
по преданию, создатель басни как литературного жанра — раз-
нообразных насмешливых иносказаний. Пьеро — незадачливый
муж, персонаж старой европейской «комедии масок» (Commedia
delfarte), популярной в репертуаре народного театра.
455
Реальный комментарий
С. 79. Бланманже (фр. blanc-manger) — желе из сливок или
миндального молока.
С. 81. ...знаете вы, что такое фон Зон? Процесс такой
уголовный был: его убили в блудилище ~ А когда заколачива-
ли, то блудные плясавицы пели песни и играли на гуслях, то
есть на фортоплясах! — Дело об убийстве Н. X. фон Зона
разбиралось в С.-Петербургском окружном суде 28 и 29 марта
1870 г. Фон Зона заманили в притон в центре Петербурга, неда-
леко от Сенной площади, отравили, зверски убили и ограбили.
Когда совершалось убийство и «пошли в ход ремень, плед, утю-
ги», — одна из соучастниц преступления, как говорил потом ее
защитник, «садится за фортепиано, стучит руками и ногами и за-
глушает крики и стоны несчастной жертвы» (см.: Спасович В. Д.
Сочинения. 2-е изд. СПб., 1913. Т. 5. С. 124). Об этом престу-
плении в Петербурге много говорили, о нем писали в газетах.
См.: Гроссман. Семинарий. С. 66—67 (примеч. А. Г. Досто-
евской); Гроссман Л. П. Жизнь и труды Ф. М. Достоевско-
го. С. 187; Летопись. Т. 2. С. 241. Достоевский не раз упомина-
ет об убийстве фон Зона. Блудилище — слово, обозначающее
в древних текстах притоны разврата. Плясавица, блудная пляса-
вица — обычно говорится о падчерице царя Ирода, потребовав-
шей у него в награду за свою пляску голову Иоанна Крестителя
(Мф. 14: 6_И; Мк. 6: 21—28). См., например, у Парфения:
«...подле того места, где св. Иоанн Креститель принял мечную
кончину от скверныя жены плясавицы и от безбожнаго царя
Ирода» (Парфений. Сказание... Ч. 4. С. 85).
С. 82. ...но я рыцарь чести и хочу высказать. Да-с, я ры-
царь чести... — Возможно, что эта самоаттестация героя слу-
жит ироническому снижению слов Тургенева, сказанных о Бе-
линском: «Люди, которые, судя о нем наобум, приходили в
негодование от его „наглости”, возмущались его „грубостью”, пи-
сали на него доносы, распространяли про него клеветы, — эти
456
Часть первая. Книга вторая
люди, вероятно, удивились бы, если б узнали, что у этого циника
душа была целомудренная до стыдливости, мягкая до нежности,
честная до рыцарства...» (Тургенев И, С. Поли. собр. соч. и пи-
сем: В 30 т. Сочинения. Т. И. С. 25). «Воспоминания о Белин-
ском» Тургенева впервые напечатаны в «Вестнике Европы»
(1869, № 4). Возможно тоже, что это и отголосок дела писателя
Вс. В. Крестовского, грубо оскорбившего защитника своей жены,
присяжного поверенного Н. М. Соколовского, и мотивировавшего
это оскорбление требованиями «чести». Дело слушалось 29 мар-
та 1876 г. в СПб. Военно-окружном суде. Об этом писали газеты
в марте — апреле 1876 г., см., например: Г. 1876. № 90—95. До-
стоевский следил за процессом и собирался откликнуться на него
в «Дневнике писателя». О деле Крестовского и отношении к нему
Достоевского см.: Викторович В, А, Достоевский и Вс. Крес-
товский. С. 114—115. Иначе об этом см.: Komaroivitsh W. Do-
stojewski und George Sand //EM. Dostojewski: Die Urgestalt der
«Briider Karamazoff». Munchen, 1928. S. 206; Бем А. Л. «Скупой
рыцарь» в творчестве Достоевского. С. 117—118.
С. 82. Святыми отцами установлено исповедание на ухо,
тогда только исповедь ваша будет таинством, и это из-
древле. — Дело обстоит как раз наоборот. До XIII в. у христиан
существовала публичная (открытая) исповедь; ср.: «...в первые
годы христианства все члены Церкви совершали исповедь при-
людно» (Паисий Святогорец. Слова. Суроти, Салоники; М.,
2003. Т. 3. С. 273). Индивидуальная («тайная») исповедь была
установлена папой Иннокентием III на Латеранском соборе в
1215 г. (см.: Емелях А. И. Происхождение христианского куль-
та. Л., 1971. С. 137). Но публичная исповедь продолжала су-
ществовать и после установления индивидуальной. Один из
Отцов Церкви, Иоанн Лествичник (VII в.), в своей книге мо-
нашеской жизни, положенной в основу многих монашеских ус-
тавов, в том числе и русских, пишет: «...исповедуем доброму
457
Реальный комментарий
судии нашему (т. е. наставнику. — В. В.) согрешения наши на-
едине; если же повелит, то и при всех, ибо язвы объявляемые не
преуспевают...» (Иоанн Лествичник, преп. Лествица. Сергиев
Посад, 1908. С. 23).
С. 82. ...в хлыстовщину втянешься,,, — Хлысты — одна
из изуверских сект, возникшая в России в XVII в. Главный дог-
мат хлыстов — воплощение Божества в человека во время экста-
тического обряда, цель которого заключается в очищении чело-
веческого тела от нечистой силы.
С. 82. Синод (греч, сходка, собрание) — высший орган уп-
равления Православной Церковью в России. Учрежден Петром I
в 1721 г.
С. 83. «И начат глаголати ~ душу мою» — Неточная цита-
та из Собеседований блаженного аввы Зосимы (Палестинско-
го). Ср.: «...он, не знаю что с ним сделалось, начал говорить на
меня многое, даже до срамных речей; и я все то слышал. Тогда
сказал я в себе: он прижигатель Иисусов и послан вылечить
тщеславную душу мою» (Добротолюбие. Свято-Троицкая Сер-
гиева Лавра, 1992. Т. 3. С. 121).
С. 83. «Поцелуй в губы и кинжал в сердце», как в « Разбой-
никах» Шиллера, — В переводе М. М. Достоевского эта фраза
Карла Моора звучит так: «Люди, люди! лживое, коварное от-
родье крокодилов! Вода — ваши очи, сердце — железо! На уста
поцелуй, кинжал в сердце!» (д. 1, сц. 2; см.: Шиллер Ф, Драма-
тические сочинения в пер. рус. писателей. СПб., 1857. Т. 3. С. 31).
С. 83. Фактори — одна из марок портвейна.
С. 83. Братья Елисеевы — виноторговцы, владельцы мага-
зинов и складов. Фирма Елисеевых по обширности торговли и ка-
честву вин была одной из первых в России. См.: Михневич Вл,
Петербург весь на ладони. С. 483.
С. 83. Вы меня на семи соборах проклинали,,, — Из Вселен-
ских соборов (съездов высшего духовенства христианской Церкви)
458
Часть первая. Книга вторая
Православная Церковь признает лишь семь первых, состоявших-
ся до разделения Церквей (1054). Начиная с Первого Вселенско-
го собора, на котором было осуждено арианство, почти на каждом
из них те или иные еретики подвергались проклятию и осуждению.
С. 84. «Претерпи смотрителъне находящее на тя невольно
бесчестие ~ бесчестящего тя» — Одна из многочисленных ва-
риаций христианской литературы на тему достоинств глубокого
смирения. По мнению св. Иоанна Лествичника, важнейшее свой-
ство покаянного смирения «состоит в радостнейшем подъятии уни-
чижений, когда душа распростертыми руками принимает и объем-
лет их, как врачевство, исцеляющее и попаляющее ее недуги и
великие грехи». Другое свойство «есть истребление всякого гнева»
(Иоанн Лествичник, преп. Лествица. С. 164).
С. 84. Непщеватъ (др.-рус. непьщевати, непщевати) — ду-
мать, полагать, рассуждать; не обращать внимания; см.: Срез-
невский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка по
письменным памятникам. СПб., 1902. Т. 2. Стб. 420.
С. 84. Мамуровка — наливка из красной морошки, или ма-
муры.
Книга третья
С. 85. Дом Федора Павловича Карамазова стоял далеко не
в самом центре города... — Об этом см.: Рейнус Л. М. До-
стоевский в Старой Руссе. 2-е изд., доп. Л., 1971. С. 53—54.
С. 88. «Во лузях» — народная плясовая песня, в которой
молодая девушка просит отца не выдавать ее замуж за старого
(в некоторых вариантах и за молодого), а выдать за «ровнюш-
ку» (см.: Великорусские народные песни, изд. А. И. Соболев-
ским. СПб., 1896. Т. 2. № 299—306). Судя по записным тет-
радям 1880—1881 гг., Достоевский собирался дать анализ этой
и некоторых других фольклорных песен (27, 45).
459
Реальный комментарий
С. 88. Когда же родился, то поразил его сердце скорбью и
ужасом. Дело в том, что родился этот мальчик шестипа-
лым. — Ср.: «...всякий ребенок, родившийся с физическими и
душевными недостатками, в глазах суеверного народа был сущес-
тво, в котором поселился нечистый дух» (Афанасьев А. Н. Поэ-
тические воззрения славян на природу. М., 1869. Т. 3. С. 306).
С. 88. Причт (причет) — все духовенство какой-либо цер-
кви.
С. 89. Любил книгу Иова, добыл откуда-то список слов и
проповедей «Богоносного Отца нашего Исаака Сирина».... —
Об отношении Достоевского к книге Иова см. ниже, примеч. к
с. 264. Исаак Сирин (Сирианин) — один из Отцов Церкви,
христианский подвижник и писатель VII в. Впервые переведен
на славянский язык Паисием Величковским. Некоторые мотивы
проповедей Исаака Сирина отразились в «Братьях Карамазо-
вых». См. также выше, примеч. к с. 48.
С. 89. ...городская юродивая ~ по прозвищу Лизавета
Смердящая... — А. М. Достоевский в своих воспоминаниях
рассказывает о «дурочке Аграфене», которая, по-видимому,
послужила прообразом Лизаветы Смердящей: «В деревне у нас
была дурочка, не принадлежавшая ни к какой семье; она все вре-
мя проводила шляясь по полям, и только в сильные морозы зи-
мой ее насильно приючивали в какой-либо избе. Ей уже было
тогда лет 20—25; говорила она очень мало, неохотно, непонятно
и несвязно; можно было только понять, что она вспоминает по-
стоянно о ребенке, похороненном на кладбище. Она, кажется,
была дурочкой от рождения и, несмотря на свое таковое состоя-
ние, претерпела над собою насилие и сделалась матерью ребенка,
который вскоре и умер. Читая впоследствии в романе брата Фе-
дора Михайловича „Братья Карамазовы” историю Лизаветы
Смердящей, я невольно вспоминаю нашу дурочку Аграфену»
(Достоевский А. М. Воспоминания. СПб., 1992. С. 62—63).
460
Часть первая. Книга третья
Первые записи о Лизавете Смердящей появляются в черновых
тетрадях Достоевского 1874—1875 гг.
С. 92. Статский советник — один из гражданских чинов
дореволюционной России, 5-го класса, соответствовал воинско-
му званию полковника.
С. 93. Вот этот-то Смердяков и вышел вторым слугой
Федора Павловича.,, — О Смердякове см., например: Гала-
ган Г. Я, «Царство» раздора и слуга Павел Смердяков // Ма-
териалы и исследования. СПб., 2001. Т. 16. С. 175—187.
С. 96. Слава Высшему на свете / Слава Высшему во
мне!.. — Стихи Мити, повторенные им впоследствии еще раз
(см. с. 366), восходят, возможно, к словам «многочисленного
воинства небесного», которое в Евангелии славит Бога при рож-
дении Христа: «...слава в вышних Богу, и на земле мир, в чело-
веках благоволение» (Лк. 2: 14).
С. 96. Не верь фантому, — Фантом (фр, fantome) — при-
зрак, видение. Здесь: не верь тому, что видишь.
С. 96. Не верь толпе пустой и лживой, / Забудь сомнения
свои,.. — строки из стихотворения Н. А. Некрасова «Когда из
мрака заблужденья...», напечатанного в 1846 г. в № 4 «Отечест-
венных записок». Достоевский его цитирует и по-своему толкует
в «Селе Степанчикове» и «Записках из подполья». Писатель про-
чел это стихотворение Некрасова 21 ноября 1880 г. на публичном
чтении в пользу Литературного фонда (см.: Достоевская А. Г,
Воспоминания. С. 352; Летопись. Т. 3. С. 498—499).
С. 97. ...он попался ко мне, как золотая рыбка старому
дурню рыбаку в сказке. — Имеется в виду «Сказка о рыбаке и
рыбке» А. С. Пушкина (1833).
С. 98. Будь, человек, благороден! — из стихотворения Гете
«Божественное» (1783) в переводе А. Н. Струговщикова (Стру-
говшиковА. Стихотворения, заимствованные из Гете и Шил-
лера. СПб., 1845. Кн. 1. С. 18). Перевод Струговщикова под на-
461
Реальный комментарий
званием «Человеку» был впервые опубликован в «Отечественных
записках» (1842. Т. 24. Отд. I. С. 1—2).
С. 98. Я хотел бы начать... мою исповедь... гимном к ра-
дости Шиллера. An die Freude! — Знаменитое стихотворение
Фр. Шиллера (1785) — классический памятник гуманизма и
оптимизма XVIII в. В гимне Шиллера радость прославляется за
то, что, объединяя людей братской любовью, она возводит их к
небесам, к Богу — средоточию и воплощению любви. К этой теме
Достоевский неоднократно возвращается в «Братьях Карамазо-
вых». О шиллеровских мотивах в романе см.: Лысенкова Е. И.
Значение шиллеровских отражений в романе Ф. М. Достоевского
«Братья Карамазовы» // Достоевский и мировая литература:
Альм. СПб., 1994. № 2. С. 176-198.
С. 98. И Силен румянорожий /На споткнувшемся осле —
заключительные строки стихотворения А. Н. Майкова «Барель-
еф» (1842). Силен — спутник Вакха (бога вина и плодородия
в греческом пантеоне).
С. 98. Робок, наг и дик скрывался... — Свою исповедь Митя
начинает стихотворением Фр. Шиллера «Элевзинский праздник»
(1798), цитируя вторую, третью, четвертую строфы в переводе
В. А. Жуковского: Шиллер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус. писа-
телей / Под ред. Н. В. Гербеля. 5-е изд. СПб., 1875. Т. 1. С. 57.
Этот том имелся в библиотеке Достоевского (см.: Библиотека
Достоевского. С. 102—103).
С. 99. Чтоб из низости душою... — Первая половина седь-
мой строфы стихотворения Шиллера «Элевзинский праздник»
в том же переводе: Шиллер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус. пи-
сателей. Т. 1. С. 57—58.
С. 99. Я не целую землю, не взрезаю ей грудь... — Образ
заимствован из стихотворения А. А. Фета «Пришла весна, —
темнеет лес...», посвященного Ф. И. Тютчеву. Стихотворение
впервые напечатано: РВ. 1866. № 2. С. 852. Ср. также: «Много
462
Часть первая. Книга третья
трудов предназначено каждому человеку, и тяжело иго на сынах
Адама, со дня исхода из чрева матери их до дня возвращения
к матери всех», т. е. к земле (Сир. 40: 1). О Матери земле см.,
в частности: Иванов Вяч. Достоевский и роман-трагедия //
Иванов Вяч. Родное и вселенское. М., 1994. С. 304—306.
С. 99. ...но пусть и я целую край той ризы, в которую обле-
кается Бог мой... — Образ заимствован из стихотворения Гете
«Границы человечества» (1778"” 1781?) в переводе А. А. Фета:
Край его ризы
Нижний целую,
С трепетом детским
В верной груди...
Опубликован в издании: Гете И.-В. Собр. соч. в пер. рус. писа-
телей / Под ред. Н. В. Гербеля. СПб., 1878. Т. 1. С. 67—68.
Издание имелось в библиотеке Достоевского (см.: Библиотека
Достоевского. С. 35).
С. 99. Душу Божьего творенья... — Митя цитирует из
гимна Шиллера «К радости» в переводе Ф. И. Тютчева («Песнь
радости») сначала седьмую, затем пятую строфы. См.: Шил-
лер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 624.
С. 100. ...начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом
содомским. — Содом и Гоморра — библейские города, жители
которых за безнравственность и беззаконие были сурово на-
казаны Богом (Быт. 19: 24—25). Идеал Мадонны и идеал
содомский — символические обозначения добра и зла, нрав-
ственной красоты и безобразия. О значении этих понятий в ро-
мане см. выше, с. 361-392.
С. 101. Поль де Кок (1793—1871) — французский романист.
Часто упоминается у Достоевского.
С. 101. Я ведь в этом баталионе, в линейном, хоть и пра-
порщиком состоял... — Линейный батальон — батальон по-
463
Реальный комментарий
граничных войск. Прототип Мити Карамазова, Д. Н. Ильин-
ский, служил в линейном батальоне. Об этом см.: Якубович И. Д.
«Братья Карамазовы» и следственное дело Д. Н. Ильинского
// Материалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 119—124.
Прапорщик — самый младший офицерский чин в дореволюци-
онной России.
С. 103. Бурбон — грубый, невежественный человек (так пер-
воначально назывались офицеры, выслужившиеся из солдат;
слово образовалось от имени французской королевской династии
Бурбонов).
С. 109. Штабе -капитан — один из младших офицерских
чинов, средний между поручиком и капитаном.
С. 110. Мокрое — распространенное название русских дере-
вень и сел. Один из районов старого Омска, где Достоевский
провел несколько лет, тоже назывался Мокрым и так обозначал-
ся на старых картах города. В биографических сведениях о Чока-
не Валиханове, составленных Г. Н. Потаниным, говорится: «Чо-
кан жил в это время в центре города (Омска. — В. В.), в той его
части, которая называется Мокрое <...>. Мокрое было тогда са-
мой грязной в летнее время частью города; в дожди в его улицах
стояли лужи во всю их ширину. Оно было расположено на пра-
вом берегу Оми, на нижней террасе, которую в большую воду
иногда заливало» (Зап. Имп. Рус. геогр. об-ва по отд. этногра-
фии / Под ред. Н. И. Веселовского. СПб., 1904. Т. 29: Сочи-
нения Чокана Чингисовича Валиханова. С. XIX).
С. 110. — Митя, ты несчастен, да! Но всё же не столько,
сколько ты думаешь, — не убивай себя отчаянием, не уби-
вай! — Ср. совет старого Моора Францу, чтобы он осторож-
нее писал брату: «...но, смотри, не приводи его в отчаяние!» — и
дальше: «Повторяю тебе: не доводи его до отчаяния!» («Разбой-
ники», д. 1, сц. 1; см.: Шиллер Ф. Драматические сочинения в
пер. рус. писателей. Т. 3. С. 12).
464
Часть первая. Книга третья
С. 110. ...а теперь я к Грушеньке пойду ~ У ее приятелей
буду калоши грязные обчищать, самовар раздувать, на по-
сылках бегать... — Ср. в воспоминаниях Вс. С. Соловьева сло-
ва Достоевского: «Нет, кто любит, тот не рассуждает, — знаете
ли, как любят! (и голос его дрогнул, и он страстно зашептал):
если вы любите чисто и любите в женщине чистоту ее и вдруг
убедитесь, что она потерянная женщина, что она развратна, —
вы полюбите в ней ее разврат, эту гадость, вам омерзительную,
будете любить в ней <...> вот какая бывает любовь!» (Достоев-
ский в воспоминаниях. Т. 2. С. 192).
С. 111. ...и душу мою из ада извлечет... — Слова Мити вос-
ходят к молитве пророка Ионы и вводят высокую библейскую
параллель к настоящим и будущим страданиям этого героя:
«...отринут я от очей Твоих <...>. Объяли меня воды до души
моей, бездна заключила меня <...>. До основания гор я нисшел,
земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи
Боже мой, изведешь душу мою из ада. Когда изнемогла во мне
душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя
<...> а я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, испол-
ню. У Господа спасение!» (Иона. 2: 5—10; ср. также: Пс. 29: 4
и др.).
С. 112. Чермашня (или Чермошня, или Черемошино) —
так называлась деревня в Каширском уезде Тульской губернии.
В 1833 г. она была куплена родителями Достоевского рядом с
сельцом Даровым, приобретенным двумя годами раньше. В кон-
це жизни Достоевский любил вспоминать эти места своего дет-
ства, а летом 1877 г. посетил их. См. об этом: Гроссман Л. П.
Жизнь и труды Ф. М. Достоевского. С. 25“26, 265; Лето-
пись. Т. 1. С. 21, 26; Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 313.
С. 114. У нас валаамова ослица заговорила... — В библей-
ском рассказе ослица пророка Валаама, ехавшего по просьбе мо-
авитского царя проклясть Израиль, увидела ангела, который пре-
30 Зак. 4460
465
Реальный комментарий
градил ей путь, и остановилась. В ответ на побои Валаама она не
тронулась с места, но вдруг заговорила (см.: Чис. 22: 21—31).
С. 114. «Ты разве человек ~ ты не человек, ты из банной
мокроты завелся, вот ты кто...» Смердяков, как оказалось
впоследствии, никогда не мог простить ему этих слов. —
В записной тетради Достоевского 1876—1877 гг. среди других
заметок есть следующая: «Ты всего-то из банной мокроты заро-
дился, — сказали бы ему, как говорили, ругаючись, покойники
из „Мертвого дома” (а ведь половина, должно быть, теперь уж
покойнички), когда хотели обозначить какое-нибудь бесчестное
происхождение» (24, 244). Метафору этого «ругательства» До-
стоевский реализует: Смердяков действительно родился в бане.
Ср.. АН. Т. 83. С. 72.
С. 114. Свет создал Господь Бог в первый день, а солнце,
луну и звезды на четвертый день. Откуда же свет-то сиял в
первый день? — О создании света, солнца, луны, звезд говорится
в библейской книге Бытия (1: 3~5, 14—19). Вопрос героя заимс-
твован из «Луцидариуса» (т. е. «Просветителя»), книги апокри-
фического характера, переведенной, по мнению Н. С. Тихонраво-
ва, на русский язык с немецкого (см.: Тихонравов Н. С. Летописи
русской литературы и древности. М., 1859. Т. 1. С. 44).
С. 115 . «Вечера на хуторе близ Диканьки» — первый сбор-
ник повестей Н. В. Гоголя, вышедший в свет в 1831—1832 гг.
С. 115. ...«Всеобщая история» Смарагдова... — Имеется
в виду учебник С. Н. Смарагдова «Краткое начертание всеоб-
щей истории для первоначальных училищ» (СПб., 1845; было
несколько изданий).
С. 116. Опойковые сапоги — из тонкой кожи, выделанной из
шкур молодых телят.
С. 116. Радужная бумажка — сторублевая (наименование
возникло от ее расцветки).
С. 116. У живописца Крамского есть одна замечательная
466
Часть первая. Книга третья
картина, под названием «Созерцатель»... — Иван Николае-
вич Крамской (1837—1887) — русский художник-передвижник.
Картина «Созерцатель» демонстрировалась на 6-й выставке кар-
тин Товарищества передвижных художественных выставок в Пе-
тербурге с 9 марта по 22 апреля 1878 г. Отчеты о выставке с от-
зывами о картине Крамского были помещены в «Петербургской
газете», «Русском мире», «Новом времени» и т. д. (см.: Буро-
ва Г., Гапонова О., Румянцева В. Товарищество передвижных
художественных выставок. М., 1959. Т. 2. С. 33“34, 36—38).
С И. Н. Крамским, чрезвычайно высоко ставившим талант пи-
сателя, Достоевский был лично знаком. Осенью 1880 г. они
встречались у А. С. Суворина (см.: Гроссман Л. П. Жизнь и
труды... С. 314—315; Летопись. Т. 3. С. 522). Художнику при-
надлежит рисунок, изображающий Достоевского на смертном
одре. А. Г. Достоевская вспоминает: «...на другой день после
кончины мужа в числе множества лиц, нас посетивших, был зна-
менитый художник И. Н. Крамской. Он по собственному жела-
нию захотел нарисовать портрет с усопшего в натуральную вели-
чину и исполнил свою работу с громадным талантом. На этом
портрете Федор Михайлович кажется не умершим, а лишь за-
снувшим, почти с улыбающимся и просветленным лицом, как бы
уже узнавшим неведомую никому тайну загробной жизни» (До-
стоевская А. Г Воспоминания. С. 387). Рисунок Крамского
хранится в Пушкинском Доме (см.: Описание рукописей и изоб-
разительных материалов Пушкинского Дома. М.; Л., 1959.
Вып. 5: И. А. Гончаров, Ф. М. Достоевский. С. 109—110).
С. 117. ...услышал ~ об одном русском солдате... — Речь
идет об унтер-офицере 2-го Туркестанского батальона Фоме Да-
нилове, взятом в плен кипчаками и за отказ принять ислам по-
гибшем в Маргелане 21 ноября 1875 г. В записной тетради
1876—1877 гг. Достоевский пометил: «„Голос”, 28 апрел<я>.
Смерть унт<ер>-офицера Данилова» (24, 206). В библиотеке
467
Реальный комментарий
Достоевского была небольшая брошюра на эту тему: И вановД. Л.
Геройская смерть Данилова и Коканский бунт в 1875 году. СПб.,
1876. См.: Библиотека Достоевского. С. 168. В «Дневнике
писателя» за 1877 г. Достоевский писал, что Фома Данилов,
пострадавший за веру и проявивший необычайную нравственную
силу, — «эмблема России, всей России, всей нашей народной
России, подлинный образ ее...» Развивая эту мысль, Достоев-
ский говорит дальше: «...чтоб судить о нравственной силе народа
и о том, к чему он способен в будущем, надо брать в соображение
не ту степень безобразия, до которого он временно и даже хотя
бы и в большинстве своем может унизиться, а надо брать в сооб-
ражение лишь ту высоту духа, на которую он может подняться,
когда придет тому срок» (25, 14).
С. 117. ...вдруг Смердяков, стоявший у дверей, усмехнул-
ся. — О противопоставлении в романе Смердякова Фоме Да-
нилову см.: Кубиков И. Образ Смердякова и его обобщающий
смысл // Достоевский: Сб. ст. М., 1928. С. 205—206.
С. 120. ...иезуит ты мой прекрасный... — Перефразировка
стиха Пушкина из «Сказки о царе Салтане...» (1831): «Здрав-
ствуй, князь ты мой прекрасный!»
С. 120. ...сказано же в Писании, что коли имеете веру хотя
бы на самое малое даже зерно и притом скажете сей горе, что-
бы съехала в море, то и съедет... — Имеются в виду слова
Христа: «...если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скаже-
те горе сей: „перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не
будет невозможного для вас...» (Мф. 17: 20), а также: «...если
будете иметь веру и не усомнитесь, не только сделаете то, что сде-
лано со смоковницею, но если и горе сей скажете: поднимись и
ввергнись в море, — будет» (Мф. 21: 21). См. также: Мк. И: 23;
Лк. 17: 6. В некоторых житиях и сказаниях эти слова восприни-
маются, как и Смердяковым, буквально (см., например: Пролог,
7 октября, «Слово о кузнеце, иже молитвою сотвори воздвигну-
468
Часть первая. Книга третья
тися горе и воврещися в Нил реку»). Сказания о способности свя-
тых сдвигать горы известны «как у восточных, так и у западных
христиан по крайней мере с XIII в. и приурочиваются по большей
части к Багдаду (в западных версиях) или к Египту (в восточных
и частью в западных)» (Дурново Н. Н. Легенда о заключенном
бесе в византийской и старинной русской литературе. М.,
1905. С. 79).
С. 122. ...русского мужика, вообще говоря, надо пороть.
Я это всегда утверждал. Мужик наш мошенник... — В от-
вете А. Д. Градовскому на критику речи о Пушкине Достоев-
ский писал о том, что либерализм некоторых русских людей
«старого времени» вполне уживался с презрением к мужику:
«Я знаю и запомнил множество интимных изречений <...>:
„Рабство, без сомнения, ужасное зло <...> но если уже всё
взять, то наш народ — разве это народ? Ну, похож он на па-
рижский народ девяносто третьего года? Да он уж свыкся с раб-
ством, его лицо, его фигура уже изображает собою раба, и, если
хотите, розга, например, конечно, ужасная мерзость, говоря во-
обще, но для русского человека, ей-Богу, розгочка еще необхо-
дима: «Русского мужичка надо посечь, русский мужичок стос-
куется, если его не посечь, уж такая-де нация»”, — вот что я
слыхивал в свое время, клянусь, от весьма даже просвещенных
людей» (26, 158—159).
С. 122. В ту же меру мерится, в ту же и возмерится, или
как это там... — Имеются в виду слова Христа: «Не судите, и
не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощай-
те, и прощены будете; давайте, и дастся вам <...> ибо какою
мерою мерите, такою же отмерится и вам» (Лк. 6: 37—38). См.
также: Мф. 7: 1—2; Мк. 4: 24.
С. 122. ...любим пуще всего девок по приговору пороть... —
По положению 1861 г. гражданские и уголовные дела крестьян
(в установленных законом пределах) решал волостной суд, вы-
469
Реальный комментарий
биравшийся крестьянами из своей среды. Наряду с волостным
судом, институтом официальным, и нередко в обход ему сущес-
твовали неофициальные сельские суды, суды стариков и т. д.
Приговоры тех и других крестьянских судов допускали всевоз-
можные злоупотребления в силу невежества или недобросовест-
ности. Порка в качестве меры наказания зачастую выражала
решение крестьянского суда по разным вопросам. Все это об-
суждалось в печати 1860-х — 1870-х гг. «Гражданин», редакти-
руемый Достоевским, тоже участвовал в этом обсуждении (см.:
Гр. 1873. № 8, 32 и др.). Факты такого рода Достоевский от-
мечал для себя и позднее. В записной тетради 1875 — 1876 гг. он
заметил: «В „Молве” письмо о розгах» (24, 169). Как пояснил
комментатор, речь идет о письме «Голос из деревни» (Молва.
1876. 22 февр. № 9), где говорилось о несправедливости и ос-
корбительности телесных наказаний (см.: ЛН. Т. 83. С. 508).
С. 122. Каковы маркизы де Сады, а? — Маркиз де Сад
(1740—1814) — литературное имя французского писателя До-
насьена Альфонса Франсуа, графа де Сада, автора произведе-
ний, изображающих утонченный разврат и жестокость. Имя де
Сада стало нарицательным, так оно здесь и употреблено. Досто-
евский неоднократно упоминает де Сада в своих произведениях
и черновиках начиная с «Униженных и оскорбленных». О де Са-
де и Достоевском см.: Бииилли П. К вопросу о внутренней
форме романа Достоевского. Приложение 3: Де-Сад, Лакло и
Достоевский // Годишник на Софийский ун-т. Ист.-филол.
фак. 1945—1946. Т. 42. С. 59—63. О де Саде см. также: Еро-
феев В. Метаморфоза одной литературной репутации: Маркиз
де Сад, садизм и XX век // ВЛ. 1973. № 4. С. 135-168.
С. 123—124. ...есть Бог или нет? Только серьезно! ~ Нет,
нету Бога. ~ А черт есть? — Нет, и черта нет. — Этот диа-
лог между Федором Павловичем и сыновьями и некоторые моти-
вы одной из следующих книг романа («Pro и contra») напоминают
470
Часть первая. Книга третья
аллегорический диалог между жизнью и молодым поколением, как
он был изображен в одном из «Писем хорошенькой женщины»,
печатавшихся в редактируемом Достоевским «Гражданине» за
подписью: Вера N (В. П. Мещерский): «Прислушайтесь-ка к от-
ветам этих представителей молодого поколения, и я вам ручаюсь,
что, подобно мне, вы придете, читатель, к убеждению, что молодое
поколение это пока нуль и что можно не на шутку рассердиться,
когда все станут уверять, что вся надежда России на этот нуль.
— Веришь ли в Бога? — спрашивает их жизнь.
— Нет, не верю.
— Ав черта веришь?
— Ив черта не верю.
— А любить умеешь?
— Не пробовал.
— А меня неужели не любишь? — спрашивает жизнь.
— Сама знаешь, как я тебя люблю: пуля в лоб или веревка на
шею, и дело с концом.
— А долг, труд, семья, отечество?
— Всё это пустяки, старье...
— А загробная жизнь?
— Ну, до нее далеко и высоко» (Гр. 1874. № 7. С. 209).
Фраза Мещерского: «Наше молодое поколение это ничто, и ни-
чего более!» — сопровождена редакционным примечанием: «Ре-
дакция не может похвалить способ выражения своей испуганной
сотрудницы, тем более что она вдается в некоторую односторон-
ность. Тем не менее мы печатаем эти письма буквально, потому
что они все-таки — знамение времени. Будь в этих обвинениях
лишь одна десятая доля правды, то и тогда ужасно. А десятая
доля правды, кажется, есть» (Там же. С. 208). Возможно, отве-
ты Алеши уничтожают ту «односторонность» во взгляде на моло-
дое поколение автора статьи из «Гражданина», которая была ука-
зана в редакционном примечании.
471
Реальный комментарий
С. 124. ...И у a du Piron la-dedans. — Алексис Пирон
(1689—1773) — французский поэт и драматург. Первыми
своими произведениями приобрел репутацию скабрезного пи-
сателя, что впоследствии помешало выбору Пирона в Акаде-
мию (см. ниже, примем, к с. 382). О Пироне рассказывали
анекдоты, ему приписывали остроумные и злые эпиграммы.
В конце жизни он стал религиозен и занялся религиозной по-
эзией, однако былая слава за ним оставалась.
С. 124. Есть в нем что-то мефистофельское или, лучше, из
«Героя нашего времени»... Арбенин али как там... — Мефисто-
фель — злой дух, герой трагедии Гете «Фауст» (1773—1831);
Арбенин — герой драмы Лермонтова «Маскарад» (впервые на-
печатана с купюрами в 1842 г.). Федор Павлович, вероятно, со-
знательно путает его с Печориным.
С. 125. «Наафонил я, говорит, на своем веку немало». —
Наафонил — неологизм, образованный от слова Афон.
С. 126. Для меня мовешек не существовало ~ Даже въелъ-
филъки... — Мовешки (фр. mauvais) — дурнушки. Вьельфиль-
ки (фр. vieille fille) — старые девы.
С. 126. ...особенно Богородичные праздники наблюдала...—
Имеются в виду праздники в честь Богородицы. Основные из
них — Рождество Богородицы (8 сентября ст. ст.); Покров (1 ок-
тября ст. ст.); Введение во храм (21 ноября ст. ст.); Благовещение
(25 марта ст. ст.); Успение (15 августа ст. ст.).
С. 129. — Он меня дерзнул! — Фраза из Сибирской тетра-
ди Достоевского, № 243 (4, 242).
С. 129. Один гад съест другую гадину, обоим туда и доро-
га! — В высказывании героя можно усмотреть отзвук биоло-
гической теории Ч. Дарвина (1809—1882) о борьбе за сущест-
вование в характерном для многих естественников 1870-х гг.
вульгарном ее варианте, переносящем биологические явления в
область истории и социологии. Против такого рода перенесений
472
Часть первая. Книга третья
Достоевский резко возражал уже в «Преступлении и наказании».
Вопрос о взаимоотношении теории Дарвина с историей и социо-
логией занимал русскую публицистику в 1860-е и 1870-е годы,
когда в различных изданиях (прежде всего в «Отечественных за-
писках») появились многочисленные работы по этому предмету.
Некоторые русские публицисты и идеологи демократического
направления — М. А. Антонович (1835 — 1918), П. Л. Лавров
(1823-1900), Н. К. Михайловский (1842-1904) — испытали
на себе заметное воздействие естественнонаучных идей Дар-
вина.
С. 136. Но он на ней не женится ~ Это страсть, а не лю-
бовь. — В сцене встречи двух соперниц звучат мотивы драмы
Шиллера «Коварство и любовь» (д. 4, сц. 6 и 7 — встреча леди
Мильфорд и Луизы Миллер). См.: Гроссман Л. П. Достоев-
ский-художник // Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959.
С. 406. Для Достоевского в данном случае могла иметь значение
и другая шиллеровская сцена — встреча Елизаветы и Марии
Стюарт из «Марии Стюарт» (1800; д. 3, сц. 4). См.: Чижев-
ский Д. Шиллер в России // Новый журнал. 1956. Кн. 45.
С. 111. Достоевский, безусловно, помнил и вариации на ту же
шиллеровскую тему Н. А. Полевого (1796—1846) в романе «Аб-
баддонна» (1834) — встреча Элеоноры и Генриетты Шульце.
С. 141. — Кошелек или жизнь! — В переводе «Разбойни-
ков» М. М. Достоевского, как и в оригинале, эти слова даны по-
французски: «La bourse ou la vie!» (Шиллер Ф. Драматические
сочинения в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 24).
С. 143. Инфернальница (лат. infernalis — адский) — роко-
вая, демоническая женщина.
С. 143. Тут целое открытие всех четырех стран света,
пяти то есть! — Митя путает страны (север, юг, восток, за-
пад) и части света, которых в XIX в. насчитывали пять: Европа,
Азия, Африка, Америка, Австралия. Антарктида, хотя и была
473
Реальный комментарий
открыта в 1820-х гг., вплоть до начала XX в. особой частью све-
та не считалась.
С. 146. «Алексей Федорович ~ пишу вам от всех секрет-
но...» — Письмо Lise Алеше некоторыми своими мотивами пере-
кликается с «Письмом Татьяны к Онегину» в «Евгении Онегине»
(1823—1831). Характер этой героини Пушкина Достоевский до-
статочно подробно анализирует в речи о Пушкине (1880).
С. 147. «Господи, помилуй их всех, давешних ~ У Тебя пути:
ими же веси путями спаси их. — Сказанное героем восходит к сло-
вам молитвы из Полунощницы. Ср.: «Владыко Боже Отче Все-
держителю, Господи Сыне Единородный Иисусе Христе, и Свя-
тый Душе, Едино Божество, Едина Сила, помилуй мя грешнаго, и
имиже веси судьбами, спаси мя недостойнаго раба Твоего: яко бла-
гословен еси во веки веков, аминь». В романе Н. С. Лескова «Не-
куда» (1864) мать Райнера молит о сыне теми же словами: «Госпо-
ди! ими же веси путями спаси его; но пусть не моя совершится воля,
а Твоя» (Лесков Н.С. Собр. соч.: В И т. М., 1956. Т. 2. С. 272).
Часть вторая
Книга четвертая
С. 148. Соборование (елеосвящение) — одно из семи таинств
Православной Церкви, обычно совершаемое в тяжелой болезни
или перед смертью, смысл которого заключается в испрашивании
прощения и отпущения грехов и молитве об исцелении болящих.
С. 151. Просвира (греч.) — белый хлебец, употребляемый
в православном богослужении.
С. 152. Обдорский монашек повергся ниц пред блаженным
и попросил благословения. — Хочешь, чтоб и я пред тобой,
монах, ниц упал? — проговорил отец Ферапонт. — Восста-
ний — Сходный эпизод рассказывает Парфений. Войдя в келью
к оптинскому старцу Леониду (в схиме Льву), Парфений тотчас
474
Часть вторая. Книга четвертая
пал на колени. «Потом старец возгласил: „А ты, афонский отец,
почто пал на колена? Или ты хочешь, чтобы и я стал на коле-
на?”» (Парфений. Сказание... Ч. 1. С. 277).
С. 153. Четыредесятница — Великий пост, продолжаю-
щийся сорок дней, от понедельника после масленицы до Лаза-
ревой субботы и Вербного воскресения, за которыми следует
Страстная седмица.
С. 153. Страстная седмица — последняя неделя перед Пас-
хой, отличающаяся особой строгостью.
С. 153. Во святый же Великий пяток ничесо же ясти, та-
кожде и Великую субботу ~ Во святый же Великий четвер-
ток... — Великий пяток (пятница), Великая суббота, Великий
четверток (четверг) — дни Страстной недели. Символика этих
дней связана с евангельским рассказом о страданиях и смерти
Христа.
С. 153. Ибо иже в Лаодикии собор о Белицем четвертке
тако глаголет... — В 360 или 370 г. в Лаодикии, городе Малой
Азии, входившем в состав Римской империи, состоялся церков-
ный собор, правила которого вошли в состав церковных канонов.
С. 153. Пятидесятница — День Св. Троицы, пятидесятый
день после Пасхи. Пятидесятницей называют также и всю неде-
лю, следующую за Троицей.
С. 154. — Святый Дух в виде голубине? — В христианской
символике Святой Дух соответственно евангельской традиции
изображается в виде голубя. Сказанное здесь напоминает диалог
оптинского старца Льва с ушедшим в затвор о. Феодосием, наде-
ленным, как верили, даром предсказаний: «„Отче, как ты узна-
ешь и предсказываешь будущее?” Затворник отвечал: „Сам Дух
Святой возвещает мне будущее, являясь в виде голубя и гово-
ря человеческим голосом”». По убеждению старца Льва, этот
о. Феодосий (чьи слова и черты характера можно увидеть в герое
Достоевского, о. Ферапонте) был одержим бесовской прелестью.
475
Реальный комментарий
Действительно, несчастный Феодосий в конце концов удавился.
См.: Житие преподобного Льва, старца оптинского // Препо-
добные старцы оптинские. Жития и наставления. 2-е изд., испр.
и доп. Свято-Введенская Оптина пустынь, 2001. С. 42—43.
С. 154. — Ав духе и славе Илии, не слыхал, что ли? — Име-
ются в виду слова из Евангелия об Иоанне Крестителе: «...и преды-
дет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов
детям, и непокоривым образ мыслей праведников...» (Лк. 1:17).
С. 155. Ободнять (обл.) — Слово обозначает полное на-
ступление дня; здесь: попривыкнув, осмотревшись.
С. 155—156. ...и врата адовы не одолеют его. — Ср. слова
Христа: «...на сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не
одолеют ее» (Мф. 16: 18).
С. 158. Конечно, в теперешнее модное время принято от-
цов да матерей за предрассудок считать ~ да похваляться
прийти и совсем убить... — Ср.: «Разбойники», д. 1. сц. 1. См.
ниже: примеч. к т. 15, с. 171.
С. 159. ...эти люди, как Иван, это, брат, не наши люди,
это пыль поднявшаяся... Подует ветер, и пыль пройдет... —
Ср.: «Не так — нечестивые; но они — как прах, возметаемый
ветром. Потому не устоят нечестивые на суде и грешники — в
собрании праведных» (Пс. 1: 4—5). Образ использован Досто-
евским в записной тетради 1864—1865 гг., в набросках полеми-
ческой статьи против «Современника»: «Вы исчезаете, вы исчез-
нете, яко прах, — и беситесь и злитесь» и т. д. (20, 197).
С. 160. Как только он прошел площадь ~ внизу пред мости-
ком... — А. Г. Достоевская поясняет: «Федор Михайлович го-
ворит про Старую Руссу. Место, где происходило побоище маль-
чиков, известно семье Достоевских» (Гроссман. Семинарий.
С. 67).
С. 161. Алеша безо всякой предумышленной хитрости на-
чал прямо с этого делового замечания... — По этому поводу
476
Часть вторая. Книга четвертая
А. Г. Достоевская вспоминает: «Обычная манера Федора Ми-
хайловича, когда ему приходилось говорить с детьми. В своих
прогулках по Ст. Руссе Федор Михайлович часто разговаривал
с незнакомыми детьми, и дети потом сами к нему подбегали со
своими расспросами, такое доверие он сумел внушать им» (Грос-
сман. Семинарий. С. 67).
С. 162. ...он давеча в классе Красоткина перочинным ножи-
ком пырнул... — См. примеч. к с. 482.
С. 163. — Монах в гарнитуровых штанах! — Гарнитуро-
вый — искаженное: гродетуровый; гродетур — легкая шелковая
ткань. Фраза представляет собой детскую дразнилку. Насмешка
детей над Алешей — одна из деталей, соединяющих жизнеописа-
ние этого героя с житиями святых, прежде всего — юродивых.
С. 169. Монстр (фр. monstre) — чудовище, урод.
С. 175. Den Dank, Dame, begehr ich nicht. — Цитата из бал-
лады Фр. Шиллера «Перчатка» (1797). В переводе Лермонтова
(1829):
Благодарности вашей не надобно мне!
В издании, имевшемся в библиотеке Достоевского, «Перчат-
ка» дана также и в переводе Жуковского (1831), где цитирован-
ный Иваном стих передан так:
...В лицо перчатку ей
Он бросил и сказал: «Не требую награды»
(Шиллер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 643, 78).
С. МЬ. Дмитрий Федорович сделал один горячий и неспра-
ведливый поступок, очень безобразный. — История Мити,
штабс-капитана Снегирева и Илюшечки — отголосок дела Де-
ментьева, слушавшегося в Санкт-Петербургском окружном суде
15 мая 1874 г. Солдата Дементьева оскорбил офицер, ударив его
477
Реальный комментарий
и вырвав у него ус. Эту безобразную сцену видели два мальчика,
которые выступили позднее в качестве свидетелей. Адвокатом
в деле Дементьева был В. Д. Спасович (1829—1906). См.: Су-
дебные речи известных русских юристов. 2-е изд., испр. и доп.
М., 1957. С. 653-660.
С. 181. ...извольте взять место-с. Это в древних комедиях
говорили: «Извольте взять место»... — Распространенный
в XVIII — начале XIX в. галлицизм (фр. prenez place — сади-
тесь, буквально: возьмите место).
С. 182. Словоерс — звук «с», прибавлявшийся к концу слов
в знак особого почтения к собеседнику.
С. 183. И ничего во всей природе / Благословить он не хо-
тел. — Цитата из стихотворения Пушкина «Демон» (1823).
С. 184. ...господин Черномазов. — «Обмолвка» героини вы-
являет внутреннюю форму вымышленной фамилии Карамазов,
происходящей от «кара» (на тюрко-татарских языках — черный)
и'русского — «мазов» (см.: Komaroivitsch W. Dostojewski und
George Sand. S. 205). Co словами тюрко-татарского происхожде-
ния Достоевский, по-видимому, познакомился в Сибири. Барон
Врангель вспоминает: «Что касается прозвищ, то в Сибири это
было в большой моде, особенно между татарами и киргизами:
всем давали какую-нибудь кличку; так у меня было наименование
„Карасакаль”, т. е. черная борода или, вернее, черные бакенбар-
ды, которые я в то время носил, и усы...» (Врангель А. Е. Воспо-
минания о Ф. М. Достоевском в Сибири. 1854—1856 гг. СПб.,
1912. С. 67). О фамилии Карамазов см. также: БициллиП.
Происхождение имени Карамазовых / / Россия и славянство.
Париж, 1931. № 152; Бем А. Личные имена у Достоевского //
Сборникъ в честь на проф. Л. Милетичъ. София, 1933. С. 431.
С. 189. А уж известно, что русский мальчик так и родит-
ся вместе с лошадкой. — По словам А. Г. Достоевской: «Это
говорил часто Федор Михайлович, видя, до чего любит лошадей
478
Часть вторая. Книга пятая
наш старший сын Федя, постоянно расспрашивавший о лошадях
отца, который охотно и с большими подробностями удовлетворял
его любопытство» (Гроссман. Семинарий. С. 67—68). См. так-
же: «Дневник писателя», 1876, июль-август, гл. 4, раздел IV
«Земля и дети»: «...всякий порядочный и здоровый мальчишка
родится вместе с лошадкой...» (23, 96).
С. 192. ...да лошадку-то вороненъкую, он просил непремен-
но, чтобы вороненъкую. — Как вспоминает А. Г. Достоевская,
это была просьба старшего сына Федора Михайловича, Феди
(см.: Гроссман. Семинарий. С. 68).
Книга пятая
С. 197. ...мой старец сказал один раз: за людьми сплошь
надо как за детьми ходить, а за иными как за больными в
больницах... — Авва Исайя (отшельник) говорил: «Все мы на-
ходимся в земной жизни, как бы в больнице. Один недугует гла-
зами, другой рукою, иной горлом, иной имеет глубокие раны...»
и т. д. (Отечник, составленный свят. Игнатием (Брянчанино-
вым). 3-е изд. СПб., 1891. Ч. 1. С. 123). Имеются в виду недуги
в прямом и переносном смысле. Мысль о том, что люди, пора-
женные грехом, больны, нередко встречается в святоотеческой
литературе. Об осторожности, с какой следует врачевать духов-
ные недуги, свидетельствует рассказ об игумене, старце Антонии
Оптинском (1795—1865): «Он не отчаивался ни в чьем исправ-
лении и умел воздвигать людей нерадивых и малодушных <...>.
В советах же и наставлениях своих был крайне осторожен и ука-
зывал на слова св. Исаака Сирина, что надо с людьми обходить-
ся, как с больными, и успокоивать их наиболее, а не обличать;
ибо это больше их расстроивает, нежели приносит им пользы.
„Больному, — говорил старец, — надо говорить: не хочется ли
тебе какой похлебки, или чего другого? а не следует говорить так:
479
Реальный комментарий
я тебе дам такую микстуру, что глаза выпучишь”. Незаметно и
нечувствительно привлекал о. Антоний всех к сознанию душев-
ных своих немощей» (Жизнеописания отечественных подвижни-
ков благочестия 18 и 19 веков (с портретами). Август. Изд. Вве-
денской Оптиной пустыни, 1994. С. 186-187).
С. 202. Теперь я как Фамусов в последней сцене, вы Чацкий,
она Софья, и, представьте, я нарочно убежала сюда на лест-
ницу, чтобы вас встретить, а ведь и там всё роковое произош-
ло на лестнице. — Имеется в виду последнее действие комедии
А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1824), которое так же происхо-
дит на лестнице. Об отражении комедии Грибоедова в произве-
дениях Достоевского см.: Бем А. Л. «Горе от ума» в творчестве
Достоевского //О Достоевском: Сб. ст. Прага. 1936. <Т.> III.
С. 13-33.
С. 203. Непобедимой силой... — С. 204. Царская коро-
на... — С. 206. Сколько ни стараться... — По поводу этой
песенки Достоевский писал Н. А. Любимову 10 мая 1879 г.:
«Песня мною не сочинена, а записана в Москве. Слышал ее
еще 40 лет назад. Сочинилась она у купеческих приказчиков
3-го разряда и перешла к лакеям, никем никогда из собирателей
не записана, и у меня в первый раз является» (30? 64). По-
видимому, она имеет литературный источник и представляет
собой его позднейшую мещанскую переработку. Ср. у С. Н. Ма-
рина (1776-1813):
...Иль волшебной силой
Дух привержен к милой.
Господи помилуй!
Ее для меня...
Скучен свет без милой.
Век хочу быть с Лилой.
Господи помилуй!
Ее для меня.
480
Часть вторая. Книга пятая
(Марин С. Н. Поли. собр. стихотворений. М., 1948. С. 56. Ука-
зано В. Я. Лакшиным).
С. 204. «Ложесна разверз» — оборот, идущий из библейских
текстов (например: Исх. 13: 2, 12; 34: 19 и др.) — свидетельство
начитанности Григория в духовной литературе.
С. 204—205. Может ли русский мужик против образован-
ного человека чувство иметь? ~ Я всю Россию ненавижу, Ма-
рья Кондратьевна. — В «Дневнике писателя» за 1876 г., давая
общую характеристику людям, подобно Смердякову, едва приоб-
щившимся к культуре, Достоевский писал: «...малообразованные,
но уже успевшие окультуриться люди, окультуриться хотя бы толь-
ко слабо и наружно, всего только в каких-нибудь привычках своих,
в новых предрассудках, в новом костюме, — вот эти-то всегда и
начинают именно с того, что презирают прежнюю среду свою, свой
народ и даже веру его, иногда даже до ненависти» (22,115).
С. 205. В двенадцатом году было на Россию великое нашес-
твие императора Наполеона французского первого, отца ны-
нешнему... — Наполеон I не был отцом Наполеона III, о кото-
ром говорит Смердяков. Наполеон III был племянником
Наполеона I — сыном его брата, Людовика Бонапарта, короля
Голландии.
С. 205. Петровка — улица в центре Москвы.
С. 209. ...припал к этому кубку ~ впрочем, к тридцати
годам, наверно, брошу кубок, хоть и недопью всего, и отойду...
не знаю куда. — Возможно, образ навеян стихами А. И. По-
лежаева, в которых поэт говорит о неизбежности для себя пре-
ждевременной смерти («Чахотка», 1837):
Ужель, ужель, — он мыслит грустно, —
Я подвиг жизни совершил
И юных дней фиал безвкусный,
Но долго памятный разбил!
31 Зак. 4460
481
Реальный комментарий
(Полежаев А. И. Поли. собр. стихотворений. Л., 1939. С. 327).
С. 210. ...клейкие, распускающиеся весной листочки... —
Завуалированная цитата из стихотворения Пушкина «Еще дуют
холодные ветры...» (1828):
...Скоро ль у кудрявой у березы
Распустятся клейкие листочки,
Зацветет черемуха душиста.
С. 210. ...поеду лишь на кладбище ~ паду на землю и буду
целовать эти камни и плакать над ними... — Близким было
отношение Герцена к Европе в период его духовного кризиса, по-
сле поражения революции 1848 г. В статье «Еще вариация на
старую тему. (Письмо к ...)» Герцен говорил о том, что движе-
ния следует скорее ждать в Америке, в Австралии, и лишь позд-
нее — в Европе: «Может быть, сама Европа переработается,
встанет, возьмет одр свой и пойдет по своей святой земле, под
которой лежат столько мучеников и на которую пало столько
поту и столько крови» (Полярная звезда на 1857 год. Кн. 3.
С. 302). По свидетельству А. Г. Достоевской (запись в дневни-
ке от 1 июня / 20 мая 1867 г.), Достоевский «решился перечитать
все запрещенные издания, чтобы знать, что пишут за границей о
России. Это необходимо для его будущих произведений» (До-
стоевская А. Г. Дневник 1867 года. М., 1993. С. 62).
С. 210. Дорогие там лежат покойники... — Возможно, что
эти слова восходят к стихотворению А. А. Фета «Не первый год
у этих мест...»:
Еще колеблясь и дыша
Над дорогими мертвецами,
Стремлюсь, куда-то вдаль спеша...
Стихотворение Фета впервые опубликовано: РВ. 1864. № 3. С. 138.
С. 210. ...надо воскресить твоих мертвецов, которые, мо-
482
Часть вторая. Книга пятая
жет быть, никогда и не умирали. — Мотив воскресения мерт-
вых повторяется в черновых материалах к «Братьям Карама-
зовым». Возможно, он возник у писателя не без воздействия
философии Н. Ф. Федорова (1828—1903). См. об этом: Кота-
rowitsch W. Vatermord und Fiodoroffs Lehre von der «Fleischlichen
Auferstelung» // E M. Dostoewski: Die Urgestalt... S. 3—58.
C. 211. ...сохранить «оттенок благородства»... — Неточ-
ная цитата из эпиграммы Пушкина «Сказали раз царю, что на-
конец...» (1825):
Льстецы, льстецы! старайтесь сохранить
И в подлости осанку благородства.
С. 211. Сторож я, что ли, моему брату Дмитрию? ~ Ка-
инов ответ Богу об убитом брате, а? — По библейскому
сказанию, Каин, сын Адама и Евы, убил своего брата Авеля
из ревности и зависти к нему. «И сказал Господь <...> Каину:
где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож бра-
ту моему?» (Быт. 4: 9). Ср. со словами Смердякова Алеше
(с. 206).
С. 213. ...Како веруеши... — Вопрос из чина архиерейского
посвящения, в ответ на который посвящаемый читает Символ
веры — краткую формулу христианского вероучения.
С. 213. — Ну говори же, с чего начинать, приказывай
сам,— с Бога? Существует ли Бог, что ли? ~ Ведь ты вчера
у оти,а провозгласил, что нет Бога... И далее: — Я вчера за
обедом у старика тебя этим нарочно дразнил ~ Ну, пред-
ставь же себе, может быть, и я принимаю Бога, — засмеялся
Иван... — Ср. со словами Франца Моора пастору Мозеру в
«Разбойниках» Шиллера: «Я часто, насмехаясь, говорил тебе
за бокалом бургонского: „Нет Бога!” Теперь я без шуток говорю
с тобою и повторяю: „Нет Бога!” Опровергай меня теперь всеми
орудиями, какие имеешь в своей власти, — и я их рассею одним
483
Реальный комментарий
дуновением уст моих» (д. 5, сц. 1, см.: Шиллер Ф. Драматиче-
ские сочинения в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 151).
С. 213—214. ...был один старый грешник в восемнадцатом
столетии, который изрек, что если бы не было Бога, то сле-
довало бы его выдумать... — Имеется в виду Вольтер. Фраза,
цитируемая Иваном, встречается у Вольтера в «Посланиях»,
104, Автору «Книги о трех самозванцах» (1769). Это переос-
мысленное заимствование из «Проповедей» архиепископа Кен-
терберийского Джона Тиллотсона (1630—1694).
С. 214. ...современные аксиомы русских мальчиков, все
сплошь выведенные из европейских гипотез... — Аналогичные
упреки по адресу русской атеистической и революционной мысли
неоднократно в разной форме высказывались самим Достоев-
ским. В «Дневнике писателя» за 1876 г. (май, гл. 1, III) он писал:
«То-то и есть, что у нас ни в чем нет мерки. На Западе Дарвино-
ва теория — гениальная гипотеза, а у нас давно уже аксиома»
(23, 8).
С. 214. ...а ум человеческий с понятием лишь о трех изме-
рениях пространства. — Достоевский интересовался пробле-
мой четвертого измерения пространства. Он был знаком с ра-
ботой А. М. Бутлерова «Четвертое измерение пространства и
медиумизм», опубликованной в февральской книге «Русского
вестника» за 1878 г. Это было темой его собеседования с пре-
подавателем механики О. Н. Ливчаком (см.: Летопись. Т. 3.
С. 261). По поводу «четвертого измерения» и опытов спири-
тизма Достоевский тогда же отправил письмо в редакцию газе-
ты «Новое время» (см.: 30? 16).
С. 214. ...находились и находятся далее и теперь геометры
и философы ~ которые сомневаются в том, чтобы вся все-
ленная или, еще обширнее — всё бытие было создано лишь по
эвклидовой геометрии... — Одна из аксиом геометрии Эвклида
(IV—III вв. до н. э.) заключается в том, что параллельные линии,
484
Часть вторая. Книга пятая
как бы они ни были продолжены, не пересекаются, даже в беско-
нечности. Неевклидовы геометрии новейшего времени, начиная с
работ русского математика Н. И. Лобачевского (1792—1856),
создавались на основе замен некоторых постулатов Эвклида.
В. В. Розанов пишет: «Она (неэвклидова геометрия. — В. В,)
была открыта впервые Лобачевским, и Казанский универси-
тет, в котором он был профессором, почтил его память изданием
полного собрания его сочинений». Вышел в свет один том (Ка-
зань, 1883), где были помещены труды ученого: «Воображае-
мая геометрия», «Новые начала геометрии с полною теориею
параллельных» и «Пангеометрия» (см.: Розанов В. В. Легенда
о Великом инквизиторе. М., 1996. С. 52). Иная, чем у Эвкли-
да, формулировка аксиомы о параллельных линиях принадле-
жит Г. Ф. Б. Риману (1826-1866). О знакомстве Достоевско-
го с неэвклидовыми геометриями см.: Кийко Е. И. Восприятие
Достоевским неевклидовой геометрии // Материалы и иссле-
дования. Л., 1985. Т. 6. С. 120—125.
С. 214. ...верую в Слово, к которому стремится вселенная
и которое само «бе к Богу» и которое есть само Бог... — Ср.:
«Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
Оно было вначале у Бога» и т. д. (Ин. 1: 1~2).
С. 215. Я читал вот как-то и где-то про «Иоанна Мило-
стивого»... — Иоанн Милостивый (VI—VII вв.) — патриарх
Александрийский (память 12 ноября ст. ст.). Как установил
Л. П. Гроссман, эпизод, рассказанный Иваном, почерпнут из
«Легенды о св. Юлиане Милостивом» Г. Флобера (1876). В пе-
реводе И. С. Тургенева она появилась в «Вестнике Европы»
(1877. № 4) под названием «Католическая легенда о Юлиане
Милостивом». В заключительной части легенды повествуется
о прокаженном, которого кормит, поит и согревает своим телом
Юлиан «ртом ко рту, грудью к груди» (Тургенев И. С. Поли,
собр. соч. и писем: В 30 т. Сочинения. М., 1982. Т. 10. С. 219).
485
Реальный комментарий
Называя вместо Юлиана собственное имя (Иоанн), Иван по-
буждает читателя сопоставить некоторые факты из жития Юли-
ана с событиями, разыгрывающимися в романе в дальнейшем:
самый страшный грех, который совершает святой и который всю
жизнь потом старается искупить, был грех отцеубийства.
С. 215. Эпитимъя (грен.) — церковное наказание.
С. 216. ...они съели яблоко и познали добро и зло и стали
«яко бози». — В библейском рассказе о грехопадении первых лю-
дей Адам и Ева вкусили плодов от древа познания добра и зла
вопреки воле Бога и по наущению дьявола: «...в день, в который вы
вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие
добро и зло» (Быт. 3: 5). За ослушание они были изгнаны из рая.
С. 216. Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж,
конечно, за отирв своих, наказаны за отирв своих, съевших
яблоко... — Иван возмущен учением Церкви, согласно которому
дети страдают в силу общей человеческой греховности (в наказание
за первородный грех). А. С. Хомяков, сочинения которого Досто-
евскому были хорошо известны, писал: «Человек каждый, дольник
греха, по необходимости дольник страдания и, следовательно, стра-
дает вследствие, но не в меру своей доли нравственной нечистоты»;
«...если бы человек был безгрешен, Бог бы не мог его посещать
страданием или смертью» (Хомяков А. С. Поли. собр. соч. 2-е
изд. М., 1880. Т. 2. С. 331, 335 — письмо к И. С. Аксакову).
С. 217. ...турки и черкесы там у них, в Болгарии, повсеме-
стно злодействуют... — В 1875—1876 гг. болгарское нацио-
нально-освободительное движение приобретает самый широкий
размах и вызывает беспримерную по жестокости расправу турок
с населением страны. Достоевский неоднократно писал об этом
(ио Восточном вопросе в целом) в «Дневнике писателя». См.:
Волгин И. Л. Нравственные основы публицистики Достоевско-
го: (Восточный вопрос в «Дневнике писателя») // Изв. АН
СССР. Сер. лит. ияз. 1971. Т. 30, вып. 4. С. 312—324.
486
Часть вторая. Книга пятая
С. 217. ...выражаются иногда про «зверскую» жестокость
человека, но это страшно несправедливо и обидно для
зверей... — Ср. со словами Герцена, сказанными в связи с сооб-
щениями о зверстве помещиков: «Что за скоты, что за дикие зве-
ри живут в захолустьях <...>. Впрочем, что мы обижаем зверей?
Таких зверей нет — такие есть только русские помещики...»
(Колокол. 1860. № 68-69. Отд.: Смесь). Эта мысль перекли-
кается также с «Песнью о колоколе» (1799); см.: Шиллер Ф.
Поли. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 91.
С. 217. — А ты удивительно как умеешь оборачивать сло-
вечки, как говорит Полоний в «Гамлете»... — Ср. слова Поло-
ния Офелии в переводе А. И. Кронеберга («Гамлет», д. 1, сц. 3):
...А Гамлету ты можешь верить вот как <...>
Не верь его словам: они обманут;
Они не то, чем кажутся снаружи,
Ходатаи преступных наслаждений,
Они звучат, как набожных обеты,
Чтоб легче обольстить.
(Шекспир У. Поли. собр. драматических произведений в пер.
рус. писателей. СПб., 1866. Т. 2. С. 17). Иное толкование и со-
отнесение см. в кн.: Matloiv R. Е. The Brothers Karamazov: Nove-
listic Technique. ‘s-Gravenhage, 1957. P. 7—8.
C. 218. Хорош же твой Бог, коль Его создал человек по об-
разу своему и подобию. — Ср. слова Герцена по поводу зверств
помещицы Власовой, три дня избивавшей старую женщину, в ре-
зультате чего та повесилась: «Хорош же ваш Бог, если он устано-
вил крепостное право с пытками, убийствами и безнаказаннос-
тью» (Колокол. 1859. № 50. Отд.: Смесь).
С. 218. Знаешь, у нас больше битье, больше розга и плеть,
и это национально ~ это нечто уже наше и не может быть
у нас отнято. — Указами императрицы Елизаветы Петровны
487
Реальный комментарий
1753 и 1754 гг. смертная казнь была отменена. Но практически
она продолжала существовать в России и позднее из-за дозво-
ленного наказания кнутом, плетью и шпицрутенами. Это нака-
зание битьем поражало иностранцев. А. де Кюстин пишет:
«Смертная казнь не существует в России, за исключением слу-
чаев государственной измены. Однако некоторых преступников
нужно отправить на тот свет. В таких случаях для того, чтобы
согласовать мягкость законов с жестокостью нравов, поступают
следующим образом: когда преступника приговаривают более
чем к ста ударам кнута, палач, понимая, что означает такой при-
говор, из чувства человеколюбия убивает приговоренного треть-
им или четвертым ударом. Но смертная казнь отменена. Разве
обманывать подобным образом закон не хуже, чем открыто про-
возгласить самую безудержную тиранию?» (Кюстин А., де,
маркиз. Николаевская Россия. М., 1990. С. 156). В стихотво-
рении А. И. Полежаева «Четыре нации» (1827), неоднократно
напечатанном в русских заграничных изданиях, поэт говорит:
...В России чтут
Царя и кнут;
В ней царь с кнутом,
Как поп с крестом...
(Полежаев А. И. Поли. собр. стихотворений. С. 78—79). В од-
ном из запрещенных в России изданий (Русская потаенная ли-
тература XIX столетия / С предисл. Н. Огарева. Лондон, 1861.
Отд. I: Стихотворения, ч. I. С. 358—361) были опубликова-
ны (без подписи) другие два пародийные стихотворения с на-
званием «Кнут». Последнее из них заключалось обращением
к кнуту:
И чтоб ни делал ты доныне,
Привет тебе усердный мой,
488
Часть вторая. Книга пятая
Опора трона, друг святыни,
Символ страны моей родной.
Этой же теме посвящена эпиграмма Н. Ф. Щербины «Реформа
Петра 1-го» (1860):
Реформою своей стяжал он много славы:
Ведь он европеизм настолько к нам привил,
Что сущий искони батог наш величавый
Спицрутеном немецким заменил.
(Щербина Н. Ф. Избр. произведения. Л., 1970. С. 283).
С. 218. ...со времени религиозного движения в нашем вы-
сшем обществе. — Такое движение действительно наблюда-
лось уже в 70-х гг. XIX в. У Достоевского много заметок и рас-
суждений на эту тему в «Дневнике писателя» за 1876, 1877 гг. и
в подготовительных материалах к этому «Дневнику». См. также:
Ипатова С. А. Достоевский, Лесков и Ю. Д. Засецкая: спор
о редстокизме // Материалы и исследования. СПб., 2001.
Т. 16. С. 409—436. В связи с публичными лекциями Вл. С. Со-
ловьева, которые привлекали многочисленную публику и кото-
рые слушал Достоевский (см.: Достоевская А. Г. Воспомина-
ния. С. 319—320, а также письмо Достоевского Н. П. Петерсону
от 24 марта 1878 г.), корреспондент «Голоса» писал: «Мы твердо
убеждены, что не одно пустое любопытство привлекает толпы
светских людей в аудиторию Соляного городка на лекции по во-
просам религии, но также и живая потребность проводить хоть
изредка время в размышлениях о предметах, глубоко затрагиваю-
щих сознание современного человека» (Г. 1878. 12 февр. № 43).
С. 218. Есть у меня одна прелестная брошюрка, перевод
с французского... — Имеется в виду брошюра: Обращение и
смерть Л. Ф. Ришара, казненного в Женеве 11-го июня 1850 года
/ Пер. с фр. СПб., 1877. Она была в библиотеке Достоевского
489
Реальный комментарий
(см. Десяткина Л. /7., Фридлендер Г. М. Библиотека Досто-
евского (новые материалы) // Материалы и исследования.
Л., 1980. Т. 4. С. 262; Библиотека Достоевского. С. 125). Об
этой брошюре см.: Буданова Н. Ф. История «обращения и смер-
ти» Ришара, рассказанная Иваном Карамазовым // Материа-
лы и исследования. СПб., 1996. Т. 13. С. 106—119.
С. 219. У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет
лошадь кнутом по глазам, «по кротким глазам». — Имеется
в виду стихотворение Некрасова «До сумерек» из цикла «О по-
годе. Уличные впечатления» (1859), где говорится о мужике-по-
гонщике, который жестоко бьет свою еле живую лошадь:
...Он опять по спине, по бокам,
И вперед забежав, по лопаткам
И по плачущим кротким глазам!
Стихотворение Некрасова оставило в душе Достоевского са-
мый глубокий след, отозвавшись некоторыми мотивами еще в
«Преступлении и наказании». А. Г. Достоевская рассказывает, что
весной 1880 г. в зале Благородного собрания Достоевский читал в
пользу Педагогических курсов именно этот отрывок — «Сон Рас-
кольникова о загнанной лошади». «Впечатление было подавляю-
щее, и я сама видела, как люди сидели, бледные от ужаса, а иные
плакали. Я сама не могла удержаться от слез» (Достоевская А. Г.
Воспоминания. С. 351). В «Дневнике писателя» за 1876 г. Досто-
евский тоже вспоминает стихотворение Некрасова. Он говорит о
том, что русские дети воспитываются, встречая отвратительные
картины. «Они видят, как мужик, наложив непомерно воз, сечет
свою завязшую в грязи клячу, его кормилицу, кнутом по глазам...»
Такие картины, пишет далее Достоевский, «зверят человека и
действуют развратительно, особенно на детей» (22, 26—27).
С. 219. И вот интеллигентный образованный господин и
его дама секут собственную дочку, младенца семи лет, роз-
490
Часть вторая. Книга пятая
гами... — Имеется в виду дело С. Л. Кронеберга (Кроненбер-
га), по поводу которого Достоевский выступил в «Дневнике
писателя» за 1876 г. (февраль, гл. 2). Некоторые детали про-
цесса, слова и выражения, воспроизведенные и сказанные До-
стоевским в «Дневнике писателя», повторены здесь Иваном.
С. 220. Нанимается адвокат. — В деле Кронеберга адво-
катом был В. Д. Спасович. Достоевский дает развернутый ана-
лиз его речи в том же февральском выпуске «Дневника писателя»
за 1876 г. (гл. 2).
С. 220. Девчоночку маленькую, пятилетнюю, вознена-
видели отец и мать... — В письме к Н. А. Любимову от 10 мая
1879 г. Достоевский говорит о «текущем уголовном процессе»,
кратко напоминая своему корреспонденту: «...всего 2 месяца на-
зад, Мекленбург, мать — „Голос”» (30г 64). Как указано Л. П.
Гроссманом (см.: Гроссман Л. П. Жизнь и труды... С. 280), с
20 марта 1879 г. в «Голосе» начали публиковаться отчеты из
Харькова по делу иностранцев, Евгении и Александра Брунст,
обвинявшихся в истязании своей пятилетней дочери (Г. 1879.
№ 79, 80, 82). Корреспондент «Голоса» так передает заключе-
ние обвинительного акта, прочитанного в зале Харьковского ок-
ружного суда: «...обвиняются, во-первых, жена мекленбург-шве-
ринского подданного Евгения Густавова Брунст, 30-ти лет, в том,
что в течение времени с августа 1876 года по май 1878 года неод-
нократно наносила своей пятилетней дочери Эмилии побои рука-
ми, ремнем с железною пряжкою, палкою и т. п.; толкала ее ли-
цом в испражнения; давала ей в недостаточном количестве пищу;
все это время содержала ее в нечистоте и крайней неопрятности;
заставляла ее спать одну и в пустой комнате, причем постелью
для ребенка служил ящик, в котором, вследствие нечистоты, за-
велись клопы, и, во-вторых, мекленбург-шверинский подданный
Александр Иванов Брунст, 35-ти лет, в том, что, проживая в
одном доме с своею женою Евгенией и имея возможность пре-
491
Реальный комментарий
дупредить вышеописанные деяния своей жены, тем не менее
заведомо допустил ее к совершению таковых, т. е. преступле-
нии, предусмотренном 14-ю, 1, 489-ю и 1, 492-ю ст. Улож. о
нак.» (Мекленбург-шверинская мать // Г. 1879. 20 марта.
№ 79). Соглашаясь с адвокатом, что подобные преступления
совершаются не только иностранцами, корреспондент «Голо-
са» припоминает и описывает подобный факт истязания пяти-
летней девочки ее родителями — полковником Сангайло и его
женой (Г. 1879. 23 марта. № 82).
С. 221. ...в «Архиве», в «Старине», что ли... — Имеются в
виду журналы: «Русский архив» (1863—1917) — историко-лите-
ратурный сборник, затем ежемесячный журнал, издававшийся при
Чертковской библиотеке до 1912 г. под ред. П. И. Бартенева;
«Русская старина» (1870—1918) — ежемесячное издание, выхо-
дившее под ред. М. И. Семевского и др. В библиотеке Достоев-
ского имелись комплекты этого журнала за 1876, 1877 и 1878 гг.
(см.: Библиотека Достоевского. С. 206). И в «Русском архи-
ве», и в «Русской старине» печатались материалы по истории Рос-
сии преимущественно XVIII—XIX вв. Как выяснил Л. П. Грос-
сман, рассказ о мальчике, затравленном собаками, был помещен
в «Русском вестнике» в «Воспоминаниях крепостного»: «...у дру-
гого помещика один крестьянский мальчик зашиб по глупости
камешком ногу борзой собаки из барской своры. Барин заметил
это, и окружающие были принуждены назвать виновника. На
следующий день барин назначил охоту. Привели на место охоты
мальчика. Приказано раздеть и бежать ему нагому, а вслед за ним
со всех свор пустили вдогонку собак, значит, травить его. Только
борзые добегут до мальчика, понюхают и не трогают... Подоспела
мать, леском обежала и ухватила свое детище в охапку. Ее оттащи-
ли в деревню и опять пустили собак! Мать помешалась, на третий
день умерла» (РВ. 1877. № 9. С. 43—44). См.: Гроссман Л. П.
Последний роман Достоевского // Достоевский Ф. М. Братья
492
Часть вторая. Книга пятая
Карамазовы. М., 1935. Т. 1. С. 36. «Воспоминания крепост-
ного (1800—1868)» С. Д. Пурлевского перепечатаны в изд.:
Воспоминания русских крестьян XVIII — первой половины
XIX века. М., 2006, С. 108—155. Рассказ о затравленном ре-
бенке — с. 138. Аналогичный рассказ («По части помещи-
чьего псолюбия») приведен в «Колоколе» (1860. № 74. Отд.:
Смесь).
С. 221. ...и да здравствует освободитель народа! — Име-
ется в виду император Александр II Освободитель, получивший
это официальное имя за отмену крепостного права (1861).
С. 221. Ай да схимник! — Схимник — человек, принявший
схиму (греч. образ, вид), т. е. высшую монашескую степень, тре-
бующую выполнения особенно строгих правил. Алеша не схим-
ник, он даже не монах.
С. 222. Люди сами, значит, виноваты: им дан был рай, они
захотели свободы и похитили огонь с небеси... — Здесь объ-
единены два сюжета: библейский — о грехопадении первых лю-
дей, в результате чего они утратили данный им было рай (Быт. 3),
и античный (греческий) — о титане Прометее, похитившем с не-
ба божественный огонь и отдавшем его людям, за что Зевс нака-
зал и Прометея, и людей (Аполлодор. Мифологическая биб-
лиотека. Л., 1972. С. 10—И). О Прометее у Достоевского см.:
Гроссман Л. П. Достоевский-художник. С. 337.
С. 222. Не для того же я страдал, чтобы собой, злодей-
ствами и страданиями моими унавозить кому-то будущую
гармонию. И далее: Для чего они-то тоже попали в материал
и унавозили собою для кого-то будущую гармонию? — Вари-
ация мотивов стихотворения Каролины Павловой (1807—1893)
«Разговор в Трианоне», которое под названием «Вечер в Триа-
ноне», без подписи, было опубликовано в одном из заграничных
изданий. Здесь Мирабо говорит графу Калиостро:
...Я сын скептического века,
Но твердо верю в человека,
493
Реальный комментарий
И не боюсь я за него.
Народ окрепнет для свободы,
Созреют медленные всходы,
Дождется новых он начал.
Века считая скорбным счетом,
Своею кровью он и потом
Не даром землю утучнял.
(Русская потаенная литература XIX столетия. Отд. I: Стихо-
творения, ч. 1. С. 334). Несколько в иной редакции см.: Пав-
лова К. Поли. собр. стихотворений. М.; Л., 1964. С. 140.
С. 222. Я хочу видеть своими глазами, как лань ляжет
подле льва и как зарезанный встанет и обнимется с убившим
его. — В Библии говорится о времени, когда «волк будет жить
вместе с ягненком, и барс будет лежать вместе с козленком; и
теленок и молодой лев и вол будут вместе, и малое дитя будет
водить их» и т. д. (Ис. И: 6; ср.: 65: 25).
С. 222. ...если все должны страдать, чтобы страданием
купить вечную гармонию, то при чем тут дети ~ но не с де-
тками же солидарность в грехе... — Слова героя перекликают-
ся с одним из рассуждений Б. Паскаля: «разве не противно пра-
вилам нашей жалкой справедливости — осудить навеки дитя,
лишенное еще воли, за грех, в котором оно принимало столь мало
участия, что родилось на свет спустя шесть тысяч лет с тех пор,
как грех был совершен? Несомненно, ничто нас так жестоко не
задевает, как это учение...» (Паскаль Б. Мысли (о религии).
С. 115-116).
С. 223. «Прав Ты, Господи, ибо открылись пути Твои!» —
Свободное сочетание разных стихов Апокалипсиса: «...велики и
чудны дела Твои, Господи Боже Вседержитель! Праведны и ис-
тинны пути Твои, Царь святых! Кто не убоится Тебя, Господи, и
не прославит имени Твоего? Ибо Ты един свят: все народы при-
дут и поклонятся пред Тобою, ибо открылись суды Твои»
494
Часть вторая. Книга пятая
(Откр. 15: 3—4; далее: 16: 7; 19: 1—2; а также: Пс. 118: 137).
С. 223. ...свой билет на вход спешу возвратить обратно ~
Не Бога я не принимаю, Алеша, я только билет Ему почти-
тельнейше возвращаю. — Слова героя перекликаются с моти-
вами стихотворения Шиллера «Резиньяция» (1784) в переводе
Г. П. Данилевского:
Моя весна прошла;
Безмолвный Бог, о, плачьте! преклоняет,—
Безмолвный Бог мой светоч погашает,
И греза отошла.
Я пред тобой, о вечности равенство! —
У полных тайны врат...
Возьми свою расписку на блаженство:
Она цела — не знал я совершенства;
Возьми ее назад.
(Шиллер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус писателей. Т. 1. С. 35).
См.: Чижевский Д. Шиллер в России // Новый журнал. 1956.
Кн. 45. С. 129. См. также: Matloiv R. Е. The Brothers Karama-
zov. Р. 15.
С. 223—224. ...представь, что это ты сам возводишь зда-
ние судьбы человеческой ~Нет, не могу допустить. — Сходную
мысль Достоевский высказывает в речи о Пушкине («Дневник
писателя». 1880, август, гл. 2). В черновых набросках к этой речи
Достоевский отсылает в данном случае к одному из эпизодов ро-
мана Бальзака «Отец Горио» (1834—1835): «У Бальзака в одном
его романе один молодой человек, в тоске перед нравственной за-
дачей, которую не в силах еще разрешить, обращается с вопросом
к другу <...>: послушай, представь себе, вот ты нищий, у тебя ни
гроша, и вдруг где-то там, в Китае, есть дряхлый, больной ман-
дарин, и тебе стоит только здесь, в Париже, не сходя с места,
сказать про себя: умри, мандарин, и он умрет, но за смерть ман-
дарина тебе какой-то волшебник пришлет затем миллион, и никто
495
Реальный комментарий
этого не узнает <...> — ну что, захотел бы ты сказать: „Умри,
мандарин”, чтобы сейчас же получить этот миллион? <...> Сту-
дент ему отвечает: <...> „Он стар, твой мандарин? Но нет, я
не хочу”» (26, 288). Об этом см.: Гроссман Л. П. Бальзак и
Достоевский // Гроссман Л. П. Собр. соч.: В 5 т. М., 1928.
Т. 2, вып. 2. С. 75-76.
С. 224. — Поэма моя называется «Великий инквизи-
тор»... — Смысл поэмы Достоевский кратко поясняет во всту-
пительном слове, сказанном перед чтением главы «Великий
инквизитор» на литературном утре в пользу студентов С.-Пе-
тербургского университета 30 декабря 1879 г. (см.: 15, 198).
О круге возможных источников поэмы см.: 15, 462—465; Вик-
торович В. А. Дополнения к комментарию // Материалы и
исследования. СПб., 1992. Т. 10. С. 158-159; Буданова Н. Ф.
А поле битвы — сердца людей // Там же. СПб., 1996. Т. 12.
С. 155-161.
С. 224. Во Франции ~ давали целые представления, в ко-
торых выводили на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа
и Самого Бога. — Имеются в виду средневековые миракли (сти-
хотворные драмы о чудесах Девы Марии или святых) и мистерии
(представления, восходящие к литургической драме и связанные
с рождественской и пасхальной церковной службой). Сюжетами
мистерий становились, как правило, повествования Нового и
Ветхого Завета.
С. 224. Я уж проДанта не говорю... — Имеется в виду по-
эма «Божественная комедия» (1307—1321) итальянского поэта
Данте Алигьери (1265—1321).
С. 225. В «Notre Dame de Paris » у Виктора Гюго ~ свой
bon jugement. — В начале романа «Собор Парижской Бо-
гоматери» (1831), опубликованном в русском переводе в жур-
нале «Время» (1862. № 9 и след.) с предисловием Достоев-
ского (см.: 20, 28—29, 272—278), описывается народный
496
Часть вторая. Книга пятая
праздник в Париже XV в., на котором дается представление
«тайного действа» (mystere) о «милосердном суде» Девы Ма-
рии.
С. 225. ...в честь рождения французского дофина... — Как
отмечено Л. П. Гроссманом, Иван неточен. В «Соборе Париж-
ской Богоматери» говорится не о дне рождения дофина (наслед-
ника престола), а о приезде фламандских посланников, желав-
ших устроить брак между дофином и Маргаритой Фландрской
(см.: Достоевский Ф. М. Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 10.
С. 500).
С. 225. Людовик XI — король Франции с 1461 по 1483 г.
С. 225. «Le bon jugement de la tres sainte et gracieuse Vierge
Marie». — В переводе «Собора Парижской Богоматери», напе-
чатанном в журнале «Время», это название отсутствует.
С. 225. У нас в Москве, в допетровскую старину, такие же
почти драматические представления, из Ветхого Завета
особенно, тоже совершались по временам. — Возникший зна-
чительно позже, чем на Западе (конец XVII в.), театр в России
тоже поначалу был связан задачей церковного назидания. В ос-
нову первой русской драмы «Есфирь, или Артаксерксово дей-
ство» (1672) была положена ветхозаветная история Эсфири
(Книга Есфирь). Другие ранние драмы русского театра преиму-
щественно также были написаны на темы Ветхого Завета. Об
этом см.: История русской драматургии. XVII — первая полови- ’
на XIX века. Л., 1982. С. 29-42.
С. 225. ...кроме драматических представлений, по всему
миру ходило тогда много повестей и «стихов»... — Имеются
в виду апокрифы и народные духовные стихи, разрабатывающие
темы либо тех же апокрифов, либо вполне канонических житий и
других церковных текстов. В середине XIX в. в связи с усилив-
шимся интересом к народу, его мировоззрению и творчеству, по-
явилась огромная литература по этому предмету. Печатались и
32 Зак 4460
497
Реальный комментарий
научные исследования, и материалы.
С. 225. Есть, например, одна монастырская поэмка (ко-
нечно, с греческого): «Хождение Богородицы по мукам», с кар-
тинами и со смелостью не ниже дантовских. — «Хождение
Богородицы по мукам» — одно из популярных апокрифических
сказаний, византийского происхождения, чрезвычайно рано про-
никшее на Русь. К моменту работы Достоевского над «Братьями
Карамазовыми» было несколько публикаций этого апокрифа. Об
этих публикациях и о роли апокрифа в «Братьях Карамазовых»
см. выше, с. 273-277, 376-391.
С. 225. Там есть, между прочим, один презанимательный
разряд грешников в горящем озере: которые из них погружа-
ются в это озеро так, что уж и выплыть более не могут,
то «тех уже забывает Бог» — выражение чрезвычайной
глубины и силы. — Почти во всех редакциях апокрифа гово-
рится о грешниках, мучающихся в огненной реке (не озере), где
тьма и скрежет зубов. Далее Иван приводит слова сказания:
«И рече Михаил к Богородицы: „аще ся кто затворить во тме
сей, несть памяти о немъ оть Бога”» (Памятники старинной
русской литературы, изд. гр. Г. Кушелевым-Безбородко. СПб.,
1862. Вып. 3. С. 122).
С. 225. ...Ну вот и моя поэмка была бы в том же роде, если
б явилась в то время. — Автор «Маленького фельетона» в «Но-
вом времени» за 1901 г. (рецензии на второе издание книги
В. В. Розанова «Легенда о Великом инквизиторе»), скрывшийся
под псевдонимом «Инфолио», писал: «Легенда Достоевского не
оригинальный замысел! Она несомненно заимствована из запад-
ных источников». Выделяя в поэме Ивана два момента («Пред
нами вторично пришедший посмотреть на дело свое Учитель,
осужденный слугами римской церкви на сожжение, и папа, под-
давшийся на искушение князя мира сего»), автор фельетона увя-
зывает первый — с легендой «Vfenio iterum crucifigi», упомянутой
498
Часть вторая. Книга пятая
Гете в своем «Путешествии в Италию», и второй — со сказкой
Вольтера «La mule du раре». Допуская возможность и других ис-
точников, фельетонист заключает: «В легендах: „Venio iterum cru-
cifigi”, вспоминавшейся Гете в 1786 году, и „La mule du раре”,
переложенной Вольтером в 1733-м, уже заключено все содержа-
ние „Легенды о Великом инквизиторе” Достоевского <...>. По-
лемический, протестантский характер источника сказался и на
русской версии легенды, порожденной несомненно мстительным,
раздраженным чувством. А где кипит вражда и гнев — мало
правды или, по крайней мере, не вся правда» (НВр. 1901. 24 нояб.
Отмечено Л. П. Гроссманом: Гроссман Л. П. Библиотека Досто-
евского. С. 106). Полемизируя с покойным автором «Братьев
Карамазовых» путем указания на возможные (и не единствен-
ные) источники выделенных им мотивов, фельетонист «Нового
времени» некорректен в выводе относительно неоригинальное™
содержания поэмы «Великий инквизитор» и общего ее замысла:
фактически — легендарная сторона дела, на какие бы источники
она ни опиралась, не дает оснований для заключений, игнорирую-
щих всю детализацию и художественный контекст. Собираясь
отвечать К. Д. Кавелину (1818—1885), Достоевский записал:
«Инквизитор и глава о детях. Ввиду этих глав вы бы могли отнес-
тись ко мне хотя и научно, но не столь высокомерно по части фи-
лософии <...>. И в Европе такой силы атеистических выражении
нет и не было. Стало быть, не как мальчик же я верую во Христа
и Его исповедую, а через большое горнило сомнений моя осанна
прошла <...>. Вот, может быть, вы не читали „Карамазовых”, —
это дело другое, и тогда прошу извинения» (27, 86).
С. 225. ...пророк Его написал: «Се гряду скоро». —
Откр. 3: И; 22: 7,12, 20.
С. 225 . «О дне же сем и часе не знает даже и Сын, токмо
лишь Отец Мой небесный!»... — Ср.: «о дне же том или часе
никто не знает: ни ангелы небесные, ни Сын, но только Отец»
499
Реальный комментарий
(Мк. 13: 32). См. также: Мф. 24: 36.
С. 225. Верь тому, что сердце скажет, / Нет залогов от
небес. — Цитата из заключительной строфы стихотворения
Шиллера «Желание» (1801) в переводе В. А. Жуковского
(Шиллер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 46).
По-видимому, название этого стихотворения Шиллера («Sehn-
sucht») припомнилось Достоевскому, когда он повторил его
(в романтическом контексте) в «Дневнике писателя» за 1873 г.
(VIII. Полписьма «одного лица»). См.: 21, 61.
С. 226. Как раз явилась тогда на севере, в Германии, страш-
ная новая ересь. — Имеется в виду Реформация, широкое анти-
феодальное движение, принявшее форму борьбы с католической
церковью и в XVI в. охватившее большинство стран Западной
Европы. В Германии, где в силу исторических причин католиче-
ская церковь сделалась объектом особой ненависти, реформаци-
онная борьба протекала чрезвычайно остро. Достоевский вслед
за славянофилами рассматривал Реформацию как прямое (хотя и
отрицательное) развитие католицизма: «...Лютеров протестан-
тизм уже факт: вера эта есть протестующая и лишь отрицатель-
ная, и чуть исчезнет с земли католичество, исчезнет за ним вслед
и протестантство наверно, потому что не против чего будет про-
тестовать, обратится в прямой атеизм и тем кончится» (25, 8).
С. 226. Огромная звезда, «подобная светильнику» (то есть
Церкви), «пала на источники вод, и стали они горьки». — Не-
точная цитата из Апокалипсиса (см.: Откр. 8:10 ”11). Этот же
апокалиптический образ был использован Достоевским в романе
«Идиот» (1868; см.: 8, 254).
С. 226. И вот столько веков молило человечество с верой
и пламенем: «Бо Господи явися нам...» — Искаженный 27 стих
117 псалма: «Бог Господь, и явися нам...»; звучит в церкви за
всенощной, во второй ее части (утрени). Это возглас дьякона,
подхватываемый хором (указано Н. М. Любимовым). «Явися»
500
Часть вторая. Книга пятая
в данном случае не повелительное наклонение (как это выходит
в контексте речи Ивана), а форма прошедшего времени, и вся
фраза переводится: «Бог Господь, и явился нам». Слово «бо»
(ибо) вместе со звательным падежом «Господи» лишает фразу
всякого смысла. Возможно, что ошибка Ивана служит средством
характеристики этого героя, указывая на нетвердое знание того,
что Иван в своей речи опровергает. В черновиках романа встре-
чаем запись: «Важнейшее. Помещик (в окончательном тексте
Федор Павлович Карамазов. — В. В,) цитует из Евангелия и
грубо ошибается. Миусов поправляет его и ошибается еше гру-
бее. Даже Ученый (т. е. Иван. — В. В.) ошибается. Никто
Евангелия не знает» (15, 206). В данном случае Иван ошибается
не в Евангелии, а в Псалтыри — одной из важнейших книг Вет-
хого Завета.
С. 226. Удрученный ношей крестной.., — заключительная
строфа стихотворения Ф. И. Тютчева «Эти бедные селенья...»
(1855). Эти же стихи Достоевский, говоря о России, цитирует
в речи о Пушкине (1880). См. также: «Дневник писателя»,
1876, июль-август, гл. 4, «Post scriptum».
С. 226. ...в Испании, в Севилье, в самое страшное время
инквизиции... — Инквизиция (от лат. inguisitio — расследова-
ние) — институт римско-католической Церкви, цель которо-
го — розыск, суд и наказание еретиков. Особой жестокостью
отличалась испанская инквизиция, возникшая в XIII в. и усилив-
шаяся в конце XV в. благодаря деятельности доминиканца Тор-
квемады (1420—1498), первого Великого инквизитора. В 1480 г.
в Севилье был учрежден инквизиционный трибунал, и с этих пор
тысячи людей были осуждены и сожжены на костре. Деятель-
ность испанской инквизиции служила образцом для инквизи-
торов других католических стран. С деятельностью испанской
инквизиции Достоевский был знаком, в частности, по книге Ви-
льяма Прескотта «История царствования Филиппа Второго, ко-
501
Реальный комментарий
роля испанского» (Пер. с англ. СПб., 1858. Т. 1—2; СПб., 1868;
книга имелась в библиотеке Достоевского; см.: Библиотека До-
стоевского, С. 142). Д. Н. Любимов (1864—1942) пишет, что
все, что говорит в дальнейшем Великий инквизитор, первона-
чально «могло быть отнесено вообще к христианству» и только
после вмешательства М. Н. Каткова Достоевский якобы внес из-
менения, чтобы «не было сомнения, что дело идет исключительно
о католичестве» (Достоевский в воспоминаниях. Т. 2. С. 371).
Слова Д. Н. Любимова не подтверждаются ни черновыми
автографами главы «Великий инквизитор», ни письмами Досто-
евского.
С. 226. В великолепных автодафе / Сжигали злых ерети-
ков. — Несколько переиначенные строки из поэмы А. И. По-
лежаева «Кориолан» (написана в 1834 г., полностью опубликова-
на в 1857 г.; см.: Полежаев А. И. Поли. собр. стихотворений.
Л., 1939. С. 247—248). См.: Безъязычный В. Кого цитирует
Иван Карамазов // Огонек. 1969. № 20. С. 7
С. 226. О, это, конечно, было не то сошествие ~ «как
молния, блистающая от востока до запада». — В Евангелии,
объясняя ученикам, каким будет его второе пришествие, Христос
говорит: «...ибо, как молния исходит от востока и видна бывает
даже до запада, так будет пришествие Сына Человеческого»
(Мф. 24: 27; Лк. 17: 24).
С. 226. ...всего лишь накануне ~ была сожжена кардиналом
великим инквизитором разом чуть не целая сотня ерети-
ков... — В 1881 г., готовя ответ К. Д. Кавелину на его «Письмо
Ф. М. Достоевскому» (BE. 1880. № И), Достоевский замеча-
ет в записной тетради: «Сожигающего еретиков я не могу при-
знать нравственным человеком, ибо не признаю ваш тезис, что
нравственность есть согласие с внутренними убеждениями. Это
лишь честность (русский язык богат), но не нравственность.
Нравственный образец и идеал есть у меня один, Христос. Спра-
502
Часть вторая. Книга пятая
шиваю: сжег ли бы Он еретиков — нет. Ну так значит сжигание
еретиков есть поступок безнравственный <...>. Инквизитор уж
тем одним безнравственен, что в сердце его, в совести его могла
ужиться идея о необходимости сожигать людей. Орсини тоже.
Конрад Валленрод тоже» (27, 56).
С. 226. ...ad majorem gloriam Dei. — Девиз ордена иезуитов
(от лат. Jesus — Иисус), учрежденного в XVI в. испанцем Иг-
натием Лойолой (1491—1556). Первоначальная цель ордена за-
ключалась в подавлении Реформации и защите католической
Церкви. Иезуиты пользовались чрезвычайными привилегиями
и руководствовались в своей деятельности такими нравственны-
ми принципами, которые допускали любое преступление, если
оно было выгодно ордену или католической Церкви.
С. 226. Он появился тихо, незаметно, и вот все — стран-
но это — узнают Его. — Было высказано предположение, что
эти мотивы восходят к повести «Таинственный жид», опублико-
ванной в № 2 и № 3 «Московского телеграфа» за 1830 г. и свя-
занной с циклом распространенных сказаний о Вечном жиде,
Агасфере (см.: Багно В. Е. К источникам поэмы «Великий инк-
визитор» // Материалы и исследования. Т. 6. С. 107—114).
Ввиду отдаленности во времени малоизвестного источника, ни
прямо, ни косвенно не отозвавшегося в творчестве Достоевского,
и необъясненности сближения Христа с Агасфером трудно до-
пустить, что писатель не только полемизировал с неизвестным
автором повести в «Московском телеграфе», но и вообще созна-
тельно ориентировался на нее во время работы над «Братьями
Карамазовыми».
С. 227. Солнце любви горит в Его сердце ~ Он простирает
к ним руки... — По мнению В. Л. Комаровича, эти строки ро-
мана перекликаются со стихотворением Г. Гейне «Мир» из пер-
вого цикла «Северное море» (1826), которое на русский язык
впервые полностью было переведено М. В. Праховым для лите-
503
Реальный комментарий
ратурного сборника «Гражданин» 1872 г. (сборник был в библи-
отеке Достоевского, см.: Библиотека Достоевского. С. 87) и
отразилось в рассказе Версилова о «видении Христа на Балтий-
ском море» в романе «Подросток» (1875). См.: Комарович В.
Достоевский и Гейне // Современный мир. 1916. № 10, ч. 2.
С. 100,103-104.
С. 227. ...и от прикосновения к Нему, даже лишь к одеждам
Его исходит целящая сила. — В книгах Нового Завета расска-
зывается об исцелении больных прикосновением к одежде Хрис-
та. См., например: Мф. 9: 20—22; Мк. 5: 25—34; Лк. 8: 43—48.
С. 227. Народ плачет ~ Дети бросают пред Ним цветы,
поют и вопиют Ему: «Осанна!» — Картина встречи Христа
народом, как она здесь нарисована, опирается на евангельские
тексты. См.: Мф. 21: 8—9; Мк. И: 8—10; Ин. 12: 12—13. О де-
тях, встречающих Христа ликованием, вскользь упоминается в
Евангелии от Матфея (Мф. 21: 15—16). Но Достоевский мог
иметь в виду и апокрифы. Например, в апокрифе, приписыва-
емом ученику Христа Никодиму, говорится: «...видех Иисуса,
седяща на жребяти осли, и детии еврейских множество, зовуще
и глаголюще: „спаси нас еже в вышних”; овии ветвие от финика
держаху в руках, предхождаху; овииж ризы своя постилаху Ему
по пути, зовущи: „в вышних благословен Грядый во имя Господ-
не”. Реша же иудеи к курсуру, глаголюще: „дети убо еврейския
еврейским языком глаголюще, ты же, грек сый, како уведа, что
глаголаху?” Глагола курсур: „аз вопросих единаго от иудей, что
есть, еже глаголют дети жидовьскиа, — он ми сказа”. Глагола
им Пилат: „что глаголют: осанна?” И реша ему: „спаси нас”»
(Памятники старинной русской литературы, изд. гр. Г. Куше-
левым-Безбородко. Вып. 3. С. 92). О ликовании детей, встре-
чающих Христа, пишет и Э. Ренан (1823—1892) в книге «Жизнь
Иисуса» («Vie de Jesus»), впервые опубликованной в 1863 г. и
позднее переработанной и сокращенной (гл. 10). О Достоев-
504
Часть вторая. Книга пятая
ском и Ренане см.: Кийко Е. И. Достоевский и Ренан // Ма-
териалы и исследования. Л., 1980. Т. 4. С. 106—122.
С. 227. ...уста Его тихо и еще раз произносят: «Талифа
куми» — «и восста девица». — Имеется в виду евангельский
рассказ о воскрешении девочки: «...Он, выслав всех, берет с Со-
бою отца и мать девицы и бывших с Ним и входит туда, где де-
вица лежала. И взяв девицу за руку, говорит ей: талифа куми, что
значит: девица, тебе говорю, встань. И девица тотчас встала и
начала ходить...» (Мк. 5: 40—42; Лк. 8:52—55; Мф. 9: 23—25).
Этот же евангельский эпизод Достоевский упоминает в черновых
материалах к роману «Преступление и наказание» (7, 91) и в ро-
мане «Идиот» (8, 339).
С. 227. В руках ее букет белых роз... — Белые розы — сим-
вол чистоты и невинности. В виде белой розы предстают перед
Данте в «Рае» ступени амфитеатра, заполненного светлыми ду-
шами тех, кто удостоен райского блаженства:
Так белой розой, чей венец раскрылся,
Являлась мне святая рать высот,
С которой Агнец кровью обручился.
(«Рай», песнь 31. Пер. М. Л. Лозинского)
С. 227. Он простирает перст свой и велит стражам
взять Его. — Одним из возможных источников изображен-
ной здесь ситуации могло быть рассуждение Ф.-М. Клингера
(1752—1831), немецкого писателя, жившего в России, пред-
ставителя литературного движения «Буря и натиск», наимено-
вание которого восходит к его же драме: «Если бы Он
(Христос. — В. В.) теперь пришел и стал бы в Риме пропове-
довать свою религию, в том чистом духе и смысле, как Он про-
поведовал ее когда-то, инквизиция быстро схватила бы Его как
505
Реальный комментарий
еретика и заключила бы в Энгельсбург, если б только она не
сделала чего-нибудь похуже, чтобы как можно скорее предуп-
редить ужасное нечестие» (Klinger F.-M. Betrachtungen und
Gedanken. Berlin, 1958. S. 384; указано А. К. Гавриловым).
C. 227. ...настает темная, горячая и «бездыханная» се-
вильская ночь. Воздух «лавром и лимоном пахнет». — Из-
мененная цитата из трагедии Пушкина «Каменный гость»
(1826—1830; сц. 2):
Приди — открой балкон. Как небо тихо;
Недвижим теплый воздух — ночь лимоном
И лавром пахнет...
С. 229. Не Ты ли так часто тогда говорил: «Хочу сделать
вас свободными». — В Евангелии Христос говорит уверовав-
шим в Него иудеям: «...если пребудете в слове Моем, то вы ис-
тинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас сво-
бодными» и т. д. (Ин. 8: 31—36; Лк. 4:18).
С. 229. ...уходя, Ты передал дело нам. Ты обещал, Ты ут-
вердил Своим словом, Ты дал нам право связывать и развязы-
вать... — Великий инквизитор напоминает слова Христа, ска-
занные одному из апостолов: «...Я говорю тебе: ты — Петр и на
сем камне Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее; и
дам тебе ключи Царства Небесного; и что свяжешь на земле, то
будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет
разрешено на небесах» (Мф. 16: 18—19; см. также: Мф. 18:18;
Ин. 20: 21-23).
С. 229. ...великий дух говорил с Тобой в пустыне, и нам
передано в книгах, что он будто бы «искушал» Тебя. — Име-
ется в виду евангельский рассказ об искушении Христа дьяво-
лом (Мф. 4: 1 —И; Лк. 4: 1 — 13). Это искушение Достоев-
ский объясняет в письме В. А. Алексееву от 7 июня 1876 г.
506
Часть вторая. Книга пятая
(292, 84—85) в связи с фразой о «камнях», мельком брошен-
ной им в майском выпуске «Дневника писателя» за 1876 г.
(23, 25). К образу «камней, обращенных в хлебы», Достоев-
ский прибегал не раз — ив своем художественном творчест-
ве, и в публицистике. По мнению Л. П. Гроссмана, в поэме
Ивана, построенной на трех искушениях Христа, «раздаются
отзвуки ранней социалистической литературы, питавшей
мысль петрашевцев, —„Иисус Христос перед военными суда-
ми”, „Иезуитизм, побежденный социализмом” Дезами или
„Истинное христианство” Кабе. В последней книге имеется гла-
ва „Иисус отвергает все искушения”, где знаменитая еван-
гельская притча толкуется в духе карамазовской легенды»
(Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского // Достоев-
ский Ф. М. Братья Карамазовы. М., 1935. Т. 1. С. 44).
С. 230. ...ибо ничего и никогда не было для человека и для
человеческого общества невыносимее свободы! — Сходная
мысль встречается у Достоевского уже в ранней повести «Хо-
зяйка» (1846; см.: 1, 317).
С. 230. «Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небе-
си!» — В Апокалипсисе говорится о звере, долженствующем
явиться людям перед концом мира, и они «поклонились зверю,
говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?»
(Откр. 13: 4). Здесь же предсказывается появление другого зве-
ря, который «творит великие знамения, так что и огонь низводит
с неба на землю...» (Откр. 13: 13).
С. 230. ...человечество провозгласит устами своей премуд-
рости и науки, что преступления нет ~ которым разрушится
храм Твой. — Ср. слова Герцена о Р. Оуэне (1771—1858) в «Бы-
лом и думах»: «Это тот один трезвый и мужественный присяжный
„между пьяными” (как некогда выразился Аристотель об Анакса-
горе), который осмелился произнести not guilty человечеству, not
guilty преступнику» (Полярная звезда на 1861 год. Кн. 7. С. 275).
507
Реальный комментарий
Оуэн «объявил прямо и ясно, громко и чрезвычайно просто, что
главное препятствие к гармоническому развитию нового общежития
людей — религия» (Там же. С. 283). И далее: «...является чудак,
который прямо и просто говорит <...> что человек вовсе не пре-
ступник par le droit de naissance, что он так же мало отвечает за себя,
как и другие звери, и, как они, суду не подлежит <...> что человек
не сам творит свой характер, что стоит его поставить, со дня рожде-
ния, в такие обстоятельства, чтоб он мог быть не мошенником, так
он и будет, так себе, хороший человек. А теперь общество рядом
нелепостей наводит его на преступление, а люди наказывают не об-
щественное устройство, а лицо» (Там же. С. 290—291). «Не один
Оуэн в наше время, — пишет далее Герцен, — сомневался в от-
ветственности человека за его поступки; следы этого сомнения мы
найдем у Бентама и у Фурье, у Канта и у Шопенгауэра, у натура-
листов и врачей и, что всего важнее, у всех, занимающихся ста-
тистикой преступлений» (Там же. С. 306). В последних словах
указание на А. Кеттле и его последователей (см.: 7, 368).
С. 230—231. ...ибо к нам же ведь придут они ~ «Лучше
поработите нас, но накормите нас». — Аналогичные мысли
Достоевский развивал еще в 1873 г. См., например: Гр. 1873.
№ 41. С. 1092 — 1093; № 42. С. 1117-1119 («Иностранные
события»).
С. 231. ...многочисленные, как песок морской... — распро-
страненное в Библии сравнение, встречающееся и в Апокалипси-
се, который часто цитирует герой (Откр. 20: 7).
С. 231. Приняв «хлебы», Ты бы ответил на всеобщую и
вековечную тоску человеческую ~ «пред кем преклонить-
ся?» — О необходимости для каждого человека перед кем-ни-
будь или чем-нибудь преклониться говорил Макар Долгорукий
в «Подростке»: «...невозможно и быть человеку, чтобы не пре-
клониться; не снесет себя такой человек. И Бога отвергнет — так
идолу поклонится — деревянному, али златому, аль мыслен-
508
Часть вторая. Книга пятая
ному» (13, 302). Ср.: Розанов В, В. Легенда о Великом инк-
визиторе Ф. М. Достоевского. М., 1996. С. 80—81.
С. 231—232. Вот эта потребность общности преклоне-
ния ~ все равно падут пред идолами. — Близкие мысли вы-
сказывал К. П. Победоносцев (1827—1907) в «Гражданине»,
редактируемом Достоевским. Ср., например: «Замечательно,
что нет ни одного учения, в котором не обнаруживалась бы по-
требность религиозного обряда. Потребность религиозного
чувства так сильна в человечестве, что и люди, отрицающие ре-
лигию, рано или поздно склоняются к той или другой, хотя бы
смутной и неопределительной, форме религиозного культа, так
что в самом отрицании у них бессознательно проявляется стрем-
ление к чему-то положительному: нередко случается, что люди,
стремясь к очищению отвергнутого верования и обряда, впада-
ют в иное, сочиненное ими верование — сложнее прежнего по-
кинутого, и принимают обряд грубее прежнего, осужденного
ими за грубость. Так совершается течение в неисходном кругу:
из христианства вырождается новейшее язычество, с тем, что-
бы снова прийти со временем к той же точке, из которой вы-
шло. Люди, отвергнувшие Бога и христианство в конце про-
шлого столетия, сочинили же себе богиню разума. Нет сомнения,
что и атеисты нашего времени, если дождутся когда-нибудь до
торжества коммуны и до совершенной отмены христианского
богослужения, создадут себе какой-нибудь языческий культ,
воздвигнут себе или своему идеалу какую-нибудь статую и ста-
нут чествовать ее, а других принуждать к тому же» (Русские
листки из-за границы. VII. Деисты и унитарии в Лондоне //
Гр. 1873. № 35. С. 951; см. также с. 465).
С. 232. Вместо твердого древнего закона — свободным
сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и
что зло... — Под твердым законом здесь понимается Ветхий
Завет, строго, до деталей регламентирующий жизнь евреев. Но-
509
Реальный комментарий
вый закон, закон Христа, заключается преимущественно в запо-
веди любви (см.: Мф. 5: 43—44; 22: 37—40; Мк. 12: 28—31;
Лк. 10: 25—28). В Послании к римлянам сказанное Христом
формулируется кратко: «Не оставайтесь должными никому ни-
чем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил за-
кон. Ибо заповеди „не прелюбодействуй”, „не убивай”, „не кра-
ди”, „не лжесвидетельствуй”, „не пожелай чужого” и все другие
заключаются в сем слове: „люби ближнего твоего, как самого
себя”» (Рим. 13: 8—9). Великий инквизитор упрекает Христа
за эту неопределенность краткой заповеди любви.
С. 233. ...чуть лишь человек отвергнет чудо, то тотчас
отвергнет и Бога, ибо человек ищет не столько Бога, сколько
чудес. — Б. Паскаль писал: «Чудеса важнее, чем вы думаете:
они послужили основанию и послужат продолжению Церкви,
вплоть до антихриста, до конца мира» И дальше, со ссылкой на
св. Августина: «Я не был бы христианином, не будь чудес...»
(Паскаль Б. Мысли (о религии). С. 213, 272).
С. 233. Это маленькие дети, взбунтовавшиеся в классе
и выгнавшие учителя. Но придет конец и восторгу ребяти-
шек, он будет дорого стоить им. — Ср. у Н. П. Огарева в
стихотворении «1849 год», написанном в связи с поражением
революции 1848 г. и опубликованном в «Полярной звезде на
1857 год» (Кн. 3. С. 153):
Безропотно, как маленькие дети,
Они свободу отдали тотчас,
В смущении боясь отцовской плети,
И весь восторг, как шалость, в них погас.
С. 234. Великий пророк Твой в видении и в иносказании гово-
рит, что видел всех участников первого воскресения и что было
их из каждого колена по двенадцати тысяч. — Имеется в виду
510
Часть вторая. Книга пятая
Иоанн Богослов, автор Апокалипсиса, одной из книг Нового За-
вета. Как и другие апокалиптические сочинения, Откровение
св. Иоанна написано в форме видения и содержит пророчества о
последних днях и судьбах мира. По словам Вл. С. Соловьева, Апо-
калипсис Иоанна Богослова был одной из любимых книг Достоев-
ского в последние годы жизни (см.: Соловьев Вл, С, Три речи в па-
мять Достоевского // Соловьев Вл. С. Собр. соч. СПб., 1912. Т. 3.
С. 223). Об участниках первого воскресения см.: Откр. 7: 4—8.
С. 234. Неужели мы не любили человечества, столь сми-
ренно сознав его бессилие, с любовию облегчив его ношу и разре-
шив слабосильной природе его хотя бы и грех, но с нашего поз-
воления? — Эти слова Инквизитора, как и другие, соотносятся с
тем, что говорит о корыстной снисходительности иезуитов Б. Пас-
каль в «Письмах к провинциалу» (1657): «Закон Бога создавал
нарушителей закона <...> а это учение (иезуитов. — В. В,) де-
лает то, что все почти становятся невинными». «Люди до того
теперь испорчены, — рассуждает иезуит в одном из писем, — что
мы, не имея возможности привести их к себе, принуждены идти к
ним сами <...>. И вот, чтобы удержать их, наши казуисты и рас-
смотрели те пороки, к которым более всего склонны во всех поло-
жениях, для того чтобы <...> установить правила, настолько лег-
кие, что надо быть чересчур требовательным, чтобы не остаться
довольным ими, ведь главная задача, которую поставило себе
наше общество <...> это не отвергать кого бы то ни было...»
(Паскаль Б, Письма к провинциалу. СПб., 1898. С. 76“77).
С. 234. Мы давно уже не с Тобою, а с ним, уже восемь веков.
Ровно восемь веков назад как мы взяли от него ~ Рим и меч
кесаря,,, — Имеется в виду образование теократического госу-
дарства (центр Рим), в результате чего глава католической церк-
ви, папа римский, приобрел светскую власть. См. примеч. к с. 61.
С. 234—235. ... соединиться наконец, всем в бесспорный об-
щий и согласный муравейник,,. — Муравейник как эквивалент
511
Реальный комментарий
общего человеческого устройства вне замысла и планов Бога —
один из постоянных символов в творчестве позднего Достоевско-
го. В новой европейской литературе восходит к Фр. Бэкону
(1561—1626). Ср.: «...тому, кто видит перед собой все многооб-
разие явлений и вещей, все здание Вселенной, земной шар вместе
с живущими на нем людьми (мы не говорим о божественности
души) покажется ничуть не больше муравьиной кучи, где одни
спешат с зернышками, другие — со своими яйцами, третьи —
безо всякой ноши, но все суетятся и ползают беспрерывно то
туда, то сюда вокруг маленькой груды мусора» (Бэкон Фр.
О достоинстве и приумножении наук // Бэкон Фр. Сочинения:
В 2 т. М., 1971. Т. 1. С. 140). Этот образ был использован
Вольтером в «Микромегасе» (1752). Он часто встречается у
разных авторов, в том числе — у А. С. Пушкина в «Борисе
Годунове» (1824—1825), в словах Григория Отрепьева («Ночь.
Келья в Чудовом монастыре»):
...с высоты
Мне виделась Москва, что муравейник...
(Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В17 т. М.; Л., 1948. Т. 7. С. 19).
Из более поздних и развернутых уподоблений такого рода см. сти-
хотворение «Муравьи» Пьера Жана Беранже (1780—1857) из
Книги пятой (1834—1851), переведенное М. Л. Михайловым и
опубликованное в «Отечественных записках» (1870. № 5. С. 7).
Стихотворение начинается словами:
Муравейник весь в движеньи;
Всё шумит, кричит, снует... —
и сопровождается рефреном:
Слава, слава муравьям!
512
Часть вторая. Книга пятая
{Михайлов М. Л. Собр. стихотворений. 2-е изд. Л., 1969. С.
466—468. (Б-ка поэта. Бол. сер.). См. также выше, с. 298—299.
С. 235. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы... —
Тимур (Тимурленг, Тамерлан, 1336—1405) — среднеазиатский
полководец, предпринимавший опустошительные военные походы
на Персию, монгольские владения, владения Золотой Орды
(вплоть до Волги), Индию, Малую Азию, Китай. Чингисхан (Те-
мучин, ок. 1155—1227) — создатель монгольской империи, завое-
ватель северного Китая, Афганистана, Персии, в своих походах
дошедший до Кавказа и южной России. В библиотеке Достоевско-
го была книга Л. Каэна «Чингис-хан и его полчища, или Голубое
знамя. Историческая повесть времен нашествия монголов» (СПб.,
1877; см.: Библиотека Достоевского. С. 140). Тимур и Чингис-
хан начали свою деятельность в качестве предводителей сравни-
тельно небольших отрядов; оба добивались своих целей, не брез-
гуя никакими средствами, и отличались необыкновенной
жестокостью.
С. 235. ...приползет к нам зверь и будет лизать ноги
наши... — Ср.: Откр. 13; 17: 3“17.
С. 235. И мы сядем на зверя и воздвигнем чашу, и на ней
будет написано: «Тайна!» — В видении Иоанна Богослова го-
ворится о фантастической блуднице, облеченной в «порфиру и баг-
ряницу» и сидящей «на звере багряном». Она «держала золотую
чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудо-
действа ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий,
мать блудницам и мерзостям земным» (Откр. 17: 3—5). В объяс-
нении Великого инквизитора эта фантастическая блудница заме-
щена им и его единомышленниками, т. е. католической Церковью.
Ср. слова Достоевского в «Дневнике писателя» (1876, март, глава
первая, V): «До сих пор оно (речь идет о католичестве. — В. В.)
блудодействовало лишь с сильными земли и надеялось на них до
последнего срока». См. также: 12, 350.
33 Зак. 4460
513
Реальный комментарий
С. 236. ...и мы всё разрешим, и они поверят решению наше-
му с радостию, потому что оно избавит их от великой забо-
ты и страшных теперешних мук решения личного и
свободного. — Ср. сходные рассуждения Герцена в «Былом и
думах» о фурьеристах и последователях Э. Кабе: «Готовая орга-
низация, стесняющий строй и долею казарменный порядок фа-
ланстера, если не находят сочувствия в людях критики, то без
сомнения сильно привлекают тех усталых людей, которые просят
почти со слезами, чтоб истина как кормилица взяла их на руки и
убаюкала <...>. Люди вообще готовы очень часто отказаться от
собственной воли, чтоб прервать колебание и нерешительность
<...>. На этом основании развилась в Америке Кабетовская
обитель, коммунистический скит <...>. Неугомонные француз-
ские работники, воспитанные двумя революциями и двумя реак-
циями, выбились наконец из сил, сомнения начали одолевать
ими, испугавшись его, они <...> отреклись от бесцельной свобо-
ды и покорились в Икарии такому строгому порядку и подчине-
нию, которое, конечно, не меньше монастырского чина каких-
нибудь бенедиктинцев» (Полярная звезда на 1858 год. Кн. 4.
С. 128—129).
С. 236. Тихо.у мрут они, тихо угаснут во имя Твое и за гро-
бом обрящут лишь смерть. — По предположению Л. П. Грос-
смана, в этих словах можно усмотреть отголоски главы «Речь
мертвого Христа с вершины мироздания о том, что Бога нет» из
романа «Зибенкез» (1796—1797) немецкого писателя Жана По-
ля (Иоганн Пауль Фридрих Рихтер, 1763—1825). См.: Грос-
сман Л. П. Последний роман Достоевского // Достоевский Ф. М.
Братья Карамазовы. М., 1935. Т. 1. С. 44).
С. 236. Говорят и пророчествуют, что Ты придешь и вновь
победишь... — В Евангелии и Апокалипсисе говорится о гряду-
щем пришествии Христа и конечной победе светлых сил над
мрачными силами зла (см.: Мф. 24: 30; Откр. 12: 7—И, 17: 14;
514
Часть вторая. Книга пятая
19: 19—21; 20:1—3). Эта же тема возникает в апокрифах о конце
мира и других эсхатологических стихах и сказаниях.
С. 236. Говорят, что опозорена будет блудница ~ и обна-
жат ее «гадкое» тело. — См.: Откр. 17: 15—16; 18; 19: 1—3.
С. 237. Знай, что и я был в пустыне ~ с жаждой «воспол-
нить число». — Ср.: «...я увидел под жертвенником души уби-
енных за слово Божие <...>. И возопили они громким голосом,
говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не
мстишь живущим на земле за кровь нашу? И даны были каждо-
му из них одежды белые, и сказано им, чтобы они успокоились
еще на малое время, пока и сотрудники их и братья их, которые
будут убиты, как и они, дополнят число» (Откр. 6: 9“И).
С. 239. ...даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же
тайны в основе их ~ должно быть едино стадо и един пас-
тырь... — Масоны, или франк-масоны (от фр. franc-magon —
«вольный каменщик»), — члены тайного союза, по преданию
оформившегося в XVIII в. в Англии и затем распространивше-
гося по всем странам. Масоны стремились в будущем возвести
свое учение в ранг новой мировой религии, чтобы с ее помощью
подчинить себе человечество. Ярыми противниками масонов
были католические священники и папы. В 1846, 1849, 1854,
1863, 1864, 1865 и 1875 гг. Пий IX обрушивался на масонов.
Когда герой говорит о борьбе католической верхушки с масона-
ми, он имеет в виду слова Христа: «...всякое царство, разде-
лившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разде-
лившийся сам в себе, не устоит. И если сатана сатану изгоняет,
то он разделится сам с собою: как же устоит царство его?»
(Мф. 12: 25—26). «...едино стадо и един пастырь». — См.:
Ин. 10: 16. О масонских мотивах в «Братьях Карамазовых»
см. выше, с. 289—335.
С. 239. Но Он вдруг молча приближается к старику и
тихо целует его в его бескровные девяностолетние уста.
515
Реальный комментарий
Вот и весь ответ. — О многообразии толкований этих слов
см.: Фокин П. Е. Жест молчания в поэме Ивана «Великий
инквизитор» // Достоевский и мировая культура: Альм. СПб.,
2003. №. 19. С. 60—61. Поясняя финал поэмы, архиепископ
Иоанн (Шаховской) пишет: «Молчавший Христос целует
Инквизитора <...>. В поцелуе „Легенды” есть правда, но есть
и ложь. В нем — Достоевский и в нем же — Иван Карамазов.
Правда этого поцелуя в том, что Господь любит всякую Свою
тварь. Он любит и ту, которая Его не любит и не хочет любить.
Христос пришел грешников спасти. И человечество более всего
нуждается для своего спасения именно в такой высшей, Христо-
вой любви <...>. Поцелуй Христов и есть призыв к этой любви,
последний призыв пилатов и фарисеев к покаянию. В этом идея
Достоевского. Но поцелуй этот есть и мысль Ивана Карамазова,
его последняя, искусительная неправда слияния истины и лжи»
(Иоанн Сан-Францисский (Шаховской), архиеп. Великий ин-
квизитор Достоевского // Иоанн Сан-Францисский (Ша-
ховской), архиеп. К истории русской интеллигенции. М., 2003.
С. 458-459).
С. 239. ...на «темные стогна града». — Неточная цитата
из стихотворения Пушкина «Воспоминание» (1828):
Когда для смертного умолкнет шумный день
И на немые стогны града
Полупрозрачная наляжет ночи тень...
С. 241. Ну иди теперь к твоему Pater Seraphicus... — На-
мек на Франциска Ассизского (1181 или 1182—1226). Об этом
см. выше, с. 336“360.
С. 241. ...брат Иван идет как-то раскачиваясь ~ правое
плечо, если сзади глядеть, кажется ниже левого. — Иначе
говоря, Иван хромает. Здесь: намек на духовную ущербность.
Ср. слова аввы Исайи: «Кто по видимому ищет Бога, но вместе
516
Часть вторая. Книга шестая
любит плотскую волю сердца и водится плотским мудрованием,
тот хром. Если же, отрекшись от последования плотским вожде-
лениям, он возлюбит Бога всем сердцем, то начнет ходить пря-
мо» (Отечник, составленный свят. Игнатием (Брянчаниновым).
СПб., 1891. Ч. 1. С. 169—170).
С. 245. ...своим слугойЛичардой при них состоять. — Лича-
рда — слуга короля Гвидона в переводной Повести о Бове-коро-
левиче, появившейся на Руси не позже середины XVI в. и с тех
пор бытовавшей и в письменной, и в устной форме. Со второй
половины XVIII в. повесть стала одним из самых популярных
произведений лубочной литературы и многократно переиздава-
лась вплоть до 1918 г. (см.: Кузьмина В. Д. 1) Повесть о Бове-
королевиче в русской рукописной традиции XVII-XIX вв. //
Старинная русская повесть: Ст. и исслед. / Под ред. Н. К. Гуд-
зия. М.; Л., 1941. С. 83—134; 2) Рыцарский роман на Руси:
Бова, Петр Златых Ключей. М., 1964. С. 17—132).
Книга шестая
С. 259. Чудно это, отцы и учители, что, не быв столь по-
хож на него лицом, а лишь несколько, Алексей казался мне до
того схожим с тем духовно, что много раз считал я его как бы
прямо за того юношу ~ так что даже удивлялся себе самому и
таковой странной мечте моей. — «Так смотрел Федор Михай-
лович, — поясняет А. Г. Достоевская, — на Владимира Сергее-
вича Соловьева, который душевным складом своим напоминал ему
Ивана Николаевича Шидловского, имевшего столь благотворное
влияние на Федора Михайловича во дни его юности» (см.: Грос-
сман. Семинарий. С. 68). Однако М. Н. Стоюнина (1846—?),
близкая подруга А. Г. Достоевской с гимназических лет, в своих
воспоминаниях решительно отрицает эту связь: «...нет, нет, Федор
Мих<айлович> видел в лице Владимира Соловьева не Алешу, а
517
Реальный комментарий
Ивана Карамазова!» (Из воспоминаний М. Н. Стоюниной об
А. Г. Достоевской / / Ф. М. Достоевский: Ст. и материалы /
Под ред. А. С. Долинина. М.; Л., 1924. Сб. 2. С. 579).
С. 260. ...родился я в далекой губернии северной, в городе
В. ... — Начало жития Зосимы перекликается с началом испо-
веди отца Иоанна, приведенной Парфением: «Я родом велико-
россиянин, из самой внутренней России...» и т. д. (Парфений.
Сказание... Ч. 2. С. 19). В экземпляре, принадлежавшем Досто-
евскому, на этой странице рисунок писателя — готические сво-
ды (экземпляр хранится в библиотеке ИРЛИ). Наставления
Иоанна отозвались в поучениях старца Зосимы некоторыми мо-
тивами и отдельными словами (Там же. С. 5—8; 12—18, 34—35).
С. 263. Кадетский корпус (от фр. cadet — младший, несо-
вершеннолетний) — среднее учебное заведение для подготовки
офицеров.
С. 263—264. Из дома родительского вынес я лишь драго-
ценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у че-
ловека, как от первого детства его в доме родительском. —
Подобное убеждение Достоевский не раз высказывал от своего
лица. Например, в статье «Г. —бов и вопрос об искусстве» (1861)
он рассуждает о человеке, который еще в отрочестве, «когда све-
жи и „новы все впечатленья бытия”, взглянул раз на Аполлона
Бельведерского, и бог неотразимо напечатлелся в душе его своим
величавым и бесконечно прекрасным образом <...>. И кто знает?
Когда этот юноша, лет двадцать-тридцать спустя, отозвался во
время какого-нибудь великого общественного события, в котором
был великим передовым деятелем, таким-то, а не таким-то обра-
зом, то, может быть, в массе причин, заставивших его поступить
так, а не этак, заключалось, бессознательно для него, и впечатле-
ние Аполлона Бельведерского, виденного им двадцать лет назад»
(18, 78). В «Дневнике писателя» за 1876 г., январь, гл. 1, II, До-
стоевский возвращается к этой же теме с другой стороны: «Вот
518
Часть вторая. Книга шестая
опять „случайное семейство , опять дети с мрачным впечатлением
в юной душе. Мрачная картина останется в их душах навеки и
может болезненно надорвать юную гордость еще с тех дней
...когда нам новы
Все впечатленья бытия, —
А из того не по силам задачи, раннее страдание самолюбия,
краска ложного стыда за прошлое и глухая, замкнувшаяся в себе
ненависть к людям, и это, может быть, во весь век» (22, 8). Та
же тема развернуто дана в «Подростке».
С. 264. «Сто четыре священные истории Ветхого и Но-
вого Завета» — «По этой книге (Г. Гибнера. — В. В.) Федор
Михайлович учился читать» (примеч. А. Г. Достоевской, — см.:
Гроссман. Семинарий. С. 68).
С. 264. ...помню, как в первый раз посетило меня некото-
рое проникновение духовное, еще восьми лет от роду. — «Это
личные воспоминания Федора Михайловича из своего дет-
ства, — поясняет А. Г. Достоевская, — несколько раз от него
слышала» (см.: Гроссман. Семинарий. С. 68).
С. 264. Был муж в земле Уц... — Библейская книга Иова,
которая здесь пересказывается, в русском переводе начинается
словами: «Был человек в земле Уц...» (Иов. 1: 1). Как замечено
Н. А. Мещерским, именно этот текст не мог звучать в храме, где
книга Иова читалась в древнейшем, славянском переводе и начи-
налась словами: «Человек некий бяше во стране авситидийстей,
емуже имя Иов». В письме к жене от 10 (22) июня 1875 г. Досто-
евский сообщает: «Читаю книгу Иова, и она приводит меня в бо-
лезненный восторг: бросаю читать и хожу по часу в комнате, чуть
не плача <...>. Эта книга <...> одна из первых, которая пора-
зила меня в жизни, я был еще тогда почти младенцем!» (292, 43).
О книге Иова см.: Ефимова Н. Мотив библейского Иова в «Бра-
519
Реальный комментарий
тьях Карамазовых» // Материалы и исследования. СПб., 1994.
Т. И. С.122-131.
С. 264.... «Да исправится молитва моя»... — Пс. 140, ст. 2.
Стихи этого псалма стали песнопением великопостной литургии
преждеосвященных даров.
С. 265. ...старое горе великою тайной жизни человеческой
переходит постепенно в тихую умиленную радость ~ сияет
ум и радостно плачет сердце... — Рассуждение старца восхо-
дит к словам Тихона Задонского (1724—1783). См.: Плетнев Р.
Сердцем мудрые: (О «старцах» у Достоевского) //О До-
стоевском: Сб. ст. / Под ред. А. Л. Бема. Прага. 1933.
<Т> II. С. 82.
С. 265. ...у нас иереи Божии, а пуьце всего сельские, жалу-
ются слезно и повсеместно на малое свое содержание и на
унижение свое... — Сведения о плохом материальном обеспе-
чении низшего духовенства, жалобы священников на бедность
часто помещали газеты и журналы 1860-х — 1870-х гг. Запис-
ные тетради Достоевского, где он отмечал для себя различные
статьи, появлявшиеся на эту тему, свидетельствуют о постоян-
ном интересе писателя к этому вопросу. Его касался и «Граж-
данин», в частности тогда, когда редактором издания был До-
стоевский (см., например: Гр. № 5, 15“16, 26 и др.).
В «Дневнике писателя» за 1876 г. (январь, глава вторая, III)
Достоевский говорит: «Публиковались пренеприятные факты о
том, что находились законоучители, которые целыми десятками
и сплошь, бросали школы и не хотели в них учить без прибавки
жалованья. Бесспорно — „трудящийся достоин платы”, но этот
вечный ной о прибавке жалованья режет, наконец, ухо и мучает
сердце. Газеты наши берут сторону ноющих, да и я, конечно,
тоже; но как-то всё мечтается при том о тех древних подвижни-
ках и проповедниках Евангелия, которые ходили наги и босы,
претерпевали побои и страдания и проповедовали Христа без
520
Часть вторая. Книга шестая
прибавки жалованья. О, я не идеалист, я слишком понимаю,
что ныне времена наступили не те; но не отрадно ли было бы
услыхать, что духовным просветителям нашим прибавилось
хоть капельку доброго духу еще и до прибавки жалованья?»
Здесь же Достоевский советует священникам рассказывать де-
тям священные истории без «казенной морали» и особого нра-
воучения: «Ряд чистых, святых, прекрасных картин сильно по-
действовал бы на их жаждущие прекрасных впечатлений души»
(22, 23—24).
С. 266. Требы — священнодействия, которые совершаются
по потребности (требе) одного или нескольких лиц (включают
в себя церковные таинства, различные последования молебнов,
панихиды и т. д.).
С. 266. Прочти им об Аврааме и Сарре, об Исааке и Ревек-
ке, о том, как Иаков пошел к Лавану и боролся во сне с Госпо-
дом... — Об Аврааме и Сарре см.: Быт. И: 29—31; гл. 12—18,
20—23; об Исааке и Ревекке — гл. 24—27; об Иакове —
гл. 28—32; о борьбе Иакова с Богом — 32: 24—32.
С. 266. Прочти им~ о том, как братья продали в рабство
родного брата своего, отрока милого, Иосифа... — См. 37,
39—50 главы Книги Бытия.
С. 266. ...о том, что от рода его, от Иуды, выйдет вели-
кое чаяние мира, Примиритель и Спаситель его! — Имеются
в виду слова завещания Иакова: «Не отойдет скипетр от Иуды и
законодатель от чресл его, доколе не приидет Примиритель, и
Ему покорность народов» (Быт. 49: 10). Эти слова воспринима-
ются христианами как пророчество о Христе.
С. 267. ...повесть ~ о прекрасной Эсфири и надменной Вас-
тии... — Имеется в виду библейский рассказ о двух женах царя
Артаксеркса (Книга Есфири).
С. 267. ...чудное сказание о пророке Ионе во чреве кито-
ве. — См.: Книга пророка Ионы.
521
Реальный комментарий
С. 267. Не забудьте тоже притчи Господни, преимущес-
твенно по Евангелию от Луки.., — Все канонические Еван-
гелия (кроме Евангелия от Иоанна) включают в свой текст
«притчи Господни» — краткие иносказательные повествова-
ния, в наглядной форме передающие отвлеченную мысль. Еван-
гелие от Луки содержит большее, в сравнении с другими, коли-
чество притч; некоторые из них многократно обрабатывались
в изобразительном искусстве и поэзии (например, притча о доб-
ром самаритянине, притча о потерянной драхме, притча о блуд-
ном сыне, притча о богатом и Лазаре). Некоторые притчи Еван-
гелия от Луки лежат в основе важнейших ситуаций «Братьев
Карамазовых», например притча о дележе наследства. См. вы-
ше, с. 263—267.
С. 267. ...из Деяний апостольских обращение Савла... —
Согласно новозаветному преданию, гонитель христиан Савл од-
нажды на пути в Дамаск увидел свет с неба и услышал голос
Христа, который вопросил его: «Савл, Савл, что ты гонишь
Меня?» (Деян. 9: 4). Пораженный юноша прибыл в Дамаск уже
христианином и впоследствии стал апостолом, приняв уничижи-
тельное имя — Павел (от лат. paulus — малый).
С. 267. ...великой из великих радостной страдалицы,
Боговидицы и Христоносицы. матери Марии Египтяны-
ни... — По агиографическому преданию, Мария Египетская
(память 1 апреля ст. ст.) в молодости была блудницей. Затем,
после испытанного ею духовного потрясения, сорок семь лет
прожила в пустыне, предаваясь молитве и покаянию. Св. Мария
Египетская не раз упоминается Достоевским, начиная с расска-
за «Ползунков» (1848; см.: 2, 9).
С. 267. ...и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о
великой тайне его. Всякая-то травка, всякая-то букашка,
муравей, пчелка золотая, все-то до изумления знают путь
свой... — Некоторые черты этого рассказа соотносятся с пове-
522
Часть вторая. Книга шестая
ствованием о монахе Оптиной пустыни, отце Палладии: «Пой-
дет, например, иногда он в лес: всему удивляется, каждой птичке,
мушке, травке, листику, цветочку. Подойдет к какому-нибудь де-
реву, сколько о нем разговору, сколько удивления! Удивляется,
как все повелением Божиим растет незаметно... Говоря об этом,
о. Палладий вздыхает, прославляет Творца, как Он обо всем пе-
чется, о всем промышляет, всех греет и питает, а мы Его забыва-
ем» (Историческое описание Козельской Введенской Оптиной
пустыни. С. 229).
С. 268. И рассказал я ему, как приходил раз медведь к вели-
кому святому, спасавшемуся в лесу... — Имеется в виду эпизод
из жития Сергия Радонежского (память 25 сентября ст. ст.): «Од-
нажды преподобный Сергий заметил перед своей келлией медве-
дя; видя, что он очень голоден, подвижник сжалился над зверем,
вынес ему кусок хлеба и положил на пень. С тех пор медведь стал
часто приходить к келлии Сергия, ожидал обычного подаяния и не
отходил до тех пор, пока не получал его; преподобный радостно
делился с ним хлебом, часто даже отдавал ему последний кусок»
(Жития святых, на русском языке изложенные по руководству
Четьих-Миней св. Димитрия Ростовского. М., 1903. Кн. 1: Сен-
тябрь. С. 518). Ср. запись в черновых материалах: «Люби жи-
вотных, медведь и Сергий» (15, 244). Сергия Радонежского
(1314—1392), Феодосия Печерского (?—1074) и Тихона Задон-
ского (1724—1783) Достоевский называет выразителями народ-
ных исторических идеалов (22, 43).
С. 268... .«на день и час, на месяц и год». — Ср.: «И осво-
бождены были четыре Ангела, приготовленные на час и день, и
месяц и год...» (Откр. 9: 15).
С. 275. Чтобы переделать мир по-новому, надо, чтобы
люди сами психически повернулись на другую дорогу. Раньше,
чем не сделаешься в самом деле всякому братом, не наступит
братства. — Убеждение, которое Достоевский неустанно по-
523
Реальный комментарий
вторял в своей публицистике и художественном творчестве, на-
чиная с «Зимних заметок о летних впечатлениях» (1863).
С. 276. Тогда и явится знамение Сына Человеческого на небе-
си... — Мф. 24: 30. Речь идет о втором пришествии Христа.
С. 280. «...приходите скорее с нами „Детское чтение"
читать». — Журналов с таким названием было несколько.
В 1785-1789 гг. «Детское чтение для сердца и разума» из-
давал Н. И. Новиков в качестве еженедельного приложения к
«Московским ведомостям». В 1865 г. вышли три тома «Детско-
го чтения», издаваемого Г. Головачовым. С 1869 г. «Детское чте-
ние» — ежемесячный иллюстрированный журнал — издается
регулярно. Если учесть хронологию, здесь имеется в виду жур-
нал Н. И. Новикова, который Достоевский упоминает в «Уни-
женных и оскорбленных» (1861; см.: 3, 178). Однако в данном
случае точность, по-видимому, значения не имела, и Достоев-
ский выбрал обычное название детского журнала, не думая свя-
зывать его с каким-нибудь конкретным изданием.
С. 281. «Страшно впасть в руки Бога Живаго». — В По-
слании апостола Павла этот стих отнесен к тем, кто, несмотря на
«познание истины», не чтит Христа и Его учение (Евр. 10: 31).
С. 281. — Страшный стих, — говорит... — К. П. Побе-
доносцев в письме к Достоевскому от 9 июня 1879 г. (время, ког-
да Достоевский работал над книгой «Русский инок») сообщает:
«Часто с волнением в душе перечитываю 10 главу послания к
евреям и страшный 31 стих» (см.: Гроссман А. П. Достоевский
и правительственные круги 1870-х годов (приложение) / / АН.
Т. 15. С. 138).
С. 285. А от нас и издревле деятели народные выходи-
ли... — Среди других имеются в виду те же Феодосий Печер-
ский, Сергий Радонежский, Тихон Задонский.
С. 286. Народ загноился от пьянства... — Вопрос о все
более и более распространяющемся в народе пьянстве и бед-
524
Часть вторая. Книга шестая
ствиях, которые оно несет, — один из постоянных вопросов
русской пореформенной публицистики. Достоевский откликнул-
ся на него в одной из статей «Гражданина» за 1873 г. (см.:
«Дневник писателя» за 1873 г. XI. Мечты и грезы). Эта тема
волновала писателя и раньше, и позднее. Она отражена в его
художественном творчестве и публицистических статьях.
С. 286. Видал я на фабриках десятилетних даже детей.,. —
Ср. запись в черновых набросках к роману: «Справиться о детской
работе на фабриках» (15,199). При подготовке последнего номера
«Дневника писателя» Достоевский в конце 1880 г. снова для себя
заметил: «Дети. О работах детей на фабриках. И скорее» (27, 49).
См. также: «Дневник писателя» за 1876 г., июль-август, гл. 4. Еще
в 1860-х гг. в русской печати появились тревожные сообщения
о положении детей, работающих на фабриках. Автор обозрения
журнала «Вестник Европы» (раздел «Историческая хроника»)
писал, ссылаясь на корреспонденцию из Костромы: «Работа на
фабриках продолжается 12 часов в сутки, и из этого правила не
исключены даже дети <...>. Одним детям приходится работать
с 6 часов вечера до 12 часов ночи и быть опять готовыми к 6 ча-
сам утра; другим — просыпаться в 12 часов ночи и бежать иног-
да от теплой постели в грязь, вьюгу, дождь и непогоду, чтобы
сменить товарищей. Ни о каких школах при фабриках для детей
не слышно, да и странно бы было посылать еще в школу и без
того заморенных детей, единственно бьющихся день и ночь из-за
куска хлеба <...>. Что около фабрик процветают фирмы распи-
вочно и навынос — это не доказательство излишних заработков,
а доказательство крайней бедности и, может быть, одного отчая-
ния» (BE. 1867. № 12. С. 75).
С. 286. ...«проклят гнев их, ибо жесток». — Старец повто-
ряет слова завещания Иакова, осудившего двух своих сыновей,
Симеона и Левия, которые, вступившись за честь сестры, не-
оправданно жестоко отомстили целому городу (Быт. 49: 7).
525
Реальный комментарий
С. 287-288. Без слуг невозможно в миру, но так сделай,
чтобы был у тебя твой слуга свободнее духом, чем если бы
был не слугой. — В «Дневнике писателя» за 1880 г. Достоев-
ский так поясняет эту мысль: «Слуги же не рабы. Ученик Тимо-
фей прислуживал Павлу (апостолу. — В. В.), когда они ходили
вместе, но прочтите послание Павла к Тимофею: к рабу ли он
пишет, даже к слуге ли, помилуйте! Да это именно „чадо Тимо-
фее”, возлюбленный сын его. Вот, вот именно такие будут отно-
шения господ к своим слугам, если те и другие станут уже совер-
шенными христианами! Слуги и господа будут, но господа уже
будут не господами, а слуги не рабами» (26, 163).
С. 288. ...изо всех сил пожелает стать сам всем слугой по
Евангелию. — В Евангелии Христос говорит ученикам: «...вы
знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи
властвуют ими; но между вами да не будет так: а кто хочет между
вами быть большим, да будет вам слугою...» (Мф. 20: 25, 26;
см. также: Мф. 23: И; Мк. 9: 35; 10: 43).
С. 288. «Камень, который отвергли зиждущие, стал гла-
вою угла». — Пс. 117: 22. Ср.: Мф. 21: 42. Этот стих не раз
повторяется в новозаветных текстах.
С. 288. ...кончат тем, что зальют мир кровью ~ Да и сии
два последние не сумели бы в гордости своей удержать друг
друга... — Звучат мотивы стихотворения Байрона «Тьма»
(1816), где в фантастической картине изображены последние дни
Земли:
...пожирал скелет скелета,
И даже псы хозяев раздирали <...>
лишь двое граждан
Столицы пышной — некогда врагов
В живых осталось: встретились они
У гаснущих остатков алтаря <... >
когда же стало
Светлее, оба подняли глаза,
526
Часть вторая. Книга шестая
Взглянули, вскрикнули, и тут же вместе
От ужаса взаимного внезапно
Упали мертвыми...
(СочинениялордаБайронавпер.рус.поэтов/Подред.Н. В. Гер-
беля. 2-е изд. СПб., 1874. Т. 1. С. 43 — перевод И. С. Тургене-
ва). Этот том сочинений Байрона был в библиотеке писателя
(см.: Библиотека Достоевского. С. 27). Перевод Тургенева
впервые был опубликован в «Петербургском сборнике» Н. А. Не-
красова (1846) вместе с романом «Бедные люди». В библиотеке
Достоевского были также сочинения Байрона в переводе на
французский язык (Библиотека Достоевского. С. 213).
С. 288. ...кровь зовет кровь, а извлекший меч погибнет ме-
чом. — Ср.: «...все, взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26: 52).
С. 288. И сбылось бы, если бы не обетование Христово, что
ради кротких и смиренных сократится дело сие. — В Еванге-
лии эти слова звучат несколько иначе: «И если бы не сократились
те дни, то не спаслась бы никакая плоть; но ради избранных со-
кратятся те дни» (Мф. 24: 22; ср.: Мк. 13: 20).
С. 289. Деток любите особенно ~ Горе оскорбившему мла-
денца. — Слова старца предлагают в качестве примера для под-
ражания отношение к детям Христа, свободно развивая еван-
гельскую мысль: Мф. 18: 1—10; 19: 13—15.
С. 290. ...всё как океан, всё течет и соприкасается... —
Мысль восходит к философии Гераклита (530—470 г. до н. э.).
См.: Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989. Ч. 1.
С. 209—214. См. также: Михайлова Э. Н., ЧанышевА. Н. Ио-
нийская философия. М., 1966.
С. 290. Будьте веселы как дети, как птички небесные. —
Высказывание объединяет разные места евангельского текста:
«...истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети,
не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18: 2—3); «Взгляните на
птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницу; и
527
Реальный комментарий
Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?»
(Мф. 6: 26; см. также: Лк. 12: 22—24).
С. 290. ...нечто великое и прекрасное делаем. — «Великое и
прекрасное» (или также «высокое и прекрасное») — понятия,
которые в представлении Достоевского и других русских обра-
зованных людей прошлого века по преимуществу увязывались
с эстетикой Фр. Шиллера.
С. 290. На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не
было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли
бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред пото-
пом. — Мысль о том, что только образ Христа может вывести
позднейшее человечество из состояния глубокой греховности,
всецело разделял Достоевский, повторяя ее в письмах, художест-
венных произведениях и публицистике. «Не в православии ли од-
ном, — говорит он, например, в „Дневнике писателя” за 1873 г.
(VII. Смятенный вид), — сохранился Божественный лик Христа
во всей чистоте? И, может быть, главнейшее предызбранное на-
значение народа русского в судьбах всего человечества и состоит
лишь в том, чтоб сохранить у себя этот Божественный образ
Христа во всей чистоте, а когда придет время, явить этот образ
миру, потерявшему пути свои!» (21, 59).
С. 290. ...корни наших мыслей и чувств не здесь, а в мирах
иных. Вот почему и говорят философы, что сущности вещей
нельзя постичь на земле. — Мысль, высказанная старцем, вос-
ходит к философии Платона и является общей для всех объектив-
но-идеалистических философских систем. Ср.: Гроссман Л. П.
Достоевский-художник// ТворчествоФ. М. Достоевского. М.,
1959. С. 383.
С. 290. Бог взял семена из миров иных и посеял на сей земле
и взрастил сад свой... — Образ опирается на обычные библейские
уподобления. Наиболее тесно, однако, он связан с евангельской
притчей (см.: Мф. 13: 24—30, 37—39; ср. также: Быт. 1: И—12).
528
Часть вторая. Книга шестая
С. 291. ...не можешь ничьим судиею быти. — Ср.: «Не су-
дите, да не судимы будете; ибо каким судом судите, таким будете
судимы...» (Мф. 7: 1—5).
С. 291. Ибо был бы я сам праведен, может, и преступника,
стоящего предо мною, не было бы. — Подобные мысли Досто-
евский развивал в «Дневнике писателя». Ср., например: «Если
он (т. е. преступник. — В. В.) преступил закон, который земля
ему написала, то сами мы виноваты в том, что он стоит теперь
перед нами. Ведь если бы мы все были лучше, то и он бы был
лучше и не стоял бы теперь перед нами...» («Дневник писателя»
за 1873 г., III. Среда — 21, 15). Старец Амвросий Оптинский
(1812—1891), один из прототипов старца Зосимы, учил: «Сми-
ряться нужно пред всеми и считать себя хуже всех. Если мы не
совершили преступлений, какие совершили другие, то это может
быть потому, что не имели к тому случая, — обстановка и обсто-
ятельства были другие. Во всяком человеке есть что-нибудь хо-
рошее и доброе; мы же обыкновенно видим в людях только поро-
ки, а хорошего ничего не видим» (<Агапит (Беловидов),
архимандрит>. Жизнеописание в Бозе почившего Оптинского
старца иеросхимонаха Амвросия: В 2 ч. М., 1900. Ч. I. С. 98).
С. 291. ...значит, срок его еще не пришел, но придет в свое
время... — Сходные мысли высказывал Тихон Задонский. См.
об этом: Плетнев Р. Сердцем мудрые. С. 80.
С. 291. Если же все оставят тебя и уже изгонят тебя силой,
то, оставшись один, пади на землю и целуй ее... — О символи-
ческом понятии земли, могучей подательницы жизни, в творчест-
ве Достоевского см.: Плетнев Р. Земля: (Из работы «Природа в
творчестве Достоевского») //О Достоевском: Сб. ст. / Под ред.
А. Л. Бема. Прага, 1929. <Т> I. С. 153—162. См. также выше,
с. 363-364, 375, 391-392.
С. 292—293. ...мыслю: «Что есть ад?» Рассуждаю так:
«Страдание о том, что нельзя уже более любить» ~ в му-
34 Зак. 4460
529
Реальный комментарий
нении материальном хоть на миг позабылась бы ими страш-
нейшая сего мука духовная. — Рассуждение старца об аде
восходит к Исааку Сирину: «Говорю же, что мучимые в геенне
поражаются бичом любви. И как горько и жестоко это мучение
любви! Ибо ощутившие, что погрешили они против любви, тер-
пят мучение вящее всякого приводящего в страх мучения; пе-
чаль, поражающая сердце за грех против любви, язвительнее
всякого возможного наказания. Неуместна человеку такая
мысль, что грешники в геенне лишаются любви Божией. Лю-
бовь есть порождение ведения истины, которое (в чем всякий
согласен) дается всем вообще. Но любовь силою своею дей-
ствует двояко: она мучит грешников, как и здесь случается
другу терпеть от друга, и веселит собою соблюдших долг свой.
И вот, по моему рассуждению, таково гееннское мучение —
оно есть раскаяние. Души же горних сынов любовь упоевает...»
(Исаак Сирин, преп. Слова подвижнические. М.,1858. С. 112).
Ср.: Плетнев Р. Земля. С. 161—162.
С. 292. ...видит и лоно Авраамово и беседует с Авраамом,
как в притче о богатом и Лазаре нам указано ~ на земле ее
пренебрегши... — В евангельской притче о богатом и Лазаре и
в духовном стихе на эту тему повествуется о том, как некий бо-
гач не подавал милостыни лежащему у его ворот нищему Лаза-
рю. Когда умер Лазарь, то был отнесен ангелами «на лоно Ав-
раамово». Умерший же богач попал в ад и, увидев оттуда и
Авраама, и Лазаря, «возопив, сказал: отче Аврааме! умилосер-
дись надо мною и пошли Лазаря, чтобы омочил конец перста
своего в воде и прохладил язык мой, ибо я мучусь в пламени
сем». Но Авраам ответил, что богач и Лазарь получили по за-
слугам, что между ними пропасть и ни тому, ни другому не пе-
рейти ее (Лк. 16: 19—26). В библиотеке Достоевского отмечено
издание: Берсье Е. Беседа о богатом и Лазаре / Пер. А. Забели-
на. СПб., 1880 (Библиотека Достоевского. С. 115). Под «ло-
530
Часть вторая. Книга шестая
ном Авраамовым» понимается место, где, согласно христианским
понятиям, после смерти успокаиваются в вечном блаженстве
души праведников.
С. 293. ...горе самим истребившим себя на земле, горе са-
моубийцам! ~ можно бы и за сих помолиться. — Самоубий-
ство, по понятиям христианской Церкви, один из самых тягчай-
ших грехов. Церковь запрещает погребать самоубийц по тем же
правилам и обрядам, что и прочих, приравнивая их к язычникам
или еретикам. Слова Зосимы, обнаруживающие такую широту
любви и прощения, которая не предусмотрена официальной Цер-
ковью, возможно, опираются на аналогичные высказывания Ти-
хона Задонского (см.: Плетнев Р. Сердцем мудрые. С. 80). Ср.
также сходный мотив в «Очарованном страннике» Н. С. Леско-
ва (1873). См.: Лесков Н. С. Собр. соч.: В И т. М., 1957. Т. 4.
С. 386-390.
С. 293. Злобною гордостью своею питаются, как если
бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из
своего же тела начал. — Образ восходит к Исааку Сирину:
«Пес, который лижет ноздри свои, пьет собственную свою
кровь и, по причине сладости крови своей, не чувствует вреда
своего. И инок, который склонен бывает упиваться тщеслави-
ем, пьет жизнь свою...» и т. д. (Исаак Сирин. Слова подвижни-
ческие. С. 582).
С. 294. ...тихо и радостно отдал душу Богу. — Обыч-
ная формула житийного рассказа, когда речь идет о кончине
святого. По мнению Р. Плетнева, кончина старца Зосимы напо-
минает кончину схимонаха Зосимы Верховского (Захария Ва-
сильевич Верховский, 1767—1833), который, возможно, явился
одним из прототипов старца Зосимы. См.: О Достоевском: Сб. ст.
<Т> II. С. 84-86.
531
Реальный комментарий
Часть третья
Книга седьмая
С. 295. Тлетворный дух — И название этой главы, и общая
ситуация, в которой небо видимо безразлично к земным делам,
вероятно, восходят к стихотворению Тютчева «И гроб опущен
уж в могилу...» (1836):
И гроб опущен уж в могилу,
И всё столпилося вокруг...
Толкутся, дышат через силу.
Спирает грудь тлетворный дух...
С. 295. Тело усопшего иеросхимонаха отца Зосимы приго-
товили к погребению по установленному чину. — 24 февраля
1879 г. К. П. Победоносцев писал Достоевскому: «Любезней-
ший Федор Михайлович. Сейчас был у меня о. архимандрит Си-
меон и привез, для передачи вам, выписанные им из книг подроб-
ности монашеского погребения, о которых он при свидании
запамятовал объяснить вам» (АН. Т. 15. С. 135—136). Указан-
ные выписки (хранятся в РГБ. Ф. 93. II. 7. 93) и были исполь-
зованы здесь Достоевским.
С. 295. Куколь (лат. cucullus — капюшон) — монашеский
головной убор.
С. 295. Воздух — вид покрывала.
С. 296. ...точно ждали для сего нарочно сей минуты, види-
мо уповая на немедленную силу исцеления, какая, по вере их,
не могла замедлить обнаружиться. — Чудеса после смерти
праведника (обычно чудеса исцеления) — одно из общих мест
житийного рассказа.
С. 298. Дело в том, что от гроба стал исходить мало-
помалу, но чем далее, тем более замечаемый тлетворный
дух... — В письме к Н. А. Любимову от 16 сентября 1879 г.
532
Часть третья. Книга седьмая
Достоевский этот эпизод романа пояснил так: «Подобный пере-
полох, какой изображен у меня в монастыре, был раз на Афоне
и рассказан вкратце и с трогательною наивностью в «Странство-
вании инока Парфения» (30г 126; см.: Парфений. Сказание...
Ч. 3. С. 63—64). В черновиках романа, однако, есть запись:
«NB. По поводу провонявшего Филарета» (15, 199). Кончина
Филарета, митрополита Московского (Василий Михайлович
Дроздов, 1782—1867), вызвала толки из-за «тлетворного духа»,
исходившего от тела покойного. Тогда же сложилась эпитафия-
эпиграмма:
Вы слышали про слухи городские?
Покойник был шпион, чиновник, генерал, —
Теперь по старшинству произведен в святые,
Хотя немножко провонял...
(см.: Текущая хроника и особые происшествия: Дневник
В. Ф. Одоевского 1859—1869 гг. // ЛН. Т. 22—24. С. 237).
С. 300. «Знать, суд-mo Божий не то, что человече-
ский!» — Выражение, говорящее о разнице между судом
Божьим и судом человеческим, часто встречается в духовной
литературе. Ср., например, рассказ о смерти аввы Агафона:
«Братия толкнули его, сказав: авва, где ты? Он отвечал: пред-
стою суду Божию. Братия сказали ему: отец! неужели и ты бо-
ишься? Он отвечал: хотя я старался всеусильно исполнять за-
поведи Божии, но я человек, — и не знаю, угодны ли дела мои
Богу. Братия сказали: неужели ты не уверен, что дела твои бла-
гоугодны Богу? Старец сказал: Невозможно удостовериться
мне в этом прежде, нежели предстану Богу: потому что иной
суд Божий и иной — человеческий» (Отечник, составленный
свят. Игнатием (Брянчаниновым). СПб., 1891. Ч. 1. С. 49; а так-
же: Достопамятные сказания о подвижничестве святых и бла-
женных Отцов. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1993. С. 33).
533
Реальный комментарий
Ср. также слова св. Феодора Студита: «Если люди не сплета-
ют похвал кончающимся в этом образе жизни (монашеском. —
В. В.), чрез это нисколько не умаляется слава их; потому что не
как человек смотрит, так и Бог. Но ин суд Божий, и ин челове-
ческий...» (Добротолюбие. Свято-Троицкая Сергиева Лавра,
1992. Т. 4. С. 622). Разница между человеческим судом и су-
дом Божиим постигается только перед престолом Бога, поэтому
любые земные догадки в одном или другом направлении остают-
ся судом человеческим.
С. 300. ...на Афоне например, духом тлетворным не столь
смущаются, и не нетление телесное считается там главным
признаком прославления спасенных, а ивет костей их... —
Парфений рассказывает об обычае на Афоне откапывать кости
умерших через три года после смерти: «Которых кости обретают-
ся желтые и светлые, яко восковые или елейные, противного
запаха не испущающие, а иногда и благоуханные, те признаются
за людей богоугодных <...>. Которых кости обретаются белые,
трухлявые, истлевающие, о тех полагают, что находятся в ми-
лости Божией. Кости черные, овые же и смердящие, признают-
ся за кости людей грешных. О таковых более творится помино-
вение, и братия молятся, чтобы Господь даровал прощение
грехов их. Овогда обретаются тела неистлевшие, целые, но чер-
ные и смрадные; сии признаются за людей, связанных родите-
лями или духовными отцами, т. е. находящихся под клятвою».
Об этом см.: Парфений. Сказание... Ч. 2. С. 189—390; см.
также: Ч. 4. С. 232, 241, 245-246.
С. 300. «...Они там под туркой сидят и всё перезабыли.
У них и православие давно замутилось, да и колоколов у них
нет»... — Колоколов не было в некоторых церквах в тех мест-
ностях, которые находились под властью Турции. Парфений пи-
шет: «Воистину <...> Церковь <...> в неволе турецкой пребы-
вает и тяжкое несет иго <...> храмы не имеют ни крестов, ни
534
Часть третья. Книга седьмая
куполов, ни звона, ни вида, ни доброты...» (Парфений. Сказа-
ние... ч. 3. С. 44). Но на Афоне, сообщает Парфений, «в каж-
дом монастыре есть особенные колокольни с колоколами, и зво-
нят когда хотят: турки не запрещают» (Там же. Ч. 4. С. 179).
С. 303. ...расходившийся во рвении своем не по разуму
изувер. — Ср.: «...яко ревность Божию имут не по разуму»
(Рим. 10: 2).
С. 303—304. ...«Помощника и Покровителя» станут
петь — канон преславный, а надо мною, когда подохну, все-
го-то лишь «кая житейская сладость» — стихирчик ма-
лый... — Канон (греч.) — песнопение в честь святого или
какого-либо церковного праздника. Здесь имеется в виду
канон, который поют на погребении священника. Его ирмо-
сы (первые стихи каждой песни) заимствованы из Великого
канона св. Андрея Критского (VII в.; поется и читается в
первые четыре дня первой недели Великого поста на великом
повечерии и на утрени четверга пятой недели). Он начинает-
ся словами: «Помощник и Покровитель бысть мне во спасе-
ние, Сей мой Бог...» В записной тетради 1876—1877 гг. по
поводу этого канона Достоевский писал: «Прочтите „Канон”
Андр<ея> Критского и просветитесь. Народ много таких мо-
литв знает, а не знает, так слушает» (24, 195). Стихира (греч.
многостишие) — богослужебное песнопение, предваряемое
стихом из Св. Писания. Слова стихиры «Кая житейская сла-
дость» принадлежат знаменитому автору церковных песен —
Иоанну Дамаскину (VII—VIII вв.). Мотивы этой стихиры
были использованы А. К. Толстым в поэме «Иоанн Дамас-
кин» (1859).
С. 309. Всего-то антидорку кусочек, надо быть, поже-
вал. — Антидор (греч. вместо дара) — раздаваемая молящим-
ся в конце литургии богослужебная просфора, из которой выну-
та часть («Агнец») для Св. Даров.
535
Реальный комментарий
С. 311. Гешефт (нем, Geschaft) — выгодное предприятие,
мелкая сделка, спекуляция; здесь: неразборчивая нажива.
С. 319. Это только басня, но она хорошая басня ~ Вот
она эта басня,.. — По поводу легенды о луковке Достоевский
писал Н. А. Любимову 16 сентября 1879 г.: «...особенно прошу
хорошенько прокорректировать легенду о луковке. Это драго-
ценность, записана мною со слов одной крестьянки и, уж конеч-
но, записана в первый раз. Я по крайней мере до сих пор никог-
да не слыхал» (30р 126—127). Достоевскому, по-видимому, не
был известен сборник А. Н. Афанасьева (Народные русские ле-
генды, собранные Афанасьевым. Лондон, 1859; М., 1859), где
приводится легенда «Христов братец» со сходным сюжетом и в
приложении указывается ее малороссийский вариант, почти сов-
падающий с тем, который дает Достоевский (Там же. С. 30—32,
130—131). См.: Пиксанов Н. К. Достоевский и фольклор //
Советская этнография. 1934. № 1—2. С. 162. Иначе об этом см.:
Лотман Л. М. Романы Достоевского и русская легенда // Лот-
ман Л. М. Реализм русской литературы 60-х годов XIX века.
Л., 1974. С. 305-307.
С. 323. Сорву я мой наряд, изувечу я себя, мою красоту,
обожгу себе лицо и разрежу ножом, пойду милостыню
просить. — Звучат житийные мотивы. Например, в житии пре-
подобной Мастридии девицы, «яже избоде сама очи свои Христа
ради», рассказывается, как некий юноша влюбился в нее и, со-
блазняя, нашептывал ей любовные речи каждый раз, когда она
шла в церковь. Однажды праведница послала к юноше рабыню,
чтобы та привела его. После того как обрадованный юноша при-
шел, Мастридия его спросила, что именно его в ней соблазняет.
Тот ответил: очи. Тогда святая немедленно их выколола. Юноша
был поражен, через некоторое время ушел в скит и стал чернориз-
цем (Пролог, 24 ноября). См. также: Жития святых, на русском
языке изложенные по руководству Четьих-Миней св. Димитрия
536
Часть третья. Книга седьмая
Ростовского. 2-е изд. М., 1905. Кн. 3: Ноябрь. С. 698~699. В
Синайском патерике рассказывается о юноше Магистрияне, к ко-
торому некая женщина воспылала любовью. Магистриян, узнав об
этом, «постриже главу и възьм прогон, ожьже — чело си и бръви,
и прокази вьсю лепоту свою». Сделавшись безобразным, он пока-
зался этой женщине, после чего все страдания ее прекратились.
Так юноша «чистоты ради не пощаде своея доброты, нъ погуби ю
и положи душю свою любъве ради и в зъла место добрая сътвори»
(Срезневский И. И. Сведения и заметки о малоизвестных и неиз-
вестных памятниках // Сб. Отделения русского языка и словес-
ности Академии наук. СПб., 1879. Т. 20, № 4. С. 82—83).
С. 324. — Что ж, обратил грешницу? ~ Семь бесов из-
гнал, а? — Семь бесов изгнал Христос из Марии Магдалины,
исцеляя ее (см.: Мк. 16: 9; Лк. 8: 1~2).
С. 325. Продал, дескать, истинного друга. Да ведь ты не
Христос, а я не Иуда. — Ср.: Мф. 26: 14—15, 46—50.
С. 325. Кана Галилейская. — Городок в Галилее, где, по
евангельскому рассказу, Христос совершил первое чудо, претво-
рив воду в вино.
С. 326. «И в третий день брак быстъ в Кане Галилей-
стей»... — Этот стих и следующие за ним — цитаты из Еванге-
лия от Иоанна (2: 1—10). Высказывалось предположение, что
сон Алеши о браке в Кане Галилейской навеян описанием гряду-
щей радости «на браке Агничем», «на вечери велией бесконечно
увеселяющей», у Тихона Задонского. См. об этом: Плетнев Р.
Сердцем мудрые. С. 83.
С. 326. Вон пишут историки, что около озера Генисарет-
ского и во всех тех местах расселено было тогда самое бедней-
шее население, какое только можно вообразить... — Достоев-
ский в данном случае, вероятно, имел в виду книгу Э. Ренана
«Жизнь Иисуса», где замечания о бедности населения, среди ко-
торого проповедовал Христос, многочисленны.
537
Реальный комментарий
Книга осьмая
С. 330. ...некоторое невольное и гордое презрение к этому
посланию из Сибири... — Ирония этих строк основана на подра-
зумеваемом сопоставлении сказанного здесь со знаменитым по-
сланием Пушкина «Во глубине сибирских руд...» (1827), которое
под названием «В Сибирь» было впервые опубликовано в «По-
лярной звезде на 1856 год» (Кн. 2. С. 13). Возможно, что Достоев-
скому было известно и ответное послание из Сибири А. И. Одо-
евского «Струн вещих пламенные звуки...» (кон. 1828 — нач.
1829?). Впервые без имени автора оно было опубликовано в
сборнике «Голоса из России» (Лондон: Изд. Вольной типогра-
фии А. И. Герцена, 1857. Кн. 4. С. 40) под названием «Ответ
на послание Пушкина». С тех пор оба стихотворения и порознь,
и вместе печатались в разных русских заграничных изданиях;
см., например: «Лютня. Собрание свободных русских песен и
стихотворений» (Лейпциг, 1869), где послание Пушкина «В Си-
бирь» помещено на с. 63—64; ответ Одоевского из Сибири —
на с. 146—147. Послание Одоевского при жизни Достоевского
в России не публиковалось.
С. 334. Старик важно и строго ожидал его стоя... — По
свидетельству А. Г. Достоевской, внешность Самсонова списана
с богатого купца Алонкина, в доме которого (Столярный пер.,
угол Малой Мещанской, ныне дом № 7 по Казначейской улице)
жил Ф. М. Достоевский в 1866 г. (см.: Гроссман. Семина-
рий. С. 70).
С. 343. «Отелло не ревнив, он доверчив», — заметил
Пушкин... — В заметках Пушкина 1830-х гг. «Table-talk» есть
запись: «Отелло от природы не ревнив — напротив: он доверчив.
Вольтер это понял...» (Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В 17 т.
<М.; Л.>, 1949. Т. 12. С. 157).
С. 348. Довольно! как сказал Тургенев. — «Довольно. От-
538
Часть третья. Книга осьмая
рывок из записок умершего художника» — повесть И. С. Турге-
нева (1865). «Довольно» в ней звучит лейтмотивом: «„Доволь-
но”, говорил я самому себе, между тем как ноги мои, нехотя
переступая по крутому скату горы, несли меня вниз, к тихой реч-
ке; — „довольно”, — повторил я <...> „довольно” — сказал я
еще раз...» (Тургенев И, С. Поли. собр. соч. и писем.: В 30 т.
Сочинения. М., 1981. Т. 7. С. 220). Достоевский уже пародиро-
вал это произведение в романе «Бесы». См. об этом: Николь-
ский Ю. Тургенев и Достоевский: (История одной вражды).
С. 71—82; Долинин А. С. Тургенев в «Бесах» // Ф. М. Досто-
евский: Ст. и материалы. Сб. 2. С. 119—136; Буданова Н. Ф.
Достоевский и Тургенев: Творческий диалог. Л., 1987.
С. 348. ...вы отыщете прииски, наживете миллионы, воро-
титесь и станете деятелем, будете и нас двигать, направ-
ляя к добру, — Совет Хохлаковой Мите отправиться в Сибирь
на золотые прииски, затем вернуться и способствовать общему
благу, по предположению В. Л. Комаровича, имеет литератур-
ный источник и навеян чтением романа Жорж Санд «Мопра»
(1837). См.: Komarowitsch W. Dostojewski und George Sand.
S. 227—228; а также: Van der Eng, Jan, A Note on Comic Relief
in «The Brothers Karamazov» / / Dutch Studies in Russian Litera-
ture. <Vol.>2: «The Brothers Karamazov» by F. M. Dostoevskij.
The Hague; Paris, 1971. P. 160.
C. 349. „.министерству финансов, которое теперь так
нуждается. Падение нашего кредитного рубля не дает мне
спать... — Состояние русских финансов постоянно обсужда-
лось в печати 1860-х — 1870-х гг. В «Гражданине», редактируе-
мом Достоевским, был помещен ряд статей А. Шилова на эту
тему. В одной из них автор говорит о том, что в 1857 г. русским
правительством были проведены такие финансовые меры и эко-
номические операции, от которых Россия не может оправиться и
в 1870-е гг. Они «так расстроили наше экономическое положе-
539
Реальный комментарий
ние, что, несмотря на 18 лет мира, на освобождение труда, на
открытие множества банков и построение 13 тысяч верст желез-
ных дорог, — несмотря на такие благотворные средства к улуч-
шению финансов и к возрастанию благосостояния народного,
все ярмарки наши <...> доказывают, что внутренняя торговля
наша падает <...> что преимущественно бедствует крестьянское
сельское население <...> что усилия правительства, очевидно
с благотворною целью прилагаемые, оказываются тщетными»
(см.: Гр, 1873. № 45. С. 1203—1204). Финансовое положение
России особенно ухудшилось в результате Русско-турецкой вой-
ны 1877—1878 гг. и военных расходов. Денежный курс неуклон-
но падал. В «Голосе», например, сообщалось: «У нас в настоящее
время, на население в 80 миллионов, находится в обращении кре-
дитных билетов на один миллиард рублей, и наш рубль упал на
40%. Во Франции, при населении в 35 миллионов, находится в
обращении бумажных денег также в один миллиард рублей <...>
но франк ценится в 100%, потому что масса бумажных денег
уравновешивается соответствующим количеством звонкого ме-
талла» (Г. 1878. 13 янв. № 13).
С. 349. — Это из Киева ~ от мощей Варвары велико-
мученицы. — По преданию, мощи св. Варвары великомуче-
ницы, время жизни которой III—IV вв. (?) (память 4 декабря
ст. ст.), в начале XII в. были перенесены в Киев.
С. 350. К тому времени, как раз созреет начавшийся те-
перь женский вопрос, и явится новая женщина,..— Вопрос о
роли и назначении женщины в современном обществе, о женской
эмансипации, уравнивании прав женщин с правами мужчин то
и дело поднимался в русской печати, особенно после появления
серии статей М. Л. Михайлова на эту тему. Главная из них —
«Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе» —
была опубликована в «Современнике» (1860. № 4,5,8). Решение
женского вопроса, как теоретическое, так и практическое, в рево-
540
Часть третья. Книга осьмая
люционно настроенных кругах русской интеллигенции, опираю-
щееся на рекомендации западных социалистов, вызывало у До-
стоевского скептическую насмешку. Наиболее ярко это
выразилось в романе «Бесы» (1871—1872). Среди набросков к
«Дневнику писателя» за 1881 г. Достоевский для себя отметил:
«Женский вопрос. „Новое время” № 1642, вторник 23 сентября
<18>80 г. Дрянная и рутинная статья Дюма-фиса, рекомендуе-
мая „Новым временем”. Вся ошибка „Женского вопроса” в том,
что делят неделимое, берут мужчину и женщину раздельно, тогда
как это единый целокупный организм. „Мужа и жену создал
их”. Да и с детьми, и с потомками, и с предками, и со всем чело-
вечеством человек единый целокупный организм. А законы пи-
шутся, всё разделяя и деля на составные элементы. Церковь не
делит» (27, 46).
С. 350. Я написала по этому поводу писателю Щедри-
ну ~ И подписалась: «мать». — О полемике Достоевского
с Щедриным, начавшейся в шестидесятые годы и продол-
жавшейся до конца жизни Достоевского, см.: Борщевский С.
Щедрин и Достоевский. М., 1956; Кирпотин В. Достоев-
ский в шестидесятые годы. М., 1966. С. 122—131; Розен-
блюм Л. М. Творческие дневники Достоевского // АН. Т. 83.
С. 40—44. Письмо Хохлаковой Щедрину напоминает пись-
мо от неизвестной особы, отправленное, согласно почтовому
штемпелю, 1 марта 1876 г. из Петербурга и адресованное До-
стоевскому: «Если бы можно было сейчас, сию минуту очу-
титься возле Вас, с какой радостью я обняла бы Вас, Федор
Михайлович, за Ваш февральский „Дневник” (имеется в виду
февральский выпуск „Дневника писателя” за 1876 г. Он в ос-
новном посвящен делу об истязании малолетней девочки, делу
Кронеберга. — В. В.). Я так славно поплакала над ним и, кон-
чив, пришла в такое праздничное настроение духа, что спасибо
Вам. Мать» (Письма читателей к Ф. М. Достоевскому / Вступ.
541
Реальный комментарий
ст., публ. и коммент. И. Волгина // ВЛ. 1971. № 9. С. 181). В от-
вет на упоминание своего имени в связи с письмом Хохлаковой
Щедрин возразил Достоевскому в «Отечественных записках» за
1879 г. (статья «Первое октября»), говоря, что о назначении
«современной женщины» он всего менее писал, но вместо этого
много занимался изображением людей, «которые мертвыми дла-
нями стучат в мертвые перси». А это изображение действительно
стоит благодарности. Слова о людях, стучащих «мертвыми дла-
нями» в «мертвые перси», метили в Достоевского (ОЗ. 1879.
№ И. Отд. II. С. 115“ 116). В следующем номере «Отечествен-
ных записок» Щедрин еще раз к этому вернулся (статья «Пер-
вое ноября. — Первое декабря»).
С. 350. ...да и слово «современная» напомнило бы им «Со-
временник» — воспоминание для них горькое ввиду нынешней
цензуры... — «Современник» — литературный и общественно-
политический журнал, основанный в 1836 г. А. С. Пушкиным и
ставший в 1840-х — 1860-х гг. органом русской революционной
демократии. «Современник» часто подвергался суровым цен-
зурным преследованиям. В 1862 г. выход журнала был приоста-
новлен на 8 месяцев. В 1865 г. «Современник» получил два
предостережения. В 1866 г. в связи с покушением Д. В. Карако-
зова на Александра II журнал был закрыт. Выпад Достоевского
против Щедрина и «Современника», в котором активно сотруд-
ничал и который одно время редактировал Щедрин, служит
поздним отголоском ожесточенной полемики этого журнала (и
непосредственно Салтыкова-Щедрина) с журналами братьев
Достоевских «Время» (январь 1861 — апрель 1863) и «Эпоха»
(январь 1864 — март 1865).
С. 353. «И только шепчет тишина...» — Измененная ци-
тата из «Руслана и Людмилы» А. С. Пушкина (1820):
И мнится... шепчет тишина...
542
Часть третья. Книга осьмая
С. 360. — В лавку к Плотниковым,,, — По свидетельству
Л. Ф. Достоевской, старорусский купец Плотников был «из-
любленным поставщиком <...> отца» (см.: Достоевская Л, Ф,
Достоевский в изображении своей дочери. СПб., 1992. С. 136).
Об этом же пишет и А. Г. Достоевская: «Федор Михайлович
говорит о бакалейном магазине Павла Ивановича Плотникова в
Старой Руссе, в который сам любил заходить за закусками и сла-
стями» (см.: Гроссман, Семинарий. С. 68).
С. 362. „.как солнце взлетит, вечно юный-mo Феб как
взлетит, хваля и славя Бога,,. — Контаминация разных моти-
вов. Феб — одно из имен древнегреческого бога Аполлона как
божества света; «хваля и славя Бога» — Лк. 2: 20. Ср. также:
1 Ездры. 3: И; 1 Пар. 25: 3; Деян. 3: 8; Пс. 65: 2.
С. 362. — Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в
чем! — Цитата из народной исторической песни «Мастрюк Тем-
рюкович»:
Мастрюк без памяти лежит,
Не слыхал, как платье сняли, —
Был Мастрюк во всем, стал Мастрюк ни в чем...
(Древние российские стихотворения, собранные Киршею Дани-
ловым. 3-е изд. М., 1878. С. 28).
С. 362. Легковерен женский нрав, / И изменчив, и поро-
чен. — Слова «вдохновенного Одиссея» в стихотворении Тют-
чева «Поминки. (Из Шиллера)» (1851).
С. 367. Помнишь Гамлета: «Мне так грустно, так груст-
но, Горацио... Ах, бедный Иорик!» — Имеется в виду сцена 1
заключительного, 5-го действия трагедии Шекспира «Гамлет»,
где Гамлет, держа в руках череп Йорика, бывшего королевского
шута, говорит о бренности всего живого. Митя цитирует неточно.
См.: Шекспир У, Поли. собр. драматических произведений в пер.
рус. писателей / Изд. Н. А. Некрасова и Н. В. Гербеля. СПб.,
1866. Т. 2. С. 58-59.
543
Реальный комментарий
С. 367. Еще последнее сказанье и,.. — Неточная цитата из моно-
лога Пимена в трагедии Пушкина «Борис Годунов»:
Еще одно, последнее сказанье —
И летопись окончена моя...
В речи о Пушкине Достоевский дал чрезвычайно высокую
оценку этому образу «русского инока-летописца»: «О типе рус-
ского инока-летописца <...> можно было бы написать целую
книгу, чтоб указать всю важность и всё значение для нас этого
величавого русского образа, отысканного Пушкиным в русской
земле, им выведенного, им изваянного и поставленного пред на-
ми теперь уже навеки в бесспорной, смиренной и величавой ду-
ховной красоте своей, как свидетельство того мощного духа на-
родной жизни, который может выделять из себя образы такой
неоспоримой правды» (26, 144; ср.: 19, 9).
С. 368. — Прощай, Петр Ильич! Тебе последняя сле-
за! .. — Мотив «последней слезы» романтической природы.
Встречается у В. А. Жуковского. См.: Савельева В, В, Поэти-
ческие мотивы в романе «Братья Карамазовы» // Материалы
и исследования. Л., 1987. Т. 7. С. 134.
С. 370. ...тройка летела, «пожирая пространство»... —
Ср.: «А в это время м-р Пиквик и Сэм Уэллер, сидя на крыше
пассажирской кареты, с каждой минутой поглощали простран-
ство...» («Посмертные записки Пиквикского клуба», 1837; см.:
Диккенс Ч. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 2. С. 261). Об отно-
шении Достоевского к творчеству Диккенса и отражении в произ-
ведениях русского писателя некоторых мотивов английского рома-
ниста см., например: Катарский И. М. Достоевский и Диккенс
(I860—1870-е годы) // Материалы и исследования. Л., 1976.
Т. 2. С. 277—284 (публикация Ю. Д. Левина). Здесь же напо-
минается факт, отмеченный А. Г. Достоевской: «...мы в это время
(речь идет о последних днях жизни Достоевского. — В. В.) схо-
544
Часть третья. Книга осьмая
дали на полчаса к Кашпиревой и воротясь сели обедать. За обе-
дом все время говорили о Пиквикс<ком> клубе, вспоминали все
подробности, рассказывали ему, а затем я спросила, кто же был
этот актер. Мистер Джингль, сказал Фед<ор> Мих<айлович>»
(Достоевская А. Г, Записная книжка 1881 года // Ф. М. Досто-
евский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников.
СПб., 1993. С. 280).
С. 372. ... когда Сын Божий на кресте был распят ~ до
того времени, пока снова приду», — Существуют апокрифы,
где повествуется о том, как Христос, сошедший с креста, посеща-
ет ад, например: «Вопросы св. Варфоломея» (см.: Памятники
старинной русской литературы, изд. гр. Г. Кушелевым-Безбо-
родко. Вып. 3). Рассказанная героем легенда ближайшим обра-
зом соотносится, однако, с народными сказаньями и духовным
стихом «Сон Пресвятой Богородицы», в свое время широко рас-
пространенными и записанными в разных вариантах (см.: Бес-
сонов П. Калики перехожие. М., 1864. Вып. 6. № 605—631).
В варианте № 619 (с. 206—207) диалог Христа с адом (после
того, как Христос выводит оттуда грешников) наиболее близок
тому, о чем говорится в романе:
Ну туго жь застонало адие,
Ну застонало проклятое!
— Не стони ты, адие,
Не стони, проклятое:
Ты будешь, адие,
Ты будешь, проклятое,
Пред останною кончиною
Наполнено клетовщиками, зубчиками,
И ябедниками, и ябедницами,
Платонами, архиереями,
Архимандритами, протопопами.
Возможно, именно этот вариант духовного стиха послужил
Достоевскому основой для пересказанной здесь легенды, и писа-
35 Зак. 4460
545
Реальный комментарий
тель только изменил не устраивавшую его антицерковную кон-
цовку этого произведения, введя социальные мотивы.
С. 373. Храмовой праздник — праздник в честь святого или
события, которому посвящен храм.
С. 376. — Пане, мы здесь приватно. — Шаржированные
образы поляков Муссяловича и Врублевского близки аналогич-
ным образам антинигилистического романа 1860-х — 1870-х го-
дов, например — в романе Н. С. Лескова «Некуда» (1864),
в «Мареве» (1864) В. П. Клюшникова, «Панурговом стаде»
(1869) Вс. В. Крестовского. См. об этом: Гроссман Л. П. Досто-
евский и правительственные круги 1870-х годов. С. 108—110;
Гроссман Л. П. Последний роман Достоевского. С. 29—30.
М. А. Антонович в свое время заметил, что пан Муссялович
«очень напоминает пана Копычинского в „Юрии Милослав-
ском”; и этот представлен таким же глупым, пошлым и трусли-
вым, каким изображен у Загоскина тот» (см.: Антонович М. А.
Мистико-аскетический роман // Антонович М. А. Литератур-
но-критические статьи. М.; Л., 1961. С. 412). Роман М. Н. За-
госкина (1789—1852) «Юрий Милославский, или Русские в
1612 г.» (1829), по свидетельству брата писателя, читался в доме
Достоевских на семейных чтениях (см.: Достоевский А. М. Вос-
поминания. С. 70).
С. 380. Ганта (фр. tante) — тетка.
С. 381. ...он претендует ~ что Гоголь в «Мертвых душах»
это про него сочинил. Помните, там есть помещик Макси-
мов, которого высек Ноздрев. — Имеется в виду заключитель-
ный эпизод главы 4-й поэмы «Мертвые души» (1842).
С. 381. ...«за нанесение помещику Максимову личной обиды
розгами в пьяном виде»... — Цитата из названной главы (см.:
Гоголь Н. В. Поли. собр. соч.: В 14 т. М., 1951. Т. 6. С. 87).
С. 381. ...Ноздрев-то ведь был не Ноздрев, а Носов, а Кувшин-
ников — это уже совсем даже и не похоже ~ А Фенардидействи-
546
Часть третья. Книга осьмая
телъно был Фенарди... — Ноздрев, Кувшинников — персонажи
«Мертвых душ». Фенарди, известный в 1820-е гг. фокусник, упо-
минается в той же 4-й главе поэмы Гоголя (см.: Там же. С. 68).
С. 382. «Ты ль это, Буало»... — Из стихотворения И. А. Кры-
лова «Эпиграмма на перевод поэмы „L’art poetique”» (впервые на-
печатано в 1814 г.):
«Ты ль это, Буало?.. Какой смешной наряд!
Тебя узнать нельзя: совсем переменился!» —
Молчи! Нарочно я Графовым нарядился:
Сбираюсь в маскерад.
С. 382. Ты Сафо, я Фаон, об этом я не спорю... — Эпи-
грамма К. Н. Батюшкова «Мадригал новой Сафе» (1809), пер-
вый стих которой слегка изменен. В оригинале:
Ты — Сафо, я — Фаон, — об этом и не спорю,
Но, к моему ты горю,
Пути не знаешь к морю.
С. 382. Ci git Piron qui ne fut rien / Pas meme academicien —
«Моя эпитафия» — двустишие французского поэта Алексиса
Пирона (см.: Dupre Р. Encyclopedic des Citations. Paris, 1959.
P. 55). Написано вследствие несостоявшегося выбора поэта в
академики. Эти стихи цитирует Карамзин в «Письмах русского
путешественника» (см.: Карамзин Н. М. Избр. соч.: В 2 т. М.;
Л., 1964. Т. 1. С. 423). «Письма русского путешественника»
вместе с другими произведениями Карамзина читались Досто-
евскими на семейных чтениях (см.: Достоевский А. М. Воспо-
минания. С. 70).
С. 383. ...за Россеюшку, старую бабусенъку... — Намек на
финальные строки романа И. А. Гончарова «Обрыв» (1869):
«За ним (Райским. — В. В.) все стояли и горячо звали к себе —
его три фигуры: его Вера, его Марфенька, бабушка. А за ними
547
Реальный комментарий
стояла и сильнее их влекла его к себе — еще другая исполинская
фигура, другая великая „бабушка” — Россия» (Гончаров И. А.
Собр. соч.: В 8 т. М., 1954. Т. 6. С. 430).
С. 383. — За Россию в пределах до семьсот семьдесят
второго года! — При первом разделе Польши между Россией,
Пруссией и Австрией в 1772 г. к России отошли восточная часть
Белоруссии, и католическая часть нынешней Латвии (Латга-
лия), собственно польские земли отошли к Австрии и Пруссии,
но не к России.
С. 385. — Пан капитан, может, слышал про пана Подвы-
соцкего? — Об этом анекдоте Достоевский писал Н. А. Лю-
бимову от 16 ноября 1879 г.: «Я этот анекдот слышал три раза
в моей жизни, в разное время и от разных поляков. Они и не
садятся в „банчишку”, не рассказав этот анекдот. Легенда отно-
сится к 20-м годам столетия. Но тут упоминается Подвысоцкий,
фамилия, кажется, известная (и в Черниговской губернии есть
тоже Подвысоцкие). Но так как в этом анекдоте собственно о
Подвысоцком не говорится ничего обидного, позорного или
даже смешного, то я и оставил настоящую фамилью» (30г 131).
С. 385. Угол ~ семпелечком ~ на пе! — Термины карточной
игры. Угол — четверть ставки с загибанием угла карты; семпель
(фр. simple) — простая ставка; на пе — удвоенная ставка.
С. 388. Тот был сокол, а это селезень. — Традиционные
образы русских народных песен, обозначающие суженого.
С. 390. ...«ходи изба, ходи печь»... — Слова плясового при-
пева, частушки, имеющей в разных вариантах при сходном нача-
ле разное продолжение, например:
Ходи, изба, ходи, печь,
Хозяину негде лечь:
На печи широко,
Растянешься далеко.
548
Часть третья. Книга осьмая
(Русские народные песни, собранные П. В. Шейном. М., 1870.
Ч. 1. С. 220-221).
С. 392. «...это у них весенние игры, когда они солнце бере-
гут во всю летнюю ночь». — Начиная с Масленицы, целый
ряд народных весенних праздников, приуроченных в поздней-
шее время к почитаемым Церковью дням, связан с языческими
верованиями глубокой древности и имеет самый «вакхический»
характер. Встреча солнца, ряженье — обычные элементы весен-
них игр (Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на
природу. М., 1868. Т. 2. С. 404. Ср.: Там же. М., 1869. Т. 3.
С. 140—142, 682—727). Игры и пляски в Мокром, происходя-
щие в конце августа, соотносятся с весенними праздниками лишь
своим откровенным разгулом.
С. 392. Барин девушек пытал... — По поводу этой песни
Достоевский писал Н. А. Любимову 16 ноября 1879 г.: «Песня,
пропетая хором, записана мною с натуры и есть действительно об-
разчик новейшего крестьянского творчества» (30р 132).
С. 393. ...хочет протанцевать танец саботьеру. — Сабо-
тьера (фр. sabotiere) — французский народный танец, исполняе-
мый в деревянных башмаках (фр. sabot).
С. 394. Пронеси эту страшную чашу мимо меня! — Герой
повторяет слова Христа, сказанные Им накануне крестных стра-
даний и смерти (см.: Мк. 14: 36; Лк. 22: 42; Мф. 26: 39).
С. 396. ...«точно горячий уголь в душе»... — Свободное
переложение известных строк из стихотворения Пушкина «Про-
рок» (1826; напечатано в 1828):
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую во двинул.
Достоевский любил это стихотворение Пушкина и не раз чи-
тал его публично с неизменным успехом. Об одном из таких чте-
ний на вечере в пользу Литературного фонда, состоявшемся
549
Реальный комментарий
19 октября 1880 г., А. Г. Достоевская пишет: «Чтение это было
настоящим триумфом для Федора Михайловича: казалось, стены
городского Кредитного общества дрожали от рукоплесканий,
когда Федор Михайлович окончил „Пророка”. Надо сказать, что
это было поистине высокохудожественное чтение, оставившее в
слушателях неизгладимое впечатление. Мне случалось встречать
людей, которые по прошествии двух десятков лет помнили, как
поразительно хорошо удавалось прочесть Федору Михайловичу
это талантливое стихотворение. Почти на всех последовавших
в 1880 году чтениях публика непременно требовала, чтобы Фе-
дор Михайлович прочел „Пророка”». (Достоевская А. Г.
Воспоминания. С. 367—368). Ср.: Летопись. Т. 3. С. 485;
Благой Д. Д. Достоевский и Пушкин // Достоевский — ху-
дожник и мыслитель: Сб. ст. М., 1972. С. 423—424).
С. 397. ...под конец проплясал еще один танец ~ В особенно-
сти с жаром подплясывал за припевом: Свинушка хрю-хрю,
хрю-хрю... — Такой припев имеет песня «Давай-ка, хозяюш-
ка, домик наживать!» (Великорусские народные песни, изд.
А. И. Соболевским. СПб., 1902. Т. 7. № 484—486), а также
песня «Служил я пану по первое лето» (Там же. № 481—483).
Песня со сходным началом «Свиньи хрю, поросята гиги, гуси
того...» записана у Кирши Данилова (см.: Древние российские
стихотворения, собранные Киршею Даниловым. М.; Л., 1958.
С. 285“287; 499—500). В последнем сборнике это шуточная,
скоморошья песня, которая представляет собой цепь эпизодов,
острот, каламбуров, сюжетно не связанных друг с другом и
объединенных лишь общей задачей вышучивания любовных и
семейных отношений.
С. 397. Ножки тонки, бока звонки... — Ср.:
Ноги тонки,
Бока звонки,
А хвост закорючкой.
550
Часть третья. Книга девятая
(Садовников Д.Н. Загадки русского народа. СПб., 1876. С. 110.
Указано А. А. Гореловым). В романе Лескова «Некуда» (1864)
приводятся те же самые слова песенки (см.: Лесков Н. С. Собр.
соч.: В И т. М., 1956. Т. 2. С. 261). Загадки нередко включа-
лись в состав народных песен.
С. 398. Хор грянул: «Ах вы сени, мои сени», — Народная
плясовая песня, в которой от лица молодой девушки говорится о
том, как, несмотря на запрет «грозна батюшки», она «потешила
молодца» (см.: Великорусские народные песни, изд. А. И. Со-
болевским. СПб., 1896. Т. 2. № 72—77). В записной тетради
1880—1881 гг. Достоевский отмечает высокое художественное
достоинство этой песни: «„Ах вы сени, мои сени”. Анализ песни:
она вся в страсти <...>. Поэт не ниже Пушкина» (27, 45).
С. 399. Да,,, колокольчик ~ а милый-mo подле, как хо-
рошо... — мотивы сна Грушеньки восходят к стихотворению
Я. П. Полонского «Колокольчик» (1854). См.: Савельева В. В.
Поэтические мотивы в романе «Братья Карамазовы» // Мате-
риалы и исследования. Л., 1987. Т. 7. С. 129-130.
С. 400. ...исправник ~ товарищ прокурора ~ судебный
следователь, «из Правоведения» ~ становой... — Исправ-
ник — в дореволюционной России — начальник полиции в уез-
де. Товарищ прокурора — тогдашнее официальное название
должности помощника прокурора. «Правоведение» — Импера-
торское училище правоведения, закрытое учебное заведение, уч-
режденное в 1835 г. для детей потомственных дворян. Становой
(пристав) — полицейский чиновник, начальник стана, — адми-
нистративной и полицейской единицы уезда.
Книга девятая
С. 401. Книга девятая. Предварительное следствие — Эта
книга, как и книга двенадцатая («Судебная ошибка»), во многом
551
Реальный комментарий
обязана профессиональным советам А. Ф. Кони (1844—1927).
См. его статьи о писателе: «Федор Михайлович Достоев-
ский», «Ф. М. Достоевский», «Еще о Достоевском» в собра-
нии сочинений: Кони А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1968. Т. 6.
С. 406-453.
С. 406. ...переименованный в надворные советники... —
В Табели о рангах, введенной Петром I в 1722 г. и действовавшей
до 1917 г., все чины делились на четырнадцать классов; самым
низшим был четырнадцатый. Надворный советник — граждан-
ский чин седьмого класса.
С. 407. ...наш земский врач... — Земские учреждения в ка-
честве органов местного самоуправления начали действовать
после земской реформы с 1 января 1864 г.
С. 407. ...один из блистательно окончивших курс в Пе-
тербургской медицинской академии. — С.-Петербургская Им-
ператорская медико-хирургическая академия — высшее специ-
альное учебное заведение для подготовки врачей, соответствующее
медицинскому факультету университета, — в конце 1850-х и в
1860-х гг. считалась рассадником вольнодумства и атеизма. Ге-
рои романа Чернышевского «Что делать?» (1863) Лопухов и
Кирсанов учились в этой академии. Говоря о Варвинском, что он
окончил курс в Петербургской медицинской академии, рассказ-
чик намекает, что герой из «новых людей».
С. 408. Жуир (фр. jouir — наслаждаться) — человек, ищу-
щий наслаждений.
С. 410. Помощнику городового пристава тотчас же пору-
чили набрать штук до четырех понятых... — Пристав —
низший полицейский чин. Понятой — лицо, которое привлекают
в качестве свидетеля для констатации тех или иных фактов.
С. 411. «Помните того парня, господа, что убил купца
Олсуфьева... — Отголоски дела Зайцева, которое упоминается
в «Братьях Карамазовых» еще раз в дальнейшем. Как выясни-
552
Часть третья. Книга девятая
лось в ходе следствия, мелкий торговец с лотка, восемнадцати-
летний Зайцев, после убийства и ограбления отправился к парик-
махеру, где «приказал себя завить», затем пошел в трактир и
угощал там своего приятеля, объявив, что «он хочет в этот вечер
покутить... Из трактира они отправились в дом терпимости...»
(см.: Г. 1879.16 янв. № 16).
С. 411. ...изготовить понятых, сотских.,, — Сотский —
низшее должностное лицо сельской полиции, избиравшееся сель-
ским сходом.
С. 412. Хождение души по мытарствам. Мытарство пер-
вое, — Мытарство — истязание (буквально: взимание налогов,
в данном случае — за грехи). По православным верованиям,
душа человека по смерти, поднимаясь от земли, встречается со
злыми духами, которые обличают ее в различных грехах и стре-
мятся низвести в ад. Таких мытарств 20. В записной тетради До-
стоевского 1872—1875 гг. набросан замысел произведения, к
которому писатель позднее возвращается и который отчасти осу-
ществляет в «Братьях Карамазовых»: «Сороковины. Книга
странствий. Мытарства 1 (2, 3, 4, 5, 6 и т. д.)» (16, 6).
С. 412. — Неповинен! ~ Хотел убить, но не повинен! Не
я! — Высказывалось предположение, что эти слова Мити, как и
ситуация, которую они передают, восходят к новелле Бальзака
«Красная гостиница» (1821), где также речь идет об обвинении
и наказании невиновного. См. об этом: Гроссман Л, П, Послед-
ний роман Достоевского. С. 10—И.
С. 416. Я ведь и сам поражен до эпидермы.., — Эпидерма
(грен.) — верхний слой кожи. Митя, употребляя иностранное
слово, смысл которого он знает смутно, говорит противополож-
ное тому, что хотел сказать.
С. 416. ...страдальцем благородства и искателем его с фо-
нарем, с Диогеновым фонарем, — Диоген Синопский (ок.
412—323 до н. э.) — древнегреческий философ-киник. Соглас-
553
Реальный комментарий
но преданию, средь бела дня бродил с зажженным фонарем и на
вопрос, зачем он это делает, отвечал: «Человека ищу» (см. • Дио-
ген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых фи-
лософов. М., 1979. С. 246—247; см. также: Антология кинизма.
М., 1984. С. 67). Этот исторический анекдот упомянут Досто-
евским в «Селе Степанчикове и его обитателях» (1859; 3, 154).
С. 420. ...ведь упрячете же вы меня ~ в смирительный... —
Смирительный дом — здесь в значении: тюрьма.
С. 423. «Терпи, смиряйся и молчи»... — Неточная цитата из
стихотворения Тютчева «Silentium!» (1830?):
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои... и т. д.
С. 423. А черт, не надо! ~ А черт! Не скрыл бы от вас,
небось без него бы не обошлось... — Такая же игра со словом
«черт» у Рабле (1494—1553): «Я человек бедный, — отвечал
Гимнаст, — бедный, как черт знает что. — A-а, ну если черт тебя
знает, тогда я тебя пропущу, — рассудил Трипе, — потому что
черти и все их знакомые и родные ни податей, ни пошлин не пла-
тят» (Рабле Ф. Гаргантюа и Пантагрюэль. М., 1973. С. 109).
Ср. также: Гр. 1873. № 39. С. 1056 («Последняя страничка»).
С. 441. — О, не произносите имени ее всуе! — Ср.: «Не
произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно» («Не приемли
имене Господа Бога твоего всуе») — третья заповедь (Исх. 20: 7;
Втор. 5: И).
С. 451. ...оказался чиновником двенадцатого класса... —
Двенадцатый класс по Табели о рангах — один из низших.
С. 458. Но гром грянул. — Объясняя в письме к Н. А. Лю-
бимову от 16 ноября 1879 г. характер Мити, как он должен был
окончательно наметиться в книге «Предварительное следствие»,
Достоевский говорил, что Митя «очищается сердцем и совестью
под грозой несчастья и ложного обвинения. Принимает душой
554
Часть четвертая. Книга десятая
наказание не за то, что он сделал, а за то, что он был так безоб-
разен, что мог и хотел сделать преступление, в котором ложно
будет обвинен судебной ошибкой. Характер вполне русский: гром
не грянет, мужик не перекрестится» (30г 130).
Часть четвертая
Книга десятая
С. 462. ... ветер «сухой и острый»,.. — Цитата из стихотво-
рения Некрасова «Перед дождем» (1846):
На ручей, рябой и пестрый,
За листком летит листок,
И струей сухой и острой
Набегает холодок.
С. 462. ...воспитанию этого своего нещечка... — Нещечко
(обл.) — здесь: сокровище, любимое существо.
С. 463. ...задать «экстрафеферу»... — от нем. extra — осо-
бый и Pfeffer — перец, т. е. сильно распечь, дать хорошую взбучку.
С. 463. Вакации (лат. vacatio — освобождение) — канику-
лы.
С. 465. «Кто основал Трою?» И далее: Коля ж вычитал
об основателях Трои у Смарагдова...; а также с. 497: Трою
основали Тевкр,Дардан, Иллюс и Трос... — В «Кратком начер-
тании всеобщей истории для первоначальных училищ» С. Н. Сма-
рагдова (СПб., 1845) сведений об основателях Трои нет. В дру-
гом учебнике того же автора (тоже имевшемся в нескольких
изданиях) в качестве основателей Трои (Илиона) названы
Трой и сын его Ил (см.: Смарагдов С. Руководство к позна-
нию древней истории для средних учебных заведений. СПб.,
1840. С. 144).
555
Реальный комментарий
С. 466. Сиверкое (обл.) — здесь: холодное с сыростью.
С. 470. — Ох, дети, дети, как опасны ваши лета, — На-
чало басни И. И. Дмитриева «Петух, Коти Мышонок» (1802).
В оригинале:
О дети, дети! как опасны ваши лета!
Возможно, что эти слова, как и басня в целом, по авторскому
замыслу, скорее имеют отношение к самому Коле, чем к детям,
которым они здесь адресованы. Литературные параллели к обра-
зу Коли Красоткина см.: Гроссман Л. П. Последний роман До-
стоевского. С. 27-28.
С. 470. ...ишь пупырь! — В просторечии — наименование
ребенка, то же, что пупырышек, прыщик.
С. 472. — Школьник, гнушайся лжи,,, — Коля иронизиру-
ет над школьными прописями. Сам он позволяет себе лгать.
С. 472. ...щеночка ему принесет, настоящего меделянско-
го... — Меделянские собаки — порода догов (от Mediolanum,
лат. названия города Милан).
С. 473. Если бы собаки могли рассуждать и критиковать,
то наверно бы нашли столько же для себя смешного ~ в соци-
альных отношениях между собою людей, их повелителей, —
если не гораздо больше ~ Это мысль Ракитина, мысль заме-
чательная, — «Замечательная» мысль Ракитина принадлежит
Гоголю и художественно выражена им в «Записках сумасшедше-
го» (1835). Ракитин повторил ее, следуя, разумеется, не столь-
ко за Гоголем, сколько за его истолкованием в русской демокра-
тической критике — прежде всего, в статьях В. Г. Белинского.
О «собачьих» разговорах, рисующих неприглядные людские
нравы, говорится и у Сервантеса, в новелле «Обманная свадь-
ба», включающей вставную «Новеллу о беседе собак» (см.: Сер-
вантес М., де. Назидательные новеллы. М., 1982. С. 251—306).
Но вообще разговоры животных, пародирующие социальные ин-
556
Часть четвертая. Книга десятая
статуты и человеческие нравы, — давняя литературная тради-
ция, она лежит в основе басенного жанра.
С. 473. ...а религия и все законы как кому угодно... — Воз-
можно, намек на название небольшого цикла М. Е. Салтыко-
ва-Щедрина «Как кому угодно. Рассказы, сцены, размышле-
ния и афоризмы», впервые опубликованного в «Современнике»
(1863. № 8). Название этого цикла было упомянуто Достоев-
ским в резко полемическом контексте в «Записках из подпо-
лья» (1864). Достоевский возвращается к нему и в черновых
записях 1863—1864 гг.: «„Как кому угодно” <...>. Учитесь, ми-
лые дети. Нет, не дается нигилизм г-ну Щедрину, не дается» и
т. д. О цикле Щедрина «Как кому угодно...» и полемике с ним
в «Записках из подполья» и приведенной черновой записи см.:
Борщевский С. Щедрин и Достоевский. С. 76 и след.; Розен-
блюм Л. М. Творческие дневники Достоевского. С. 42—43.
С. 480. ...выдержать на фербанте... — выдержать на рас-
стоянии (нем. Verbannung — ссылка, изгнание).
С. 482. ...он выхватил перочинный ножик, бросился на ме-
ня и ткнул мне его в бедро... — Достоевский, по-видимому, опи-
рается на хронику примечательных фактов из детской жизни, от-
раженных в текущей печати. В записной тетради 1875—1876 гг.
есть запись: «Вагоны, [мальчик] перочинный нож». И далее:
«1) Перочинный нож» (24,122,124).
С. 483. О, все мы эгоисты, Карамазов! — Намек на тео-
рию разумного эгоизма, развитую Н. Г. Чернышевским в романе
«Что делать?» и популярную среди революционно-демократи-
ческой молодежи.
С. 484. ...в рекреационное время... — Рекреация (лат. ге-
creatio — буквально: восстановление) — перемена, промежуток
между уроками.
С. 487. С тех пор рука ее не оскудевала ~ смиренно при-
нимал подаяние. — Имеется в виду поговорка: «Рука дающе-
557
Реальный комментарий
го не оскудеет». Ср. также: «Дающий нищему не оскудеет»
(Притч. 28: 27).
С. 487. ...ждали одного нового доктора, приезжего из Мос-
квы и считавшегося в Москве знаменитостью ~ за большие
деньги... — О чрезмерно больших гонорарах практикующих вра-
чей писали в текущей печати. В № 42 «Гражданина» за 1873 г.
(«Последняя страничка») говорилось об одном знаменитом мос-
ковском докторе, профессоре, который берет за визит сто рублей,
объясняя это тем, что не хочет отбивать практику у других вра-
чей. По-видимому, об этом же враче в «Гражданине» писали и
позднее: «Есть врач в Москве, вся Москва это знает, который
иначе не идет на помощь к больному, как за плату 50 или 100 р.
А врач, не идущий на зов больного, потому что сам болен, строго
наказывается» (Гр. 1874. № 4, «Последняя страничка»).
С. 493. ...выменял ему на книжку ~ «Родственник Маго-
мета, или Целительное дурачество». Сто лет книжке, забу-
бенная, в Москве вышла... — Коля говорит о книге: Родст-
венник Магомета, или Целительное дурачество: Соч.
нравственное, с приобщением гравированных фигур. Ч. 1—2.
Перевод с французского. Печатан с дозволения Управы благочи-
ния. Иждивением С. Петрова. М., 1785. В этой книжке, расска-
занной от лица героя — француза, волею случая попавшего в
Константинополь, повествуется о его разнообразных любовных
приключениях.
С. 494—496. Репутацию мою пуще всего здесь этот про-
клятый гусь подкузьмил ~ дело действительно разнеслось
и достигло ушей начальства... — История с гусем восходит к
сообщению, мелькнувшему в периодической печати, о разбира-
тельстве у мирового судьи дела об озорстве, наносящем вред чу-
жой собственности. В шалости был замешан школьник. Отго-
лоском этого сообщения явилась заметка в записной тетради
1875—1876 гг.: «Да этаким манером „их сколько хошь извести
558
Часть четвертая. Книга десятая
можно”, и как говорил в мировом суде гусиный гуртовщик про
гусей, когда извозчик переехал умышленно колесом его гусю
длинное его горло» (24, 114).
С. 495. Мы отстали от народа — это аксиома ~ Я верю
в народ и всегда рад отдать ему справедливость.,, — Коля
повторяет, невольно пародируя, штампы демократической и ли-
беральной печати 1860-х — 1870-х гг., эпохи создания народни-
ческих теорий и массового хождения в народ.
С. 497. ,,,да и вообще всемирную историю не весьма ува-
жаю ~ Изучение ряда глупостей человеческих, и только, —
Ср. слова Т. Н. Грановского в одном из писем Герцену 1849 г.:
«...обнимаю детей ваших. Учить их истории более не хочу, не сто-
ит. Довольно им знать, что это глупая, ни к чему не ведущая
вещь» (Полярная звезда на 1859 год. Кн. 5. С. 218).
С. 497. Я уважаю одну математику и естественные,,, —
Слова Коли отражают увлечение естественными и точными
науками, характерное для молодежи 1860-х — 1870-х гг. и по-
лучившее особенно сильный отзвук в статьях Д. И. Писарева
(1840—1868). Ср. также рассуждения Герцена в «Былом и ду-
мах»: «Без естественных наук нет спасения современному чело-
веку; без этой здоровой пищи, без этого строгого воспитания
мысли фактами, без этой близости к окружающей нас жизни, без
смирения перед ее независимостью — где-нибудь в душе остает-
ся монашеская келья и в ней мистическое зерно, которое может
разлиться темной водой по всему разуменью» (Полярная звезда
на 1856 год. Кн. 2. С. 134).
С. 498. — Классические языки ~ это полицейская ме-
ра,,, — Насаждение классических языков в гимназиях минист-
ром народного просвещения Д. А. Толстым (1823—1889) было
вызвано желанием оторвать учащуюся молодежь от растущего
революционного движения. Вопрос о реальном и классическом
образовании широко обсуждался в печати 1860-х — 1870-х гг.
559
Реальный комментарий
Его не обошел и журнал братьев Достоевских «Время» (см.: Не-
чаева В. С. Журнал М. М. и Ф. М. Достоевских «Время».
1861-1863. М„ 1972. С. 125-154). В одной из своих работ
(«Чарльз Дарвин и его теория») М. А. Антонович, ссылаясь на
авторитет Дарвина, писал о классических гимназиях: «Такой
многосторонний и проницательный ум, какой был у Дарвина, и
так высоко ценивший всякое дельное значение и всякое полез-
ное техническое влияние, конечно, открыл бы хоть одну если не
благодетельную, то хоть сносную сторону классицизма, если бы
только она была в нем. Но ее не оказалось <...>. Все убий-
ственные подробности и мелочи синтаксиса, где можно или не-
льзя употребить такой-то оборот, где нужно употребить то, а не
другое из двух однозначных слов или форм, — все направлено
к тому, чтобы ученик не мог погрешить против классической
речи в своих произведениях на классических языках. Само зуб-
рение вокабул ведется с таким же умыслом <...>. Бесплодность
и бессмысленность такой системы очевидна для самых обыкно-
венных здравомыслящих людей и, вероятно, очевидна для са-
мих защитников этой системы, которые, наверное, имеют ка-
кие-нибудь особенные умыслы и задние мысли и только потому
горячо стоят за нее» (Антонович М. А. Избранные философ-
ские сочинения. <М.>, 1945. С. 339). Вспоминая свои гимна-
зические годы (конец 1860-х гг.), Н. А. Чарушин (1852—1937)
пишет: «...в то время под влиянием прессы, страстно обсуждав-
шей вопросы о преимуществах классического и реального обра-
зования, мы почти все были на стороне последнего и отрица-
тельно относились к классицизму и, в частности, к изучению
латинского языка...» (Чарушин Н. А. О далеком прошлом: Из
воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX ве-
ка. М., 1973. С. 51). В споре «реалистов» и «классиков» До-
стоевский оставался на стороне «классиков», полагая, что узкое
техническое образование не способно формировать действи-
560
Часть четвертая. Книга десятая
тельно образованного человека. В записной тетради 1872—1875 гг.
он отмечает: «Там, где образование начиналось с техники (у нас
реформа Петра), никогда не появлялось Аристотеля. Напротив,
замечалось необычайное суживание и скудость мысли. Там же, где
начиналось с Аристотеля (Renaissance, 15-е столетие), тотчас же
дело сопровождалось великими техническими открытиями (кни-
гопечатания, пороха)... и расширением человеческой мысли (от-
крытие Америки, Реформация, открытия астрономические и
проч.)» (21, 268). См. также: «Дневник писателя» за 1876 г.,
июль-август, гл. 3, II (23, 82).
С. 498. ...ведь классики все переведены на все языки ~ гово-
рил вслух ~ сам преподаватель Колбасников... — Этот довод
против изучения классических языков тоже раздавался в тогдаш-
ней печати. Автор статьи «Школьный вопрос» писал: «Интерес-
но то, что даже у самых горячих поклонников древних языков не
хватало духа защищать их нынешнюю постановку в наших сред-
них учебных заведениях. Но один <...> молодой филолог пишет
мне, что, по его мнению, древние языки должны быть совсем ус-
транены из гимназической программы, а знакомство с классиче-
скими писателями могло бы быть получаемо в классах при помо-
щи переводов, которыми будет снабжать Россию „центральный
филологический институт”, где древними языками занимались
бы усиленным образом под руководством наилучших преподава-
телей» (см.: Г. 1879.10 окт. № 280).
С. 499. Я слышал, вы мистик и были в монастыре ~ При-
косновение к действительности вас излечит... — По мнению
Г. И. Чулкова, Достоевский в данном случае пародирует некото-
рые идеи Белинского, высказанные в «Письме к Н. В. Гоголю»
(1847): «...Россия видит свое спасение не в мистицизме, не в ас-
кетизме, не в пиэтизме, а в успехах цивилизации, просвещения,
гуманности» (Белинский. Т. 10. С. 213). См. об этом: Чулков Г.
Последнее слово Достоевского о Белинском / / Достоевский:
36 Зак. 4460
561
Реальный комментарий
Сб. ст. М., 1928. С. 68. По свидетельству А. П. Милюкова,
Достоевский читал письмо Белинского к Гоголю «в разных зна-
комых домах и давал списывать с него копии» {Милюков А. Ли-
тературные встречи и знакомства. СПб., 1890. С. 184), читал
его и в кружке Петрашевского. Это обстоятельство Следствен-
ная комиссия по делу петрашевцев поставила ему в особую ви-
ну. См об этом: Бельчиков Н. Ф. Достоевский в процессе пет-
рашевцев. М., 1971. С. 7, 29, 36~37 и др. Впоследствии
Достоевский, исходя из своей «почвеннической» программы, не
раз полемизировал с идеями, высказанными критиком в письме
к Гоголю.
С. 499. ...Бог есть только гипотеза ~ и если б Его не было,
то надо бы Его выдумать... — Коля повторяет слова Вольтера
(см. выше, примеч. к с. 213—214).
С. 500. ...можно ведь и не веруя в Бога любить человече-
ство, как вы думаете? Вольтер же не веровал в Бога, а любил
человечество? — Рассуждения Коли — перифраза слов Бе-
линского в «Письме к Н. В. Гоголю»: «...Вольтер, орудием на-
смешки потушивший в Европе костры фанатизма и невежества,
конечно, больше сын Христа, плоть от плоти его и кость от кос-
тей его, нежели все Ваши попы, архиереи, митрополиты и патри-
архи, восточные и западные. Неужели Вы этого не знаете?
А ведь все это теперь вовсе не новость для всякого гимнази-
ста...» {Белинский. Т. 10. С. 214—215). Ср.: Чулков Г. По-
следнее слово Достоевского о Белинском. С. 68.
С. 500. Я, впрочем, «Кандида» читал, в русском переводе...
в старом, уродливом переводе, смешном... — «Кандид, или
Оптимизм» — философская повесть Вольтера (1759), высмеива-
ющая философию оптимизма немецкого математика и философа
Г.-В. Лейбница (1646—1716). Об отношении Достоевского к
Вольтеру см.: Гроссман Л. П. «Русский Кандид»: (К вопросу о
влиянии Вольтера на Достоевского) / / Вестник Европы. 1914.
562
Часть четвертая. Книга десятая
№ 5. С. 192—203; Rammelmeyer A. Dostojevskij und Voltaire //
Zeitschrift fur slavische Philologie. 1958. Bd. 26, h. 2. S. 252—278.
C. 500. — Я социалист, Карамазов, я неисправимый
социалист... — По наблюдению Г. А. Вялого, Коля цитирует
здесь слова Герцена («Разумеется, моя хоругвь — не ваша, я не-
исправимый социалист...») из «Письма к императору Александру
Второму», опубликованного в «Полярной звезде на 1855 год»
(Кн. 1. С. 11-14).
С. 500. ...вам еще только тринадцать лет, кажется? ~
не тринадцать, а четырнадцать, через две недели четыр-
надцать... — Аналогичные объяснения между героями (взрос-
лым и ребенком) происходят в повести Вс. В. Крестовского
(1840—1895) «Бесенок» (1860), посвященной Достоевскому:
«— А теперь вам только четырнадцать? <...>
— Мне? пятнадцатый!.. — защебетала она с достоинством, —
то есть пятнадцать, потому что чрез полторы недели, даже меньше
еще, пойдет шестнадцатый...
Замечательно, что все подрастающие дети всегда почти при-
бавляют себе год и даже два, а если говорят правду, то никогда не
скажут просто: тринадцать или четырнадцать, но всегда с неко-
торым достоинством: четырнадцатый или пятнадцатый. Это поч-
ти общая черта» (Светоч. 1861. Кн. 1. С. 58). См. также ниже,
примеч. к т. 15, с. 20.
С. 500. ...христианская вера послужила лишь богатым и
знатным, чтобы держать в рабстве низший класс, не правда
ли? — Коля пересказывает мысли Белинского из «Письма к
Н. В. Гоголю»: «Проповедник кнута, апостол невежества, по-
борник обскурантизма и мракобесия, панегирист татарских нра-
вов — что Вы делаете? <...> Что Вы подобное учение опира-
ете на православную церковь — это я еще понимаю: она всегда
была опорою кнута и угодницей деспотизма...» И далее: «Цер-
ковь <...> явилась иерархией, стало быть, поборницею нера-
563
Реальный комментарий
венства, льстецом власти, врагом и гонительницею братства между
людьми, — чем и продолжает быть до сих пор» (Белинский, Т. 10.
С. 214). См. об этом: Чулков Г, Последнее слово Достоевского о
Белинском. С. 68-69.
С. 500. ...я не против Христа, Это была вполне гуманная
личность, и живи Он в наше время, Он бы прямо примкнул к
революционерам, — Это еш>е старик Белинский тоже, гово-
рят, говорил, — Белинский в «Письме к Н. В. Гоголю» писал:
«...но Христа-то зачем Вы примешали тут? Что Вы нашли общего
между ним и какою-нибудь, а тем более православною церковью?
он первый возвестил людям учение свободы, равенства и братства
и мученичеством запечатлел, утвердил истину Своего учения <...>
смысл учения Христа открыт философским движением прошлого
века». И далее: «Кто способен страдать при виде чужого страда-
ния, кому тяжко зрелище угнетения чуждых ему людей, — тот
носит Христа в груди своей...» (Белинский, Т. 10. С. 214, 218).
Такое отношение к евангельскому учению разделялось многими ре-
волюционно настроенными молодыми людьми 1860-х — 1870-х гг.
Один из рядовых участников народнического движения Н. А. Ча-
рушин, вспоминая ученические годы и настроения тогдашних своих
друзей-гимназистов, писал: «...наша официальная церковность
скорее действовала на нас не в положительном смысле, а в отрица-
тельном. И лишь евангельское учение импонировало нам, но не как
божественное откровение, а как моральная доктрина, во многом
совпадающая с усвоенными нами понятиями и принципами.
Словом, общий характер тогдашней передовой литературы с пре-
обладающим народническим направлением захватил нас, а по-
тому служение обездоленному народу, поднятие его духовного и
материального уровня, а вместе с тем и освобождение его от уг-
нетающего его произвола становились символом нашей веры»
(Чарушин Н, А. О далеком прошлом: Из воспоминаний о ре-
волюционном движении 70-х годов XIX века. С. 65).
564
Часть четвертая. Книга десятая
Г. И. Чулков сближает слова Коли со словами Белинского в
разговоре с Достоевским, о котором последний вспоминал в «Днев-
нике писателя» за 1873 г. (II. Старые люди): «...поверьте же, что
ваш Христос, если бы родился в наше время, был бы самым неза-
метным и обыкновенным человеком <...>.
— Ну, не-е-ет! — подхватил друг Белинского <...>, — ну,
нет; если бы теперь появился Христос, Он бы примкнул к движе-
нию и стал во главе его...
Ну да, ну да, — вдруг с удивительною поспешностью со-
гласился Белинский. — Он бы именно примкнул к социалистам
и пошел за ними» (21, И). См.: Чулков Г. Последнее слово До-
стоевского о Белинском. С. 69, 71, 77—78.
С. 501. ... место о Татьяне, зачем она не пошла с Онеги-
ным, я читал, — В девятой статье о Пушкине Белинский пи-
сал: «Вот истинная гордость женской добродетели! Но я другому
отдана — отдана, а не отдалась! Вечная верность — кому и в
чем? Верность таким отношениям, которые составляют профа-
нацию чувства и чистоты женственности, потому что некоторые
отношения, не освящаемые любовию, в высшей степени без-
нравственны» (Белинский, Т. 7. С. 501). Эту же мысль Белин-
ский еще раньше выразил в письме к В. П. Боткину от 4 апреля
1842 г., где говорил, что с тех пор, как Татьяна «хочет век быть
верною своему генералу <...> ее прекрасный образ затемняет-
ся» (Там же. Т. 12. С. 94). Анализируя в 1880 г. в речи о Пуш-
кине характер Татьяны и причины ее отказа последовать за Оне-
гиным, Достоевский, в отличие от Белинского, усматривает в
решении пушкинской героини проявление ума и высокого нрав-
ственного чувства, которое не позволяет ей строить личное счас-
тье на страдании другого человека (26, 140—143, 499—500).
Об этом см. также: Викторович В, А, Четыре вопроса к Пуш-
кинской речи // Материалы и исследования. СПб., 2005.
Т. 17. С. 278-285.
565
Реальный комментарий
С. 501. Les femmes tricottent, как сказал Наполеон... — По-
видимому, имеются в виду слова Наполеона: «Говорили, будто
я оскорбил королеву Пруссии, вовсе нет. Я только сказал ей:
„Женщина, возвращайся к своей прялке и хозяйству”. Мне не
в чем себя упрекнуть» (Максимы и мысли узника Святой Елены:
Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза. СПб., 1995. С. 35).
С. 501. Я тоже, например, считаю, что бежать в Америку
из отечества — низость, хуже низости — глупость. Зачем в
Америку, когда и у нас можно много принести пользы для че-
ловечества?— Здесь, вероятно, имеется в виду романН. Г. Чер-
нышевского «Что делать?», один из главных героев которого,
Лопухов, эмигрирует в Америку. Об Америке и жизни в ней пе-
реселенцев много писалось в различных периодических и непе-
риодических изданиях 1860-х — 1870-х гг. Достоевский коснул-
ся этой темы в «Бесах». В «Дневнике писателя» за 1873 г. (XVI.
Одна из современных фальшей) Достоевский, повторив со-
общение Волжско-Камской газеты о трех гимназистах третье-
го класса, собравшихся бежать в Америку, заметил: «Двадцать
лет назад известие о каких-то бегущих в Америку гимназистах из
3-го класса гимназии показалось бы мне сумбуром <...>. Я знаю,
что это не первые гимназисты, что уже бежали раньше их и дру-
гие, а те потому, что бежали старшие братья и отцы их <...>.
Винить ли таких маленьких детей, этих трех гимназистов, если и
их слабыми головенками одолели великие идеи о „свободном
труде в свободном государстве” и о коммуне, и об общеевро-
пейском человеке; винить ли за то, что вся эта дребедень кажется
им религией, а абсентизм и измена отечеству — добродетелью?»
(21, 135). В № 2 «Гражданина» за 1873 г. в разделе «Библио-
графия» рекомендовалась книга Э. Циммермана «Соединен-
ные Штаты Северной Америки. Из путешествий 1857—58 и
1869—70 годов» (М., 1873). Как факт, который особенно заин-
тересует русского читателя в этой книге, отмечалось большое и
566
Часть четвертая. Книга десятая
все увеличивающееся количество русских эмигрантов, пересе-
ляющихся в Америку (см.: Гр. 1873. № 2. С. 55).
С. 501. Я совсем не желаю попасть в лапки Третьего отде-
ления и брать уроки у Цепного моста... — III Отделение соб-
ственной Его Императорского Величества канцелярии в Петер-
бурге с 1838 г. помещалось у Цепного моста (ныне мост Пестеля),
Фонтанка, 16. Здание сохранилось в перестроенном виде.
С. 501. Будешь помнить здание / У Цепного моста! —
Коля цитирует первую часть стихотворения «Послания» («Из
Петербурга в Москву»), опубликованного в «Полярной звезде»:
У царя, у нашего,
Верных слуг довольно,
Вот хоть у Тимашева
Высекут пребольно.
Влепят в наказание,
Так, ударов со сто,
Будешь помнить здание
У Цепного моста.
(Полярная звезда на 1861 год. Кн. 6. С. 214). См.: Иванов Г. В.
Из комментария к произведениям русских писателей. «Здание
у Цепного моста»: (Об источнике одной цитаты в романе
Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы») // Русская лите-
ратура. 1972. № 3. С. 183—184.
Вторая часть цитируемого Колей стихотворения («Из Моск-
вы в Петербург»), опубликованная в «Полярной звезде» вслед
за первой, иронически развивает ту же тему. Именно вторая часть
стихотворения (а не его начало, которое цитирует Коля) была
напечатана в № 221 «Колокола» от 1 июня 1866 г., в отделе
«Смесь» (С. 1812):
У царя, у нашего,
Все так политично,
567
Реальный комментарий
Что и без Тимашева
Высекут отлично;
И к чему тут здание
У Цепного моста?
Выйдет приказание —
Отдерут и просто.
Опубликованное в «Полярной звезде» стихотворение в то
время было широко известно и перепечатывалось в русских за-
граничных изданиях (см., например: Лютня: Собрание свобод-
ных русских песен и стихотворений. С. 160—161). В последнем
издании напечатан и другой вариант этого стихотворения под на-
званием «Современная песня. Питер. Москва», где строки о «зда-
нии у Цепного моста» совпадают со строками первого варианта
(Там же. С. 190).
С. 501. ...у меня в отцовском шкафу всего только и есть
один этот нумер «Колокола».., — «Колокол» — револю-
ционная газета А. И. Герцена и Н. П. Огарева, печатавшаяся
в 1857—1867 гг. за границей и нелегально распространявшаяся
в России. «Колокол» сыграл важнейшую роль в воспитании де-
мократически настроенной русской интеллигенции.
С. 505. — Сиракузы — это в Сицилии... — Город Сираку-
зы расположен на юго-восточном побережье острова Сицилия.
Путешествие в Италию, Францию, Швейцарию в лечебных це-
лях нередко предписывалось врачами богатым пациентам, но оно
требовало средств, которых не могло быть у Снегиревых. В за-
писной тетради 1875—1876 гг. Достоевский для себя отмечает:
«В „Нов<ом> времени” о петербургс<ких> чиновниках (гиги-
ена) из журн<ала> „Здоровье”» (24, 157). Достоевский имел
в виду заметку в «Новом времени» (1876. 6 марта. № 7.), в ко-
торой излагается содержание статьи А. Зиссермана «О некото-
рых болезненных припадках, вызываемых службой чиновников,
и о способах их предупреждения», опубликованной в журнале
568
Часть четвертая. Книга десятая
«Здоровье» (1876. № 34. С. 103—105). «Автор, — пишет
газета, — дает множество гигиенических советов: в карты не
играть, табаку не курить, сидя не писать, летом путешествовать
по Швейцарии, вино пить самое лучшее и т. д.». Выводы Зис-
сермана «основаны на легком недоразумении. Чиновники, имею-
щие средства, далеко не утомляют себя работою, а те, которые
из-за куска насущного хлеба корпят по целым дням в канцеля-
риях, без сомнения, вышеозначенным гигиеническим советом
не воспользуются» (см.: ЛН. Т. 83. С. 502). В одном из очер-
ков о Новой Земле В. Н.-Д. (В. И. Немировича-Данченко),
опубликованном в «Гражданине», редактируемом Достоевским,
автор иронически вспоминает «рецепт, данный одним гуманным
доктором жалкому, оборванному и голодному пролетарию: „Если
вы хотите спастись от чахотки, поезжайте в Италию, в Неаполь.
Там самый воздух вылечивает”» (Гр. 1873. № 19. С. 568).
Подобные «гигиенические советы» высмеивает в данном слу-
чае и Достоевский.
С. 507. ...похорони ты меня у нашего большого камня, к
которому мы с тобой гулять ходили, и ходи ко мне туда с
Красоткиным, вечером... — Камень, о котором здесь и дальше
идет речь, имеет символическое значение, как первый камень
здания будущей гармонии, уже теперь закладываемого Алешей и
мальчиками, его учениками.
С. 507. — Аще забуду тебе, Иерусалиме, да при-
лъпнет... — Стихи известного Псалма, начинающегося сло-
вами «На реках Вавилонских — тамо седохом и плакахом...»:
«Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя.
Прильпни язык мой гортани моему...» («Если я забуду тебя,
Иерусалим, — забудь меня десница моя; прильпни язык мой
к гортани моей...» — Пс. 136: 5”6). Предположения отно-
сительно функции этих стихов в романе см.: Михновеи, Н. Г.
1) «Аще забуду тебе, Иерусалиме...» / / Достоевский и миро-
569
Реальный комментарий
вая культура.: Альм. СПб., 2003. № 19. С. 41—58; 2) 136
Псалом в творчестве Достоевского // Материалы и исследо-
вания. СПб., 2005. Т. 17. С. 61-91.
<ПСС. Т. 15>
Книга одиннадцатая
С. 6. Феня и ее мать, кухарка Грушеньки... — Ранее было
сказано, что кухарка Грушеньки приходилась Фене бабушкой
(см.: Т. 14. С. 352).
С. 10. Адвокат Фетюкович больше бы взял... — Фамилия
адвоката образована по созвучию с фамилией известного юрис-
та, адвоката В. Д. Спасовича, с которым Достоевский резко по-
лемизировал по поводу дела С. Л. Кронеберга (см. выше, при-
меч к т. 14. С. 219, 220). О гонорарах Спасовича Достоевский
писал в записной тетради 1875—1876 гг. в связи с делом Овсян-
никова и др., обвинявшихся в умышленном поджоге для получе-
нии страховой субсидии: «А что Спасович взял с общества стра-
хового. Ведь немало, наверно Тургенев за „Дворянское гнездо”
или Толстой за „Детство” и „Отрочество” взяли дешевле. А мо-
жет, и за всё собрание-то сочинений взяли дешевле» (24, 82).
Образ Фетюковича имеет, однако, собирательное значение. Так,
по мнению Л. П. Гроссмана, прототипом защитника в «Братьях
Карамазовых» был не только Спасович, но и адвокат П. А. Алек-
сандров (1836—1893), защищавший Веру Засулич 31 марта
1878 г. (см. об этом: Гроссман Л. П. 1) Последний роман До-
стоевского. С. 24; 2) Достоевский и правительственные круги
1870-х годов. С. 102—103).
С. 13. Дезабилье (фр. deshabille) — домашнее платье.
С. 13. Будуар (фр. boudoir) — небольшая дамская гостиная.
С. 14. Вот здесь в газете «Слухи», в петербургской. Эти
«Слухи» стали издаваться с нынешнего года... — По пред-
570
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
положению М. И. Тульского, высказанному в дипломной работе
«Пушкинские торжества в 1880 году» (ЛГУ, 1969), Достоев-
ский пародирует название и содержание некоторых статей газеты
«Молва», которая издавалась в Петербурге в 1879—1881 гг. На-
смешки Достоевского могли быть вызваны полемическими выпа-
дами этой газеты против его речи о Пушкине.
С. 15. ...Из Скотопригоньевска (увы, так называется наш
городок <...>)... — В обрисовке Скотопригоньевска сказались
впечатления Достоевского от разных провинциальных городков
России, главным образом — от Старой Руссы. См.: Рей-
нусЛ. М. Достоевский в Старой Руссе. Л., 1971. С. 53~63.
С. 15. Извещалось лишь, что преступник ~ отставной ар-
мейский капитан, нахального пошиба, лентяй и крепостник ~
Игривая корреспонденция эта, как и следует, заканчивалась
благородным негодованием насчет безнравственности отце-
убийства и бывшего крепостного права. — Пародия на сенса-
ционные известия и обличительные штампы в корреспонденциях
газет и журналов либерального направления 1860-х — 1870-х гг.
См. об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и
шестидесятники. С. 33—34. Ряд литературных параллелей к об-
разу Ракитина-журналиста приводит Л. П. Гроссман (см.: Грос-
сман Л. П. Последний роман Достоевского. С. 26~27, а также:
Гроссман Л. П. Достоевский и правительственные круги 1870-х
годов. С. 104—107).
С. 16. Эта ножка, эта ножка / Разболелася немножко... —
См. ниже, примеч. к с. 30.
С. 17. Вашему Пушкину за женские ножки монумент хо-
тят ставить... — Еще в 1862 г. в печати был поднят вопрос
о памятнике Пушкину. Подписка на памятник была открыта в
1871 г., в связи с чем появился ряд статей в газетах и журналах.
«Гражданин», редактируемый Достоевским, поместил на своих
страницах несколько заметок о проектах московского памятника
571
Реальный комментарий
поэту (см.: Гр. 1873. № 14, 17 и др.). Открытие памятника со-
стоялось 6 июня 1880 г. и сопровождалось праздничными тор-
жествами. 8 июня на втором публичном заседании Общества
любителей российской словесности Достоевский произнес речь
о Пушкине (см.: Летопись. Т. 3. С. 431“~433; Пушкин: Итоги
и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 78“79).
С. 17. — Судебный аффект. Такой аффект, за который
всё прощают. — Аффект —болезненное душевное состояние,
при котором человек лишается способности осознания своих дей-
ствий и самообладания. По уголовному праву пореформенной
России, ссылка на аффект служила обстоятельством, снижа-
ющим наказание или устраняющим его вовсе, если болезненное
состояние преступника означало полную невменяемость. В про-
цессах 1860-х — 1870-х гг., за которыми Достоевский внима-
тельно следил, защита нередко указывала на аффект для смягче-
ния или отмены обвинительного приговора. Злоупотребление
этими указаниями вызывало протесты Достоевского-публицис-
та. Однако и сам он ссылался на аффект, защищая Корнилову,
молодую женщину, которая в ненормальном психическом состо-
янии выбросила из окна четвертого этажа свою шестилетнюю
падчерицу, и добился пересмотра и благополучного исхода ее дела
(см. об этом: «Дневник писателя» за 1876 г., май, гл. 1, V; ок-
тябрь, гл. 1, I; за 1877 г., апрель, гл. 2; декабрь, гл 1, I).
С. 19. Фраппировало (фр. frapper — ударять) — поразило.
С. 20. Монструозно (фр. monstrueux) — чудовищно.
С. 20. Бесенок. — Название этой главы перекликается с на-
званием повести Вс. Крестовского «Бесенок» (см. выше, примеч.
к т. 14, с. 500). В центре внимания Крестовского здесь так же
находится анализ противоречивой психологии девочки-подростка.
С. 22. Кубарь — то же, что и волчок.
С. 22. Есть даже дети, лет по двенадцати, которым очень
хочется зажечь что-нибудь... — Достоевский вспоминает дело
572
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
Ольги Умецкой, вызвавшее в 1860-х гг. самое пристальное его
внимание и отразившееся в творческой истории романа «Идиот».
С. 24. — Вот у меня одна книга ~ а потом распял на сте-
не.,. — Как было отмечено Гроссманом, Достоевский в данном
случае пользуется материалами текущей печати, в частности
«сведениями об убийстве евреями христиан», которые печатал
«Гражданин». См. об этом: Гроссман Л. П. 1) Последний роман
Достоевского. С. 30—32; 2) Достоевский и правительственные
круги 1870-х годов. С. 110—114.
С. 26. «...пропал, как швед, от пьянства и беспорядка!» —
Часть поговорки: «Пропал, как швед под Полтавой».
С. 26. Апокрифические евангелия — повествования о жизни
Христа, не признаваемые Церковью.
С. 27. Эфика. Это что такое эфика? — Имеется в виду
этика (или, устар., ифика; греч. — обычай) — учение о нравст-
венности.
С. 28. Клод Бернар (1813—1878) — французский естество-
испытатель, физиолог и патолог. По своим философским убеж-
дениям сторонник позитивизма. К. Бернара, среди прочего, ин-
тересовала деятельность центральной нервной системы; он
стремился найти общие принципы, равно руководящие жизнью
животных и растений. В лаборатории Бернара работали русские
ученые, в том числе И. М. Сеченов (1829—1905). Труды К. Бер-
нара были хорошо известны в России, и в 1860-е — 1870-е годы
они не раз переводились на русский язык. Одна из основных ра-
бот К. Бернара — «Введение в изучение экспериментальной ме-
дицины» — в 1866 г. была переведена Н. Н. Страховым. Имя
К. Бернара как авторитетного ученого одобрительно упоминает
Н. Г. Чернышевский в романе «Что делать?» (гл 5. Новые лица
и развязка, III). Идеи К. Бернара имели большое значение
для теории экспериментального романа Э. Золя (1840—1902).
О К. Бернаре, Золя и Достоевском см.: Реизов Б. Г. Борьба ли-
573
Реальный комментарий
тературных традиций в «Братьях Карамазовых» // Реизов Б. Г.
Из истории европейских литератур. Л., 1970. С. 148—158.
С. 28. ...де мыслибус non est disputandum. — Перефразиров-
ка известного латинского изречения: De gustibus non est dispu-
tandum (О вкусах не спорят).
С. 29. «Все, говорит, так теперь пишут, потому что та-
кая уж среда»... Среды боятся. — См. выше, примеч. к т. 14,
с. 69.
С. 29. «В первый раз, говорит, руки мараю, стихи пишу,
для обольщения, значит, для полезного дела. — Отголосок
полемики Достоевского 1860-х гг. с теорией утилитаризма в эс-
тетике (Г. —бов и вопрос об искусстве // Вр. 1861. № 2). См.
об этом: Дороватовская-Любимова В. С. Достоевский и шес-
тидесятники. С. 18.
С. 30. Уж какая ж эта ножка ~ Чтоб головка понима-
ла. — Стихи Ракитина вызваны пародией «Обличительного по-
эта» (Д. Д. Минаева, 1835—1889) на стихотворение Пушкина о
Петербурге («Город пышный, город бедный...», 1828):
Я от ножек сам в угаре
И за них-то ноет грудь:
Ведь на наших тротуарах
Их легко себе свихнуть...
Стихи Ракитина являются ответом Достоевского на пародию
Минаева, причем объектом насмешки здесь становятся сами
«обличительные поэты». См. об этом: Дороватовская-Любимо-
ва В. С. Достоевский и шестидесятники. С. 17—18.
С. 30. Что же мне о смердящем этом псе говорить ~ Не хочу
больше о смердящем, сыне Смердящей! — Выражения, употреб-
ленные здесь Митей, восходят к некоторым вариантам народного
стиха о богатом и убогом Лазаре. Ср., например:
574
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
...Ах ты смердин, смердин, смердящий ты сын,
Да как же ты смеешь к окну подходить?
Да как же ты смеешь братом называть? и т. д.
(Якушкин П. И. Русские песни. СПб., 1860. С. 45).
С. 32. «Ты ~ о расширении гражданских прав человека хло-
почи лучше али хоть о том, чтобы цена на говядину не воз-
высилась ~ Я ему на это ~ сам еще на говядину цену набьешь,
коль под руку попадет, и наколотишь рубль на копейку». —
По-видимому, ответ на критику речи Достоевского о Пушкине
в газете «Молва», которая писала: «Если, вращаясь в атмосфере
полицейского участка, мы можем помышлять об уничтожении
„европейской тоски” и за обедом Московской думы примиряться
с тем, что „наша земля нищая в экономическом отношении”; если
мы помышляем теперь о том, какой „исход указать” Европе, а не
о том, как бы нам самим избавиться от гнетущей тоски, как бы
освободить и окрылить полную умственную работу, прекратить
насильственное вторжение в сферу совести; если мы не заботим-
ся по крайней мере о том, чтобы хотя цены на мясо не делали его
малодоступным даже для среднего класса населения и четверть
пшеницы не достигала 17 рублей, — то какого же добра ждать
от оживления „добрых чувств”, которым служила муза честву-
емого поэта?» (Что же дальше? / / Молва. 1880.10 июня. № 161).
См. выше, примеч. к с. 14.
С. 33 До конца отплатит, последний кодрант. Не хочу ее
жертвы. — Кодрант — мелкая медная римская монета. Слова
героя напоминают следующие стихи из Нагорной проповеди:
«...если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь,
что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой
пред жертвенником и пойди прежде примирись с братом твоим,
и тогда приди и принеси дар твой. Мирись с соперником твоим
скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя
судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в тем-
575
Реальный комментарий
ницу. Истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не от-
дашь до последнего кодранта» (Мф. 5: 23—26). Евангельская
параллель подчеркивает гордыню Катерины Ивановны, «над-
рыв» в той жертве, которую она собирается принести (и затем на
суде приносит).
С. 33. ...Цезаря не замарает! — Гай Юлий Цезарь
(100—44 до н. э.) — древнеримский государственный деятель,
полководец и писатель. Имя Цезаря здесь употреблено в значе-
нии: великий человек.
С. 52. ...ведь убей они, то тогда всех прав дворянства ли-
шатся, чинов и имущества, и в ссылку пойдут-с. — См. ниже
примеч. к с. 178.
С. 57. Ах поехал Ванька в Питер... — По предположению
В. В. Борисовой, слова песенки восходят к частушке из фолькло-
ра «отходников» (крестьян, в зимнее время уходящих в Питер на
заработки). См. об этом: Борисова В. В. Об одном фольклорном
источнике в романах Достоевского // Материалы и исследова-
ния. СПб., 1996. Т. 13. С. 65-67.
С. 59. ...а я только вашим приспешником был, слугой Ли-
чардой верным... — Смердяков уже называл себя «слугой Ли-
чардой», но по отношению к Мите (см.: Т. 14. С. 245). Иро-
ния сказанного заключается в том, что литературный прообраз
Смердякова «любезный слуга Личарда» из Повести о Бове-Ко-
ролевиче так же «верно» служил и королю Гвидону, и его злой
жене Милитрисе Кирбитовне, когда та задумала своего мужа
убить.
С. 61. Подробности, главное подробности. — Как указы-
вает А. Г. Достоевская, это «любимое выражение Федора Ми-
хайловича, если он был чем-либо заинтересован» (см.: Гроссман.
Семинарий. С. 69).
С. 69. Частный дом — полицейский участок.
С. 69. Я не доктор, а между тем чувствую, что пришла
576
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
минута, когда мне решительно необходимо объяснить хоть
что-нибудь в свойстве болезни Ивана Федоровича... — До-
стоевский писал Н. А. Любимову 10 августа 1880 г. о том, что по
поводу болезни и галлюцинаций Ивана «справлялся с мнением
докторов (и не одного)» (30г 205). Уже после окончания романа
в письме А. Ф. Благонравову от 19 декабря 1880 г. Достоевский
высказал желание «разъяснить» кошмар и болезнь Ивана в «бу-
дущем „Дневнике”» (Там же. С. 236—237). По мнению В. Чи-
жа, доктора медицины, «психиатр может читать эту главу как
часть истории болезни, составленной умелой рукой (Чиж В. До-
стоевский как психопатолог. М., 1885. С. 18).
С. 70. Это был какой-то господин или, так сказать, из-
вестного сорта русский джентльмен... — В сниженном изоб-
ражении черта в «Братьях Карамазовых» можно видеть извест-
ную традицию, восходящую к «Ночи перед Рождеством» Гоголя
(1832) и «Сказке для детей» Лермонтова (1842). См. об этом:
Бем А. Л. «Фауст» в творчестве Достоевского //О Dosto-
jevskem: Sborm'k stati a materialu. Praha, 1972. S. 194—195. Такое
изображение черта (как русскую особенность) демонстрирует
Г. Н. Жулев (псевдоним: Скорбный поэт) в стихотворении
«Русский черт» (см. его сборник: Ба! Знакомыя все лица!!!
Рифмы дебютанта (Скорбного поэта). СПб., 1871. С. 119—120;
а также: Пикантные мотивы: Сб. избранных сатирических, юмо-
ристических стихотворений и куплетов в двух частях. Для лите-
ратурно-музыкальных вечеров, составленный В. И. Бефани.
М., 1874. С. 144—146). В создании образа черта, по мнению
Л. П. Гроссмана, Достоевский опирался и на «Записки дьявола»
(«Memoires du diable», 1837—1838) Фредерика Мельхиора
Сулье (1800—1847), которые писатель, как свидетельствуют
мемуаристы, читал с большим интересом. Так, Д. В. Григорович
вспоминает: «Он (Достоевский. — В. В.) одно время очень при-
страстился к романам Ф. Сулье, особенно восхищали его „За-
37 Зак 4460
577
Реальный комментарий
писки демона”» (Достоевский в воспоминаниях. Т. 1. С. 131).
Гроссман пишет: «Черт Ивана Карамазова местами, несомнен-
но, выдержан в стиле демона Сулье. Общий тон разговора у
обоих дьяволов одинаков. Черт „Мемуаров” пародирует Биб-
лию, цитирует Дидро и Ювенала, мадам де Сталь, Мальбран-
ша и Вольтера. Он с насмешливым спокойствием и легкой ску-
кой издевается над миром, людьми, своим собеседником и самим
собою, жонглируя знаменитыми фактами, чтобы неожиданно
проявить какую-то странную серьезность, временами даже грус-
тную вдохновенность и затем опять вернуться к скучающей
иронии» (Гроссман Л. П. Поэтика Достоевского. М., 1925.
С. 41).
С. 71. ...в вере никакие доказательства не помогают,
особенно материальные ~ Тот свет и материальные дока-
зательства, ай-люли! — В статьях 1876 г. по поводу спири-
тизма Достоевский развивал подобные мысли от своего имени:
«...в мистических идеях даже самые математические доказатель-
ства — ровно ничего не значат <...> вера и математические
доказательства — две вещи несовместимые. Кто захотел пове-
рить — того не остановите» («Дневник писателя» за 1876 г.,
март, гл. 2, III — 22, 100—101. См. также: апрель, гл. 2, III).
С. 71. Фома поверил... — См. выше, примеч. к т. 14, с. 25.
С. 71. Вот, например, спириты... я их очень люблю — До-
стоевский присутствовал на спиритическом сеансе 13 февраля
1876 г. (см.: Летопись. Т. 3. С. 71) и несколько раз полемизиро-
вал со сторонниками спиритизма в «Дневнике писателя» (см.:
«Дневник писателя» за 1876 г., январь, гл. 3, II; март, гл. 2, III;
апрель, гл. 2, III). Записные тетради Достоевского 1875 — 1876,
1876—1877 гг. содержат многочисленные замечания на ту же
тему. См. также: Волгин И. Л., Рабинович В. Л. Достоевский
и Менделеев: антиспиритический диалог // Вопр. философии.
1971. № 11. С. 103-115.
578
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
С. 74. ...на братьев славян десять рублей пожертво-
вал! ... — Насмешка над широким движением в поддержку сла-
вян (как в народе, так и в верхних слоях русского общества) пе-
ред началом и во время Русско-турецкой войны 1877—1878 гг.,
которое выразилось, в частности, в многочисленных и разнооб-
разных пожертвованиях. Достоевский воспринял это движение с
большим воодушевлением. Для писателя оно было свидетельс-
твом ясного сознания, неистребимого в русском народе, своего
единства со всем славянством — братьями по крови и по вере
(см.: «Дневник писателя» за 1876 г., июль и август, гл. 4, V. Post
scriptum — 23, 99—104).
С. 74. Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto. —
Перефразировка стиха из комедии Теренция (ок. 185—159 до
н. э.) «Самоистязатель» (поставлена в 163 г. до н. э.), акт I, сц. 1,
ст. 25: «Homo sum, humani nihil а те alienum puto» («Я человек,
ничто человеческое мне не чуждо»).
С. 74. ...иногда видит человек такие художественные
сны, такую сложную и реальную действительность ~ что,
клянусь тебе, Лев Толстой не сочинит... — В художествен-
ном методе Л. Н. Толстого современников поражало обилие де-
талей, разного рода «подробностей» внешней и внутренней жиз-
ни людей. Сопоставляя художественные методы крупнейших
русских романистов, Гончарова, Л. Толстого и Достоевского,
Вл. Соловьев (не без учета оценок и высказываний последнего)
писал: «Что же касается до Л. Толстого, то все его произведе-
ния отличаются <...> мастерством в детальной живописи, яр-
ким изображением всяческих подробностей в жизни человека и
природы, главная же его сила в тончайшем воспроизведении ме-
ханизма душевных явлений. Нои эта живопись внешних под-
робностей, и этот психологический анализ являются на неизмен-
ном фоне готовой, сложившейся жизни, именно жизни русской
дворянской семьи <...>. В этом неподвижном мире все ясно и
579
Реальный комментарий
определенно, все установилось <...>. Совершенно противопо-
ложный характер представляет художественный мир Достоев-
ского. Здесь все в брожении, ничего не установилось, все еще
только становится...» (Соловьев Вл. С. Три речи в память До-
стоевского. С. 191—192). Об отношении Достоевского к Л. Тол-
стому см.: Бем А. Л. У истоков творчества Достоевского //О До-
стоевском: Сб. ст. <Т.>Ш. С. 167 и след.; Бурсов Б. И. Толстой
и Достоевский // ВЛ. 1964. № 2. С. 66—92; Ардене Н. Н. До-
стоевский и Толстой. М., 1970; Ломунов К. Н. Достоевский
и Толстой // Достоевский — художник и мыслитель. С. 462—522
и др. Рассуждение о снах, имеющих столь полное сходство с дей-
ствительностью, что «их и не выдумать наяву этому же самому
сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Турге-
нев», писатель вводит в текст «Преступления и наказания» (6,
45-46).
С. 75. ...луч света от солнца идет целых восемь минут... —
Об этом пишет, в частности, в «Десятой беседе» К. Фламмарион:
«...этот луч только в 8 минут доходит до нас от Солнца» (Флам-
марион К. История неба. СПб., 1879. С. 333).
С. 75. ...в воде-то этой, яже бе над твердию... — Цитата
из Библии; «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под
твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал
Бог твердь небом» (Быт. 1: 7—8).
С. 75. — Что станется в пространстве с топором? ~
в виде спутника. — Вариация на темы К. Фламмариона. Говоря
о всемирном притяжении, Фламмарион пишет: «Под влиянием
этой-то всеобщей силы миры описывают вокруг Солнца кривую
линию; но от чрезвычайно быстрого обращения планет по этой
кривой должна бы произойти сила противуположная, которая,
подобно силе, заставляющей отрываться камень, привязанный к
веревке и быстро обращаемый, отбросила бы планеты от их ор-
бит, если бы притяжение Солнца их не удерживало» (Фламма-
580
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
рион К. Небесные светила. М., 1875. С. 134). Книга была в биб-
лиотеке Достоевского (см.: Библиотека Достоевского. С. 196).
С. 75. ...Гатцук внесет в календарь... — А. А. Гатцук
(1832—1891) в 1875—1890 гг. издавал в Москве «Газету А. Гат-
цука. Политико-литературную, художественную и ремесленную»
и «Крестный календарь» на предстоящий год с еженедельным
иллюстрированным приложением. В библиотеке Достоевского
был «Крестный календарь» А. Гатцука на 1876—1880 годы. См.:
Библиотека Достоевского. С. 60—61.
С. 75—76. Ты ~ решительно ждешь от меня чего-то вели-
кого, а может быть, и прекрасного; см. также с. 81: ...не тре-
буй от меня «всего великого и прекрасного»... — Выражение из
«Разбойников» Фр. Шиллера. Франц Моор говорит отцу о Кар-
ле: «Пылкий дух, который бродит в мальчике, говаривали вы
всегда, который заставляет его сочувствовать всему великому и
прекрасному...» (д. I, сц. I; см.: Шиллер Ф. Драматические со-
чинения в пер. рус. писателей. Т. 3. С. 6—7).
С. 76. Совсем, совсем, я тебе скажу, исчез прежний док-
тор ~ я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить,
потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специаль-
ность... — Вариация мотива из философской повести Вольтера
«Задиг, или Судьба» (1748): «...нарыв, образовавшийся на ра-
неном глазе, возбуждал серьезные опасения. Послали даже в
Мемфис за великим врачом Гермесом, который приехал с много-
численной свитой. Он осмотрел больного, объявил, что тот поте-
ряет глаз, и предсказал даже день и час этого злополучного собы-
тия. „Будь это правый глаз, — сказал врач, — я бы его вылечил,
но раны левого глаза неизлечимы”. Весь Вавилон сожалел о судь-
бе Задига и удивлялся глубине познаний Гермеса. Два дня спустя
нарыв прорвался сам собою, и Задиг совершенно выздоровел»
(Вольтер. Задиг, или Судьба: Восточная повесть // Вольтер.
Орлеанская девственница. Магомет. Философские повести. М.,
581
Реальный комментарий
1971. С. 329). В записной тетради Достоевского 1875—1876 гг.
замечено: «Специализация доктор<ов>, так что не знаешь,
кого позвать полечиться...» И далее: «Специальности врачей,
специализировались, — один лечит нос, а другой переносицу.
У одного всё от болезней матки» (24, 72, 79).
С. 76. С отчаяния графу Маттеи в Милан написал... —
Граф Чезаре Маттеи (1809—1896) — автор «нового учения»
(так называемой, электрогомеопатии), обещавшего исцеление от
всех болезней. Он жил не в Милане, а в Болонье. О графе Мат-
теи и знакомстве с его «учением» Достоевского, так же как и об
упоминающемся далее Гоффе см.: Фетисенко О. Л. Граф Мат-
теи и коммерции советник Гофф // Материалы и исследования.
СПб., 2005. Т. 17. С. 269-274.
С. 76. ...Мальи,-экстракт — солодовый экстракт, употреб-
ляемый в диетических целях.
С. 76. ...«я ведь тоже разные водевильчики». — Слова
Хлестакова из комедии Гоголя «Ревизор» (1836; д. 3, явл. 6):
«Да меня уже везде знают. С хорошенькими актрисами знаком.
Я ведь тоже разные водевильчики... Литераторов часто вижу.
С Пушкиным на дружеской ноге» (Гоголь Н. В. Поли. собр.
соч.: В 14 т. <М.; Л.>, 1951. Т. 4. С. 48).
С. 77. ...надо, чтоб «осанна»-то эта переходила через гор-
нило сомнений... — Эти слова Достоевский повторяет в запис-
ной тетради 1880—1881 гг., собираясь возражать одному из сво-
их критиков (27, 86). См. выше, примеч. к т. 14, с. 225.
С. 77. Je pense done je suis — Афоризм, принадлежащий
французскому философу Р. Декарту (1596—1650). В «Рассуж-
дении о методе» (1637; ч. IV) эти слова служат одним из основ-
ных положений, на которых строится рационалистическая фило-
софия этого ученого. Но мысль Декарта имеет античный источник
и увязывается с Гераклитом. Ср.: «...верно сказано: „ибо мыс-
лить и быть — одно и то же”» (Фрагменты ранних греческих
582
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
философов. М., 1989. С. 194).
С. 78. ...у нас ведь тоже есть такое одно отделение... —
Намек на III Отделение собственной Его Императорского Вели-
чества канцелярии — орган политического сыска и следствия,
созданный императором Николаем I в 1826 г. и упраздненный
в 1880 г. Достоевский познакомился с деятельностью III Отде-
ления, будучи привлеченным по делу Петрашевского (1849 г.).
С. 78. ...«всё отвергал, законы, совесть, веру»... — Слова
Репетилова из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1824;
д. 4, явл. 4).
С. 78. Это тоже от вас завелось, от «смягчения ваших
нравов» ~ Древний огонек-то лучше бы. — Вопрос о том, про-
исходит ли постепенное «смягчение нравов» (словосочетание, в
XIX в. уже ставшее штампом) в связи с прогрессом человечест-
ва, развитием наук, ремесел и искусства, чрезвычайно занимал
французских просветителей XVIII в. В отличие от Руссо Воль-
тер отвечал на него положительно. К благам, которыми обладают
современные нации (писал он, например, в «Рассуждении о древ-
ней и новой трагедии»), следует «причислить и процветание
изящной словесности, благодаря которому мало-помалу смягчи-
лись жестокие и грубые нравы наших северных народов и мы мо-
жем ныне гордиться нашей цивилизованностью, нашими усла-
дами и нашей славой» (Вольтер. Эстетика. М., 1974. С. 100).
В рассуждениях черта о «смягчении нравов» и нравственных пыт-
ках, более тяжких, чем «древний огонек», А. А. Жук справедли-
во видит отголоски щедринских мотивов («Недоконченные бесе-
ды», гл. III). См.: Салтыков-Щедрин М. Е. Собр. соч.: В 20 т.
М., 1973. Т. 15, кн. 2. С. 178—179, 344-345, коммент.
С. 78. ...пророка Ионы, будировавшего во чреве китове три
дня и три ночи... — Согласно библейскому рассказу, пророк
Иона ослушался Бога и, убегая «от лица Господня», пустился в
плавание. Когда корабль был в пути, на море поднялась буря;
583
Реальный комментарий
только после того, как корабельщики бросили Иону в волны,
«утихло море от ярости своей». Тогда по воле Бога большой кит
поглотил Иону, «и был Иона во чреве кита три дня и три ночи»
(Иона. 2:1).
С. 79. Да ведь теперешняя земля, может, сама-то биллион
раз повторялась ~ Скучища неприличнейшая.,, — Говоря о не-
избежной гибели Солнечной системы, К. Фламмарион пишет:
«Солнце сделается красным, затем черным, и планетная система
будет не что иное, как собрание черных шаров, вращающихся вок-
руг такого же черного шара. Уже много древних разрушенных ми-
ров окончили таким образом свое существование. Подобная же
участь ожидает все светила. Но пока одни миры стареют и раз-
рушаются, другие миры нарождаются и растут. И когда земная
жизнь угаснет, когда последний человек испустит последний вздох,
вселенная будет так же населена, в ней будет царствовать такая же
гармония <...>. Разрушение одной планеты — только незначи-
тельная деталь, а жизнь вселенной вечная». Согласно верованиям
халдеев, пишет он далее, «мир обновляется каждые 30 000 лет и
<...> по прошествии этого периода, является совершенно в пре-
жнем своем виде» (Фламмарион К, История неба. С. 520, 521).
С. 79. Как тысячи вещей припоминаются иногда бессозна-
тельно, даже когда казнить везут.,. — Отражение собствен-
ного опыта писателя, когда он, привлеченный по делу Петрашев-
ского, был приговорен к смертной казни (1849). Сходные мотивы
звучат в «Преступлении и наказании» (6, 60); в романе «Иди-
от» (8, 56).
С. 80. ...в «отцы пустынники и в жены непорочны» поже-
лаешь вступить. — Из стихотворения Пушкина «Отцы пус-
тынники и жены непорочны...» (1836), являющегося поэтиче-
ским переложением молитвы св. Ефрема Сирина (IV в.).
С. 80. ...акриды кушать будешь, спасаться в пустыню
потащишься! — Намек на Иоанна Крестителя, удалившегося
584
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
в пустыню и питавшегося там акридами и диким медом (см.:
Мф. 3: 4; Мк. 1: 6). Акриды — саранча.
С. 80. — Шут! А искушал ты когда-нибудь вот этаких-
то, вот что акриды-то едят, да по семнадцати лет в голой
пустыне молятся ~ только это и делал. Весь мир и миры
забудешь, а к одному этакому прилепишься ~ одна ведь та-
кая душа стоит иной раз целого созвездия — у нас ведь своя
арифметика. Победа-то драгоценна! — Достоевский опирает-
ся в данном случае на повествования святых отцов. Ср.: «Сказы-
вал о себе один из Фиваидских старцев, что он — сын жреца
идольского. Быв дитятею, он сиживал в храме и видел отца свое-
го, приносящего жертвы идолам. Однажды <...> сын вошел
тайно в храм и увидел там сатану. Сатана сидел на троне; много-
численное воинство предстояло ему. И вот! приходит один из
князей его, поклоняется ему. Сатана спросил его: откуда ты?
Князь отвечал: я был в такой-то стране, возбудил там войну и
большое смятение, произвел кровопролитие и пришел возвестить
тебе. Сатана спросил: во сколько времени сделал ты это? Он от-
вечал: в тридцать дней. Сатана велел бить его бичами, сказав:
только-то сделал ты в такое продолжительное время! — И вот!
другой пришел и поклонился ему. Сатана спросил: откуда ты?
Демон отвечал: я был в море, воздвиг бурю, потопил корабли,
умертвил множество людей и пришел возвестить тебе. Сатана
спросил: во сколько времени сделал ты это? Он отвечал: в двад-
цать дней. Сатана повелел и этого бить бичами, сказав: почему
ты в столько дней сделал так мало? — И третий пришел и пок-
лонился ему. И этому он сказал: ты откуда? Демон отвечал: я
был в таком-то городе; там праздновалась свадьба: я возбудил
ссоры и произвел большое кровопролитие; сверх того убил жени-
ха и пришел возвестить тебе. Сатана спросил: во сколько дней ты
сделал это? Демон отвечал: в десять. Сатана повелел и этого
<...> бить бичами. И еще один демон пришел поклониться ему.
585
Реальный комментарий
Сатана спросил: откуда? Демон отвечал: из пустыни. Исполни-
лось сорок лет, как там борюсь с одним из монахов и едва одер-
жал над ним победу <...>. Сатана, услышав это, встал с трона,
начал целовать демона, — сняв царский венец, который был на
главе его, возложил на голову демона и посадил его возле себя на
престоле, сказав: ты совершил великое и славное дело» (Отеч-
ник, составленный свят. Игнатием (Брянчаниновым). СПб.,
1891. Ч. 2. С. 446—447; см. также другой рассказ на ту же тему:
Там же. С. 502).
С. 80. ...как говорит актер Горбунов. — Иван Федорович
Горбунов (1831—1896) — актер, писатель, талантливый рас-
сказчик-импровизатор. Его устные миниатюры пользовались не-
изменным успехом. Будучи лично знаком с И. Ф. Горбуновым,
Достоевский участвовал вместе с ним в литературных чтениях
(об одном из таких чтений 16 декабря 1879 г. вспоминает
А. Г. Достоевская: Достоевская А. Г. Воспоминания. С. 340) и
встречался с ним по воскресеньям у А. С. Суворина осенью
1880 г. Достоевский высоко ценил художественный дар Горбуно-
ва. В черновых заметках к первой главе «Дневника писателя»,
январь. 1876 г. («Елка в клубе художников») Достоевский пи-
сал: «Он (Горбунов. — В. В.) замечательно талантливый артист
и все это знают, но мне всегда казалось, что его хоть и ценят как
артиста, но всё еще мало ценят как литератора-художника. А он
стоит того; у него в его сценах много чрезвычайно тонких и глу-
боких наблюдений над русской душой и над русским народом...»
(22, 180). Как вспоминает А. И. Суворина, «особенно любил
Ф. М. слушать роль генерала Дитятина и смеялся, как ребе-
нок...» (см.: Достоевский в воспоминаниях А. И. Сувориной
// Достоевский и его время. Л., 1971. С. 300). Во время Пуш-
кинских праздников, 7 июня 1880 г. на обеде, данном Общест-
вом любителей российской словесности, И. Ф. Горбунов высту-
пил от имени своего героя, «„генерала Дитятина”, обиженного,
586
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
что „чествуют какого-то Пушкина, человека штатского, неболь-
шого чина, а он, генерал Дитятин, даже не приглашен”» (Люби-
мов Д. Н. Из воспоминаний // Достоевский в воспоминаниях.
Т 2. С. 368).
С. 81. ...потеряв нос, вы тем самым всё же как бы остались
с носом... — В основе этого каламбура лежат, по-видимому, сти-
хи эпиграммы Пушкина (1821):
Лечись — иль быть тебе П англосом,
Ты жертва вредной красоты —
И то-то, братец, будешь с носом,
Когда без носа будешь ты.
О «носологической» традиции в русской литературе и на За-
паде см.: Виноградов В. В. Натуралистический гротеск: Сюжет
и композиция повести Гоголя «Нос» // Виноградов В. В. Избран-
ные труды. Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 5—44.
С. 81. Что же до исповедальных этих иезуитских будочек,
то это воистину, самое милое мое развлечение в грустные ми-
нуты жизни. — «В 1783 году, — пишет исследователь, — инк-
визицией был издан особый указ „в целях искоренения злоупот-
реблений, допускаемых духовенством против нравственности”.
Указ предусматривал, что „женщина может исповедоваться толь-
ко в изолированной (от исповедника. — В. В.) исповедальне с
отдельным входом, причем духовник должен сообщаться с ней
только через решетку, устроенную так, чтобы неумышленно или
намеренно духовник не мог коснуться ее ног, а равно она — его
ног. Решетка должна быть такой, чтобы через нее нельзя было
просунуть палец и тем паче руку”. Если же дама совершает обряд
в своей домовой церкви, где не имеется исповедальни, то „двери во
время исповеди должны оставаться открытыми, и вход должен
быть свободен для всех членов семьи и других лиц”. Уж если пред-
принимались такие меры предосторожности, значит, были основа-
587
Реальный комментарий
ния к тому, чтобы беспокоиться за судьбу женщин, приходивших
на исповедь» {Емелях Л. И. Происхождение христианского куль-
та. С. 139). Любовные плутни священников и монахов-исповед-
ников — традиционный мотив средневековых фаблио, антиклери-
кальной новеллистики Возрождения и более позднего времени.
Об одном из иезуитских исповедников, Жираре (ок. 1680—1733),
который, пользуясь своим высоким положением, занимался раз-
вращением своих «духовных дочерей», упоминает Вольтер в песни
второй «Орлеанской девственницы» (см.: Вольтер. Орлеанская
девственница. Магомет. Философские повести. С. 47). В запис-
ной тетради Достоевского 1864 г. встречается заметка: «Католи-
цизм {сила ада). Безбрачие. Отношение к женщине на исповеди.
Эротическая болезнь. Есть тут некоторая тонкость, которая мо-
жет быть постигнута только самым подпольным постоянным раз-
вратом (Marquis de Sade)» (20, 191).
С. 81. Вот тебе еще один случай, совсем уж на днях ~ слы-
шу,патервдырочку ейназначает вечером свидание. — Случай,
рассказанный здесь чертом, близок эпизоду исповеди из песни V
«Войны богов» (1799) Э. Парни (1753—1814):
«К таинству другому
Я перейду, не менее святому.
То исповедь. Секрет я сохраню;
Не лги, ответь: ты много ли грешила?
Что за грехи, признайся, совершила?»
«Мои грехи — особые грехи,
Их угадать не трудно вам, хи-хи!»
«Так, понял я: Венерины забавы.
А сколько раз?» — «Да не считала я».
«Ну, круглым счетом?» — «Десять тысяч».
— «Право?
Не хвастайся! Как добрый судия,
Absolve te — грехи тебе прощаю,
Эпитимью за них я налагаю:
Со мною точно так же согреши!»
588
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
{Парни Э. Война богов: Поэма в десяти песнях с эпилогом. Л.,
1970. С. 83—84). Ср. подобный эпизод в стихотворении
В. И. Немировича-Данченко «Капуцин» (с итальянского):
Гр. 1873. № 33. С. 900; подпись: В. Н.-Д.
С. 81. lui fait tant de plaisir et d moi si peu de peine! —
Острота восходит к эпиграмме на известную французскую ак-
трису Ж.-К. Госсен (1711—1767):
Tendre Gaussin, quoi! si jeune et si belle,
Et votre coeur cede au premier aveu!
— Que voulez-vous, cela leur fait, dit-elle,
Tant de plaisir et me coiite si peu.
(Нежная Госсен, как! Так молода и так прекрасна, и ваше серд-
це уступило первому признанию! — Что же вы хотите, говорит
она, это доставило ему такое удовольствие, а мне стоило так
мало). Несколько переиначенные строки из этой эпиграммы
Пушкин цитирует в «Письме к издателю» (С. 1836. Т. 3; под-
пись: А. Б.). См.: Пушкин А. С. Поли. собр. соч.: В17 т. Т. 12.
С. 95.
С. 81. ...злишься на меня за то, что я не явился тебе как-
нибудь в красном сиянии, «гремя и блистая»... — Имеется в
виду явление Бога Моисею на горе Синай (Исх. 19:16—20). Ср.
апокрифическое «Сказание о Моисее»: «Смотри ж, жидовине,
како ти обита в ня Бог, не гремя, ни блистая, якоже в Синаи, но
тихостию, обожив Собою человечьство» (Памятники старинной
русской литературы, издаваемые гр. Г. Кушелевым-Безбородко.
Вып. 3. С. 48). В записной тетради 1876—1877 гг. (по-видимому,
о людях 1840-х гг.) Достоевский пишет: «И уж как они тогда гре-
мели и сверкали (то есть славились)» (24, 246).
С. 81. ...с опаленными крыльями... — Цитата из драмы
В. Гюго «Кромвель» (1827), приведенная Пушкиным в одной
из его статей: «Сатана голый, с опаленными крыльями...» {Пуш-
589
Реальный комментарий
кин А. С. Поли. собр. соч.: В 17 т. Т. 12. С. 140). Статья Пуш-
кина «<О Мильтоне и Шатобриановом переводе „Потерянного
рая”>», включившая переведенный Пушкиным отрывок, впер-
вые была опубликована в «Современнике» за 1837 г., кн. 5.
С. 81. Нет, в тебе таки есть эта романтическая струйка,
столь осмеянная еще Белинским. — Имеются в виду резкие
выступления В. Г. Белинского в критических статьях и рецензиях
1840-х гг. против запоздалых русских романтиков и эпигонов ро-
мантизма. В противоположность романтизму критик отстаивал
принципы нового реалистического искусства, образцовым пред-
ставителем которого стал для него Н. В. Гоголь.
С. 81—82. Я вот думал ~ для шутки предстать в виде
отставного действительного статского советника, служив-
шего на Кавказе, со звездой Льва и Солнца на фраке. — Дей-
ствительный статский советник — один из высших гражданских
чинов в дореволюционной России; принадлежал по Табели о ран-
гах к четвертому классу. Орден Льва и Солнца — персидский
орден, которым иногда награждались русские чиновники на Кав-
казе. Ср. позднейший рассказ А. П. Чехова «Лев и солнце»
(1887). В «Гражданине» за 1873 г. рассказывалось о приезде
персидского шаха и бале, данном московским генерал-губерна-
тором в его честь. Дом был по-особому декорирован, а «на пло-
щади зажегся изящный, украшенный персидскими флагами щит,
в середине которого блестело транспарантное изображение льва
и солнца». Это изображение появилось и на некоторых других
домах (см.: Гр. 1873. № 20. С. 599).
С. 82. ...а не прицепил по крайней мере Полярную звезду
али Сириуса — Полярная звезда — шведский орден. Здесь —
игра словами. Говоря о Полярной звезде, черт намекает на лите-
ратурный альманах декабристов, издававшийся в 1823—1825 гг.
К. Ф. Рылеевым и А. А. Бестужевым, и на «Полярную звез-
ду» — литературный и общественно-политический сборник
590
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
А. И. Герцена и Н. П. Огарева, выходивший в 1855—1862 и
1868 гг. за границей. Говоря о Сириусе, черт, по-видимому, на-
мекает на Вольтера. Герой философской повести Вольтера «Мик-
ромегас» является «обитателем Сириуса». Смысл насмешки в
том, что Иван напрасно предполагал в своем собеседнике некое-
го революционера и бунтовщика. На самом деле черт придержи-
вается самых консервативных убеждений.
С. 82. Мефистофель, явившись к Фаусту, засвидетель-
ствовал о себе, что он хочет зла, а делает лишь добро ~ лю-
бит истину и искренно желает добра. — Имеются в виду сло-
ва Мефистофеля в сцене 3 трагедии Гете «Фауст» (1773—1831),
которые в переводе Н. А. Холодковского звучат так:
Частица силы я,
Желавшей вечно зла, творившей лишь благое.
(Гете И.-В. Собр. соч. в пер. рус. писателей. СПб., 1878. Т. 2.
С. 44). Слова Мефистофеля, на которые указывает здесь черт,
приведены Достоевским и в повести «Кроткая» («Дневник писа-
теля» за 1876 г., ноябрь, гл. 1). В записной тетради 1876—1877 гг.
Достоевский замечает: «Какая разница между демоном и чело-
веком? Мефистофель у Гете говорит на вопрос Фауста: „Кто он
такой” — „Я часть той части целого, которая хочет зла, а творит
добро”. Увы! человек мог бы отвечать, говоря о себе совершенно
обратно: „Я часть той части целого, которая вечно хочет, жаж-
дет, алчет добра, а в результате его деяний — одно лишь злое”»
(24, 287—288). Перевод Н. А. Холодковского ближе и словам
черта в «Братьях Карамазовых», и тексту Гете, чем перевод
Э. Губера, который Достоевскому был тоже известен. Ср.: Сер-
ман И. 3. Достоевский и Гете // Материалы и исследования.
СПб., 1997. Т. 14. С. 48.
С. 82. Я был при том, когда умершее на кресте Слово вос-
591
Реальный комментарий
ходило в небо, неся на персях своих душу распятого одесную
разбойника: — Слово здесь: Христос. Он был распят между
двумя разбойниками, один из которых, уже будучи на кресте, ху-
лил Иисуса, другой же попросил: «...помяни меня, Господи, когда
приидешь в Царствие Твое! И сказал ему Иисус: истинно говорю
тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23: 42—43).
С. 82. ...я слышал радостные взвизги херувимов ~ и громо-
вый вопль восторга серафимов, от которого потряслось небо
и всё мироздание. — Когда Иисус «испустил дух» Свой, «заве-
са в храме раздралась надвое, сверху донизу; и земля потряслась:
и камни расселись; и гробы отверзлись» (Мф. 27: 50—52; см.
также:Лк. 23: 44—45;Мк. 15: 38). Херувимы (др.-евр. Kerubim)
и серафимы (др.-евр. Seraphim) — ангелы, занимающие высшее
место в небесной иерархии. Объясняя названия этих ангелов,
Дионисий Ареопагит говорит: «...наименование Серафимов
<...> означает или пламенеющих, или горящих, а название Хе-
рувимов — обилие познания или излияние мудрости» (Дио-
нисий Ареопагит. О небесной иерархии. М., 1839. С. 25).
С. 82. Жить на шаромыжку — жить на чужой счет.
С. 82. ...чтобы получить одного только праведного Иова,
на котором меня так зло поддели во время оно! — См. выше,
примеч. к т. 14, с. 264.
С. 83. ...эта «осанна»-то в небе ~ Затем сейчас этот сар-
кастический тон а 1а Гейне... — По предположению В. Л. Ко-
маровича, здесь, в частности, имеется в виду стихотворение
Г. Гейне «Мир» (см. выше, примеч. к т. 14, с. 227; Комаро-
вич В. Л. Достоевский и Гейне. С. 104).
С. 83. - Ну, а «Геологический-то переворот»? Пом-
нишь? — Мысль о нравственном перевороте, подобном гео-
логическим (ср. книгу Ж. Кювье о «геологических переворо-
тах» — «Discours sur les revolutions de la surface du globe...» par
m. le baron G. Cuvier. Paris, 1825, — не раз упоминаемую Герце-
592
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
ном в «Былом и думах»), могла быть навеяна Ренаном, который
писал: «Хотя наши принципы позитивной науки не мирятся с
мечтами, проповедуемыми Иисусом, хотя мы знаем историю
Земли, знаем, что перевороты вроде тех, которые ожидались
Иисусом, могут происходить лишь от геологических или астро-
номических причин и не имеют никакой связи с моральными
благами, но, чтобы быть справедливыми относительно великих
реформаторов, не надо останавливаться на предрассудках, кото-
рые они могли разделять» (см.: Ренан Э. Жизнь Иисуса. 3-е
изд. СПб., <б. г.>. С. 47_48). С темой «геологического пере-
ворота» связаны и некоторые мотивы книги Н. Н. Страхова
(Страхов Н. Н. Мир как целое: Черты из науки о природе.
СПб., 1872. Раздел «Жители планет»). Книга имелась в библи-
отеке Достоевского (см.: Библиотека Достоевского. С. 145).
Она кратко пересказывалась и рекомендовалась в № 1 «Граж-
данина» за 1873 г. Раздел «Жители планет» был опубликован в
журнале «Время» (1861. № 1).
С. 83. ...разрушить всё и начать с антропофагии. — Ср.
записанное В. Ф. Одоевским рассуждение М. А. Бакунина о том,
что «дело социальное принадлежит не одному поколению, но
двум, из коих одно должно все существующее разрушить, а дру-
гое устроить; что первое и не знает и не хочет знать, чем должно
заменить старое; что его дело есть лишь разрушить» (Текущая
хроника и особые происшествия: Дневник В. Ф. Одоевского
1859—1869 гг. // АН. Т. 22—24. С. 130). См. также выше, при-
меч. к т. 14, с. 65.
С. 83. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни всё,
что она может дать, но непременно для счастия и радости в
одном только здешнем мире. — Картина счастья людей на зем-
ле и без Бога не раз представлялась сознанию героев Достоев-
ского. В «Подростке» такую картину рисует Версилов (13,
375). Ср. также исповедь Ставрогина в «Бесах» (И, 21—22).
38 Зак. 4460
593
Реальный комментарий
По мнению В. Л. Комаровича, рассуждение Версилова и его
вариант — «поэмка» Ивана «Геологический переворот» — вос-
ходят к стихотворению Г. Гейне «Мир» (см.: Комарович В. До-
стоевский и Гейне. С. 104). Ср. также: «Дневник писателя» за
1877 г., апрель, гл. 2 «Сон смешного человека».
С. 83. Но так как, ввиду закоренелой глупости человече-
ской... — Насмешка над рационалистическими теориями, со-
гласно которым все несчастья людей заключаются в их непро-
свещенности и непонимании истинной выгоды. Развернутую
полемику с теориями такого типа, в частности с Чернышевским
(«Что делать?»), Достоевский предложил в «Записках из под-
полья» (1864).
С. 84. ...вспомнил Лютерову чернильницу! — Вождь Ре-
формации в Германии Мартин Лютер (1483—1546) верил в су-
ществование дьявола. «По мнению его, дьявол вмешивается во
все: он изменяет ход природы, причиняет болезни и несчастия; но
всего более мутит души людей, вселяя в них сомнения, дурные
мысли и уныние. Лютер рассказывал, что сам видел дьявола в
виде свиньи, или блуждающих огней, что в Вартбурге ему чуди-
лось, что дьявол грызет орехи и бросает скорлупу на его постель»
(Лихачева Е. Европейские реформаторы. СПб., 1872. С. 94).
Дьявол в галлюцинациях Лютера иногда выступал в качестве
противника его учения и серьезного оппонента: «Не раз уже он
хватал меня за глотку, но приходилось ему все-таки отпускать
меня. Я-то уж по опыту знаю, каково иметь с ним дело. Он часто
так донимал меня, что я уже не ведал, жив я или мертв. Бывало,
доводил он меня до такого смятения, что я вопрошал себя, есть
ли на свете Бог, и совсем отчаивался в Господе Боге нашем»
(Лютер М. Застольные беседы / / Легенда о докторе Фаус-
те. М.; Л., 1958. С. 21—22). Существует «позднее по своему
происхождению апокрифическое сказание, будто дьявол явился
искушать Лютера, когда он переводил Библию, скрываясь от
594
Часть четвертая. Книга одиннадцатая
преследования папистов в замке Вартбург в Тюрингии, и рефор-
матор бросил в него чернильницей: темное пятно на штукатурке
Лютеровой кельи долгое время считалось чернильным пятном и
было по кусочкам выскоблено верующими, посещавшими это па-
мятное место» (см.: Жирмунский В. М. Очерки по истории клас-
сической немецкой литературы. Л., 1972. С. 70). Как отметил
В. Чиж, кошмар Ивана вообще «напоминает известную галлю-
цинацию Лютера (dialogue cum diabolo), с которою Достоевский
был знаком» (Чиж В. Достоевский как психопатолог. С. 18).
С. 84. — Отопри же, отопри ему. На дворе метель, а он
брат твой. Monsieur, sait-il le temps quil fait? C’est a ne pas met-
tre un chien dehors... — Ср. выписку Достоевского в тетради
1876—1877 гг.: «„Baptiste, tout de suite ce mot a son adresse”.
„Tout de suite? Madame ignore peut-etre le temps qu’il fait, c’est a ne
pas mettre un chien dehors”. „Mais, Baptiste, vous n’etes pas un
chien”» («„Батист, тотчас же передайте ему эту записку”. —
„Тотчас? Госпожа, быть может, не знает, какая стоит погода. Со-
баку на двор не выгонишь”. — „Но, Батист, вы ведь не соба-
ка”») (24, 242).
С. 85. Он тебя испугался, тебя, голубя. Ты «чистый херу-
вим». — В христианской символике голубь служит обозначением
Духа Святого. Исчезновение черта ввиду появления Алеши здесь
поставлено в связь с традиционным мотивом исчезновения нечис-
той силы от лица святости. «Чистый херувим» — возможно, ци-
тата из «Демона» М. Ю. Лермонтова(1839):
...Тех дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим...
(Ч. 1,1)
Достоевский вспоминает и цитирует «Демона» в «Ряде ста-
тей о русской литературе» (Вр. 1861. № 1. См.: 18, 59). Воз-
можно также, что образ восходит и к гимну «К Радости»
595
Реальный комментарий
Фр. Шиллера в переводе А. Н. Струговщикова. Здесь звучит
призыв поднять чаши
В честь того, к кому взывает
Златокрылый серафим
И кого стопу лобзает
Сердцем чистый херувим!
(Струговщиков А. Н. Стихотворения, заимствованные из Ге-
те и Шиллера. Кн. 1. С. 46). Выше Митя уже цитировал в пе-
реводе того же Струговщикова стихотворение Гете (см. примеч.
к т. 14, с. 98).
С. 86. Который час? — Скоро двенадцать ~ это был не
сон! — Согласно народному поверью, полночь — время, когда
исчезают призраки и прекращается действие волшебных чар.
С. 86. Раздень его и наверно отыщешь хвост, длинный,
гладкий, как у датской собаки, в аршин длиной, бурый... —
По народному поверью, нечистая сила может принимать любое
обличье; чаще всего она является в образе собаки или кошки.
Книга двенадцатая
С. 89—90. ...дело это получило всероссийскую огласку ~
потрясло всех и каждого ~ Приехали юристы, приехало даже
несколько знатных лиц, а также и дамы. — По наблюдению
Л. П. Гроссмана, при описании обстоятельств суда над Митей
в ряде бытовых деталей Достоевский отталкивается от процес-
са Веры Засулич 31 марта 1878 г., на котором писатель при-
сутствовал в качестве представителя печати. См. об этом: Грос-
сман Л. П. 1) Последний роман Достоевского. С. 23—24;
2) Достоевский и правительственные круги 1870-х годов.
С. 101 — 103. С точки зрения В. Л. Комаровича, описание су-
да над Митей, как и некоторые другие эпизоды книги «Судеб-
596
Часть четвертая. Книга двенадцатая
ная ошибка», навеяны аналогичными эпизодами романа Жорж
Санд «Мопра» (1837). См. об этом: Komaroivitsch W. Dosto-
jewskij und George Sand. S. 214—220.
C. 90. Гетера (греч. подруга, любовница) — в древней Греции
образованная незамужняя женщина, ведущая свободный образ
жизни. Позднее так именовались женщины легкого поведения.
С. 92. На средине залы ~ стоял стол с «вещественными
доказательствами» ~ и прочие многие предметы, которых и
не упомню. — Над тем, что в качестве «вещественного доказа-
тельства» в судебных процессах 1870-х гг. использовалось все,
что угодно, нередко иронизировали в русской печати. В одном из
дел о поджоге (1878 г.) «в качестве вещественного доказатель-
ства был прилавок из суровской лавки, под которым начался по-
жар и который обгорел. Размер этого прилавка не позволил вне-
сти его в залу заседания» (см.: Г. 1878. И февр. № 42).
С. 92—93. Состав же двенадцати присяжных запом-
нил... — О присяжных заседателях см.: Твардовская В. А. Кол-
лективный портрет российских присяжных в романе «Братья Ка-
рамазовы» // Материалы и исследования. СПб., 2001. Т. 16.
С. 164-174.
С. 96. ...подмарать их нравственную репутацию, а стало
быть, само собой подмарать и их показания. — Этот адвокат-
ский прием как один из распространенных приемов защиты До-
стоевский отмечает у В. Д. Спасовича: «Дневник писателя» за
1876 г., февраль, гл. 2, III.
С. 97. ...старший сын учили. — Григорий (азатем прокурор
и защитник — с. 135, 136, 137) называет Ивана, а не Митю
старшим сыном Федора Павловича Карамазова. О значении
этой оговорки см. выше, с. 231—234.
С. 98. Можно и «райские двери отверзты» увидеть... —
Неточная цитата из Апокалипсиса: «После сего я взглянул, и вот
дверь отверста на небе...» (Откр. 4: 1).
597
Реальный комментарий
С. 100. ...господин Ракитин, которого брошюру ~ «Житие
в Бозе почившего старца отца Зосимы», полную глубоких и
религиозных мыслей, с превосходным и благочестивым посвя-
щением преосвященному, я недавно прочел... — Этот эпизод из
жизни «семинариста-карьериста» заимствован из биографии
Г. 3. Елисеева, видного сотрудника «Искры» и «Современни-
ка», в молодые годы написавшего книги «История жизни первых
насадителей и распространителей Казанской церкви святителей
Гурия, Варсонофия и Германа» (Казань, 1847) и «Краткое ска-
зание о чудотворных иконах Казанской, Семиозерской, Раиф-
ской и Мироносицкой пустыни» (М., 1849). Первая из этих
книг была сопровождена благочестивым посвящением «Его
высокопреосвященству высокороднейшему Владимиру, архи-
епископу Казанскому и Свияжскому». В конце 1870-х гг. этот
факт биографии Г. 3. Елисеева был использован правой печа-
тью в целях компрометации писателя. См. об этом: Дороватов-
ская-Любимова В. С. Достоевский и шестидесятники. С. 14—16.
С. 100. Фамилия Грушеньки оказалась «Светлова». —
Одна из значимых фамилий у Достоевского, она увязана с пред-
ставлением о свете и несет положительные ассоциации. Иначе об
этом см.: Альтман М. С. Достоевский: По вехам имен. Сара-
тов, 1975. С. 126-127.
С. 103. Оба последние фигурировали тоже и как просто
свидетели, вызванные прокурором. — Как установлено В. Д. Ра-
ком, эта деталь процесса над Митей представляет собой юриди-
ческую ошибку, допущенную в свое время в процессе Корнило-
вой. Согласно 693 ст. Устава уголовного судопроизводства
1864 г., Герценштубе и Варвинский не могли быть опрошены од-
новременно и в качестве свидетелей, и в качестве экспертов.
Юридическая ошибка, по мнению исследователя, была исполь-
зована писателем сознательно и в дальнейшем развитии сюжета,
по-видимому, должна была сыграть свою роль. См.: Рак В.Д.
598
Часть четвертая. Книга двенадцатая
Юридическая ошибка в романе «Братья Карамазовы» // Ма-
териалы и исследования. Л., 1976. Т. 2. С. 154—159.
С. 103. ...какой-то гернгутер или «моравский брат»... —
Гернгутерство — религиозно-общественное движение, возник-
шее в XVIII в. в местечке Гернгуте в Саксонии и получившее
распространение в XVIII-XIX вв. и в России. Учение гернгуте-
ров имело в виду нравственное перевоспитание людей. Своими
корнями оно восходило к учению «моравских братьев» — чеш-
ской религиозной секты, зародившейся в середине XV в. Учение
«моравских братьев» первоначально заключалось в отрицании
государства, сословности, имущественного неравенства и пропо-
веди «непротивления злу», но постепенно оппозиционные мо-
менты его сошли на нет, и проповедь примирения и непротивле-
ния в нем возобладала.
С. 107. ...начались свидетели a decharge... — Французский
юридический термин, обозначающий свидетелей, которых вызы-
вает защита обвиняемого «для разгрузки», т. е. для ослабления
обвинительных заключений.
С. 116. — Я, ваше превосходительство, как та крестьян-
ская девка ~ «Захоцу — вскоцу, захоцу — не вскоцу». — Ср.
фольклорные записи В. И. Даля: «Хоцу — вскоцу, не хоцу —
не вскоцу (в старину невеста говорила: хочу — вскочу и, согла-
шаясь идти замуж, прыгала через положенный кругом пояс или в
наставленную юбку)» (Даль В. И. Пословицы русского народа.
М., 1957. С. 332; впервые вышли в свет в 1861—1862 гг.). Ана-
логичные мотивы встречаются в русских свадебных песнях:
...Прасковьюшка, перевей кудри,
Тарасьевна, перевей черны.
Захочу я — перевью,
А захочу — не перевью,
Я еще, сударь, не твоя,
Я еще, сударь, батюшкина...
599
Реальный комментарий
(Сахаров И. П. Песни русского народа. СПб., 1839. Ч. 3.
С. 485-486; ср.: Там же. С. 77-78, 91-92, 386-388).
С. 117. Есть у вас вода или нет, дайте напиться, Христа
ради! — Символический мотив. В противоположность «хлебу»,
материальной силе мира, под водой здесь разумеется «живая
вода» христианской истины и любви. См., например: Ин. 4: 10,
14; 7: 37—38; Откр. 21: 6; 22: 1, 17. Возможно, что стихотво-
рение В. К. Кюхельбекера «Поминки», в заключительной час-
ти обрабатывающее эти мотивы, тоже сыграло здесь свою роль:
Тоскуем мы и страждем...
Бессмертия водой,
Водой, которой жаждем,
Создатель, нас напой!
Владыка, Вождь, Хранитель!
Не дай споткнуться нам!
Да внидем в ту обитель!
Да будем чисты там!
Стихотворение Кюхельбекера впервые было напечатано в
кн.: Собрание стихотворений декабристов. Лейпциг, 1862.
С. 93-95.
С. 118. ...завопил неистовым воплем. — Воплем бесновато-
го, одержимого злым духом (ср.: Деян. 8: 6—7).
С. 123. Он считал эту речь за свой chef d'oeuvre ~ за лебе-
диную песнь свою ~ если бы предчувствовал свой конец зара-
нее. — По поверью, лебедь поет свою песнь только раз и именно
перед смертью.
С. 124. ...залы нового гласного суда, дарованного нам в на-
стоящее царствование. — По судебной реформе 1864 г. в Рос-
сии был введен суд присяжных, который был открытым и глас-
ным. Газеты и журналы 1860-х — 1870-х гг. помещали на своих
страницах судебные отчеты и речи, произносившиеся в ходе бо-
лее или менее заметных процессов.
600
Часть четвертая. Книга двенадцатая
С. 124. Вот там молодой блестящий офицер высшего об-
щества ~ Зарезав обоих, уходит, подложив обоим мертве-
цам под головы подушки. — Имеется в виду дело об отставном
прапорщике лейб-гвардии саперного батальона Карле Христо-
форове фон Ландсберге, обвинявшемся в убийстве надворного
советника Власова и мещанки Семенидовой. Дело слушалось на
заседании Петербургского окружного суда 5 июля 1879 г. Как
сообщал «Голос», Ландсберг «сознался в убийстве Власова и
Семенидовой и объяснил, что, при недостатке денежных средств
для удовлетворения всех потребностей, которые обусловлива-
лись его общественным положением, он, Ландсберг, должен был
делать долги и, между прочим, занял у своего знакомого, Власо-
ва, без процентов 5000 руб., выдав на эту сумму расписку <...>.
Не имея возможности уплатить долга к означенному сроку и
опасаясь, что Власов не согласится на отсрочку долга и заявит о
нем командиру саперного батальона, Ландсберг задумал убить
Власова и похитить у него расписку» (Г. 1879. 6 июля. № 185).
Дело Ландсберга подробно освещалось в «Голосе» (см.: Г. 1879.
7—10 июля. № 185—189). Суд приговорил Ландсберга к лише-
нию всех прав состояния и ссылке в каторжную работу в рудни-
ках на 15 лет. Упоминание о преступлении Ландсберга — в пи-
сьме Достоевского к Е. А. Штакеншнейдер от 15 июня 1879 г.:
«Ну вот опишите, например, Ландсберга, которого преступле-
ние считают столь невероятным, что приписывают его помеша-
тельству. Опишите — и закричат: невероятно, клевета, болез-
ненное настроение и прочее, и прочее. Болезнь и болезненное
настроение лежат в корне самого нашего общества, и на того, кто
сумеет это заметить и указать, — общее негодование» (30г 72).
С. 124. Там молодой герой ~ разбойнически умерщвляет на
большой дороге мать своего вождя и благодетеля и, подгова-
ривая своих товарищей, уверяет...— О разбойничьих нападе-
ниях на дорогах то и дело сообщалось в периодической печати. См.,
например: Г. 1879. 23 янв. № 23; НВр. 1879. 22 янв. № 1042 и
601
Реальный комментарий
русских самоубийцах, тоже вспоминает слова Гамлета в трагедии
Шекспира (см.: 22, 6).
С. 124... .«он между нами жил»... — Первая строка из сти-
хотворения Пушкина, посвященного А. Мицкевичу (1834).
С. 125. Великий писатель предшествовавшей эпохи, в фи-
нале величайшего из произведений своих... — Имеется в виду
финал поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» (1842).
С. 125. ...в картине этой семейки как бы мелькают неко-
торые общие основные элементы нашего современного интел-
лигентного общества... — Ср. со словами Достоевского из не-
оконченного чернового варианта письма к редактору «Русского
вестника»: «Совокупите все эти 4 характера и вы получите, хоть
уменьшенное в 1000-ю долю, изображение нашей современной
действительности, нашей современной интеллигентной России.
Вот почему столь важна для меня задача моя» (30г 250).
С. 125. ...«как солнце в малой капле вод»... — Цитата из
оды Г. Р. Державина «Бог» (1784). Оду Державина Достоев-
ский хорошо знал еще по семейным чтениям: «Из чисто литера-
турно-беллетристических произведений, — писал А. М. Досто-
евский, — помню, читали Державина (в особенности оду „Бог”)»
(Достоевский А. М. Воспоминания. С. 70). А. П. Милюков
вспоминает, как однажды в кружке Дурова речь зашла о Держа-
вине и кто-то неодобрительно отозвался о поэте, в ответ на это
«Ф. М. Достоевский вскочил, как ужаленный, и закричал: „Как?
да разве у Державина не было поэтических, вдохновенных поры-
вов? Вот это разве не высокая поэзия?” И он прочел на память
стихотворение „Властителям и судиям” с такою силою, с таким
восторженным чувством, что всех увлек своей декламацией и без
всяких комментарий поднял в общем мнении певца Фелицы»
(Милюков А. Литературные встречи и знакомства. С. 179).
С. 126. Все нравственные правила старика — apres moi le
deluge. — Выражение, приписываемое Людовику XV (коро-
604
Часть четвертая. Книга двенадцатая
лю Франции с 1715 по 1774 г.) или маркизе де Помпадур
(1720 — 1764). У Достоевского встречается впервые в «Зим-
них заметках о летних впечатлениях» (см.: 5, 75).
С. 127....ищущий прилепиться, так сказать, к «народным
началам», или к тому, что у нас называют этим мудреным
словечком в иных теоретических углах мыслящей интелли-
генции нашей. — И далее: В нем ~ выразилось то робкое от-
чаяние, с которым столь многие теперь в нашем бедном обще-
стве, убоясъ цинизма и разврата его и ошибочно приписывая
всё зло европейскому просвещению, бросаются, как говорят
они, к «родной почве», так сказать, в материнские объятия
родной земли... — Речь идет о теориях славянофильского толка,
в том числе о почвенничестве, основные положения которого бы-
ли сформулированы в журналах братьев Достоевских «Время»
и «Эпоха» и легли в основу последнего публичного выступления
писателя — речи о Пушкине. См. о почвенничестве: Кирпо-
тин В. Я. Достоевский в шестидесятые годы. М., 1966; Гу-
ральник У. А. Достоевский в литературно-эстетической борь-
бе 60-х годов // Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959.
С. 293—329. Слова прокурора — форма своеобразной автопа-
родии Достоевского. Однако насмешка звучит только в узком
контексте (в устах героя), в системе всего романа она снимается.
С. 128. ...мы любители просвещения и Шиллера... — Шил-
лер здесь, как часто у Достоевского, — символ «высокого и пре-
красного», нравственной красоты и благородства. См. об этом:
Реизов Б. Г. Борьба литературных традиций в «Братьях Кара-
мазовых» // Реизов Б. Г. Из истории европейских литератур.
С. 139-158.
С. 147. ...страшно пред человеком, страшно и за челове-
ка! — Слова прокурора восходят к мотивам трагедии Шекспи-
ра «Гамлет» в переводе Н. А. Полевого. Гамлет говорит в заклю-
чение одного из монологов (д. 3, явл. 3):
605
Реальный комментарий
Когда и старость падает так страшно,
Что ж юности осталось? Страшно,
За человека страшно мне!..
(Шекспир У. Гамлет: Избр. переводы. С. 181). Слов «Страшно,
за человека страшно мне» в оригинале, у Шекспира, нет, они
придуманы Полевым. Но впоследствии стали общеупотреби-
тельными. См. об этом: Левин Ю. Д. Достоевский и Шекспир
// Материалы и исследования. Л., 1974. Т. 1. С. 114.
С. 150. ...роковая тройка наша несется стремглав и, мо-
жет, к погибели...; далее, с. 173: ...и не пугайте, о, не пугай-
те нас вашими бешеными тройками... — См. выше, примеч.
К с. 125.
С. 150. Эти тревожные голоса из Европы мы уже слыша-
ли. — Имеются в виду голоса, не перестававшие раздаваться в
западной прессе после победы России над Наполеоном Бона-
партом и боевых действий русской армии в самой Европе. О не-
обоснованно враждебном отношении Запада к России с глубо-
ким знанием дела писал Ф. И. Тютчев в статьях на французском
языке, опубликованных в Германии (см.: Тютчев Ф. И. Поли,
собр. соч. и письма: В 6 т. М., 2003. Т. 3: Публицистические
произведения). Выступления западных политиков и публици-
стов против России с обвинениями ее в дикости, невежестве,
нигилизме и проч, участились и приобрели особую остроту в
связи с так называемым Восточным вопросом и Русско-ту-
рецкой войной на Балканах 1877 —1878 гг. Наибольшим не-
доброжелательством отличалась английская пресса, поскольку
Англия считала Балканы областью своих «интересов». Досто-
евский внимательно следил за этими выступлениями, обсуждая
их на страницах «Дневника писателя». В последнем выпуске
«Дневника» за 1877 г. (26, 128) он рекомендовал читателю
книгу сэра Т. Синклера, который, в противовес большинству,
позволил себе высказаться в пользу «интересов» России (Син-
606
Часть четвертая. Книга двенадцатая
клер Т. Восточный вопрос прошедшего и настоящего. Защита
России / Пер. под ред. В. Ф. Пуцыковича. СПб., 1878).
С. 152. ...в английском парламенте уж один член вставал на
прошлой неделе ~ чтобы нас образовать. — Скорее всего, речь
идет о выпадах против России Биконсфильда (Дизраэли Бенд-
жамин, 1804—1881), идеолога и лидера английских консервато-
ров, вызывавших резко негативную реакцию Достоевского (см.:
«Дневник писателя» за 1876 г. сентябрь, гл. 1, I. Piccola bestia).
С. 152—153. Начал он чрезвычайно прямо, просто и убеж-
денно ~ Ни малейшей попытки на красноречие, на патети-
ческие нотки, на звенящие чувством словечки. ~ Говорил он,
может быть, неправильнее Ипполита Кирилловича... — На-
чало речи защитника напоминает обычные приемы судебных ре-
чей В. Д. Спасовича: «Отмечают, что Спасович, начиная речь,
как бы разочаровывал слушателей. Первую фразу он всегда про-
износил с большим внутренним напряжением. Оратор вначале
заикался, слова были непокорны, фразы рождались тяжело, ре-
зали слух, но проходили первые минуты, и он овладевал аудито-
рией, произносил речь уверенно, твердо, убедительно» (см.: Су-
дебные речи известных русских юристов. 2-е изд., испр. и доп.
М., 1957. С. 584).
С. 152—153. ...«ударить по сердцам с неведомою силой». —
Из стихотворения Пушкина «Ответ анониму» (1830):
И выстраданный стих, пронзительно-унылый,
Ударит по сердцам с неведомою силой.
С. 154. ...если нас, например, обуяет некоторая, так ска-
зать, художественная игра, потребность художественного
творчества, так сказать, создания романа... И далее, с. 156:
Психология подзывает на роман...; с. 174: ...Нас упрекают,
что мы насоздавали романов. А что же у защитника, как не
роман на романе? — Мотив восходит к аналогичным взаим-
607
Реальный комментарий
ным обвинениям в судебной полемике между А. Ф. Кони и
В. Д. Спасовичем. А. Ф. Кони вспоминает: «В деле Емельяно-
ва, по окончании судебного следствия, Спасович сказал мне:
„Вы, конечно, откажетесь от обвинения: дело не дает вам ника-
ких красок — и мы могли бы еще сегодня собраться у меня на
юридическую беседу”. — „Нет, — отвечал я ему, — краски
есть: они на палитре самой жизни и в роковом стечении на од-
ной узкой тропинке подсудимого, его жены и любовницы”. Не-
смотря на горячие нападения Спасовича на то, что он называл
„романом, рассказанным прокурором”, присяжные согласились
со мной, и Спасович подвез меня домой, дружелюбно беседуя о
предстоявшем на другой день заседании Юридического обще-
ства...» (Кони А. Ф. Приемы и задачи прокуратуры // Ко-
ни А. Ф. Собр. соч.: В 8 т. М., 1967. Т. 4. С. 130). Безусловна
и отмеченная А. А. Жук перекличка сказанного здесь с рассуж-
дениями Салтыкова-Щедрина на тему излишеств «психоло-
гии» в современном судебном процессе («Недоконченные бесе-
ды», гл. III). Ср.: «...представь себе, что и со стороны обвинения,
и со стороны защиты стоят лицом к лицу два равносильных
Шекспира: каково должно быть положение подсудимого, слы-
шащего, что его с двух сторон возводят в перл создания и дела-
ют героем двух взаимно друг друга уничтожающих романов,
которые вдобавок не имеют ничего общего с действительным
романом его жизни?» (Салтыков-Щедрин М, Е. Собр. соч.:
В 20 т. Т. 15, кн. 2. С. 184, 344—345, коммент.).
С. 154. Но ведь психология ~ все-таки похожа на палку о
двух концах... — Выражение, к которому, опровергая противни-
ка, нередко прибегал В. Д. Спасович. Например, в деле Демен-
тьева: «...настоящее дело похоже на палку, которая имеет два
конца. Один только конец рассматривается теперь, другой еще
впереди» (Судебные речи известных русских юристов. С. 653).
С. 157—158. Недавно в Петербурге один молодой человек,
608
Часть четвертая. Книга двенадцатая
почти мальчик, восемнадцати лет ~ Часов через пять он
был арестован... — Имеется в виду дело восемнадцатилетнего
крестьянина Зайцева, разбиравшееся 15 января 1879 г. в Петер-
бургском окружном суде. Как сообщал «Голос» в разделе «Су-
дебная хроника», «24-го ноября 1878 года, около трех часов по-
полудни, на Невском проспекте, в доме № 84, в меняльной лавке
купца Лямина, приказчик его, мещанин Красильников, 17-ти
лет, найден лежавшим на полу за выручкою, в луже крови, с тяж-
кими ранами <...> и со слабыми признаками жизни, причем у
головы лежал новый средней величины окровавленный топор.
Ящики выручки были вынуты и из них похищено более 1500 руб.
кредитными билетами, разменною серебряною монетою и ценны-
ми бумагами» (Г. 1879. 16 янв. № 16). О виновнике преступле-
ния, Зайцеве, газета писала: «Ему теперь 18 лет. Он невысокого
роста, блондин, острижен по-немецки, без усов и бороды, и на
вид кажется совершенным мальчиком, так что производит впе-
чатление крайнего недоумения, как такой мальчик мог совершить
подобное преступление» (Г. 1879. 17 янв. № 17). Зайцев был
признан виновным в умышленном убийстве с корыстною целью,
но заслуживающим снисхождения. Суд приговорил обвиняемого
к лишению всех прав состояния и к ссылке в каторжные работы
в рудниках на 8 лет.
С. 158. Да уж не в подвалах ли Удолъфского замка, госпо-
да? — «Тайны 5^ольфского замка» (1794) — популярный в
России в первой половине XIX в. роман английской писательни-
цы А. Радклиф. В 5%эльфском замке злодея Монтони были
спрятаны бумаги, которые давали право на наследство героине
романа, Эмилии. В письме к Я. П. Полонскому от 31 июля
1861 г. Достоевский говорил о том, что произведения А. Рад-
клиф еще в детстве произвели на него глубокое впечатление:
«Сколько раз мечтал я, с самого детства, побывать в Италии.
Еще с романов Радклиф, которые я читал еще восьми лет, раз-
39 Зак 4460
609
Реальный комментарий
ные Альфонсы, Катарины и Лючии въелись в мою голову»
(282, 19). Об этом же Достоевский вспоминал и в «Зимних за-
метках о летних впечатлениях» (5, 46). Об отношении Достоев-
ского к «готическому» («черному») роману и произведениям
А. Радклиф см.: Гроссман Л. П. 1) Поэтика Достоевского.
С. 21—35; 2) Достоевский-художник. С. 372.
С. 167. ...вам дана необъятная власть, власть вязать и
решить. — Ср.: Мф. 18: 18; 16:19.
С. 167. Прелюбодей мысли. — Об этом выражении см.:
Рак В. Д. Дополнения к комментарию «Полного собрания сочи-
нений» Ф. М. Достоевского // Материалы и исследования.
Л., 1980. Т. 4. С. 184-188.
С. 169. «Аз есмь пастырь добрый, пастырь добрый пола-
гает душу свою за овцы, да ни одна не погибнет...» — Ср.:
Ин. 10: И, 14-15.
С. 169. Но со словом ~ надо обращаться честно...— Намек
на слова Гоголя (статья «О том, что такое слово» в «Выбранных
местах из переписки с друзьями», 1847): «Обращаться со словом
нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку» и т. д.
(Гоголь Н. В. Поли. собр. соч. <М.; Л.>, 1952. Т. 8. С. 231).
Ирония сказанного в том, что сам Фетюкович отнюдь не следу-
ет этой заповеди.
С. 169. «Отцы, не огорчайте детей своих», — пишет из
пламенеющего любовью сердца своего апостол. — Неточная
цитата из Послания апостола Павла: «Отцы, не раздражайте де-
тей ваших, дабы они не унывали» (Кол. 3: 21). Защитник созна-
тельно опускает слова, непосредственно предшествующие приве-
денным: «Дети, будьте послушны родителям (вашим) во всем,
ибо это благоугодно Господу» (Кол. 3: 20; ср. также: Еф. 6:1—4).
Это дает ему возможность придать цитате нужный смысл.
С. 170. ...как человек и гражданин взываю — vivos voco! —
Vivos voco! — Первые слова эпиграфа Фр. Шиллера к «Песни о
610
Часть четвертая. Книга двенадцатая
колоколе» (1799): «Vivos voco. Mortuos plango. Fulgura frango»
(«Зову живых. Оплакиваю мертвых. Сокрушаю молнии») (см.:
Шиллер Ф. Поли. собр. соч. в пер. рус. писателей. Т. 1. С. 87).
Слова «Vivos voco!» были лозунгом «Колокола» (1857—1867),
газеты А. И. Герцена и Н. П. Огарева.
С. 170. «В ню же меру мерите, возмерится и вам» — это
не я уже говорю, это Евангелие предписывает: мерить в ту
меру, в которую и вам меряют. — См. выше, примеч. к т. 14,
с. 122. Смысл евангельского текста в толковании защитника ис-
кажен.
С. 170. Недавно в Финляндии одна девица, служанка, бы-
ла заподозрена ~ в чем она и повинилась. — Имеется в виду
дело Александры Микаэльсдохтер, служанки, жившей на хуто-
ре в Финляндии, недалеко от Гельсингфорса. Она обвинялась
в убийстве своих новорожденных детей. По ходу следствия вы-
яснилось, что их было восемь. Трупы некоторых из них были най-
дены в сундуке, на чердаке. Обвиняемая созналась в преступле-
нии, объясняя его мотивами «чести»: «На вопрос, каким образом
у нее хватало мужества убивать собственных детей, она отвеча-
ла, что честь девушки не дозволяла ей быть матерью». Была
приговорена к каторжным работам на срок в 64 года. Об этом
писали в газетах — в частности, довольно подробно в цитируе-
мой статье — «Чудовищное преступление» (МВед. 1874.17 апр.
№ 94).
С. 170. Будем смелы ~ будем дерзки даже, мы даже обяза-
ны быть таковыми ~ ине бояться иных слов и идей, подобно
московским купчихам, боящимся «металла» и «жупела». —
Жупел — библейское словно, означающее горящую серу или
смолу. Имеется в виду д. 2, явл. 2 драмы А. Н. Островского
«Тяжелые дни» (1863). Две купчихи и стряпчий говорят об
«ужасных» словах, встречающихся в книгах:
«Мудров: Вот, например, металл! Что-с? Каково слово!
611
Реальный комментарий
Сколько в нем смыслов! Говорят: «презренный металл!» Это
одно значит; потом говорят: «металл звенящий» — «Глагол вре-
мен, металла звон». Это значит, сударыня, каждая секунда при-
ближает нас ко гробу. И колокол тоже металл. А то есть еще
благородные металлы...
Настасья Панкратьевна: Ну, будет, батюшка, бу-
дет. Не тревожьте вы меня! Разуму у меня немного, сообразить я
ваших слов не могу; мне целый день и будет представляться.
М у д р о в : Вот тоже я недавно в одном сочинении читал,
хотя и светского писателя, но достойного уважения. Обаче, гово-
рит...
Настасья Панкратьевна: Оставьте, я вас прошу.
Уж я такая робкая, право, ни на что похоже. Вот тоже, как услы-
шу я слово „жупел”, так руки-ноги затрясутся» (Остров-
ский А. Н. Собр. соч.: В 10 т. СПб., 1874. Т. 3. С. 352-353).
Это издание (восемь томов из десяти) имелось в библиотеке До-
стоевского (см.: Библиотека Достоевского. С. 76—77).
Слова защитника о «металле» и «жупеле» — пародия Досто-
евского на Е. Л. Маркова (1835—1903), либерального писателя
и критика, выступавшего против Достоевского и его романа
«Братья Карамазовы» в своих критических обозрениях. В одном
из них он приветствовал светлые «бюргерские идеалы» и «бур-
жуазность» некоторых западных романистов в противополож-
ность мрачному взгляду на мир Достоевского. «Если действи-
тельно все, — писал Марков, — что не умещается в этой теории
отрицания и отчаяния, есть „буржуазность”, то мы с гордостью
поднимаем знамя подобной „буржуазности”. Мы не боимся слов,
хотя ими и в наше время, и в литературных сферах, любят стра-
щать наивных, точно мы замоскворецкие купчихи из комедий
Островского, которые вздрагивают при одном звуке „жупел”
или „металла звон”. Право, этот прием несколько напоминает
зверообразные маски дикарей, которыми те, за неимением дей-
612
Часть четвертая. Книга двенадцатая
ствительных условий силы, стараются, еще без боя, одним впе-
чатлением фантазии, запугивать своих противников. Но эти
средства дикаря действуют только на дикарей. Пора бы убедить-
ся в этом» (Марков Е. Л. Критические беседы. Буржуазные
идеалы // Русская речь. 1879. № 6. С. 238). Достоевский со-
бирался ответить Маркову, так же как и другим критикам, по
окончании «Братьев Карамазовых» (см. письмо Достоевского
Е. А. Штакеншнейдер от 15 июня 1879 г.), но, не дожидаясь
конца печатания, ответил на его упреки уже в самом романе. Не-
посредственно о Маркове Достоевский сказал в том же письме
к Е. А. Штакеншнейдер: «...Евг. Марков есть старое ситцевое
платье, уже несколько раз вымытое и давно полинявшее <...>.
Прибавьте к тому, что Евг. Марков сам в нынешнем году печата-
ет роман с особой претензией опровергнуть пессимистов и оты-
скать в нашем обществе здоровых людей и здоровое счастье. Ну,
и пусть его. Уж один замысел показывает дурака. Значит ничего
не понимать в нашем обществе, коли так говорить» (30г 73).
Отрицательного мнения об этом критике Достоевский не переме-
нил, см. письмо К. П. Победоносцеву от 24 августа (5 сентября)
1879 г. (30г 121). Выражение «„металл и жупел” московских
купчих» Достоевский использовал еще раз в «Дневнике писате-
ля» за 1881 г. (январь, гл. 2, III — 27, 33). Иначе об этом см.:
Борщевский С. Щедрин и Достоевский. С. 319.
С. 171. «Он родил тебя, и ты кровь его, а потому ты и
должен любить его» ~ считать отца своего за чужого себе и
даже врагом своим. — В связи с делом Кронеберга и полемикой
с защитником Кронеберга В. Д. Спасовичем Достоевский, гото-
вя февральский номер «Дневника писателя» за 1876 г., в запис-
ной тетради заметил: «„Я тебя родил”. — Ответ Франца Мора.
Рассуждение этого развратного человека я считаю правильным.
А не знаете, так справьтесь. Шиллер ведь так давно писал, да и
драма так давно не дается на сцене» (24, 136). В «Братьях Ка-
613
Реальный комментарий
рамазовых» рассуждение Франца Моора («Разбойники», д. 1,
сц. 1) передано Фетюковичу и дано писателем в неодобритель-
ном контексте. В переводе М. М. Достоевского слова Франца
Моора, которые имел в виду романист, звучат так: «...это твой
отец! он дал тебе жизнь, ты его плоть, его кровь, и потому — да
будет он для тебя священ! Опять претонкая штука. Хотелось бы
мне знать, зачем он меня произвел на свет? Или думал он обо
мне, как меня делал? или угадывал, что из меня будет? <...>
Могу ли я признавать любовь, которая не основывается на ува-
жении к моему собственному я? Но могло ли быть тут уважение
к моему я, которое именно произошло из того, чему оно само
должно служить началом? Где же тут священное? Разве в самом
акте, через который я получил бытие? Как будто это было что-
нибудь особенное, а не скотский процесс удовлетворения скот-
ской похоти?» (Шиллер Ф. Драматические сочинения в пер.
рус. писателей. Т. 3. С. 15). Далее (д. 4, сц. 2) Франц возвра-
щается к той же теме: «Все зависит от того, как кто смотрит на
вещи — и тот прямой дурак, кто не видит своих выгод. Отца,
который выпьет за ужином лишний бокал вина, ни с того ни с
другого начинает разбирать — и из этого происходит человек»
(Там же. С. 115-116).
С. 171. «Гони природу в дверь, она влетит в окно,.,» —
Цитата из басни Ж. Лафонтена «Кошка, превращенная в жен-
щину», в вольном переводе Н. М. Карамзина, который включил
эти два стиха в свой очерк «Чувствительный и холодный. Два
характера» (1803):
Мы вечно то, чем нам быть в свете суждено.
Гони природу в дверь: она влетит в окно!
(Карамзин Н, М, Избр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1964. Т. 1. С. 741).
Защитник именует естественными такие чувства и рассуждения,
которые, по мнению автора романа, порочны и ненормальны.
614
Часть четвертая. Книга двенадцатая
С. 173. Лучше отпустить десять виновных, чем нака-
зать одного невинного — слышите ли, слышите ли вы этот
величавый голос из прошлого столетия нашей славной исто-
рии? — Несколько измененные слова Петра I из его Воинского
устава (1716) «Краткое изображение процессов или судебных
тяжеб», ч. 2, гл. 5, ст. 9: «Но понеже к свидетельствованию яв-
ные и довольные требуются доказы, того ради судье надлежит в
смертных делах пристойным наказанием его наказать опасаться
<...> понеже лучше есть 10 винных освободить, нежели одного
невинного к смерти приговорить» (см.: Поли. собр. законов Рос-
сийской империи с 1649 года. СПб., 1830. Т. 5. С. 403). Слова
Петра I повторены и в «Своде законов Российской империи...»
(СПб., 1876. Т. 15, ч. 2): «...лучше освободить от наказания де-
сять виновных, нежели приговорить невинного» («Законы о су-
допроизводстве по делам о преступлениях и проступках», разд.
3, гл. 3, ст. 346). В одной из статей «Гражданина», редактируемого
Достоевским, слова Петра I были приписаны Екатерине II (см.:
Гр. 1873. № 50. С. 1355, 1356). Ср. слова В. Д. Спасовича в
одной из его речей: «Я мог бы заключить мою речь разными
пошлостями, вроде той, что лучше оправдать десять виновных,
нежели осудить одного невинного. Однако положение мое как
защитника графа Моркова вовсе не столь отчаянное, чтобы при-
бегать к подобным избитым приемам» (Спасович В. Д. Собр.
соч. 2-е изд. СПб., 1913. Т. 5. С. 66).
С. 174. Слабоумный идиот Смердяков, преображенный в
какого-то байроновского героя, мстящего обществу за свою
незаконнорожденность, — разве это не поэма в байроновском
вкусе? — Возможно, в этих словах содержится не только указа-
ние на традиционное представление о байроновском герое-мсти-
теле, но и более прямой намек на поэму Байрона «Паризина»
(1816). Ее герой, незаконнорожденный Уго, будучи привлечен к
суду, не признает себя виновным и истинным виновником своего
615
Реальный комментарий
преступления называет отца, который обесчестил его мать.
С. 174. .. .по мере надобности, всё по размеру надобно-
сти. — Достоевский вкладывает в уста прокурора слова, ра-
нее сказанные им самим об адвокатах (см.: «Дневник писателя»
за 1876 г., февраль, гл. 2, VI): «Мне всё представляется какая-
то юная школа изворотливости ума и засушения сердца, школа
извращения всякого здорового чувства по мере надобности,
школа всевозможных посягновений, бесстрашных и безнаказан-
ных, постоянная и неустанная, по мере спроса и требования, и
возведенная в какой-то принцип, а с нашей непривычки и в ка-
кую-то доблесть, которой все аплодируют». Достоевский писал
это в связи с делом С. Л. Кронеберга и защитой В. Д. Спасови-
ча (22, 73).
С. 175. ...Бога нашего, Которого защитник удостоивает
назвать лишь «распятым человеколюбцем»... — То есть рас-
сматривает Христа как человека и не признает божественной Его
природы.
С. 175. ...в противоположность всей православной России,
взывающей к Нему: «Ты бо ecu Бог наш!»... — Слова многих
молитв, обращенных к Христу. Например: «Господи, помилуй
нас, на Тя бо уповахом <...> и избави ны от враг наших: Ты бо
еси Бог наш, и мы людие Твои...» (тропарь из вечернего молит-
венного правила), или: «...святое воскресение Твое поем и сла-
вим: Ты бо еси Бог наш...» (Воскресная песнь).
С. 177. ...ведь оправдали же у нас Великим постом актрису,
которая законной жене своего любовника горло перерезала. —
Имеется в виду дело А. В. Каировой. Достоевский дал подроб-
ный анализ этого процесса в майском номере «Дневника пи-
сателя» за 1876 г. (гл. 1). Речь защитника Каировой, адвоката
Е. И. Утина, вызвала ряд неодобрительных замечаний будущего
автора «Братьев Карамазовых»: соглашаясь с оправдательным
решением присяжных, Достоевский упрекнул адвоката за наме-
616
Эпилог
рение снять с подсудимой всякую вину и «почти похвалить пре-
ступление» (23, 8).
С. 178. — Двадцать лет рудничков понюхает. — Митя
Карамазов в романе осужден на двадцать лет каторжной работы.
По предположению Б. Г. Реизова, Достоевский избрал этот срок
потому, что к двадцати годам был приговорен прототип Мити,
прапорщик Ильинский, как и Митя, осужденный по ложному
обвинению в отцеубийстве. Достоевскому запомнился этот срок,
и он не стал наводить дополнительных справок. На самом деле
Митя, который обвинялся в убийстве отца и был признан винов-
ным по всем пунктам, должен быть приговорен по действовав-
шим в то время законам Российской империи к пожизненной
каторге. Каторга на срок была бы лишь в том случае, если бы
выяснились по ходу дела и были учтены судом смягчающие об-
стоятельства. «...Закон 1845 г. о наказаниях отцеубийц гласит:
„За умышленное убийство отца или матери виновные подверга-
ются лишению всех прав состояния и ссылке в каторжную работу
в рудники без срока. По прибытии их в место каторжной работы
они ни в коем случае и ни по каким причинам не переводятся в
отряд исправляющихся, увольняются от работы не иначе, как за
совершенною к оным от дряхлости неспособностью, и даже тог-
да не освобождаются от содержания в остроге”» (Реизов Б. Г.
К истории замысла «Братьев Карамазовых» // Реизов Б. Г. Из
истории европейских литератур. С. 135).
Эпилог
С. 185. Не всем бремена тяжкие, для иных они невозмож-
ны... — Ср. слова Христа о книжниках и фарисеях: «...связыва-
ют бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плеча лю-
дям...» (Мф. 23: 4; Лк. И: 46).
С. 186. ...в тот край, к последним могиканам. — «Послед-
617
Реальный комментарий
ний из могикан» (1826) —роман американского писателя Ф. Ку-
пера (1789—1851). В библиотеке Достоевского было собрание
сочинений Купера на французском языке (см.: Библиотека До-
стоевского. С. 216).
С. 189. Всех их собралось человек двенадцать... — Намек
на двенадцать апостолов.
С. 190. ...я желал бы умереть за все человечество, а что до
позора, то всё равно: да погибнут наши имена. — Коля цити-
рует слова французского политического деятеля, известного ора-
тора, жирондиста Верньо (1753—1793), произнесенные им на
одном из заседаний Конвента (1792): «Пусть погибнут наши
имена, лишь бы общее дело было спасено!» Эти же слова сочув-
ственно повторяет И. С. Тургенев в очерке «По поводу „Отцов
и детей”» (1869) из цикла «Литературные и житейские воспо-
минания» (см.: Тургенев И. С. Поли. собр. соч. и писем: В 30 т.
Сочинения. М., 1983. Т. И. С. 93). Высказывание Верньо ва-
рьирует известное латинское изречение: «Pereat mundus et fiat
justitia» («Пусть погибнет мир, но свершится правосудие»). См.:
Бабкин А. М., Шендецов В. В. Словарь иноязычных выраже-
ний и слов. 2-е изд. Л., 1987. <Т. 2>: К—Z. С. 223. Это изре-
чение Достоевский цитирует в записной тетради 1875—1876 гг.:
«Людовик 17-й. Этот ребенок должен быть замучен для блага
нации. Люди некомпетентны. Это Бог. В идеале общественная
совесть должна сказать: пусть погибнем мы все, если спасение
наше зависит лишь от замученного ребенка, — и не принять это-
го спасенья» (24,137).
С. 191. ...у камня похороню... — См. выше, примеч. к т. 14,
с. 507.
С. 192. После Апостола он вдруг шепнул стоявшему подле
его Алеше, что Апостола не так прочитали... — Апостол
(греч. посланец) — здесь: название богослужебной книги, вклю-
чающей Деяния и Послания апостолов.
618
Эпилог
С. 192. Херувимская — название одного из церковных пес-
нопений в центральной части литургической службы.
С. 195. Голубчики мои... — Голубь в христианской символи-
ке означал не только Духа Святого, но и апостола (последнее
значение восходит к Мф. 10:16).
С. 197. ...неужели и взаправду религия говорит, что мы все
встанем из мертвых, и оживем, и увидим опять друг дру-
га... — Ср.: одиннадцатый и двенадцатый члены Символа веры:
«Чаю воскресения мертвых. И жизни будущего века». Ср. также
письмо Н. П. Петерсону от 24 марта 1878 г.: «...я и Соловьев
(имеется в виду Вл. С. Соловьев. — В. В.), по крайней
мере, — пишет здесь Достоевский, — верим в воскресение ре-
альное, буквальное, личное и в то, что оно сбудется на земле»
(30v 14-15).
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
Белинский — Белинский В. Г. Поли. собр. соч.: В 13 т. М., 1953-1959
Библиотека Достоевского — Библиотека Ф. М. Достоевского: Опыт реконструкции. Научное описание. СПб., 2005
ВЛ- «Вопросы литературы» (журнал)
Вр- «Время» (журнал)
Г- «Голос» (газета)
Герцен — Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1954-1966
Гр- «Гражданин» (журнал-газета)
Гроссман. Семинарий — Гроссман Л. П. Семинарий по Достоевскому: Материалы, библиография и комментарии. М.; Пг., 1923
Достоевский в воспоминаниях — Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1964
ЖМНП- «Журнал Министерства народного просвещения»
620
Список сокращений
Летопись — Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. 1821-1881: В 3 т. СПб., 1993-1995
АН- Литературное наследство (издание продолжается)
Материалы и исследования — Достоевский: Материалы и исследования. Т. 1-17. Л., 1974-2005. — издание продолжается
МВед — «Московские ведомости» (газета)
03- «Отечественные записки» (журнал)
РА — «Русский архив» (журнал)
РВ- «Русский вестник» (журнал)
С- «Современник» (журнал)
ТОДРЛ - «Труды Отдела древнерусской литературы» (издание продолжается)
ЧОИДР - «Чтения в Обществе истории и древностей российских» (журнал)
ЧОЛДП- «Чтения в Обществе любителей древней письменности» (журнал)
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Абрамович Д. И. 25 Алонкин И. М. 538
Августин Блаженный, св. 510 Альтман М. С. 392, 598
Авель 91, 483 Амвросий Оптинский, преп. 429,
Авирам 322 438, 439, 529
Авраам, праотец 214, 521,530,531 Анаксагор 507
Агапит (Беловидов), архиман- Анджело из Пизы 357
дрит 529 Андрей Критский, св. 535
Агафон авва, преп. 533 Андроник, преп. 437, 438
Аглаида, мать Алексея человека Анна, св. 450
Божия 201, 219, 220, 224, 225 Антоний (Блум), митр. Сурож-
Аграфена, «городская дурочка» в ский 391, 392
Старой Руссе 460 Антоний Оптинский, преп. 479,
Адам 328,329, 389, 483, 486 480
Адрианова-Перетц В. П. 196, Антонин Благочестивый, имп. 252
201, 208,220, 221, 226 Антонович М. А. 473, 546, 560
Аксаков И. С. 486 Аполлодор 493
Аксаков С. Т. 305, 306 Ардене Н. Н. 580
Александр I, имп. 303, 304 Аристотель 18, 55, 85, 137, 507,
Александр II, имп. 442,493, 542, 561
563, 567 Аркадий, имп. 201
Александр Македонский (Вели- Артаксеркс, царь 521
кий) — 453 Арсений, иеросхимонах 428
Александров П. А. 570 Афанасия, преп. 437, 438
Алексеев В. А. 506 Афанасьев А. Н. 98, 122, 131,
Алексеева Т. В. 291 250, 321-323, 325, 332-334,
Алексей (Алексий) человек Бо- 460, 536, 549
жий, преп. 5,200—210,217—229, 234, 235, 438 Ахиил 322
Алеша см. Достоевский А. Ф. Бабкин А. М. 618
622
Указатель имен
Багно В. Е. 503 Бицилли П. М. 253, 470, 478
Базанов В. Г. 291, 292, 441 Благой Д. Д. 414, 550
Байрон Дж.-Г. 526, 527, 615 Благонравов А. Ф. 577
Бакунин М. А. 31, 416, 593 Благосветлов Г. Е. 455
Бальзак О. де 271, 495, 496, 553 Бонавентура, св. 257,339,341,357
Бартенев П. И. 492 Борен, друг бр. Перро 422
Батюшков К. Н. 547 Борисова В. В. 576
Бахметьева А. Н. 434 Боровиковский В. Л. 291
Бахтин М. М. 6, 66, 67, 237, Борщевский С. С. 453, 454, 541,
393, 397-401, 406-408 557, 613
Безобразов В. П. 441 Боткин В. П. 565
Безъязычный В. И. 502 Брачев В. С. 291
Белинский В. Г 416, 456, 556, Брошан, адвокат 446
561-565, 590 Брунст А. И. 491, 492
Белов С. В. 411, 413, 414, Брунст Е. Г. 491, 492
Беловолов (Украинский) Г. В., Брунст Э. А. 491
прот. 425, 428 Буало Н. 547
Бельчиков Н. Ф. 562 Буданова Н. Ф. 441, 490, 496,
Бем А. Л. 253, 324, 451, 457, 538
478, 480, 520, 529, 577, 580 Буланов А. М. 419
Бёме Я. 291 Бурбоны, династия 464
Бентам И. 508 Буренин В. П. 413
Беранже П.-Ж. 512 Бурова Г. К. 467
Бернар К. 192, 573 Бурсов Б. И. 580
Берсье Е. 530 Буслаев Ф. И. 122,214,275,276,
Бессонов П. А. 206, 208, 209, 280,322,324,325,332,333,380,
221, 224, 225, 276, 286, 287, 382, 385, 386, 389, 435
382-384, 391, 422, 545 Бутлеров А. М. 484
Бестужев (Бестужев-Марлин- Бэкон Ф. 512
ский) А. А. 590 Бефани В. И. 577 Бялый Г. А. 441, 563
Биконсфильд, лорд см. Дизра- В. Н.-Д. см. Немирович-Дан-
эли Б. ченко Вас. И.
623
Указатель имен
Валаам, пророк 465, 466
Валиханов Ч. Ч. 464
Валленрод К. 503
Ванька-Каин см. Каин И. О.
Варвара, св. вмч. 540
Варенцов В. Г 206, 221, 276,
287, 422
Варсонофий Казанский, св. 598
Варфоломей, апостол 545
Варфоломей Пизанский, монах
355
Васенька, сын няни Прохоровны
439
Василевский И. Ф. 413
Вастия 521
Вега Карпьо Л. Ф. де (Лопе де
Вега) 341
Вёгелен 395
Вейсгаупт А. 292, 295, 305
Вера N см. Мещерский В. П.
Вергилий (Публий Вергилий Ма-
рон) 422, 423
Вернадский Г. В. 312, 314, 318
Верньо П.-В. 618
Веселовский А. Н. 131, 132, 154,
172, 173, 235, 246, 254-258,
285,287,314-316,323,328-330,
346
Веселовский Н. И. 464
Ветловская В. Е. 436
Видок Э.-Ф. 37
Викторович В. А. 453, 457, 496,
565
Вильмен (Вильмень) Ж. 340
Вильмонт Н. Н. 450
Виноградов В. В. 587
Владимир (Ужинский), архиеп.
598
Власов, надворный советник 601
Власова, помещица 487
Волгин И. Л. 414, 486, 542, 578
Волынский А. (псевд.; наст, имя
и фам. — А. Л. Флексер) 195
Вольтер (псевд.; наст, имя и фам.
— М.-Ф. Аруэ) 107, 422, 431,
433, 434, 484, 499, 512, 538,
562, 563, 578, 581, 583, 588, 591
Врангель А. Е., барон 478
Вронченко М. П. 338
Г. — бов см. Добролюбов Н. А.
Гаврилов А. К. 506
Галаган Г. Я. 461
Гапонова О. И. 467
Гаспаров М. Л. 85
Гатцук А. А. 581
Гейне Г 503, 504, 592, 594
Геннадий Схоларий, патр. 426
Георгий, св. вмч. 435
Гераклит 527, 582
Гербель Н. В. 338, 415, 450, 451,
462, 463, 527, 543
Герман Казанский, св. 598
Герцен А. И. 16, 18-21, 33, 37,
38, 250, 253, 260, 416, 433, 482,
487, 507, 508, 514, 538, 559,
624
Указатель имен
563, 568, 591-593, 611 Герье В. И. 342, 347, 355, 357, 358 Гете И.-В. 121, 253, 271, 324, 335, 336, 338, 341, 362, 368, 370, 461, 472, 499, 591, 596 Гибнер Г. 519 Гилдуин, аббат 434 Гладкова Е. В. 428 Гоголь Н. В. 188, 270, 368, 466, 546, 547, 556, 561-564, 577, 582, 587, 590, 604, 610 Голованов Г 524 Гомер 271 Гонорий, имп. 201 Гончаров И. А. 467, 547, 548, 579 Горбунов И. Ф. 586 Горелов А. А. 551 Горчаков М. И., прот. 441—444 Госсен Ж.-К. 589 Гофман Н. 414 Гофф И. 582 Грабянка, основатель секты «Но- вый Израиль» 309 Градовский А. Д. 299, 469 Грановский Т. Н. 559 Грибоедов А. С. 480, 583 Григорий VII Гильдебранд, папа Римский 126, 447 Григорович Б. И. 274 Григорович Д. В. 577 Григорьев А. Л. 431 Григорьев Ап. А. 206, Григорьев Д., прот. 429 Гроссман Л. П. 13, 14, 184, 336, 412, 417, 420, 428, 431, 434, 437-439, 441, 450, 456, 465, 467, 473, 476, 477, 479, 485, 491-493, 496, 497, 499, 507, 514,519,524,528,538,543,546, 553, 556, 562, 570, 571, 573, 576-578, 596, 610 Губер Э. 591 Гудзий Н. К. 517 Гулыга А. В. 396, 397 Гуральник У. А. 605 Гуревич П. 406 Гурий Казанский, св. 598 Гучинсон В. 293, 295 Гюго В. 253,254,326,496,589 Давид, царь и пророк 295, 432, 447 Даль В. И. 333, 599 Даниил, преп. 437 Даниил, пророк 280 Данилевский Г. П. 495 Данилов Ф. 467, 468 Данте Алигьери 154, 253—260, 262,275,276,339,340,346,423, 496, 505 Дарвин Ч. 472, 473, 484, 560 Дашков Д. Д. 205 Дашкова Е. Р., кн. 432, 433 Дезами Т. 507
40 Зак. 4460
625
Указатель имен
Декарт Р. 582
Дементьев, солдат 477,478,608
Державин Г. Р. 303, 604
Десяткина Л. П. 490
Джакомино, монах 346
Джексон Р. Л. 448
Дидро Д. 72, 431-433, 435, 578
Дизраэли Б., гр., лорд Бикон -
сфильд 607
Диккенс Ч. 544
Димитрий Ростовский, св. 201,
203,219,220,434,438,523,536,
537
Дина, дочь праотца Иакова 525
Диоген Синопский (Лаэртский)
553, 554
Дионисий Ареопагит, св. 434,
592
Дионисий Парижский, св. 434,
435
Дмитриев И. И. 556
Добролюбов Н. А. (псевд. —
г. -бов) 18, 518, 574
Долинин А. С. (псевд.; наст,
фам. — А. С. Искоз) 135, 431,
440, 441, 518, 538
Доминик, св. 305
Дороватовская-Любимова В. С.
455, 571, 574, 598
Дорофей авва, преп. 425
Достоевская (урожд. Сниткина)
А. Г 285,411,412, 414,427, 428,
431, 437-439, 456, 461, 465,
467, 476-479, 482, 489, 490,
517-519, 538, 543-545, 550,
576, 586
Достоевская Л. Ф. 450, 543
Достоевская М. Ф. 465
Достоевские, семья 546, 547
Достоевский А. М. 460, 546,
547, 604
Достоевский А. Ф. (Алеша) 437,
439
Достоевский М. А. 465
Достоевский М. М. 448, 449,
458, 473,542, 560, 605, 614
Достоевский Ф. М. 5, 6, 11—14,
18-21, 23-25, 27-29, 31, 33,
34,37,38, 41-46,51,53,55,56,
62-64, 66, 67, 76, 78, 97, 100,
103,104,108,112,121-124,128,
131, 133, 135,137, 139, 141, 143,
144, 149-153, 158-161, 163,
164,168-171,180,181,183-185,
188,191,193,195,198,201-206,
208, 209, 217-220, 225-228,
230, 231, 235, 239, 240, 245,
246,250,251,253,254,258-260,
262, 267, 269-273, 275, 277,
279, 288, 293, 297, 299, 314,
319, 325-327, 331, 335, 336,
338, 340, 352-354, 359, 360,
367, 370-372, 376, 377, 382,
390-400, 402-404, 406-408,
411-420, 423, 425, 427-429,
431,433,434,437-446,448-457,
626
Указатель имен
459-474, 476-482, 484-486,
489-493, 495-509, 511-514,
516-533, 536-539, 541-546,
548-554, 556, 557, 560-582,
585-589, 591-598, 601-607,
609,610, 612-619
Достоевский Ф. Ф. 479
Дурново Н. Н. 469
Дуров С. Ф. 604
Дурылин С. Н. 419
Ева 389, 483, 486
Евфимиан, отец Алексея человека
Божия 201, 218-220, 222-226
Екатерина II Великая, имп. 298,
305,312,314,318,431-433, 615
Елагин И. П. 294
Елизавета Петровна, имп. 487
Елизавета Тюдор, королева 473
Елисеев Г. 3. 454, 598
Елисеевы, братья 458
Емельянов Ег. 608
Емелях Л. И. 457, 587,588
Енох 255, 284-287
Еремин И. П. 9,195
Ерофеев В. В. 470
Есфирь (Эсфирь) 497, 521
Ефимова Н. 519
Ефрем Сирин, преп. 200, 584
Ешевский С. В. 300, 313
Жан Поль (псевд.; наст, имя и
фам. — И.-П.-Ф. Рихтер) 514
Жирар, аббат 588
Жирмунский В. М. 131, 595
Жук А. А. 583, 608
Жуковский В. А. 362, 462, 477,
500, 544
Жулев Г. Н. (псевд. — Скорбный
поэт) 577
Забелин А. 530
Загоскин М. Н. 546
Зайцев, крестьянин 552, 553, 609
Зандер Л. А. 392
Засецкая Ю. Д. 489
Засодимский П. В. 442
Засулич В. И. 570, 596
Зеленин Д. К. 321-323, 327
Зелинский А. Н. 330
Зиссерман А. Л. 568, 569
Золя Э. 573
Зон Н. X. фон 133, 430, 456
Зосима авва, преп. 458
Зосима Верховский, преп. 531
Иаков, праотец 521, 525
Иванов Вяч. И. 331, 332, 463
Иванов Г. В. 567
Иванов Д. Л. 468
Игнатий (Брянчанинов), св. 355,
428, 453, 479, 517, 533, 586
Игнатий Лойола 305, 355, 358,
503
Игорь, кн. 287
Иевга см. Ева
627
Указатель имен
Иеремия, пророк 438 439, 460, 479, 530, 531
Измайлов А. А. 412 Исаия, пророк 447
Иисус Навин 322 Исаия авва, преп. 479, 516
Илия, пророк 255, 284—287 Иуда 240-243, 537
Иловайский Д. И. 298 Иуда, праотец 521
Ильинская А. В. 428 Иустин Философ, св. 252
Ильинский Д. Н. 464 Иннокентий III, папа Римский Кабе Э. 507, 514
344, 457 Кавелин К. Д. 499, 502
Инфолио («Новое время») 498 Каин 91, 483
Иоанн, монах 518 Каин И. 0. (Ванька-Каин) 37
Иоанн III, вел. кн. 426 КаироваА. В. 452, 616, 617
Иоанн Богослов, апостол и еван- Калиостро И.-Б., гр. 493
гелист 214, 215, 284, 285, 287, Камю А. 395
319, 387, 388, 411, 510, 511, 513, Кант И. 508
522,537 Каракозов Д. В. 184, 542
Иоанн Дамаскин, преп. 216, 535 Карамзин Н. М. 291, 299, 322,
Иоанн Креститель, св. 386, 456, 547, 614
476, 584 Катарский И. М. 544
Иоанн Кущник, преп. 235 Катков М. Н. 27, 502
Иоанн Лествичник, преп. 457—459 Кашпирева С. С. 545
Иоанн Милостивый, св. 485 Казн Л. 513
Иоанн Сан-Францисский (Ша- Квинт Варий 87
ховской), архиеп. 516 Квинтилиан Марк Фабий 86
Иов, прав. 460, 519, 592 Кеттле А. 508
Иона, пророк 465, 521, 583, 584 Кийко Е. И. 326, 485, 505
Ипатова С. А. 489 Киреевский И. В. 446
Ипполит Римский, СВ. 279, 281, Киреевский П. В. 206, 208, 209,
282 220, 221, 276
Ириней Лионский, св. 281,302 Кирпотин В. Я. 431, 541, 605
Ирод, царь 456 Кирша Данилов (Кирилл Дани-
Исаак, праотец 521 лович) 543, 550
Исаак Сирин, преп. 216, 217, Клейман Р. Я. 427
628
Указатель имен
Клингер Ф.-М. 505, 506 Клюшников В. П. 546 Коган Ю. Я. 291, 314, 315 Кожинов В. В. 398 Кок П. де 463 Комарович В. Л. 184, 225, 457, 478, 483, 503, 504, 539, 592, 594, 596, 597 Кони А. Ф. 452, 453, 552, 608 Конкин С. С. 398 Конради В. Г. 339 Константин I Великий, св. рав- ноап., имп. 443 Константин XI Палеолог, имп. 426 Корнилова Е. П. 572 Костомаров Н. И. 214, Кострикин М. 418 Котельников В. А. 425 Котляревский А. А. 332 Кочеткова Н. Д. 291, 299 Краевский А. А. 455 Крамской И. Н. 40, 466, 467 Красильников, приказчик 609 Крестовская (урожд. Гринева) В. Д. 457 Крестовский Вс. В. 453,457,546, 563, 572 Криволапов В. Н. 424, 425 Кричевский М. 412 Кромвель 0. 590 Кронеберг А. И. 415, 487, 602 Кронеберг М. 541 Кронеберг (Кроненберг) С. Л. 491, 541, 570, 613, 616 Крылов И. А. 547 Кубиков И. Н. 468 Кузен (Кузень) В. 340 Кузьмина В. Д. 517 Купер Ф. 618 Купреянова Е. Н. 5 Кутузов А. М. 291 Кушелев-Безбородко Г. А., гр. 215, 274, 378, 380-382, 386, 387, 389, 390, 498, 504, 545, 589 Кювье Ж.-Л.-К.-Ф.-Д. 592 Кюстин А. де, маркиз 488 Кюхельбекер В. К. 600 Лаван 521 Лавров П. Л. 473 Лакло П.-А.-Ф. Шодерло де 470 Лакретель П.-Л. 340 Лакшин В. Я. 481 Ламартин А. де 417 Ланда С. С. 292 Ландсберг К. X. фон 601 Ласен ер П. Ф. 446 Лас Каз Э.-О.-Д.-М.-Ж. де, маркиз 566 Лаут Р. 396, 397 Лафонтен Ж. де 614 Лев, старец см. Леонид Оптин- ский, преп.
629
Указатель имен
Левен В. Г. 291 Любимов Б. Н. 425
Левий 525 Любимов Д. Н. 502, 587
Левин Ю. Д. 603, 606 Любимов Н. А. 103, 108, 124,
Лейбниц Г.-В. 562 245, 246, 480, 491, 532, 536,
Леонид (Кавелин), архимандрит 548, 549, 554, 577
418 Любимов Н. М. 500
Леонид (в схиме Лев) Оптинский, Людовик XI, король 497
преп. 425, 436, 440, 474—476 Людовик XIV, король 423
Леонтьев К. Н. 425 Людовик XV, король 605
Лермонтов М. Ю. 415, 416, 472, Людовик XVII, король 326, 618
477, 577, 595 Людовик XVIII, король 431
Лесков Н. С. 270, 474, 489, 531, Людовик Бонапарт, король 481
546, 551 Лютер М. 500, 594, 595
Лессинг Г.-Э. 298, 301, 312 Ливчак О. Н. 484 Лямин, купец 609
Лихачева Е. 0. 594 Магистриян 537
Лобач-Жученко М. А. (псевд. — Магомет II, султан 425, 426
Марко-Вовчок) 423 Майков А. Н. 393, 425, 462
Лобачевский Н. И. 9, 485 Мальбранш Н. 578
Лозинский М. Л. 257, 505 Мамот Н. 602
Ломан 0. В. 442 Мандевиль Б. 330
Ломунов К. Н. 580 Манн Т. 396
Лонгинов М. Н. 294, 296, 297, Маргарита Фландрская 497
300, 305, 307, 314, 318 Марин С. Н. 480, 481
Лопе де Вега см. Вега Кар- Мария Египетская, преп. 522
пьо Л. Ф. де Мария Магдалина, св. равноап.
Лотман Л. М. 536 537
Лотман Ю. М. 291 Мария Стюарт, королева 473
Луи-Наполеон Бонапарт см. На- Марк Аврелий, имп. 252
полеон III Марк Эмилий Скавр 86, 87
Луи-Филипп, король 417 Марков Е. Л. 612, 613
Лука, апостол и евангелист 522 Мастридия, преп. 536
Лисенкова Е. И. 462 Маттеи Ч., гр. 582
630
Указатель имен
Матфей, апостол и евангелист 504 Махлин В. 406 Мельгунов С. П. 317 Менделеев Д. И. 579 Меркурий Смоленский, св. му- ченик 435, 436 Мефодий Патарский, св. 282, 283, 285, 302,329 Мещерский В. П., кн. (псевд. — Вера N) 471 Мещерский Н. А. 519 Микаэльсдохтер А. 611 Мильтон Дж. 590 Милюков А. П. 562, 604 Минаев Д. Д. 574 Минуций Феликс Марк 252 Мирабо О.-Г.-Р., гр. 493 Михаил Клопский, преп. 234 Михайлов М. Л. 512, 513,540 Михайлова Э. Н. 527 Михайловский Н. К. (псевд. — Н. М.) 403, 473 Михневич В. А. 455, 458 Михновец Н. Г. 569 Мицкевич А. 604 Моисеева Е Н. 433 Моисей, пророк 589 Морков, гр. 615 Мостовская Н. Н. 442 Мочалов П. С. 449 Мошин Вл. 376 Н. М. см. Михайловский Н. К. Наполеон I, имп. 481, 566, 606 Наполеон III (Луи-Наполеон Бо- напарт), имп. 417, 448, 481 Направник Э. Ф. 431 Невоструев К. И. 279,281-283, 285 Некрасов Н. А. 326, 415, 441, 442, 461, 490, 527, 543, 555 Некрасов С. М. 291 Нектарий Оптинский, преп. 215 Немирович-Данченко Вас. И. (псевд. —В. Н.-Д.)569, 589 Нестор Киево-Печерский, преп. 25, 26, 38,195,197 Нечаев С. Г. Нечаева В. С. 560 Никифоровский М. Д. 321 Никодим, прав. 504 Николай I, имп. 583 Николай Спафарий 256, 330 Никольский Ю. А. 440, 538 Никон, патриарх 430 Нильский И. Ф. 302 Нимврод, царь 317 Новиков Н. И. 294, 296-298, 300, 303, 305-307, 311, 312, 314, 317,318,524 Новосадский Н. И. 85 Огарев Н. П. 416, 488, 510, 568, 591, 611 Одоевский А. И. 538 Одоевский В. Ф., кн. 533, 593
631
Указатель имен
Озанам А. Ф. 256, 257, 340, Петерсон Н. П. 489, 619
342, 343, 346, 349, 350, 354, Петр, апостол 356, 506
357,358 Петр, царевич Ордынский, св.
Оливье С. 395 436
Омиздов Н. Л. 449 Петр I Великий, имп. 458, 489,
Онов см. Енох 552, 561, 613, 615
Онорий см. Гонорий, имп. Петрашевский (Буташевич-Пе-
Орсини Ф., гр. 503 трашевский) М. В. 562, 583, 584
Островский А. Н. 611, 612 Петров А. А. 299
Отрепьев Гр. (Лжедмитрий) 512 Петров С. 558
Оуэн Р. 507, 508 Печугов С. 602 Пий IX, папа Римский 515
Павел, апостол 251, 252, 386, Пиксанов Н. К. 291, 536
387, 434, 449, 522, 524, 526, 610 Пилат Понтий 443, 504
Павел I, имп. 450 Пионий Смирнский, свмч. 38
Павлова К. К. 493, 494 Пирон А. 472, 547
Паисий Величковский, преп. 427, Пис Р. 398, 408
429, 439 Писарев Д. И. 559
Паисий Святогорец, монах 457 Платон (Левшин), митрополит
Палеологи, династия 426 431, 433
Палладий, монах 523 Платонова Н. 18
Панченко А. М. 257 Плетнев Р. В. 520, 529-531, 537
Парни Э. 588, 589 Плимак Е. Г. 291
Парфений (Агеев), игум. 427—430, Плотников П. И. 543
436, 440, 456, 474, 475, 518, Победоносцев К. П. 152, 509,
533-535 524, 532, 613
Паскаль Б. 448, 494, 510, 511 Погодин М. П. 448
Пекарский П. П. 295, 296, 312, Подвысоцкий 548
319 Позднеев А. В. 291
Перро К. 422, 423 Полевой Н. А. 473, 602, 603,
Перро Н. 422 605
Перро Ш. 422 Полежаев А. И. 481, 482, 488,
Пестель П. И. 567 502
632
Указатель имен
Полиньяк, кардинал 434
Полонский Я. П. 551, 609
Помпадур Ж.-А. де, маркиза 605
Пороховщиков П. С. (псевд. —
П. Сергеич) 55, 57
Порфирьев И. Я. 301
Потанин Г Н. 464
Потемкин (Потемкин-Тавричес-
кий) Г. А., кн. 432, 433
Прахов М. В. 503
Пресскот В. 501, 502
Прозоровский А. А, кн. 298,
305, 306, 308
Пропп В. Я. 9,172,173, 251, 334
Прохоровна, няня Достоевских
439
Прудон П.-Ж. 31, 416
Прыжов И. Г. 436, 437
Пурлевский С. Д. 492, 493
Пушкин А. С. 21, 22, 24, 28, 40,
61,159, 451, 453, 461, 468, 469,
474, 478, 482, 483, 495, 501,
506, 512, 516, 538, 542, 544,
549-551, 565, 571, 572, 574,
575, 580, 582, 584, 586, 587,
589, 590, 604, 605, 607
Пуцыкович В. Ф. 607
Пыпин А. Н. 273, 274, 276,
277, 294-297, 300, 302-312,
316-318
Рабинович В. Л. 578
Рабле Ф. 399, 554
Радищев А. Н. 291
Радклиф А. 609, 610
Рак В. Д. 598, 610
Рахиль, прав. 438
Ревекка, прав. 521
Реверсов И. П. 252
Реизов Б. Г И, 228, 573, 574,
605, 617
Рейнус Л. М. 459, 571
Ренан Ж.-Э. 504,505,537,593
Риман Г.-Ф.-Б. 485
Ришар Л-Ф. 168, 489, 490
Рождественская М. В. 376
Розанов В. В. 123,250, 279,485,
498, 509
Розенблюм Л. М. 541, 557
Роскина Н. А. 412, 413
Румянцева В. Ф. 467
Руссо Ж.-Ж. 103,104, 583
Рылеев К. Ф. 590
Сабатье П. 340
Савельева В. В. 544, 551
Савл см. Павел, апостол
Сад Д.-А.-Ф. де, граф (псевд.
— Маркиз де Сад) 470, 588
Садовников Д. Н. 551
Салтыков-Щедрин М. Е. 22—24,
28, 161, 368, 453, 454, 541, 542,
557, 583, 608, 613
Саломея 456
Сальвестрони С. 440
Самарин Ю. Ф. 128, 446
633
Указатель имен
Сангайло, полковник 492 Сливицкий А. М. 413
Сангайло, семья 492 Смарагдов С. Н. 466, 555
Санд Ж. (псевд.; наст, имя и Смирнов И. П. 257
фам. — А. Дюдеван) 420, 457, Смирнов С. И. 391
478, 539, 597 Снегирев И. М. 432
Сарра, прав. 521 Соболевский А. И. 459, 550, 551
Сафо 547 Соколовский Н. М. 457
Сахаров В. А. 276, 278, 285, Солженицын А. С. 395
302 Соловьев Вл. С. 202, 335, 413,
Сахаров И. П. 600 427, 445, 489,511,517,579,580,
Светоний (Гай Светоний Тран- 619
квилл) 420 Соловьев Вс. С. 465
Сегуб 322 Соломон, царь и пророк 293—295,
Селифонтов Н. Н. 303 298, 302, 314, 315, 317, 318, 329,
Семевский М. И. 492 330
Семенидова, мещанка 601 София Палеолог, вел. кн. 426
Сервантес Сааведра М. де 556 Спасович В. Д. 333, 334, 456,
Сергеич П. см. Пороховщи- 478, 491, 570, 597, 607, 608,
ков П. С. 613, 615, 616
Сергий Радонежский, преп. 200, Срезневский И. И. 218,275,281,
234, 523, 524 282,285, 302, 378, 459,537
Серман И. 3. 591 Сталь А.-Л.-Ж. де 578
Сеченов И. М. 573 Станкевич Н. В. 416
Сидоров Н. П. 317 Степанов А. П. 293
Симеон 525 Столбина М. В. 602
Симеон, архимандрит 532 Стоюнина М. Н. 517, 518
Симеон Богоприимец, прав. 416 Страхов Н. Н. 431, 573, 593
Синклер Т. 606, 607 Струговщиков А. Н. 362, 461,
Сиф, праотец 328, 329 596
Скаррон П. 422, 423 Суворин А. С. 227, 228, 412,
Скорбный поэт см. Жулев Е Н. 413, 467, 586
Скотт В. 415 Суворина А. И. 586
Слепцов В. А. 292 Сулье Ф.-М. 577, 578
634
Указатель имен
Тарасов Б. Н. 448
Тарасьев А. 376, 382
Твардовская В. А. 597
Теренций Афр Публий 579
Терещенко А. Н. 332
Тертуллиан Квинт Септимий
Флорент 252
Тиллотсон Дж., архиеп. 484
Тимашев А. Е. 567
Тимофей, апостол 526
Тимур (Тимурленг, Тамерлан) 513
Тихон Задонский, св. 520, 523,
524, 529, 531, 537
Тихонравов Н. С. 215, 251, 274,
275,278,282-286,302,328,329,
332, 376, 378-382, 385-387,
389, 466
Толстой А. К., гр. 535
Толстой Д. А., гр. 559
Толстой Л. Н., гр. 64, 158, 270,
271, 296, 297, 400, 408, 421,
448, 570, 579, 580
Томашевский Б. В. 12,
Торквемада Томас 501
Тульский М. И. 571
Туниманов В. А. 28, 411
Тургенев А. И. 256, 340
Тургенев И. П. 291
Тургенев И. С. 440, 441, 456,
457, 485, 527, 538, 539, 570,
580, 618
Тынянов Ю. Н. 10,12, 49, 50
Тюнькин К. И. 441
Тютчев Ф. И. 139, 359,462,463,
501, 532, 543, 554, 606
Уголин, кардинал 357
Умецкая О. 573
Уолш Д. 394, 395
Утин Е. И. 452, 453, 616
Фаон 547
Федоров Н. Ф. 483
Фенарди, фокусник 546, 547
Феодор Студит, преп. 534
Феодосий, монах 475, 476
Феодосий, Печерский, преп. 25,
26, 38,195,197, 200, 523, 524
Феофил Антиохийский, св. 252
Фет А. А. 364, 368, 462, 463,
482
Фетисенко О. Л. 425, 582
Филарет Московский, св. 533
Филипп, апостол 122
Филипп II, король 501, 502
Филиппов Т. И. 204, 206, 208,
209, 221,222
Финделъ И. Г. 293, 295-301,
312, 313, 316, 317
Фламмарион К. 423, 580, 581,
584
Флобер Г 485
Фокин П. Е. 516
Фома, апостол 423, 424, 578
Фома Кемпийский 152
Фома Челанский 339, 344, 357
635
Указатель имен
Фориэль К.-Ш. 340 Франк С. 291 Франциск Ассизский, св. 121, 305, 339-351, 355-360, 516 Фрезер Дж. 319, 320 Фрейд 3. 396 Фридлендер Г М. 14, 204, 441, 490 Фудель С. И. 425 Фурье Ш. 508 Фюстель де Куланж Н.-Д. 333 Шейн П. В. 549 Шекспир У. 415, 487, 543, 602-606, 608 Шендецов В. В. 618 Шестов Л. (псевд.; наст. фам. — Л. И. Шварцман) 170, 396 Шидловский И. Н. 517 Шиллер И.-Ф. 74,146,155,186, 271, 362, 363, 449-451, 458, 461-464, 473, 477, 483, 484, 487, 495, 500, 528, 543, 581, 596, 605, 610, 611, 613, 614
Херасков И. М. 317 Холодковский Н. А. 336, 591 Хомяков А. С. 444, 446, 486 ШиловА. А. 539 Шопенгауэр А. 508 Штакеншнейдер Е. А. 601, 613
Цехновицер О. В. 14 Цезарь Гай Юлий 576 Циммерман Э. 566 Штарк И. 299 Шульц О. фон 397 Щербина Н. Ф. 489 Щипанов И. Я. 291
Чанышев А. Н. 527 Чарушин Н. А. 560; 564 Чернышевский Н. Г 15—17, 21, 30,33,37,38,191,552,557,566, 573,594 Чехов А. П. 590 Чиж В. Ф. 577, 595 Чижевский Д. И. 336, 450, 473, 495 Чингисхан (Темучин) 513 Чичерин А. В. 49, 51 Чулков Г И. 561, 562, 564, 565 Эвклид 261, 295, 484, 485 Эзоп 455 Энох см. Енох Эсфирь см. Есфирь Ювенал Децим Юний 578 Юлиан, св. мч. 437, 438 Юлиан Милостивый, св. 485, 486 Якопоне из Тоди 354 Якубинский Л. П. 72 Якубович И. Д. 464
Шатобриан Ф.-Р. де 590 Якушкин П. И. 286, 575
636
Указатель имен
Belknap R.-L. 114,138 Loi XVII см. Людовик XVII
Chavin E-E. 340, 341 Matlow R.-E. 336, 487, 495
Cherance R.-P.-L. 340, 343-346, Meijer, Jan M. 415
356-358 Cuvier G. см. Кювье Ж.-Ф. Dupre P. 547 Милетичъ Л. 478 Ozanam A.-E см. Озанам А Ф. Peace R. см. Пис P.
Fust el de Coulange N.-D. cm. Фюстель де Куланж Н.-Д. Gebhart Е. 344 Perrault Ch. см. Перро Ш. Rammelmeyer A. 563
Gibian G. 231 Sabatier P. см. Сабатье П. Sade de см. Сад Д.-А.-Ф. де
Jacob P.-L. 422 Jacopone de Todi см. Якопоне из Sand G. см. Санд Ж.
Тоди Tapacjee А. см. Тарасьев A.
Klinger E-M. 506 Van der Eng J. 415, 539
Komarowitsch W. см. Комаро- вич В. M. Linner S. 429 Voltaire см. Вольтер Walsh D. см. Уолш Д.
СОДЕРЖАНИЕ
ОТ АВТОРА............................................5
Часть первая
ПОЭТИКА
Введение. Методологические замечания..............9
Глава первая. Вымышленный рассказчик.............20
Глава вторая. Отношение автора к словам героя
1. Понятие авторитетности......................66
2. Авторитетность и компрометация общих мнений.84
Глава третья. Сюжет. Композиция.................172
Часть вторая
ЛИТЕРАТУРНЫЕ И ФОЛЬКЛОРНЫЕ ИСТОЧНИКИ.
О «ПОЛИФОНИЧЕСКОЙ» ТЕОРИИ М. М. БАХТИНА
1. Символика чисел..............................239
2. Эсхатологические мотивы: апокрифы, духовные стихи.270
3. «Строительная жертва»........................289
4. Pater Seraphicus.............................336
5. «ИдеалМадонны»...............................361
6. Теория «полифонического романа» М. М. Бахтина
и этическое учение Ф. М. Достоевского...........393
Часть третья
РЕАЛЬНЫЙ КОММЕНТАРИЙ...............................409
СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ..................................620
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН.....................................622
Научное издание
Валентина Евгеньевна
Ветловская
Роман Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»
Утверждено к печати Институтом русской литературы
(Пушкинский Дом) РАН
Редактор издательства А. П. Дмитриев
Оригинал-макет и оформление серии Е. П. Фокина
Издательство «Пушкинский Дом»
Подписано в печать 19.10.07
Формат 60x88/16.
Гарнитура Академическая.
Печ. л. 40. Тираж 1000 экз.
Заказ Хе 4460
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ГУП «Типография „Наука"»
199034, Санкт-Петербург, 9 линия, 12
В оформлении обложки использована литография
«Вид Козельской Введенской Оптиной Пустыни»
На вклейке представлены факсимиле автографов Ф. М. Достоевского,
хранящиеся в Рукописном отделе Пушкинского Дома
Доктор филологических наук
Валентина Евгеньевна
Ветловская — известный
исследователь творчества
Ф. М. Достоевского,
главный научный сотрудник
Института
русской литературы
(Пушкинский Дом)
Российской Академии наук.
Участник академического
издания Полного собрания
сочинений Ф. М. Достоевского
в 30-ти и 15-ти томах.
Автор статей и книг,
посвященных творчеству
Ф. М. Достоевского:
«Поэтика романа
“Братья Карамазовы”» (1977),
«Роман Ф. М. Достоевского
“Бедныелюди”» (1988);
«Анализ эпического произведения.
Проблемы поэтики» (2002).
В. -Е. Ветловская —
член Международного общества
Ф. М. Достоевского (IDS),
член Союза писателей России,
лауреат Всероссийской
православной литературной
премии имени св. благоверного
вел. кн. Александра Невского.
Книга
объединяет работы,
посвященные
последнему роману
писателя.
Собранные вместе,
они дополняют друг друга
и, выходя за узкие рамки
конкретных тем и задач,
с разных сторон
поясняют общую картину.
В первую часть
включена монография
«Поэтика романа
„Братья Карамазовы”»
(Л.: Наука, 1977),
вогиедшая в золотой фонд
мировой достоевистики.
Во второй части
соединены статьи,
напечатанные ранее
в научных сборниках
или коллективных трудах
Института
русской литературы
(Пушкинский Дом) РАН:
«Pater Seraphicus»,
«Символика чисел»,
«Идеал Мадонны» и др.
Третью часть книги
за н имает реал ьн ы й
комментарий к роману,
подготовленный
для 14 и 15 томов
академического
Полного собрания
сочинений писателя,
значительно расширенный
и дополненный
за последние годы.