20 коп.
ГОСУДАРСТВЕННОЕ
КАК
ЧЕЛОВЕК
СОЗДАЕТ
СЕБЕ БОГОВ


АНТИРЕЛИГИОЗНАЯ
ЛИТЕРАТУР НО-ХУДОЖЕСТВЕ ИНАЯ
БИБЛИОТЕЧКА
ШКОЛЬНИКА I СТУПЕНИ
№ 9.
КАК ЧЕЛОВЕК
СОЗДАЕТ СЕБЕ
БОГОВ
СОСТАВИЛ
ЕВГЕНИЙ ПУРОВСКИЙ
ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ
Комиссией по учебникам при Главсоцеосе
допущено для школ / ступени
И — 35 тыс.
19 3 0
ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО
МОСКВА * АЕНИНГРАА
ОГЛАВЛЕНИ Е.
Стр.
На лалежом севере. По рассказу Киплинга ,Ко-
туко*........................................ 3
Великий Зайсан. Л. Гумилевский. Из „Семь дней
в поисках лучшего*.......................... 26
Бог-машина. По рассказу	Уэльса	„Бог-динамо".	.	51
У—17. Гиз М 39078. Ленинградский Областлит М 54084. Тираж 70000—4 л. Зак. .V 1139.
Гос. тмьиграфад ммвмм. Lar. ^омидимой, Ленинград, ороси. Красных Командиров, 29.
Па далеком севере
Это было далеко-далеко от нас, на крайнем
севере Америки.
Небольшое эскимосское племя, числом около
тридцати человек, жило на пустынном берегу
моря, который они на своем языке называли
„краем света".
Эта земля находится в царстве вечного холода.
Девять месяцев в году здесь бывает только лед
да снег, и свирепствуют непрерывные бури. В сре-
дине этой лютой зимы солнце шесть месяцев
совсем не восходит, и тогда бывает совершенно
темно. Трудно представить себе, каким ужасом
наполняет душу человека мрачная, бесконечная
ночь, покрывающая всю страну.
Летом солнце вовсю не садится и ночей нет.
Лето длится всего три месяца; в это время мо-
розы бывают только по ночам, но снег иногда
выпадает и днем. На южных склонах снег от-
таивает, земля порастает травкою, и на призе-
мистых ивах появляются пушистые почки. Ма-
ленькие круглые камешки скатываются в открытое
море, а из-под ледяного покрова показываются
голые изборожденные скалы.
Однако все это пропадает через несколько
недель, и лютая зима снова сковывает землю.
На океане льдины сталкиваются, теснятся, ло-
маются, трещат и напирают на берега до тех
пор, пока и земля и море не замерзнут на 2 метра
толщины. От берега на далекое расстояние тя-
нется ледяное поле.
Начальником небольшого эскимосского племени
был Кадлу. Вместе с женою своею Аморакой и
двумя сыновьями он жил зимой, как и все остальные
эскимосы, в круглой снеговой хижине. Он был
хороший охотник, ходил до самого края этого
ледяного поля, чтобы подстсрега1Ь тюленей. Тю-
лени любят открытое море, где они находят для
себя вдоволь рыбы; время от времени им необхо-
димо выплывать на поверхность, чтобы подышать
свежим воздухом.
В начале лета Кадлу и его единоплеменники
отступали от берега вглубь страны; тут они раз-
бивали палатки из звериных шкур и расставляли
силки для морских птиц или же с копьями охо-
тились на молодых тюленей, выползавших по-
греться на берегу. Лотом они уходили к югу,
охотиться на северных тюленей и ловить лососей,
которые в изобилии водятся в бесчисленных
реках и озерах этой страны.
Старшему сыну Кадлу, Котуко, исполнилось
четырнадцать лет, и он уже считал себя взрослым
мужчиною. Ему наскучило делать силки для
морских птиц и мять оленьи и тюленьи шкуры.
I
Этою работою занимаются у эскимосов женщины
и дети по целым дням, в то время как мужчины
ходят на охоту. Ему хотелось быть на положении
взрослого, но старшие смеялись и говорили:
— Погоди, придет и твоя пора.
Наконец как-то Кадлу подарил Коту ко моло-
дого шенка, только-что открывшего глаза, и дал
ему кличку „Котуко“ — по имени сына.
Котуко этому очень обрадовался. Эскимос не
отдаст сыну хорошей собаки, если тот не совсем
еще умеет править собаками, а сам Котуко уже
давно воображал, что он умеет делать все на ceeie.
Если бы щенок не отличался железным здо-
ровьем, то он непременно погиб бы от обкармли-
вания и усиленной работы. Котуко сделал ему
маленькую сбрую и целый день гонял его, покри-
кивая: „направо", „налево", „стой". Щенку это
вовсе не нравилось; но еще хуже пришлось ему,
когда его в первый раз запрягли в сани. Он
спокойно сидел на снегу и играл ремешком из
тюленьей кожи, который шел от его сбруи к
толстому ремню, заменяющему дышло. Вдруг вся
свора тронулась, и щенок почувствовал, как тя-
желые сани покатились и потащили его по снегу;
Котуко хохотал до слез.
И вот настали тяжелые дни для молодой соба-
ки: неумолимый бич свистел над ее головою, как
ветер над ледяной пустыней; другие собаки кусали
ее, потому что она не знала своего дела; сбруя
терла; спать ей уже не позволялось в комнате.
5
а взамен того пришлось довольствоваться самым
холодным местом в снеговом коридоре. Плохо
жилось в это время щенку.
Мальчик тоже учился вместе со своею собакою:
ведь править эскимосскими санями—дело не
легкое. Слабых собак запрягают поближе к ку-
черу. У каждой собаки отдельная сбруя; от сбруи
под левой передней ногой проходит ремешок,
который пристегивается к толстому ремню по-
средством пуговицы и петли. Его легко можно
отстегнуть и на время выпрячь собаку. Это очень
важно, так как молодые собаки часто запутыва-
ются в своем ремешке задними ногами и нати-
рают себе раны до крови. На ходу они заигрывают
друг с дружкою или дерутся, и вся упряжь пере-
путается так, что ее потом трудно привести в
порядок.
Не раз Котуко попадал в беду: то забывал
подпереть сани, останавливаясь, и собаки увола-
кивали их, то рвал ремни и портил дышло. На-
конец он выучился хорошо править; тогда ему
доверили целую свору из восьми собак и легкие
сани. Он стал чувствовать себя важною особою
и с гордостью носился во весь дух на санях по
гладкому льду. Он ездил за десять километров к
тюленьим прорубям и там выпрягал большого
черного вожака, который считался самою умною
собакою в своре.
Лишь только вожак чутьем угадывал прорубь,
Котуко переворачивал сани и подпирал их, вты-
6
кая глубоко в снег пару подрезанных оленьих
рогов; это он делал для того, чтобы собаки не
могли убежать. Сам он осторожно подползал и
ждал, пока тюлень выплывет подышать воздухом.
Тогда он быстро накидывался на него с копьем
и арканом. Убив тюленя, Котуко вытаскивал его
на лед и с помощью черного вожака волок тушу
к саням. Упряжные собаки выли и визжали: им
хотелось бы завладеть лакомою добычею. Котуко
до крови хлестал их бичом, пока тюленья туша
не замерзала. Домой ехать было не легко, прихо-
дилось перетаскивать нагруженные сани через
ледяные бугры, а собаки, вместо того чтобы везти,
останавливались и жадно поглядывали на мясо.
Наконец, попадая на наезженный путь около по-
селения, они пускались во весь опор. Котуко
затягивал песнь возвращающегося охотника, и
из каждого дома его окликали радостные голоса.
Когда Котуко-uec совсем вырос, ему стало
житься лучше. Шаг за шагом он завоевывал себе
положение среди товарищей и однажды во время
кормления поборол большого черного вожака; с
тех пор он занял первое место в своре. Его
припрягали к длинному ремню на два метра впе-
реди других собак; он должен был наблюдать ta
своими товарищами, чтобы они не дрались ни в
упряжи ни без нее. В знак отличия он получил
толстый и тяжелый ошейник из медной прово-
локи. Иногда его звали в дом и кормили варе-
ным мясом, а подчас ему позволялось спать на
скамье рядом с Котуко. Из щенка вышла хоро-
шая охотничья собака. Храбрость ее была так
велика, чго она не боялась даже тощего поляр-
ного волка, перед которым трепещут все собаки.
День за днем, ночь за ночыо проводили они
на охоте. Мальчик, закутанный в мех, и косма-
тый рыжий зверь с маленькими глазками и острыми
белыми зубами были неразлучными друзьями.
Семья Кадлу была довольна, если удавалось
добыть необходимое пропитание во время беспо-
щадных холодов. Они ели, сколько хотелось; по
целым дням при свете лампы чинили платье и
охотничьи принадлежности, распевая бесконечные
однообразные песни, а по вечерам рассказывали
страшные сказки.
Однажды наступила жестокая, лютая зима. Воз-
вратившись после обычной ловли лососей, сопле-
менники Кадлу построили себе снеговые дома на
свежем льду, рассчитывая охотиться на тюленей,
как только океан больше замерзнет. Осень была
ранняя и суровая. В сентябре были непрерывные
бури, которые поломали еще неокрепший при-
брежный лед и нагромоздили его на берег целою
стеною, километров в двадцать ширины; совер-
шенно невозможно было перетаскивать через нее
сани. Край плотного льда, где тюлени зимою
ловят рыбу, лежал далеко за этою стеною, и туда
никак нельзя было добраться. Однако они все-
таки обошлись бы со своим запасом мерзлой ло-
сосины и тюленьего жира да с мелкою дичью,
8
которую можно ловить силками; но в декабре
один из них набрел на палатку из шкур, где он
нашел трех пожилых женщин и девочку, умирав-
ших с голоду. Они пришли с севера вместе с
мужчинами, которые погибли на охоте среди
льдов. Кадлу должен был разместить женщин в
домах зимнего поселения. Эскимос не смеет отка-
зать чужеземцам в приюте и пище: ведь и его семье
может грозить такая же печальная участь, как им.
Аморака взяла к себе девочку, которой было
лет четырнадцать, и стала приучать ее к домаш-
ней работе. Котуко-мальчик и Котуко-пес скоро
привязались к ней.
Но вот все лисицы ушли к югу, и даже ма-
ленькая россомаха уж не попадалась в западни,
которые расставлял Котуко. Потом два лучших
охотника погибли на охоте, и вследствие этого
другим пришлось еще больше работать. Котуко
каждый день отправлялся на охоту; он ездил на
санках, зап| яженных шестью или семью сильными
собаками, и до боли глаз вглядывался в даль. Он
рассчитывал увидеть где-нибудь на ледяном поле
светлое пятно —дыру, которую себе процарапы-
вает тюлень. Котуко-пес бродил без устали, и
в гробовом молчании ледяного поля Котуко-маль-
чик за три километра мог услышать его лай так
явственно, словно был рядом с ним.
Когда собака находила дыру, Котуко лепил
себе низкую снеговую стену, чтобы хоть сколько-
нибудь защититься от страшного пронизывающего
9
ветра; за нею он сидел на подстилке из тюленьей
шкуры десять — двенадцать, иногда даже двадцать
часов сряду, подстерегая тюленя. Он не сводил
глаз с маленького зрачка, который делал у са-
мой дырки, чтобы правильно метить гарпуном в
цель, когда покажется тюлень.
Когда наконец появлялся тюлень и удавалось
убить его, пес-Котуко подбегал, волоча свою
упряжь, и помогал хозяину дотащить тушу до
саней, где другие собаки, измученные и голод-
ные, угрюмо лежали на снегу под защитою ка-
кого-нибудь ледяного бугра.
Убитого тюленя хватало ненадолго, потому что
в селении было много ртов, и каждый житель
имел право требовать свою долю туши. Все по-
едалось — и мясо, и жилы, и кожа. Куски, кото-
рые в обыкновенное время отдавались собакам,
теперь береглись для людей, а собак Аморака
кормила летними палатками из шкур, которые
хранились в доме под скамейкою. Несчастные
животные совсем отощали и даже ночью просы-
пались и выли от голода.
По лампам, горевшим в хижинах, тоже видно
было, что приближалась голодовка. В хорошие
времена, когда жира бывало много, яркое пламя
в узких каменных лампах достигало полуметра
высоты; в комнате было светло, тепло и весело.
Теперь пламя было не выше четверти метра. Амо-
рака заботливо пригибала моховую светильню
каждый раз, когда огонь разгорался сильнее, и
10
вся семья следила за ее рукою. Умирать впотьмах
казалось еще страшнее, чем голодать. Эскимосы
боятся мрака, которым они окружены шесть ме-
сяцев в году; и, когда лампы гаснут, — в душах
их поднимается тревога и ужас.
Однако самое худшее предстояло впереди.
Отощавшие собаки выли и рычали в снежных
лазейках. Выходя из своего убежища, они смо-
трели на далекие бесчувственные звезды и ню-
хали морозный ветер. Когда вой умолкал, на-
ступала гнетущая тишина, и люди, казалось, слы-
шали как у них ударяет кровь в виски, и как
стучит сердце, точно барабан колдуна.
Однажды Котуко-собака, которая целый день
угрюмо ходила в упряжи, вскочила и стала биться
головою о колени своего хозяина. Котуко хотел
погладить ее, но собака продолжала биться и ви-
лять хвостом. В это время проснулся Кадлу и,
повгрнув к себе большую лохматую голову со-
баки, посмотрел в ее стеклянные глаза. Она жа-
лобно взвизгнула и задрожала, но сейчас же още-
тинилась и завыла, точно при приближении чу-
жого человека; потОхМ вдруг весело залаяла, стала
кататься по полу и хватать Котуко за сапоги,
как она делала, когда еще была щенком.
— Что с нею? — спросил Котуко; ему стано-
вилось жутко.
— Она больна, — ответил Кадлу, — это — со-
бачья болезнь.
Собака подняла морду и опять завыла.
11
— Я этого никогда не видал, — сказал Котуко.—
Что же будет дальше?
Каллу пожал плечами и перешел через ком-
нату, чтобы снять со стены короткий гарпун.
Больная собака взглянула на него и с воем ки-
нулась к выходу; другие собаки расступились
перед нею; она выползла через снежный проход
на воздух, громко залаяла, словно почуяла зве-
риный след, и, высоко подпрыгивая, пустилась
бежать. Скоро она совсем скрылась из виду.
Собака Котуко заболела. Холод, голод и в осо-
бенности мрак подействовали на нее. Когда по-
является такая болезнь, она быстро поражает со-
бак одну за другой. На следующий день заболела
вторая собака, которая так билась и касалась, что
Котуко принужден был убить ее. Потом большой
черный пес, который в прежнее время был вожа-
ком, вдруг залаял, точно попал на след северного
оленя; когда его спустили с ремня, он бросился
бежать, унося сбрую на своей спине.
Котуко сильно печалился о потере любимой
собаки. Эскимос, несмотря на свою обычную про-
жорливость, может долго голодать. Однако голод,
мрак, стужа и усиленная работа подорвали силы
Котуко. Он стал слышать какие-то внутренние
голоса и видеть людей, которых на самом деле
не было. Однажды, прождав напрасно десять ча-
сов около тюленьей дыры, измученный от уста-
лости, он поплелся домой. Дорогою у него так
закружилась голова, что он должен был нрисло-
12
ниться к ледяному выступу, на котором лежала
большая каменная глыба. Когда Котуко оперся,
то камень пошатнулся и с грохотом покатился
вниз; Котуко в испуге отскочил, и камень с тре-
ском и свистом упал на лед.
Как и все эскимосы, не знающие законов при-
роды, Котуко был очень суеверен. Он верил, что
в каждой скале и в каждом камне живет особый
дух, который похож на одноглазую женщину и
называется тор пакою. Когда торнака хочет по-
мочь человеку, то со своим каменным жилищем
катится за ним и спрашивает, хочет ли он при-
нять ее покровительство. 1 Котуко почувство-
вал, как кровь ударила ему в голову. Ему каза-
лось, что торнака заговорила с ним. Пока он
дошел домой, то был уже совсем уверен, что она
вела с ним длинный разговор; домашние пове-
рили, что это могло случиться, и не противоре-
чили ему.
— Она сказала мне: „Я соскочу, я соскочу
вниз на снег“, — рассказывал Котуко в своей по-
луосвещенной хижине, и впалые глаза его бле-
стели. — Она сказала: „Я поведу тебя“. Она ска-
1 Когда страшный зимний холод сменяется недолгим летним
теплом и толстый лед, покрывающий каменистую поверхность се-
верных побережий Америки, начинает таять, верхушки каменных
скал часто трескаются, от нвх отваливаются большие и маленькие
облимкв и скатываются вниз, на землю Малокультурные эскимосы,
част  наблюдая такое передвижение камней, но не зная, какав
истинная сила их двигает, по-своему объясняют это тем, что
будто бы в каждом камне живет особый дух, бог камня — торнака.
U
зала: „Я покажу тебе дорогу к тюленьим дырам*.
И вот я завтра отправлюсь, а торнака меня по-
ведет.
Пришел колдун. Котуко и ему рассказал о
своем приключении.
— Иди на зов духов; они дадут нам пищи,—
важно сказал колдун.
Девушка северной страны лежала около огня:
последнее время она очень мало ела и почти не
разговаривала. Когда на следующее утро Кадлу
и Лморака стали снаряжать для Котуко малень-
кие ручные санки, на которые они положили его
охотничьи доспехи и столько сала и мерзлой тю-
ленины, сколько оказалось возможным уделить,
девушка стала рядом с ним и взялась за веревку,
приготовляясь тащить санки.
— И я с тобой, — сказала она, в то время как
маленькие сани на костяных полозьях скрипели
и подпрыгивали за ними в ужасном мраке поляр-
ной ночи.
— Пойдем, — ответил Котуко, — но я думаю,
что мы оба попадем к Седые.
У эскимосов попасть к Седне — значит погиб-
нуть.
В деревне все еще продолжали кричать:
— Духи говорили с Котуко. Они приведут его
на открытое место. Он добудет нам тюленей.
Но голоса терялись в холодной мгле, а Котуко
и девушка вместе тащили санки по направлению
к Ледовитому океану. Kotjko уверял, что тор-
14
нака велела им итти на север, и они шли, руко"
водствуясь созвездием Оленя или, по-нашему,
Большой Медведицы.
Когда они очень уставали, Котуко делал из
снега маленькую охотничью избушку, куда они
вползали вдвоем, зажигали себе лампу и старались
хоть немного отогреть мерзлую тюленину. Под-
крепившись сном, они снова отправлялись в путь;
они проходили иногда до тридцати километров в
день, потому что приходилось сворачивать то
вправо, то влево и нельзя было итти напрямик.
Девушка почти всегда молчала, а Котуко напе-
вал песни или разговаривал. Он заявлял, что
слышит голос торнаки, и с разбегу взбирался на
ледяной бугор, размахивая руками и что-то вы-
крикивая зловещим голосом. Все это время Ко-
туко находился в каком-то возбужденном состоя-
нии; но девушка была уверена, что им руководит
дух, и надеялась, что все окончится благополучно.
Она нисколько не удивилась, когда на четвертый
день Котуко, у которого глаза горели, как угли,
сообщил ей, что торнака идет за ними в образе
двуглавой собаки. Девушка посмотрела в ту сто-
рону, куда ей указывал Котуко; но видение бы-
стро скрылось в овраге. Оно не было похоже на
человека; но эскимосы думали, что духи любят
принимать образ медветя, тюленя или другого
животного. Котуко и девушка были так измучены,
что не могли доверять своим глазам. С тех пор
как они вышли из поселения, они ровно ничего
13
не поймали и даже не напали на звериные следы.
Провизии у них оставалось меньше, чем на не-
делю, а в довершение всего приближалась буря.
Полярная буря — нечто ужасное: она длится не-
сколько дней без перерыва, и путник, которого
она застигнет далеко от жилья, неминуемо дол-
жен погибнуть. Котуко стал лепить снеговой до-
мик такой величины, чтобы в него можно было
влезть самим и поставить санки. В то время 1?ак
он клал последнюю ледяную глыбу, заменяющую
конек на крыше, он увидел за полкилометра от
себя какое-то чудовище. День был туманный, и
Котуко показалось, что это — привидение огром-
ных размер.>в и с невероятно тлинным хвостом.
Очертания его все менялись. Девушка тоже уви-
дела его, но не испугалась, а довольно спокойно
сказала:
— Это — Квикверн. Что-то теперь будет с
нами?
— Он заговорит со мною, — ответил Котуко;
однако нож, которым он ровнял снег, задрожал
в его руке.
Кникнерн — по поверью эскимосов — призрак
огромной собаки без зубов и шерсти. Он живет
на севере и показывается только тогда, когда
людям грозит гибель. Даже колдуны боятся вспо-
минать о нем. Он будто бы причиняет разные
бедствия и насылает болезнь на собак.
У Квикверна, как и у духа Белого Медведя,
бывает шесть или восемь пар ног; а у чудовища,
16
96
которое скакало в морозном тумане, тоже было
больше ног, чем у обыкновенного животного.
Котуко и девушка поскорее запрятались в хи-
жину. Конечно, Квикверн мог в минуту разнести
ее; но все-таки за толстою снеговою стеною они
чувствовали себя спокойнее. Буря выла и сви-
стела и в течение трех дней не ослабевала ни на
минуту, а в хижине Котуко и девушка грелись
от лампы, ели тепловатое тюленье мясо и смо-
трели, как слой густой сажи понемногу завола-
кивал снежный потолок. Девушка взглянула,
сколько у них осталось мяса: его могло хватить
дня на два — не больше. Котуко осмотрел желез-
ный наконечник своего гарпуна, свои санки и
копья, приготовляясь итти на охоту, — другого вы-
бора не оставалось.
— Мы скоро попадем к Седне, очень скоро,—
прошептала девушка. — Неужели твоя торнака ни-
чего не сделает для нас? Спой ей песню, чтобы
она пришла сюда.
Котуко запел песню, которая у эскимосов счи-
талась священной. Буря как будто затихала. В
середине песни девушка вскочила и сначала при-
ложила руку в меховой рукавице к ледяному полу
хижины, а потом приникла к нему ухом. Котуко
последовал ее примеру, и они смотрели друг другу
в глаза, напряженно прислушиваясь.
Котуко оторвал тонкую полоску китового уса
от силка, который лежал в санях, и всадил ее
в отверстие на льду, придавив своею рукавицею.
Как медовик создает оебе богов
Пластинка чуть заметно дрогнула, потом остано-
вилась и снова начала колебаться.
— Вот что, — воскликнул Котуко, —где-нибудь
далеко оторвалась льдина. Девушка покачала го-
ловой и указала на пластинку
— Пет, это вскрывается море, — возразила
она: — послушай, как трещит лед.
Припав к полу, они услышали странный глу-
хой шум: то казалось, что маленький щенок пи-
щит у огня, то слышалось, будто что-то царапает
камнем по льду, то раздавались удары, напоми-
навшие барабанный бой. Все эти звуки долетали
издали, очевидно, с берега открытого моря.
— Это ледоход, — сказал Котуко. — Торнака
обманула. Мы умрем.
Действительно, им грозила большая опасность.
Трехдневная буря нагнала с севера могучую волну
и бросила ее на ледяное поле. Сильным течением
нанесло сюда пловучие льды, которые и ударяли
в ледяное поле, а бурный океан подмывал и рас-
шатывал его снизу. То, что слышали Котуко и
девушка, были слабые отголоски этой страшной
борьбы между льдом и водою, происходившей
километров за тридцать или сорок от них. Тон-
кая полоска китового уса дрожала от этого со-
трясения.
Когда они, переждав бурю, вышли из хи-
жины, то отдаленный шум разрастался с каждым
часом, а плотный лед, окружавший их, гудел и
•тонах
18
I
— Он все еще ждет, — сказал Котуко.
Ему казалось, что на вершине ледяной горы
сидело восьминогое чудовище, которое они ви-
дели перед наступлением бури, и страшно выло.
— Пойдем за ним, — сказала девушка. — Мо-
жет быть, он знает какую-нибудь дорогу, которая
не ведет к Седне.
Однако она так ослабела, что зашаталась, когда
попробовала тащить санки. Чудовище медленно
двигалось к западу, и они следовали за ним.
Окружавший шум усиливался с каждым часом.
Ледяная поверхность растрескалась во всех на-
правлениях. Откалывались большие ледяные глыбы
в два метра толщины. Вода снизу напирала со
страшною силою. Там, где воды не были глубоки,
льдины громоздились друг на дружку так, что
нижние уже касались дна. Кроме того, бурею и
течением нанесло целые пловучие ледяные горы.
Они величественно плыли среди пенившихся волн
и приближались к ледяному полю.
— Никогда этого не бывало, — говорил Ко-
туко.— Еще не настало время. Как же мог уже
начаться ледоход?
— Пойдем за ним, — говорила девушка, указы-
вая на привидение, которое то прыгало, то бе-
жало впереди них.
Они с трудом волокли санки. Уже лед вокруг
них раскалывался, и трещины зияли, как волчьи
пасти. Страшный призрак остановился на ледя-
ной горе. Она возвышалась над остальным про-
♦
10
странством метров на десять и оставалась непо-
движною.
Котуко с отчаянным усилием рванулся вперед
и потащил за собою девушку; они поползли к
подножью холма. Грохот льда становился все
громче и грознее, но холм стоял твердо. Котуко
знаками объяснил девушке, что они находятся
на островке, куда их привело восьминогое чудо-
вище. Они живо сложили себе снеговую избушку
и, забравшись в нее, принялись за еду. В то же
время они прислушивались к треску льда, напи-
равшего на берег.
Чудовище исчезло из виду, и Котуко, волнуясь,
говорил девушке, что вот у него, дескать, есть
сила отгонять духов. Девушка слушала его бес-
связные речи и раскачивалась из стороны в сто-
рону.
Вдруг за ее спиною в отверстии хижины пока-
зались две морды: одна черпая, другая рыжая.
Это были морды двух собак — Котуко и черного
вожака. Обе они имели прекрасный вид, разжи-
рели и казались совершенно здоровыми: но они
были привязаны друг к дружке каким-то стран-
ным образом. Черный вожак ведь убежал со
своею упряжью. Должно быть, он встретился где-
нибудь с Котуко, и они играли или боролись,
потому что плечевая петля его сбруи запуталась
в медном ошейнике Котуко и затянулась так туго,
что ни одна из собак не могла повернуть головы,
чтобы перегрызть ее. Таким образом они были
20
C^pamныв приярав остановился на ледяной горе, • •
крепко связаны. Повидимому это обстоятельство
и необходимость заботиться о своем пропитании
вернула им рассудок. Они теперь были совер-
шенно здоровы и уж несколько дней были на
близком расстоянии от Котуко и его спутницы,
показываясь то спе-
реди, то сзади.
Девушка толкнула
собак к Котуко и,
заливаясь от смеха
и радости, восклик-
нула:
— Вот кто —
Квикверн, пока-
завший нам твердую
землю. Посмотри:
у него восемь
ног и две головы.
Котуко дрожащими руками перерезал связы-
вавшие их ремни, и обе собаки кинулись к нему
с радостным визгом, точно хотели объяснить, как
они пришли в себя. Котуко нащупал рукою их бока,
которые округлились и обросли густою шерстью.
— Они нашли себе пищу, — сказал он, улы-
баясь.— Я думаю, что и мы теперь не пойдем
к Седне. Они выздоровели.
Приласкавшись к Котуко, собаки, несколько
недель бегавшие и охотившиеся вместе, кинулись
друг на друга и принялись грызться.
— Голодные ообаки не дерутся, — заметил Ко-
22
туко. — Значит, они нашли тюленей. Теперь мы
можем спокойно заснуть. Мы добудем себе пищу.
Когда они проснулись и вышли из хижины,
то увидели, что море очистилось у северного бе-
рега острова, и оторвавшиеся льдины были отбро-
шены к земле. Первые звуки морского прибоя
радуют сердце эскимоса, так как они возвещают
ему о наступлении лета.
Котуко и девушка, улыбаясь, взялись за руки:
плеск моря среди льдин напоминал им о лососях,
о северных оленях, о душистых распускающихся
почках ив.
Обеих собак они застали в драке из-за мерт-
вого тюленя. После бури, которая разгоняет
рыбу, тюлени всегда отправляются на поиски за
пищею. Это был первый тюлень; за ним в тот же
день вышло двадцать или тридцать других. Скоро
сотни черных голов выглянули из воды и темными
пятнами замелькали между пловучими льдами.
Как приятно было поесть тюленьей печенки и
до самых краев наполнить лампу свежим жи-
ром, чтобы пламя ярко пылало!
Лишь только лед окреп, Котуко и девушка
нагрузили сани тюленьим мясом, запрягли собак
и заставили их мчаться во всю прыть. Попреж
нему стужа была очень сильна, но ехать с на-
груженными санями легче, чем охотиться впрого-
лодь. На берегу они закопали в лед двадцать
пять тюленьих туш про запас и спешили к себе
домой: они боялись за участь своих земляков.
23
Собаки и сами почуяли дорогу домой и через
два дня уже лаяли, приближаясь к селению Кад-
лу. Им отвечали только три собаки: остальные
были съедены, и в жилищах было почти темно.
Когда Котуко закричал: „мясо!“ — ему ответило
шшь несколько слабых человеческих голосов.
Однако, когда сделали перекличку, то оказалось,
что все живы.
Через час в доме Кадлу горели лампы; над ни-
ми закипали котелки, а с потолка капал таяв-
ший снег. Аморака готовила обед для всей де-
ревни. Маленький мальчик ее жевал кусок свежего
белого тюленьего сала. Вокруг огня сидели охот-
ники и досыта наедались тюленьим мясом. Котуко
и девушка рассказывали о своих похождениях.
Обе собаки тоже сидели в хижине и навострили
уши, когда в разговоре упоминали их имена.
— Торнака все-таки не забыла нас, — расска-
зывал Котуко. — Буря выла, лед трескался, тю-
лени гнались за рыбою, которую вспугнула буря.
Новые тюленьи дыры близко отсюда: всего два
дня пути. Пусть лучшие охотники пойдут завтра
за теми двадцатью пятью тюленями, которых я
зарыл во льду. А когда мы это мясо съедим,
то еще отправимся на охоту.
— Да, — сказал тогда колдун, многозначительно
откашливаясь, словно он все время погружен был
в размышления. — Как только Котуко оставил
нас, я но целым ночам пел заклинания, вызывая
духа Оленя. Благодаря моим песням, поднялась
24
буря, которая проломала лед, и обе собаки вы-
вели Котуко из опасности. Моя песня послала
ему тюленей. Тело мое лежало здесь, но дух
носился по льду и указывал Котуко и собакам
дорогу. Все это сделал я...
Всех так клонило ко сну после сытной еды,
что никто не стал возражать ему. Колдун взял
себе еще кусок вареного мяса и улегся спать
рядом с другими в теплом ярко освещенном доме
пропитанном запахом жира.
< *
♦
1.	Найди в рассказе то место, где описывается, как Ко-
туко первый раз показалось, что он увидел торнаку
(духа или божество камня) и как он рассказывал о встрече
с нею. Прочти это место еше раз. Что на самом деле
случилось тогда с Котуко? Почему он сразу же поверил,
что случившееся есть именно результат появления торнаки
(в каком состоянии находился тогда Котуко; что он слышал
о таких случаях раньше от старших; знал он истинную при-
чину случившегося природного явления или нет)?
2.	Прочти еше раз о том, как Котуко (и его подруге)
вторично показалась торнака, на этот раз в образе двугла-
вой собаки, и как он увидел потом духа Квикверна.
Кого приняли Котуко и девушка за двуглавую торнаку и
за страшного Квикверна? Почему так могло случиться?
3.	Почему у эскимосов появилась вера в существование
духа или божества камней — торнаки?
4.	Пайди и прочти еще раз то место рассказа, где колдун
утверждает, что это он своими чудесными песнями и
заклинаниями вывел Котуко из опасности и послал ему тю-
леней. Верно ли это? Для чего же так говорил перед эски-
мосами колдун?
25
Вели кин За lira п
Два дня после жары шел проливной дождь.
Горы наполнились туманом. Белые облака, как
клочья ваты, висели на скалах. Старый Чарыш,
древний и крепкий, как поросшие мхом камни
Алтая, 1 прогнал сквозь стлавшийся по долине
туман шестнадцати голо вое стадо маралов 2 и вер-
нулся в жилье.
— Завтра все высохнет, — сказал он, поглажи-
вая, как истый кочевник, с нежностью и любовью
промокшие стены войлочной юрты, — завтра бу-
дет погожий день.
Запечатанный в кожаное пальто и все же дро-
жащий от холода и сырости, белокурый человек
поднялся с кошмы и улыбнулся хозяину. Тот
принял улыбку учтивым поклоном и, продолжая
бормотать успокаивающие слова, поставил огром-
ный медный чайник на угли очага.
В тот же миг, чуть не сорвавши войлок, при-
крывавший вход в юрту, ворвался Ануй.
Косые, в узких щелочках, черные глазки маль- * 3
1 Алтай — название горного хребта в Сибири.
3 Марал — крупный горный олень, легко приручающийся-
26
читки мигом осмотрелись в темноте. Он обер-
нулся к гостю с криком:
— Ого! Завтра будут цвести эдельвейсы...
— Ты думаешь, Ануи? — оживился тот.
— Думаю?.. — дивясь протянул тот, — о чем же
думать, когда это так же верно, как и то, что
дождь кончился.
Чарыш, освежив железным прутом жар в очаге,
придвинулся к огню и, продолжая помешивать
разгоревшиеся угли, посмотрел на гостя:
— Михайланыч, 1 — с грубоватым акцентом,1
ударяя на „а“ и „ы“, позвал он его, — грейся...
Ануй любит твои слова и называет белую суше-
ницу по-твоему — эдельвейсом... Наш язык бе-
ден, и мы принимаем слова, которые приносят
к нам русские... Но даже и ты, кто знает много,
не знаешь настоящего имени белой сушеницы...
— Ее зовут эдельвейс, — упрямо сказал Ануй;
он имел возможность не раз убедиться в правоте
гостя, приехавшего из России.
Белокурый человек в кожаном пальто, с лицом
неизменно добродушным, скрашенным к тому
же всегдашней улыбкой, следствием близорукости,
подошел к очагу и, защищаясь раскрытыми ла-
донями от огня, подтвердил:
1 Михайланыч — Михаил Иванович. Алтаец Чарыш при выго-
воре незнакомого русского имени соединял оба эти слова: Ми-
хаил и Иваныч — в одно: Михайланыч.
* Акцент — ударенно голосом на тех или иных частях слов при
их произношении.
27
— Да, это эдельвейс! Легче разговаривать, когда
знаешь много слов. По и я но мог знать всех на-
званий цветка... Верно ли, что эдельвейсы бу-
дут цвести завтра?
— Да, — кивнул старик, — да. Ануй не оши-
бается, он настоящий алтаец, он знает землю,
по которой ходит. Цветы Зайсана будут завтра
цвести!
— Цветы Зайсана?
— Да, так называем их мы, знающие историю
своего рода.
— Я запомню это, — небрежно заметил гость
и прибавил, взглянув на Ануя: — тогда завтра
чуть свет мы уйдем в горы.
— Ты можешь пойти один, если захочешь,—
сурово вымолвил старик, — Ануй останется дома.
— Почему?
— У нас есть свои обычаи и законы, Михай-
ланыч!
Человек со странным прозвищем Михайланыча
поднял голубые глаза на старика в изумлении.
Он привык ко многим особенностям быта и по-
ведения граждан Ойратской автономной области.
Он свыкся с нравами коренных алтайцев. II все
же в неожиданной суровости старика было не
больше общего с прежней его гостеприимной
предупредительностью, чем в Михайланыче— с
Михаилом Ивановичем.
— Почему же, Чарыш?— повторил он, раз-
глядывая старика, продолжавшего задумчиво и
28	•
упрямо молчать. — Почему на этот раз ты не хо-
чешь дать Ануя проводником, как всегда?
Вихрастый мальчишка счел нужным вмешаться
в дело, непосредственно его касавшееся. Он ото-
шел от деда со снисходительной усмешкой и,
обойдя очаг, стал поближе к Михаилу Ивановичу
— Я провожу вас, — твердо сказал он.
Чарыш поднял суровый взгляд свой на внука,
и тот смутился. Старик не стал говорить с
ним. Он обратился к гостю, и лицо его не стало
мягче.
— Великий Зайсан не любит, когда рвут его
цветы, — торжественно заявил он. — Великий Зай-
сан не хочет, чтобы люди бродили по скалам,
когда расцветают его цветы. Он сам вырастил
белые цветы, он вырастил их так высоко на го-
рах, чтобы люди не трогали их. И там, — с вели-
чием заклятия добавил он, понижая голос до
шопота, — там, где цветут белые цветы, человек
может встретить самого Зайсана!
Ануй слушал деда с любопытством. Смутные
тени страха мелькали по его лицу, как зарево
очага. Михаил Иванович счел нужным вмешать-
ся. Он пожал плечами и, боясь оскорбить хо-
зяина насмешкой или жестким словом отрицания,
спросил просто:
— О каком Зайсане говоришь ты, Чарыш?
Старик снял меховую шапку и ответил благо-
говейно:
— Один Великий Зайсан у нас... И я говорю
29
о нем, о хозяине Пестрых гор, 1 о Зайсане всего
Алтая.
Ануй опустил голову. Он ожидал покорно и
молча словесной схватки между дедом и гостом
и впервые, может быть, он не верил в победу
Михайланыча. Ануй знал слишком много о хо-
зяине Пестрых гор.
— Я еще ничего не слышал об этом, — мягко
сказал Михайланыч, отстраняясь от очага; — если
ты мне расскажешь свою легенду, Чарыш, может
быть, я сумею понять в чем дело и почему
Ануй не может завтра служить мне проводни-
ком.. .
— Легенду? — крикнул Чарыш, искажая акцен-
том чужое слово. — Ты бы уж лучше назвал и
это все сказкой! А разве не ты собираешь копья
из бронзы, формы для литья? Разве не я про-
вожал тебя в чудские копи, о которых ты гово-
рил, что тысячи лет назад жили здесь люди, де-
лавшие оружие из бронзы и не знающие ничего
о железе и стали? Разве русские ищут медь и
свинец не по следам чудских копей? Или все
это тоже сказка?
— Это не сказка, ты прав, Чарыш! — подтвер-
дил Михаил Иванович, удивляясь стремительной
логике старика, ловко связавшего проблески
1 Зайсан— родоначальник, господин, хозяин.
Великий Зайсан — великий родоначальник и хозяин, ставший
после своей смерти божеством в глазах отдаленных потомков.
Алтай — означает „пестрые горы“.
30
истины с преданиями седой старины. — Это не
сказка... Но при чем здесь Зайсан?
Тогда, скрестив на груди руки, медленно и
важно стал говорить Чарыш, не отрывая глаз от
очага, точно в синих огоньках угля за серым
пеплом вставала перед ним тень многовекового
прошлого.
— И Великий Зайсан, хозяин Пестрых гор был
родоначальником того племени. Мы не делились
тогда на сеоки, 1 и на всем Алтае был один сеок
и один Зайсан. Не было в горах Алтая тогда
киргизов, шорцов, телеутов, теленгитов, тубаллар,
чуйлев и разных других, как теперь. И все во-
дили маралов, а не занимались как сейчас, кто
оленями, кто земледелием, кто охотой, кто сбо-
ром кедровых орехов и всякой мелочью, недо-
стойной алтайца. Но так пошло с той поры,
как Великий Зайсан умер. Мудрено ли, что пе-
чальна в горах тень? О, он не любит потомков
своего рода, потому что они недостойны своего
Зайсана... И лучше не попадаться ни тебе ни
Аную ему на глаза в тот час, когда он поды-
мается из могилы и гуляет среди расцветающих
белых сушениц, которые он растил для себя!
Побереги себя, Михайланыч!
Чарыш произнес все это с суровой энергией.
Заслушавшийся его Ануй вздрогнул, когда ста-
1 Сеок — род, семья. До революции родовой быт имел большое
значение в жизни алтайцев и проявлялся в родовых самоуправле-
ниях, во главе которых стояли наследственные зайсаны.
31
рик разбудил своим прутом в очаге полузаглох-
ший жар.	1
Несколько минут в юрте было безмолвно. Мед-
ный чайник на возобновленном огне гудел и кло-
котал, стараясь нарушить молчание. Чарыш раз-
вернул из тряпки плитку кирпичного чая и,
отломив кусок, бросил в чайник. Все смотрели
на дрожавшую крышку, приподнимаемую клоко-
чущей водой, выбрасывающей тонкие струйки
пара, и продолжали молчать.
Ануй был подавлен. Несколько раз украдкою
взглядывал он на гостя, ожидая его ответной
речи. Близился вечер. Призрак грозного родо-
начальника, может быть, уже бродил в ущельях
скал, подкарауливая, когда развернутся войлоч-
ные звезды эдельвейса. Движения Чарыша были
торжественно медлительны, точно каждое мгно-
вение готов он был пасть ниц перед призраком,
приветствуя его смирением и покорностью. Всег-
дашняя решимость Ануя бороться с бессмыслен-
ными суевериями деда исчезла, как пар.
Медленно и молча разлил Чарыш черный от
прелого чая кипяток в оловянные чашки и пред-
ложил гостю и внуку.
Михаил Иванович взял кружку и тут же отста-
вил ее, обжигавшую пальцы. Чарыш пил, на-
слаждаясь. Он согревался, и с каждым новым
глотком расправлялись суровые складки у его
губ, светлел взгляд из-под нависших бровей, и
готова была вернуться на уста улыбка.
32
Михайланыч, не отрывая глаз от теней пепла,
бродивших по углям, прервал молчание.
— Во всем этом, как во всякой легенде, есть,
вероятно, что-нибудь из действительности, что
послужило ее основанием, — сказал он,— но как
ты можешь, Чарыш, верить, что покойник под-
нимается из могилы и разгуливает в горах среди
цветущих эдельвейсов? Взгяни на Ануя: он
испугался твоей сказки...
Старик оперся -на свой железный прут, как на
винтовку, и, прищуривши узкие глазки так, что
зрачки вовсе исчезли, усмехнулся в лицо гостю
с явным презрением к его легкомысленной само-
уверенности.
— А если бы такой же русский, как и ты,
видел Зайсана? Зайсаиа, который так же легко
ходит по облаку, как мы по земле? Ты пове-
рил бы ему? — хитро усмехнулся он.
— Ты знаешь такого русского? — недоверчиво
спросил Михаил Иванович.
— Знаю ли я его? — воскликнул старик с та-
кой страстной энергией, что Михайланыч с опас-
кой покосился на Ануя, лицо которого, темнело
от страха перед чудесами неведомых и потому
страшных сил, окружавших его. — Зиаю ли я
его! — продолжал старик.—Я нашел его в до-
лине, где пас свое стадо... В те годы немало
русских бродило по Алтаю. Они приходили из
России, где их притесняла царская власть. Они
искали Беловодье, такую страну, где были реки,
Как человек оовдает себе богов.
33
богатые рыбою, где не брали податей и не пре-
следовали за веру... Они селились здесь, потом
шли дальше... Они уходили в Китай, и я слы-
шал, что один из русских путешественников на-
шел русский сеок даже в Китае, у самого Лоб-
Нора. Правда ли это?
— Да, правда! — подтвердил Михаил Иванович.
— Вот, — торжествовал старик, — ты видишь,
что у меня не зря болтаются уши: я умею слу-
шать, что говорят мои гости. Но я знаю все
тропинки Алтая и все-таки не мог сказать, где
та страна, которую они искали. Я думаю, что
они искали легенду, как ты говоришь.
Михаил Иванович кивнул головою: легенда о
сказочном Беловодьи привела на Алтай немало
русских переселенцев. Они упрямо искали чу-
десный край и умирали с уверенностью, что не
нашли его, где бы они ни селились и как бы
далеко ни заходили.
— Но тот русский не искал Беловодья. — за-
думчиво продолжал Чарыш, — я так думаю. Впро-
чем, он не мог шевельнуться, когда я нашел его,
и если бы я не влил ему в рот араки,1 он умер бы,
не сказавши ни слова. Он был похож на мешок,
набитый глиною: я думаю, что он переломал себе
кости, потому что было страшно взглянуть на ту
вышину, с которой он скатился по отвесной ска-
ле вниз.
’ Арака — самогонная водка, очень слабая, которую жители г«р
обычно носят с собою вместо воды.
34
— Кто он был?
— Беглый каторжник,— равнодушно ответил
Чарыш,— в те годы они были нередкими гостями
на Алтае. Они пробирались горами на родину...
Этот полез на скалу за аконитовым корнем...
Михаил Иванович слушал с любопытством. На
блеск его глаз, немножко дивившихся неожидан-
ной в каторжнике страсти к сбору лекарствен-
ных корней, старик ответил усмешкой:
— Он не собирал цветов, корней и растений
как ты, для того, чтобы высушивать их и класть
в твои коробки. Он не был ученым, он путался
по ущельям Алтая не по своей охоте, как ты.
Он убил помещика там, в России, и был сослан
на каторгу на всю жизнь. Такие всегда бегут,
если могут: им нечего терять. И им часто при-
ходится прибегать к помощи аконитового кор-
ня...
— Зачем?
— Чтобы покончить с собой, если бы случи-
лось наскочить на стражу. А то ведь вернут
на каторгу — запорят плетьми... С человека до-
статочно одного свежего корешка — в нем хватит
яду и на двоих... Когда-то мы добывали яд из
аконита для наших стрел... Но теперь наши
охотники обзавелись порохом и ружьями.
Чарыш говорил спокойно. В словах его зву-
чала твердость свободного человека, не привык-
шего подчиняться другим и легко предпочитав-
шего неволе самую жестокую смерть. Ануй смо-
35
трел аа деда с восторгом—теперь он чувствовал
в нем зайсана их маленького сеока.
— Этот человек умер у меня на руках, — про-
должал старик, — никто не станет лгать, умирая.
И он не лгал, хотя, по незнанию, называл вещи
чужими именами. Но я понял. Этот русский
видел Хозяина гор. Тень Зайсана была огромна:
если бы он поднял руку, он достал бы до неба.
Было раннее утро, и русский все видел, как у
себя на ладони. Да, Великий Зайсан стоял на
облаке и любовался цветами своих полей. Он
был окружен радужным сиянием, как венцом. И
он видел этого несчастного человека, забравше-
гося слишком высоко, так же хорошо, как рус-
ский видел его. Русский поднял руки, умоляя
простить его дерзость. Великий Зайсан простил,
потому что тот не прел злого умысла. Он сде-
лал русскому знак, чтобы он удалился... И, обе-
зумев от страха, пятясь от страшного призрака,
несчастный оступился в пропасть. Упавши со ска-
лы, он докатился до той долины, где я нашел его.
Чарыш умолк, опустив голову. Заключил рас-
сказ свой он покорным шопотом, не ожидая воз-
ражений.
— Все это говорил мне человек, который уми-
рал. Зачем было ему лгать? Никто не лжет
перед смертью. Взор его был ясен и слова от-
четливы: никто бы не подумал, что он в бреду.
Или ты, Михайланыч, не поверишь свидетельству
русского, как не веришь мне?
30
Потряаенный рассказом, Ануй дрожал от страха.
Он не мог оторвать глаз от деда, знавшего столько
тайн и не терявшего храбрости. Михаил Ива-
нович тщетно старался найти какое-нибудь воз-
ражение, приемлемое для алтайца.
Подумав, он сказал наконец, пожимая плечами:
— Откуда мог русский, только-что бежавший
с каторги, знать о том, что в горах существует
Зайсан, разгуливающий по облакам, когда даже
твой внук в первый раз слышит об этом?
Ануй со вздохом благодарности взглянул на
гостя: Михайланыч готов был сражаться до
конца с таинственными силами деда. Но ни ма-
лейшего следа смущения нельзя было уловить в
суровых, как изваянных из камня, чертах ста-
рика. Он отвечал с прежним спокойствием:
— Русский не знал этого и не мог знать, но
оттого-то больше достоверности в его свидетель-
стве. Не правда ли, Михайланыч?
— Да, правда, если это так было.
— Да, это так было. Он не говорил о Зап-
сане. Он говорил о том, что ему в облаках
явился Никола, старый русский Никола, вели-
кий русский шаман. Кто знает о русских, тот
знает и о Николе. Русские боятся Николы. И
тот русский боялся. И он увидел Николу в обла-
ках,— говорил он мне, умирая, — и. Никола по-
грозил ему и велел вернуться на каторгу иску-
пить свой грех. И потому великий шаман сбро-
сил его в пропасть... Вот что мне рассказывал
37
умиравший русский. Я слушал его и не спорил.
Зачем спорить с умирающим? Но разве я не знал,
что он видел Зайсана, единственного хозяина
Пестрых гор! На Алтае нет другого Зайсана,
кроме Великого Зайсана! И нет другого ша-
мана, который владеет облаком, как землей.
Есть ли что-нибудь у тебя, Михайланыч, возра-
зить мне и теперь? — усмехнулся старик, щурясь
на гостя.
Михаил Иванович знал, что всякий спор с ста-
риком при таких обстоятельствах будет беспло-
ден. Он не нашел ничего лучшего, как ответить
весело:
— .Если так, тем охотнее я пойду завтра чуть
свет в горы. Я не прочь бы взглянуть на Зай-
сана. Так, если мы встретимся с ним, Чарыш,
я уже никогда не буду спорить с тобой!—за-
смеялся он.
Чарыш сурово оборвал его:
— Да, если ты будешь и завтра смеяться так,
как сейчас, когда вернешься с гор, то я пере-
стану поминать в своих молитвах великого Зай-
сана, Михайланыч! Но,—еще суровее добавил
он, — но я не хочу видеть внука рядом с тобою
на дне пропасти, похожего на сбитый ком грязи.
Ты слышишь, Ануй?
Парень молча опустил голову. Однако он не
произнес обещания, чтобы не быть вынужденным
завтра нарушить его.
Чарыш вышел. Михаил Иванович оглянулся
38
на парня. Тот был взволнован и бледен. Глаза
его сверкали, как угли. Но упрямая воля скво-
зила в этом.
Михаил Иванович спросил просто:
— Ты проводишь меня или останешься с де-
дом?
Ануи ответил с отвагой и твердостью:
— Я провожу вас! Я хочу все знать!
В словах его, как в голосе и блеске глаз, та-
илась твердая решимость Зайсана, возглавляю-
щего новый сеок, не верящий в сказки старого
Алтая. Решимость не оставила его до другого
дня.
Ранним утром густые клубы тумана были не-
движны и плотны: казалось молено было набрать
его пригоршни и, сжав, сдавить в плотный ко-
мок, как рыхлый снег. Молочные клочья раз-
рывались перед путниками, но тотчас же смы-
кались за ними стеною. Нужно было держаться
друг друга, чтобы не потеряться в долине среди
аконитов, кипрея и высоких зонтичных трав,
превышавших рост человека.
Ануй шел впереди, раздвигая руками туман и
травы, бившиеся в ногах, как живые; крепкие
насытившиеся стебли их были упруги и стойки.
Проводник не мог видеть ничего впереди, но он
точно чувствовал направление и безошибочно
угадывал тропинки. По тяжести ходьбы Михаил
Иванович догадывался, что они поднимаются, а
по прорывавшимся иногда над головою синим
39
кускам неба знал, что они забираются в надоб-
лачные альпийские луга.
Ануй не чувствовал усталости. Иногда, со-
кращая путь, он взбирался с легкостью кабарги ’
по крутым каменным скалам наверх и бросал
оттуда вниз своему спутнику веревку. Цепляясь
за нее, тот с трудом добирался до проводника.
— Я никогда не видывал таких облаков, — за-
дыхаясь, бормотал он,—два часа мы взбираемся
наверх и не можем выйти из тумана...
Ануй улыбнулся, скаля желтоватые зубы и ты-
ча пальцем над головой в жирный слой молоч-
ной пелены:
— Теперь скоро мы выйдем за облака. Там
восходит солнце.
Туман действительно розовел, отсвечивал тон-
чайшими оттенками радужных цветов, и с ка-
ждым шагом вперед становился светлее и про-
зрачнее. Чем выше взбирались они, тем резче
менялось все вокруг них. Долинные степные
травы с тяжелым запахом полыни и солянки сме-
нились вдруг полосою карликовой березы и ивы.
Пробираться между мелкорослыми деревцами
было легче, но как только путники миновали
кустарник, вновь чаше и чаще приходилось про-
воднику бросать вниз веревку.
Мальчик шел кратчайшим путем наверх, взби-
1 Кабарга — небольшое жвачное животное, похожее по внеш-
нему виду на безрогого оленя. Водится в горах Сибири, питается
горными травами и лишаями, очень ловко лазает по кручам.
40
рался почти по отвесным скалам. Первые при-
знаки альпийских лугов показались неожиданно
скоро. Замелькали альпийские гвоздики на го-
лых камнях, поросших мхом, и беленькие камне-
ломки склонялись под ногами, чтобы тотчас же
встать невредимыми. Клетчатый алтайский уж
проворно исчез в траве, шипя и сверкая ра-
дужным венчиком. Даже в тумане, в предсол-
нечной мгле были ярки сильные краски цветов
и сытая зелень их стеблей и листвы.
Ануй, оставив в руках своего спутника конец
веревки, вдруг исчез в тумане. Маленький ал-
таец взобрался с невероятной быстротой и лов-
костью по каменному отвесу куда-то наверх. II
точно, над головою Михайланыча с подлинной за-
облачной высоты раздался торжествующий крик:
— Скорее, скорее, Михайланыч: я уже над
облаками! Держись, тяну!
Он помог Михаилу Ивановичу выбраться на-
верх. Усталый, задыхающийся от непривычной
ходьбы, из стойкой пелены тумана, осевшей на
кожаном его пальто мельчайшими каплями росы,
он вдруг очутился на свету и солнце. Темноси-
нее небо смыкалось безбрежным куполом над сне-
говыми вершинами Катунскпх Альп. Незнакомая
для него — жителя степей — прозрачность воздуха
путала привычные перспективы. Матовая шапка
Белухи, казалось, лиловела в каких-нибудь двух
часах пути отсюда.
Ануй высокомерно оглядывал прозрачную даль.
41
Он чуствовал себя хозяином гор не меньше Вели-
кого Зайсана, мысль о котором не приходила
ему в голову. Скрестив на груди руки, он от-
дыхал.
Михаил Иванович отдышался не скоро.
— Далеко ли до эдельвейсов? — не без робо-
сти перед новым подъемом спросил он.
— Близко! — ответил Ануй. — Если мы тро-
немся сейчас же, то можем увидеть, как солнце
раскроет их чашки и тепло выгладит их цветы.
Скорей, Михайланыч!
Солнце, едва поднявшись над облачным океа-
ном, уже грело с настойчивостью знойного по-
лудня. Ануй торопил своего спутника без сожа-
ления:
— Идем, идем, Михайланыч. Иаши медведи
взбираются живее, чем мы.
Он готов был тотчас же продолжать путь.
— Ты в самом деле не боишься Зайсана? —
пробовал задержать его Михаил Иванович.
Мысль о возможности встречи с тенью Зайсана
Аную не приходила в голову в это ослепитель-
ное солнечное утро. Он с недоумением посмотрел
на спутника.
— Разве призраки бродят днем?
— Дед твой говорил об этом!
— Я забыл, — немножко смущаясь, заметил
парень, но впрочем тут же решительно прибавил:—
но ведь все это только сказки, Михайланыч?
Михаил Иванович рассмеялся.
42
— Пойдем, Ануй, взглянем сами: может быть,
и застанем хозяина этих цветников за работой
над грядками!
Надоблачные альпийские луга, расстилавшиеся
в узких лощинах, неестественно яркими коврами
лежали в тени снеговых вергпин. Еще солнце
не встало над ними, а венчики генциан, си-
ние колокольчики, камнеломки и незабудки уже
стряхивали седую росу расправляющимися на-
встречу теплу лепестками.
Михаил Иванович шел за проводником. Иногда,
останавливаясь передохнуть и оглядеться, он пы-
тался задержать Ануя. Но тот, не слушая, усту-
пами скал или окружающими их обвалами, как
ступеньками, продолжал подниматься ввысь.
— Выше, выше, — поощряя усталого спутника,
бормотал он, — мы увидим сейчас эдельвейсы!
Они не даются легко в руки каждому, — гордо
кричал он, — недаром наши девушки любят, чтобы
парни приносили им белую сушеницу с гор!
Туман, разрежаемый горячими лучами солнца,
вздымался в вышину, заволакивая прозрачные
дали Алтая; должно быть, думая о девушке, чьи
руки обнимут сегодня охапку звездчатых эдель-
вейсов, Ануй оставил внизу Михайланыча. Под-
ставляя спину горячему солнцу, он взбирался с зве-
риной ловкостью и проворством на крутую скалу.
Там, на площадке, уже видные с края обрыва
поднимались сочными стеблями навстречу теплу и
оолнцу войлочные звезды белых цветов эдельвейса.
43
Ануй, рассмеявшись и едва сдержав в груди
вопль веселого торжества, протянул руки к цве-
там. Смутное воспоминание о Великом Зайсане,
может быть, в самом деле разгуливающем где-
нибудь в горах, мелькнуло в его мозгу в тот миг.
Прячась по-ребячьи от старших, прежде чем
вырвать цветок, поднял мальчишка голову...
II тогда, прямо перед собою, между скал, где
таилось прозрачное облако, он увидел огромную
тень человека. Это был, конечно, Зайсан, окру-
женный золотистым сиянием и огромный настоль-
ко, что движением руки мог бы он снять снего-
вую шапку с любой из вершин, между которых
плыл он на облаке.
Ануй вздохнул и застыл, как каменное извая-
ние. И так же недвижно, в упор рассматривая
дерзкого своего потомка, осмелившегося до-
браться до нежных его цветов, глядел хозяин
гор на маленького врага.
Мальчик чувствовал уже, как он летит в про-
пасть, как ломаются его кости на острых ребрах
каменных скал, как лежит он на дне ущелья
мешком мокрой и вязкой глины. Он не дышал.
Он едва втайне надеялся ускользнуть на обрыв
незамеченным грозным великаном, стоявшим на
облаке с большей легкостью, чем старый Чарыш
на земле.
Сжав губы, чтобы даже и резким дыханием не
обратить на себя внимание Зайсана, Ануй попя-
тился назад. Тень Зайсана вздрогнула и двину-
44
лась к нему. Тогда, испустив крик ужаса, ма-
ленький алтаец шарахнулся прочь и покатился
вниз.
Он скатился под ноги Михаила Ивановича.
Тот спокойно обирал землю с нитяных корешков
альпийской фиалки. Она выпала из его рук,
когда он услышал исступленный крик парня.
Скатившись, как бревно с кручи, Ануй лежал
неподвижно, вниз лицом, прикрытым ладонями для
зашиты от камней и кустарника. Он не поломал
ни костей ни шеи, катясь с крутизны, неопас-
ной для прирожденного жителя гор. Он слышал
голос Михаила Ивановича, взывавшего над ним
с гневом:
— Ануй, Ануй, что такое? Что ты кричал?
По он не поднимал головы, чтобы не увидеть
картины, еще более страшной, чем та, которую
он видел. Он молчал, чтобы не разгневался Зай-
сан на дерзкое бесстрашие парня. Он задержи-
вал дыхание, чтобы не пришел в ярость хозяин
гор, увидев его живым и невредимым.
Михаил Иванович поднял мальчика. На лице,
бледном и каменном, не было ни единой царапины.
Он положил парня навзничь на траву и с силою
отнял ладони от лица. Тогда Ануй, не открывая
на всякий случай глаз и шопотом, чтоб никто,
кроме них двоих, не мог его слышать, спросил:
— Вы видели его?
— Кого?
— Зайсана!
45
Михаил Иванович невольно оглянулся: кругом
не было ни малейшего признака чьего бы то
ни было присутствия. Он сурово схватился за
тлсчи своего проводника:
— Ты с ума сошел, трусливый мальчишка!
Здесь никого нет. Открой глаза, если ты еще не
эслеп от глупого страха, посмотри. Где твой
Зайсан?
Михаил Иванович встряхнул его еще раз. Ануй
вынужден был открыть глаза Солнечное утро
сияло над ним с ослепительной резкостью. Он
боязливо оглядел облака и горы, потом вздохнул
и прошептал сухими губами, едва слышно:
— Он там. Я его видел!
— И ты бросился вниз, чтобы сломать себе
шею! Я не знал, что ты так труслив, Ануй! Кого
ты мог видеть? Я думаю, что если бы твоя го-
това была свежей, ты нс принял бы за Зайсана
парня, пробравшегося пораньше тебя к эдельвей-
сам для своей возлюбленной.’ Ай, ай, Ануй! Что
скажут девчонки, которым ты рвешь эдельвейсы,
когда я расскажу им об этом!
Ануй упорно молчал. Ни малейшего признака
раскаяния или стыда не мог заметить Михаил
Иванович на его лице. Он удивленно пожал пле-
чами:
— Неужели тебе не стыдно, Ануй?
— Я его видел, — упрямо повторил парень.
— Кого?
— Зайоавя'
46
Кого? Кого ты принял за призрак Зайсана?
— Это мог быть только Зайсан. Он плыл на
облаке в золотистом сиянии. Он во сто раз больше,
чем самый рослый из алтайцев. Это мог быть
только он!
Михаил Иванович гневно вскочил:
— Так почему же он не покажется мне, твой
Зайсан, чорт бы его побрал! Где он? Там, на
скале? Посмотрим, посмотрим, трусливый маль-
чишка, что там приснилось тебе!
Ануй 'дрожал и качал головою, но с любопыт-
ством смотрел, как, срываясь, поднимая пыль и
отрывая корни травы с кусками земли, взбирался
Михаил Иванович на скалу к эдельвейсам, сияв-
шим на солнце матовой белизною зведчатых своих
цветов. Казалось никакими силами нельзя было бы
заставить его самого вновь забраться туда и про-
тянуть руку к цветам. Но, когда с громким хо-
хотом, грозя кому-то кулаками, начал рвать Ми-
хаил Иванович цветок за цветком, Ануй стал
протирать глаза, не веря тому, что видит.
— Иди же сюда, Ануй! — кричал тот. — Иди
сюда, трусливый мальчик! Иди сюда, ты увидишь
еще раз хозяина гор, он здесь, скорее!
Ануй взобрался по его следам и, подняв голову
над обрывом, взглянул прямо перед собой. Меж
снежных вершин, сменив очертания, все еще
стояло прозрачное облако и на облаке отчетливо
двигалась огромная тень человека, окруженная
золотистым сиянием. Михаил Иванович, размахи-
47
вал руками, двигался взад и вперед по лужайке,
и тень на облаке повторяла его движения. Ануй
слабо вскрикнул. Михаил Иванович оглянулся:
— Иди же, иди же сюда! — кричал он. — Иди,
и тогда ты увидишь двух Зайсапов, и один из
них будет когда-нибудь настоящим хозяином гор,
а не трусливым проводником гостей своего деда.
Ну, Ануй!
Ануй подтянулся на руках и вскочил на пло-
щадку. Тогда в бледном тумане облака, быстро
рассеивавшегося по фону темноголубого неба,
вычертились две человеческие тени, окруженные
золотистыми венками, и каждая повторяла дви-
жения Ануя и его спутника.
Это не могло продолжаться долго. Облако рас-
сеивалось в солнечном тепле, и солнце поднима-
лось так высоко, что тени, косясь и уменьшаясь,
должны были падать вниз. Ануй стоял непо-
движно, глубоко вздыхая и еще вздрагивая от
волнения.
— Что это такое? — чуть слышно спросил он.
— Только наши собственные тени, Ануй!
— Я никогда не видел этого!
— И хорошо, — рассмеялся Михаил Ивано-
вич,— иначе ты не повел бы меня сюда, а повто-
рял бы сказки твоего деда о Великом Зайсане,
разгуливающем по облакам.
Мальчик со вздохом опустился на камень. Вен-
ценосный призрак сделал то же самое. Ануй
молча глядел туда. Туман продолжал рассеиваться.
48
Михаил Иванович, размахивая руками, двигался по лужайке
и тень на облаке повторяла его дважения...
4
Как человек во в дает о*6е богов.
Через несколько минут золотистые призраки рас-
таяли в воздухе.1
Михаил Иванович с улыбкой посмотрел на
своего ошеломленного проводника, потом накло-
нился и с привычной нежностью стал выкапывать
из земли белоснежный цветок эдельвейса.
— Время не ждет, — заметил он наконец,—
сбирай цветы, Ануй, и поторопимся домой, иначе
Чарыш отправится бродить по долинам, отыски-
вая твой разбитый труп!
Слезы обиды и стыда стояли в глазах мальчика.
Он поднялся и с силою, точно живому врагу, по-
грозил крепко сжатым кулаком дымчатым теням
рассеянного между вершин облака.
Солнце, сжигая пламенным зноем расстилав-
шиеся под ним облака, развеяло туман, и следы
двухдневного дождя исчезли с каменных тропи-
нок прежде, чем Ануй спустился к юрте Чарыша
с белоснежной охапкой эдельвейсовых звезд.
1 В горах Алтая, так же как и в некоторых других горных ме-
стах, где бывают очень густые туманы, утром при восходе солнца
иногда можно видеть, еспи встать спиною к солнцу, а лицом к
туману, свою собственную тень на густой завесе этого тумана.
Тень эта обыкновенно бывает очень большою по размерам и
окружена она цветными сияющими кругами, образующимися от
преломления солнечных лучей в мельчайших капельках тумана.
Это такое же сияние, которое иногда можно видеть и вокруг
солнца.
Незнающие истинных природных причин этого явления и по-
раженные его величественным видом, малокультурные народы
Алтая по-своему объясняют его: они видят в своей собств иной
гигантской тени, окруженной сияющими кругами, божественного
хозяина гор — Великого Зайсана.
50
Бог-мапшпа.
Тремя динамомашинами одной из электриче-
ских станции Лондона, дававшими силу для под-
земной железной дороги, управлял электротехник
Джемс Хольройд. Это был толстый рыжий англи-
чанин, с неровными зубами, большой любитель
выпить и не скупившийся на пинки в обраще-
ниях с своим помощником-рабочим.
Помощником Хольройда был Азу-ма-зи, темно-
кожий человек, почти черный; у него были во-
лосы черные, мелко курчавые, нос горбинкой.
Широкие скулы и узкий подбородок, низкий лоб
и желтоватые белки глаз в соединении с корена-
стой фигурой делали его очень нескладным суще-
ством. По-английски он говорил плохо, сопрово-
ждал свой разговор массой каких-то звуков, зна-
чение которых никто не понимал.
Азу-ма-зи попал в Лондон прямо от топки
огромного морского парохода^ на котором он испол-
нял обязанности кочегара. Он уже в юности слы-
шал о великолепии и богатстве Лондона, где все
женщины белые и красивые, и даже нищие на
улицах белые. И вот он попал туда с только-что
заработанным золотом в кармане, и скоро его,
61
уже облекшегося в костюм культурных стран, но
подорвавшего свое здоровье, истратившего все
свои деньги до последнего гроша и оставшегося
в сущности бессловесным животным, не способ-
ным потребовать себе ничего, кроме самого не-
обходимого, подобрал Джемс Хольройд и поста-
вил на работу при динамомашинах, где щедро
кормил его пинками. Последнее, как мы уже
говорили, было любимым делом Джемса Холь-
ройда.
На электростанции было всего три динамо-
машины: две небольшие, находившиеся там с
самого начала, и одна большая, новая. В
помещении постоянно стоял такой нестройный
шум, что у свежего, непривыкшего человека
очень скоро начинала кружиться голова. Кругом
слышалось неумолкаемое пыхтение, фырканье и
шипение паровика, ежеминутное поднятие и опу-
скание поршней, глухие удары по воздуху спиц
огромных вертящихся колес, звуки приводов, тре-
пещущий шум малых динамомашин и стоящий
над всем, иногда совершенно незаметный для
привыкшего уха, но поражающий слух свежего
человека, гул большой машины. Ноги никогда не
ощущали под собой твердого стойкого пола: он
вечно трясся и трепетал.
Беспокойное это было место, суетливое, спо-
собное произвести сумбур в чьей хотите голове.
А инженер Хольройд и его Азу-ма-зи все время
забастовки электротехников, т. е. больше трех
52
месяцев, прожили, не выходя из этого помеще-
ния. Они даже ели и спали в маленьком сарай-
чике рядом с машинным помещением.
После поступления Азу-ма зи на службу Холь-
ройд не раз рассказывал ему о машинах, при чем
иногда в заключение, показывая на большую ма-
шину, говорил:
— Убивает сразу сто человек. Точно бог.
Хольройд гордился своей динамомашиной и
расписывал чернокожему ее величие и силу.
Хольройд самым наглядным образом старался
объяснить десятки способов, какими машина мо-
жет умертвить человека, и однажды, для вящшей
убедительности, дал негру попробовать ее толчки.
После этого, в минуту передышки между рабо-
той— это была тяжелая работа не для одного
его, но еще больше для Хольройда — Азу-ма-зи
садился перед большой машиной и не спускал с
нее глаз. По временам от щеток летели искры и
голубые огоньки, при чем Хольройд ругался, все
ж) остальное шло гладко и ритмически, как ды-
хание. Привод с шумом проходил через вал, и
слышался постоянный равномерный шум поршней.
Так жила большая динамомашина в своем про-
о орном помещении, пользуясь постоянными услу-
гами Хольройда и чернокожего, не заключенная
и приневоленная, как машины, движущие паро-
ходы, какие чернокожий видал и мысленно назы-
вал пленными дьяволами, но стоящая на пре-
С1 оде...
К двум меньшим машинам Азу-ма-зи относился,
в силу контраста, презрительно; большую он про
себя окрестил „богом-динамо". Маленькие ма-
шины дрожали и двигались неправильно; боль-
шая же стояла твердо. Как велика она была!
Как спокойно, легко работала. Она была больше
и спокойнее даже того большого идола, которого
он видел у себя на родине, и притом не непо-
движная, а живая. Большие черные ремни спу-
скались и поднимались, и низкий звук от ее
движения господствовал над всем. Все это про-
изводило на чернокожего огромное впечатление.
Азу-ма-зи не любил работы. Когда Хольройд
уходил, чтобы послать привратника за водкой,
негр усаживался против „бога-динамо“, созерцая
его, хотя его место собственно было не в поме-
щении машины, но позади его, и Хольройд, за-
став своего помощника в задумчивости, приводил
его в себя ударом толстой железной проволоки.
Азу-ма-зи подходил вплотную к могучей машине
и пристально смотрел па широкую кожаную ленту,
двигавшуюся над его головой. Ла ленте в одном
месте было темное пятно, которое периодически
появлялось, и чернокожий находил удовольствие
в наблюдении за его возвращением. Странные
мысли сплетались в его голове с движением ма-
шины. Ученые говорят, что дикари придают душу
скалам и деревьям, а машина в тысячу раз больше
живое существо, чем скала или дерево. Азу-ма-зи
в сущности оставался прежним дикарем; влияние
S4
окружавшей его культуры ограничивалось его за-
саленной блузой и штанами да угольной пылью,
покрывавшей его лицо и руки.
Азу-ма-зи пользовался всяким случаем, чтобы
дотронуться или поправить что-нибудь в очаро-
вавшей его машине. Он тер и полировал ее, пока
ее медные части не загорались ослепительным
блеском. Исполняя это, чернокожий испытывал
чувство, будто он этим служит машине-божеству.
Боги, которым он поклонялся, были далеко. Оби-
татели Лондона имели своих богов.
Мало-по-малу его чувств t стали более опреде-
ленным и приняли форму мыслей и, наконец,
действий. Войдя однажды в наполненное гулом
помещение, он молитвенно наклонился перед „бо-
гом-динамо“, а потом, когда Хольройд отлучился,
подошел к грохочущей машине и топотом со-
общил своему божеству, что он — его слуга. Он
просил божество сжалиться над ним и спасти его
от Хольройда.
В эту минуту в отворенную дверь неожиданно
ворвался редко проникавший в помещение луч,
и кружащееся в вихре божество все загорелось
золотом. Это показалось для Азу-ма-зи знаком,
что его служба принята божеством. После этого
он уже не чувствовал себя таким одиноким, как
прежде, хотя и не имел ни одной знакомой души
в Лондоне. Теперь даже тогда, когда у него не
оказывалось работы, что случалось очень редко,
он бродил вокруг машины.
В первый раз после этого, когда Хольройд по-
бил его, Азу-ма-зи прямо направился к божеству
и шопотом сказал ему:
— Ты сам видишь, повелитель.
И сердитый грохот машины казался ему отве-
том. После этого ему стаю чудиться, будто при
каждом появлении Хольройда в звуках машины
слышались какие-то особенные звуки. „Бог дает
ему отсрочку, — говорил Азу-ма-зи про себя, —
еще не исполнилась мера всех его вин“. И он
наблюдал, выжидая дня возмездия.
Однажды — это было под вечер—Хольройд, осма-
тривая машину, подошел слишком близко и полу-
чил сильный толчок. Азу-ма-зи из-за аппарата ви-
дел, как он подскочил и выругал проклятый
провод.
„Это ему предостережение, — сказал про себя
Азу-ма-зи. — Терпелив бог, нечего сказать".
Хольройд с самого начала посвятил негра в те
подробности работы динамомашины, которые по-
зволили бы помощнику заменить его в случае от-
сутствия. По, когда он заметил постоянное ста-
- ранне Азу-ма-зи быть около машины, у него за-
родилось подозрение. Ему стало казаться, что с
его помощником „что-то неладное", и, ставя это
в связь со смазкой машины, провода которой
стерлись в одном месте, он выругался за неис-
правность и отдал приказ:
— Не подходить к большой динамомашпне, а
не то шкуру спущу.
56
Азу-ма-зи повиновался некоторое время, но по-
том Хольройд снова поймал его перед машиной,
за что выдернул ему руку и дал здорового пинка
в спину, когда тот повернулся.
Когда Азу ма-зи после того, стоя за машиной,
смотрел вслед ненавистному для него Хольройду,
шум машины принял иной ритм, в котором чер-
нокожий как бы расслышал четыре слова своего
родного языка. II снова Азу-ма-зи показалось,
что его божество его понимает и как будто на
что то намекает, и вот в суеверной голове Азу-
ма-зи зародилась и окрепла дикая мысль, — при-
нести Хольройда в жертву „богу-динамо".
Ночью оба — Хольройд и Азу-ма-зи — оставались
одни с своими тенями в машинном отделении,
слабо освещавшемся мерцавшим и мигавшим све-
том. Машины отбрасывали темные тени, золотники
их вихрем кружились, переходя из темноты в свет,
а поршни громко и равномерно поднимались и
опускались. Внешний мир, видимый через про-
тивоположную открытую часть сарая, казался
необыкновенно далеким, как бы окутанным ту-
маном. Он казался также вполне безмолвным,
потому что грохот машины заглушал всякий внеш-
ний шум. Вдали виднелся темный забор двора
с темными силуэтами домов позади и кусок тем-
ного неба с бледно-мерцавшими мелкими звез-
дам и.
Азу-ма-зи вдруг перешел с середины сарая,
где двигались приводы, в тень большой машины.
57
Хольройд услыхал легкий звон, и шум машины
изменился.
— Что ты там делаешь с этим прутом? — с
удивлением спросил он. — В^дь сказано тебе...
Его поразил неподвижный взгляд Азу-ма-зи,
когда негр, выйдя из тени за машиной, напра-
вился к нему.
В следующую минуту оба отчаянно боролись
перед самой динамомашиной...
— Что ты додаешь, сумасшедший?—задыхаясь,
вскрикнул Хольройд в то время, как кофейного
цвета рука сжимала ему горло. — Прочь от замы-
кающих колец!
Еще одно мгновение — и сильный толчок бро-
сил Хольройда прямо на большую машину; он
инстинктивно выпустил своего противника, чтобы
спастись, и повис на машине безжизненным
трупом.
Человек, спешно посланный со станции, чтобы
справиться, что случилось в машинном отделении,
застал Азу-ма-зи у ворот. Азу-ма-зи пытался объ-
яснить что-то, но посланный не мог понять его
плохого английского языка и побежал в машинное
помещение. Машины все шумно работали и, ка-
залось, не произошло никакого нарушения в их
ходе. По в помещении стоял странный запах
спаленных волос. Тут же посланному бросилась
в глаза какая-то бесформенная масса, прилипшая
к передней части большой машины. Подойдя, он
узнал в ней изуродованный труп Хольройда.
5б
Что ты делаешь, сумасгпрдтпй?— задыхаясь, вскрикнул
Хольройд в то время, как кофейного цвета рука сжимала
ему горло...
Посланный с минуту смотрел, недоумевая. За-
тем он увидел лицо мертвеца и в ужасе закрыл
глаза. Не открывая их, чтобы не увидать еще
раз Хольройда, он поспешно повернулся и по-
бежал вон из помещения за помощью.
Увидев, что Хольройд умер, схваченный „богом-
динамо", Азу-ма-зи несколько растерялся. По
вместе с тем он чувствовал странный прилив
гордости и знал, что божество откосится к нему
милостиво.
Явившийся вслед затем новый электротехник
сразу решил, что тут произошло самоубийство.
Он не обратил почти никакого внимания на Азу-
ма-зи и только мельком предложил ему несколько
вопросов. Видел ли он, как Хольройд покончил
с собой? Азу-ма-зи объяснил, что он был занят
у топки, когда услыхал изменение звука в дви-
жении машины. Так как на него не было ника-
кого подозрения, то допрос продолжался недолго.
Сторож поспешно покрыл скатертью изуродо-
ванный труп Хольройда, снятый электротехником
с машины. У кого-то явилась счастливая мысль
послать за доктором. Главной же заботой при-
шедшего электротехника было пустить машину
как можно скорее снова в ход, потому что семь
пли восемь поездов остановились на ходу в душ-
ном подземном туннеле электрической железной
дороги.
Азу-ма-зи, отвечавшего кое-как на вопросы
людей, собравшихся по обязанности или просто
60
из любопытства, электротехник немедленно отпра-
вил обратно к топке. Вокруг станции скоро со-
бралась толпа. Несколько человек проникли в
машинное отделение и даже добрались до Азу-
ма-зи, но электротехник быстро выпроводил их.
Тело Хольройда унесли, и общественное любо-
пытство улеглось. Азу-ма-зи оставался у своей
10ПКИ, и ему постоянно чудилось, что он видит
в огне фигуру, извивающуюся в корчах и нако-
нец затихающую. Человеку, зашедшему в ма-
шинный сарай через час после убийства, не по-
казалось бы, что тут произошло что-то необы-
чайное.
Выглядывая из своего помещения, чернокожий
видел, как „бог-динамо" вертелся и кружился
рядом со своими меньшими братьями, колеса
вращались, а пар в поршнях хлюпал совершенно
так же, как прежде. С механической точки зре-
ния это был незначительный инцидент —только
временная приостановка тока. По теперь строй-
ная фигура и стройная тень нового электротех-
ника, двигавшаяся взад и вперед между маши-
нами по светлой полосе на дрожащем полу под
проводами, заменила коренастую фигуру Холь-
ройда.
„Разве я не угодил своему богу?" — спрашивал
себя Азу-ма-зи, сидя в своем темном углу и при-
слушиваясь к полному ясному звуку большой
динамомашины.
Когда он смотрел на большой вертящийся ме-
61
ханизм, очарование ее, как бы несколько осла-
бевшее со времени смерти Хольройда, снова под-
чинило его себе. Никогда Азу-ма-зи не видал,
чтобы человек был убит так быстро и безжа-
лостно. Большая жужжащая машина умертвила
свою жертву, ни на секунду не дрогнув в своем
постоянном движении. Да, это было сильное бо-
жество ...
Ничего не подозревавший электротехник стоял
спиной к негру, что-то записывая. Его тень ло-
жилась у ног чудовища.
„Не голоден ли еще повелитель? Его слуга
готов..." — Азу-ма-зи, крадучись, сделал шаг впе-
ред и остановился.
Электротехник вдруг перестал писать, перешел
на противоположный конец помещения и стал
рассматривать щетки.
Азу-ма-зи колебался и затем бесшумно скольз-
нул в тень. Здесь он притаился. Электротех-
ник возвращался — это было слышно по звуку его
шагов. Он остановился в своей прежней позе,
не подозревая того, что смерть сторожит его в
нескольких шагах. Затем большая машина вдруг
засвистела, и вслед затем Азу-ма-зи выскочил
из темноты прямо на электротехника. Дикарь
обхватил его поперек тела и толкнул к машине;
однако электротехник отбросил своего противника
и, пригнув обеими руками его голову к земле,
освободился от него. Чернокожий снова схватил
его, упершись своей курчавой головой ему в
6J
грудь. Между ними началась борьба, показав-
шаяся обоим бесконечной. Электротехнику уда-
лось схватить черное ухо и вонзить в него зубы.
Чернокожий закричал во всю мочь.
Они покатились по земле, и чернокожий, вы-
свободившись из зубов электротехника, попла-
тившись, поводимому, частью уха, старался за-
душить своего противника.
Электротехник тщетно пытался ухватиться за
что-нибудь и отбивался ногами, когда у дверей
послышался желанный звук шагов. В один миг
Азу-ма-зи оставил свою жертву и бросился к
динамомашине. Произошло смятение, раздался
крик...
Один из служащих „Электрического общества*
вошел в помещение как раз в то время, когда
Азу-ма-зи схватился голыми руками за электроды.
По телу чернокожего пробежала судорога, и он
со страшно искаженным лицом повис на машине.
— Во-время попали сюда, — обратился электро-
техник к вошедшему, продолжая сидеть на полу.
Он взглянул на еще трепетавшее коричневое
тело.
— Пови тимому, не особенно приятная смерть,
одно хорошо — скорая...
Служащий окаменел на месте и не сводил
глаз с трупа Азу-ма-зи.
Электротехник медленно встал, задумчиво про-
вел пальцами по горлу и несколько раз повер-
нул голову.
63
— Бедиый Хольройд. Теперь я понимаю, в
чем дело.
После этого он почти маптппалыю пошел к ру-
коятке в тени и снова пустил ток. Он увидел,
как пальцы трупа Азу-ма-зи при этом разжались,
и труп упал па землю ничком.
Машина издала громкий, ясный звук, и ее ча-
сти поирсжнему завертелись в воздухе.
• •
♦
1.	Прочти еще раз в этом рассказе, как у Азу-ма-зи по-
степенно зародилась вера в то, что главная динамомашина
это — не машина, а могущественный бог, и как Азу-ма-зи
начал относиться к ней, как к богу. Почему это случилось
у Азу-ма-зи?
2.	Могли бы счесть эту или даже гораздо более мощную
машину за божество Хольройд или другой электротехник,
работавший с Азу-ма-зи после гибели Хольройда? Почему?
3.	Сравни теперь все три рассказа и всех трех главных
лиц, про которых говорится в этих рассказах: Котуко, Ануя,
Азу-ма-зи. Почему все онп могли принимать обыкновенные
земные предметы и явления за какис-го необычайные, не-
земные, сверхт естественные существа — духов или божества?
Что же, стало быть, помогает появлению у людей веры
в разных духов или богов?
( ИНСТИТУТ \
’ Н. bipe'x: 0. Змгад.сз /