Вне времени: Рассказы - Хулио Кортасар

Author: Хулио Кортасар
Tags: литература литературоведение художественная литература рассказы переводная литература
ISBN: 5-8301-0051-7
Year: 1999
Similar
Истории хронопов и фамов: Рассказы
Врата неба: Рассказы
Редкие занятия и другие рассказы
Прощай, Робинзон: Пьесы, рассказы, стихотворения, публицистика
Text
                    М1ШШМ
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ

ХУЛИО
КОРТАСАР
вне времени
Рассказы
последних лет
ИЗДАТЕЛЬСТВО
«АМФОРА»
Санкт-Петербург
1999

УДК 82/89
ББК 84.4 Ар
К 69
Составление и предисловие В. Е. Багно
Примечания В. Н. Андреева
Перевод с испанского
Кортасар X.
К 69 Вне времени: Рассказы / Пер. с исп. Составл. и
предисл. В. Багно. Примеч. В. Андреева,— СПб.:
Амфора, 1999. - 616 с.
15ВМ 5-8301-0014-2
15ВИ 5-8301-0051-7 (т. 3)
В третий том Собрания сочинений аргентинского писателя
Хулио Кортасара (1914—1984) вошли его последние четыре
книги рассказов: «Тот, кто бродит вокруг*, «Некто Лукас»,
«Мы так любим Гленду» и «Вне времени». Все они — впер-
вые на русском языке — публикуются в полном объеме и в
авторской композиции. В приложении помещены три ранних
рассказа, увидившие свет после смерти автора. Несколько рас-
сказов переведены на русский язык впервые специально для
настоящего издания.
© В. Андреев, примечания, 1999.
© В. Багно, составление, предисловие,
перевод, 1999.
© М. Абезгауз, А. Борисова, Э. Бра-
гинская, П. Грушко, С. Имберт,
В. Капанадзе, К. Корконосенко,
А. Косе, А. Миролюбова, С. Нико-
лаева, И. Петровский, В. Правосудов,
В. Симонов, Л. Синянская, Н. Снет-
кова, В. Спасская, перевод, 1999.
15ВК 5-8301-0014-2 © Оформление серии «МШепшшп»,
15ВК 5-8301-0051-7 (т.З) издательство «Амфора», 1999.

ОСТРОВКИ СВОБОДЫ
ХУЛИО КОРТАСАРА
Какая же это грань, в самом деле,
какой там рубеж.
Хулио Кортасар
Творчество Хулио Кортасара (1914 —1984), особенно позд-
нее — это любовный треугольник: секс — насилие — поли-
тика. Казалось бы, Кортасар здесь не оригинален, не одинок,
и уж тем более не является первооткрывателем. Однако толь-
ко у него они составляют захватывающе-жизнеподобный, ме-
няющий очертания треугольник именно любовный. Класси-
ческий, хрестоматийный любовный треугольник — в романе
«Книга Мануэля». В других же случаях одна из его сторон,
один из «участников», один из «партнеров» может быть от-
теснен двумя другими, может замереть, затаиться, уйти в
тень. И тогда мы видим секс и насилие без политики, как в
рассказах «Шея черного котенка» или «Лента Мебиуса», или
насилие и политику без секса, как в «Закатном часе Манте-
кильи» или «Тот, кто бродит вокруг». И насилие не обяза-
тельно связано с политикой. Кортасар подчеркивает это в
рассказе «Газетные заметки». Папа делал больно маме, затем
мама делала больно папе. Некая профанация секса в этом
царстве насилия также есть, так как, во-первых, «больно» де-
лали друг друг папа и мама, а, во-вторых, приступая к пыт-
кам, они раздевали друг друга, да и осуществлялся этот «акт»
на кровати. Отличаются они и тем, кто ведет партию. Наси-
лие — в «Ночной школе», политика — в «Апокалипсисе Со-
лентинаме», секс — в «Тайном оружии». И партнеры, уча-
ствуя в действе, в то же время завороженно следят за
происходящим.
Общественно-политической реальности, сексу и наси-
лию — трем опорам системы, но главное все же — круговой
поруке насилия — Кортасар противопоставляет бунт, соци-
альную и сексуальную революционность, кстати говоря, в
полной мере вскормленную и пропитанную системой, что
отчасти, но лишь отчасти, сознавал Кортасар.
Как известно, дети старательно подражают взрослым.
Взрослые подчас также весьма старательно и успешно подра-
жают детям: исходя из неписанных правил игры подразуме-
5

Всеволод Багно
вают, что все мы обязательно должны принадлежать к враж-
дующим партиям, группировкам, станам. Авторитетнейший
современный кубинский эмигрант, писатель и публицист Ги-
льермо Кабрера Инфанте в ответ на остракизм, которому его
подверг Кортасар и другие литераторы Латинской Америки,
горячо поддержавшие режим Кастро, язвительно писал о
несколько «кастристском» акценте, с которым аргентинский
писатель говорил по-французски1.
Что удивительного в том, что сам Кортасар не избежал дет-
ской болезни левизны у интеллигенции, которой переболело
множество интеллектуалов в XX веке, прежде всего во Фран-
ции, куда он перебрался еще в 50-е годы, и в Латинской Аме-
рике, где почти все создатели нового латиноамериканского
романа, начиная с Габриэля Гарсиа Маркеса, были с ним со-
лидарны. Ненависть Кортасара к тоталитарным режимам и то-
талитарному сознанию, которая в ранней его юности имела
вполне конкретные, аргентинские очертания, а со временем
стала приобретать антиимпериалистическую упаковку, откры-
вала двери советских издательств и вместе с тем сердца совет-
ских читателей. Как и многие его единомышленники, Кортасар
думал, что критиковал буржуазный строй, критикуя с детских,
поэтических, анархистских позиций общество как таковое, втя-
гивающее в себя, все регламентирующее и нивелирующее. Точ-
но так же поколением ранее многие западные интеллектуалы
питали молодые, бунтарские иллюзии в отношении еще более
молодой, чем они сами, страны Советов. Иллюзии и надежды
такого рода стары как мир, и суть их в том, что там хорошо,
где нас нет, а именно в Беловодье, стране с молочными реками
и кисельными берегами.
Герои Кортасара проходят тот же путь, что и их созда-
тель, хотя и возрождаясь все в новых обличиях. От легкой и
жестокой детской безответственности героев многих ранних
рассказов писателя — один шаг до инфантильного вампириз-
ма «сообщества желаний» героев «Игры в классики». От ин-
фантилизма и безответственности Орасио Оливейры («Просто
мы все еще не стали взрослыми, Лусиа. Это — добродетель,
но за нее надо платить. Как дети: играют, играют, а потом
вцепятся друг другу в волосы») — недалеко и до искушения
террористической и революционной романтикой «Книги
1 СаЬгега 1п(апЬе С. Меа СиЬа. ВагсеЬпа, 1992, Р. 220.
6

Островки свободы Хулио Кортасара
Мануэля* и некоторых рассказов последних сборников. По-
требность в иллюзиях, предрасположенность к утопиям, лег-
коверие, максимализм, извечный наполеоновский комплекс
неполноценности — все это в высшей степени присуще де-
тям, молодым нациям, поэтам, взрослым, не желающим вы-
ходить из детства. При этом не стоит забывать, что грань
между автором и его героями никогда не сотрется, как всегда
сохранится и дистанция между публицистикой и литературой.
Еще в 1963 году, впервые побывав на Острове Свободы, и
впервые включив себя — без оговорок — в «революционные
писатели*, своими пояснениями Кортасар разбил все иллю-
зии относительно своей возможной ангажированности: «Я
думаю и утверждаю это не понаслышке, что писать для ре-
волюции, что описывать революцию изнутри, что писать рево-
люционно, не означает, как подчас ошибочно думают, писать о
революции... На мой взгляд, революционный писатель — это
тот, в ком неотторжимы одно от другого осознание свободы
в компромиссе между личным и коллективным и полная,
безграничная уверенность в своем святом ремесле и в своем
месте в культуре. Если этот писатель, просветленный и со-
бранный, обратится к литературе, фантастической, или пси-
хологической, или исторической, его творческий акт ока-
жется свободным революционным волеизъявлением, а тем
самым актом революционным, несмотря на то, что его рас-
сказы, казалось бы, не будут иметь ничего общего с теми, ин-
дивидуальными и коллективными, формами, которые мы
привыкли считать революционными»1. Спустя годы, обо-
стряя разговор, он сетовал на то, что современная литература
бедна Че Геварами и выражал надежду, что в цитадели интел-
лигенции вспыхнут наконец два, три, четыре Вьетнама2. Не-
трудно догадаться, что имел в виду Кортасар прежде всего
самого себя и, бесспорно, имел на это все основания, если,
конечно, не забывать его собственных представлений об ис-
тинно революционном писателе. И тогда мы действительно
сможем согласиться с тем, что Кортасар и был Че Геварой ли-
тературы. Однако важнее тогда другое. Растворившись в ли-
1 См.: Сои/Топ С. ,1и1ю Сог1агаг у 1о йиказ&со ро1Шсо // Е1
Епсиеп1то. 1л*ега1ига <1е <ю$ пшпсюз. Мигаа, 1993. Т. 1. Р. 126-127.
2 См.: СогЬагаг /. У1а^е а1гесЫог <1е 1а теза. Виепоз Аагез,
1970. Р. 34.
7

Всеволод Багно
тературе, подчинившись законам литературы, Че Гевара пе-
рестанет быть тем, кем он был в действительности. Кортасар-
публицист говорил по-армейски четко, конкретно и однознач-
но. Че Гевара литературы, а, точнее, Кортасар-романист и
Кортасар-новеллист говорил иносказаниями, параболами и
образами.
При всей недвусмысленности своих идеологических при-
страстий Кортасар-художник на удивление осторожен в обра-
щении с политикой. Очень уклончив, неопределенен, абстрак-
тен в своих художественных произведениях. Пожалуй, лишь
в «Воссоединении» да в ««Апокалипсисе Солентинаме» можно
догадаться, о чем и о ком, собственно, идет речь. О Кубе, о
Че Геваре, о насилии в Никарагуа. В таких же рассказах, как
«Тот, кто бродит вокруг», «Во второй раз», «Закатный час
Мантекильи», «Граффити», «Сатарса», «Ночная школа», ясно
одно — ненависть автора к тоталитарным режимам, тоталитар-
ному сознанию, насилию в политике, да и вообще в современ-
ной жизни. Кортасар искусно пользуется и другим приемом
ухода от прямой речи, затрагивая актуальные и животрепещу-
щие темы современности. Он нередко прибегает к материалу
газет («Книга Мануэля», «Газетные заметки») вместо того,
чтобы говорить от своего имени или растворять собственные
убеждения в идейных дискуссиях персонажей.
Если Кортасар-публицист отдал свое сердце Острову Сво-
боды, то Кортасар-художник противопоставляет островки
свободы, социальное, творческое и сексуальное бунтарство,
естественность, случай, риск — архипелагу тоталитарного
сознания, системе, обывательской законопослушности, дос-
татку и стабильности, сексуальной агрессивной механистич-
ности.
И сам Кортасар, и его герои, и те, к кому он обращал-
ся, — это люди, наделенные обостренной восприимчивостью
прежде всего к вопросам совести, а его фантастика — это со-
четание воображения и совестливости, или, точнее, совестли-
вости и воображения. Характерным в этом смысле является
рассказ «Газетные заметки». Героиня, внутренне готовая ото-
мстить всем вместе взятым насильникам на свете, убеждена,
что, оказавшись случайно свидетельницей истязаний лудиль-
щиком своей сожительницы, она в женской солидарности,
удесятерившей ее силы, действительно пытала затем вместе
с несчастной обозленной женщиной ее насильника. Природа
фантастики Кортасара такова, что ни героиня, ни мы, сочув-
8

Островки свободы Хулио Кортасара
ствующие ей читатели рассказа, не сможем с полной досто-
верностью ни подтвердить, ни опровергнуть ее догадок, вос-
поминаний, фантазий или угрызений совести.
Великий художник Кортасар сыграл с Кортасаром-публи-
цистом левой ориентации злую шутку. Примененный им ме-
тод парабол, образов, художественных обобщений, иносказа-
ний, оказался в высшей степени убедительным и действенным.
Однако эти ино-сказания сказали читателям иное, а совсем не
то, что хотел сказать антиимпериалистически настроенный ин-
теллектуал, поддерживающий прокоммунистические режимы.
В рассказах Кортасара вполне узнаваемо вовсе не отврати-
тельное (на самом деле) лицо общества потребления, а еще
более отвратительное лицо тоталитарных режимов, в отноше-
нии которых писатель питал определенные иллюзии.
Перетекания, близость всего на свете всему на свете, вза-
имозависимость, обращаемость одного в другое — вот еще
возможность, таящаяся в художественной литературе, возмож-
ность, которой Кортасар, создававший свою антитоталитарную
фантастику, центральное звено его позднего творчества, блис-
тательно воспользовался. Однако этим же приемом Кортасар
широко пользуется и в других своих рассказах, особенно тех,
в которых он касается отрочества, бесконечно притягательной
для него зыбкой зоны между детством и юностью, того погра-
ничья, той области, где все детское еще присутствует, а все
юношеское уже присутствует. И в этом смысле постоянные
возвраты Кортасара к раннему творчеству — это обратная сто-
рона постоянных возвратов самого писателя к собственному
детству и отрочеству, его верности самому себе, непреодолен-
ному и неутраченному.
Как преступника влечет к месту преступления, так и любо-
го человека на склоне лет тянет к ощущениям, связанным с
детством, к местам, где прошло детство, к самому детству, так
и художника — любого, но такого, как Кортасар — с особой
силой — тянуло на склоне лет к раннему творчеству. Его воз-
враты постоянны, их повторяемость и системность — рази-
тельны. Так, в «Знакомстве с красным ободком» подхватыва-
ется атмосфера «Автобуса», в «Пространственном чутье кошек»
и «Конце этапа» — ситуация «Аксолотля», в «Ленте Мебиу-
са» — настроение «Тайного оружия», в «Дневниковых записях
Для рассказа» — мотивы «Другого неба», в «Вы всегда были
рядом» и «Во имя Боби» — страхи, фобии и скрытые жела-
ния «Бестиария», «Сильвии», «Сиест».
9

Всеволод Багно
В жизни Кортасара на всем ее протяжении, в его творче-
стве, несмотря на эволюцию и при всей изменчивости (пере-
езд из Буэнос-Айреса в Париж, отращивание бороды, увле-
чение джазом, выступления в защиту революционных
преобразований в странах Латинской Америки) очевидно
неукоснительное следование определенным ориентирам.
Вместе взятые они составляют некое удивительно целое един-
ство, или, точнее, два единства, два круга — симпатий и ан-
типатий, вполне, в сущности, классических, традиционных и
даже вечных. В жизненный и мировоззренческий блок сим-
патий и оправданий входили Минотавр, детство, фантазии,
лабиринт, бунт, стихии, поэзия. В блок антипатий — Тезей,
стабильность, рассудок, система, благополучие, традиции,
наука. Ориентиры и пристрастия, прекрасно известные пси-
хологам и социологам, и маркируемые ими как комплексы
детские, отроческие и юношеские.
Верность детству и отрочеству оборачивается верностью
всему, от детства и отрочества унаследованному. В этом, бес-
спорно, заключается один из ключей к творчеству великого
аргентинца. Знаменательно в этом смысле заглавие одного из
последних рассказов писателя и, одновременно, сборника, в
который он включен, — «Вне времени*. Детство и отроче-
ство — не прошлое, детство и отрочество — вне времени.
И это — главный для Кортасара разговор. Разговор о счас-
тье, а не о социальной справедливости, не о творческом мето-
де, не о мужчинах и женщинах. И счастье, как и детство, —
не в прошлом, и не в будущем, а вне времени.
Когда ушел из жизни Хулио Кортасар — старый маль-
чик, живший вне времени — русская интеллигенция, те,
кому сейчас от сорока до шестидесяти и кто впервые прочи-
тал его в студенческие годы, могли вместе с одним из люби-
мых кортасаровских героев — Лукасом, сказать: «В этот
день началось и наше умирание*.
Вс. Багно

тот,
КТО БРОДИТ
ВОКРУГ

В ИНОМ СВЕТЕ
По четвергам репетиции на 4 Радио Бельграно» за-
канчивались поздно вечером, после чего Лемос обыкно-
венно зазывал меня к себе и, угощая чинзано, строил
планы будущих постановок, а я должен был выслуши-
вать его, мечтая поскорей выбраться на улицу и век не
вспоминать о радиотеатре. Но Лемос был модным авто-
ром и хорошо платил за то немногое, к чему сводилось
мое участие в его программах, где я исполнял второсте-
пенные и, как правило, малопривлекательные роли. Го-
лос у тебя что надо, хвалил Лемос, радиослушатель на-
чинает ненавидеть тебя после первой же реплики, и, в
сущности, не обязательно, чтобы ты предавал кого-ни-
будь или травил стрихнином собственную мать: стоит
тебе раскрыть рот, как половина Аргентины уже мечта-
ет поджарить тебя на медленном огне.
Лусиана к этой половине не принадлежала. Как раз
в тот день, когда наш премьер Хорхе Фуэнтес получил
после заключительной передачи по «Розам бесчестья»
две корзины любовных писем и белого барашка, при-
сланного некой романтической помещицей из Тандиля,
малыш Мацца вручил мне первый лиловый конверт от
Лусианы. Привыкший к пустословию в бессчетных его
проявлениях, я сунул конверт в карман и спустился в
кафе вместе с Хуаресом Сельманом и Оливе (после
триумфа «Роз» у нас выдалась неделя передышки, а
затем мы приступали к «Птице, застигнутой бурей»).
Нам принесли уже по второму мартини, когда я вне-
запно вспомнил о лиловом конверте и сообразил, что
письма-то и не прочел. Мне не хотелось распечатывать
его при всех, ведь от скуки люди рады прицепиться к
13

Хулио Кортасар
чему угодно, а уж лиловый конверт — это просто зо-
лотая жила. Поэтому сначала я вернулся домой, к
своей кошке — ее по крайней мере такие вещи не ин-
тересовали, — оделил ее молоком и ежедневной пор-
цией ласк и лишь после этого узнал о существовании
Лусианы.
Мне не нужна Ваша фотография, писала Лусиана,
и не важно, что «Симфония* и «Антенна* печатают
портреты Мигеса и Хорхе Фуэнтеса, Ваши же — ни-
когда, зато со мной всегда Ваш голос. Мне не важно,
что все относятся к Вам с антипатией и презрением,
потому что Ваши роли обманывают всех, — напротив,
это вселяет в меня надежду на то, что я единственная,
кто знает правду: Вы страдаете, когда исполняете та-
кие роли, Вы вкладываете в них свой талант, но я чув-
ствую, что Вы не раскрываетесь до конца, как Мигес
или Ракелита Байлей, ведь Вы так непохожи на жес-
токого принца из «Роз бесчестья*. Но люди все пута-
ют, они переносят свою ненависть с принца на Вас, я
уже поняла это по тете Поли и другим в прошлом году,
когда Вы играли Вассилиса, контрабандиста-убийцу.
Сегодня мне как-то одиноко, вот и захотелось написать
Вам. Возможно, я не единственная, кто говорит Вам об
этом, и мне даже хочется, чтобы было именно так: хо-
чется узнать, что и у Вас, несмотря ни на что, есть
поклонники. И в то же время я предпочла бы быть той
единственной, кто способен разглядеть, что скрывает-
ся за Вашими ролями, за Вашим голосом, кто уверен в
том, что знает Вас настоящего, кто восхищается Вами
больше, чем теми, кому всегда достаются хорошие
роли. Это как с Шекспиром, я никогда никому об этом
не говорила, но, когда Вы сыграли Яго, он стал мне
нравиться больше, чем Отелло. Не считайте себя обя-
занным ответить мне, указываю свой адрес на случай,
если Вы и в самом деле захотите написать, но я и без
того буду чувствовать себя счастливой от одной мыс-
ли, что высказала Вам все это.
14

В ином сеете
Вечерело, почерк был размашист и стремителен,
кошка спала на диванной подушке, наигравшись с ли-
ловым конвертом. Со времени безвозвратного исчезно-
вения Бруны в моем доме уже не готовили ужин, мы с
кошкой обходились консервами, правда, мне полага-
лись еще коньяк и трубка. В дни отдыха (перед нача-
лом работы над ролью в 4Птице, застигнутой бурей»)
я еще раз перечитал письмо Лусианы, вовсе не думая
отвечать, потому что я как-никак актер, хотя мне и
пишут в три года раз. Уважаемая Лусиана, писал я ей
в пятницу вечером перед кино, меня глубоко взволно-
вали Ваши слова, и это не вежливая фраза. Какая там
вежливая фраза, я писал так, будто эта женщина, ко-
торую я воображал себе миниатюрной, с каштановыми
волосами и грустными светлыми глазами, сидела на-
против меня, а я говорил, как меня взволновали ее сло-
ва. Остальная часть вышла более избитой, я не знал,
что еще можно сказать после слов правды, надо было
чем-то заполнить страницу, две-три фразы с выраже-
нием симпатии и благодарности, Ваш друг Тито Баль-
карсель. Еще одна правдивая строчка содержалась в
постскриптуме: рад, что Вы сообщили мне свой адрес,
было бы очень грустно, если бы я не имел возможнос-
ти написать Вам о своих чувствах.
Никто не любит признаваться в том, что без работы
начинает в конце концов скучать, — по крайней мере
такие люди, как я. В юности у меня хватало любовных
приключений, и, когда выдавалось свободное время, я
мог заняться проверкой расставленных ловушек и по-
чти всегда уходил с добычей. А потом появилась Вру-
на, и это продолжалось четыре года, ну а в тридцать
пять жизнь в Буэнос-Айресе начинает блекнуть и как-
то сужается, во всяком случае для того, кто живет один
со своей кошкой и не большой любитель чтения или
долгих прогулок. Не то чтобы я чувствовал себя ста-
рым, наоборот, — казалось, что все остальные, в том
числе и вещи, стареют и покрываются трещинами. Ви-
15

Хулио Кортасар
димо, поэтому я предпочитаю вечерами сидеть дома,
репетировать 4Птицу, застигнутую бурей» наедине с
кошкой, которая не сводит с меня глаз, и по-своему
разделываться с этими неблагодарными ролями, дово-
дя их до совершенства, делая их моими, а не Лемосо-
выми, преобразуя самые безобидные реплики в игру
зеркал, в которых множатся и порочные, и притяга-
тельные черты персонажа. Таким образом, к моменту,
когда я стану читать перед микрофоном, все уже бы-
вало предусмотрено — каждая запятая, каждая инто-
нация, — чтобы радиослушатель проникался ко мне
ненавистью не сразу, а постепенно (опять это был пер-
сонаж вполне сносный вначале, но по ходу действия
обнаруживающий всю свою подлую сущность; в эпило-
ге, спасаясь от преследователей, он, к неописуемому
восторгу слушателей, совершает эффектный прыжок в
пропасть). Когда я, потянувшись за второй порцией
мате, обнаружил письмо Лусианы, забытое на полке
среди журналов, и от нечего делать перечитал его, я
снова увидел ее как наяву. У меня всегда было хоро-
шо развито воображение, и я могу легко представить
себе любую вещь. В первый раз Лусиана показалась
мне маленького роста и примерно моих лет. Особенно
четко видел я ее светлые до прозрачности глаза. При
втором чтении этот образ не претерпел изменений; я
снова представлял, как она обдумывает каждую фра-
зу, прежде чем написать ее. В одном я был твердо
убежден: Лусиана не из тех женщин, что вначале пи-
шут начерно, наверняка она долго колебалась прежде
чем села за письмо, но услышала меня в «Розах бесче-
стья»— и нужные слова отыскались сами собой. Чув-
ствовалось, что письмо написано единым духом, и в то
же время — возможно, из-за лиловой бумаги — оно
оставляло у меня ощущение старого вина, долго томив-
шегося в бутылке.
Я легко воображал себе даже ее дом, стоило только
прикрыть глаза. Он, конечно, был с крытым патио или
16

В ином сеете
по крайней мере с галереей, увитой изнутри растения-
ми. Всякий раз, когда я думал о Лусиане, я представ-
лял ее в одном и том же месте — на застекленной гале-
рее, которая в конце концов совсем вытеснила патио.
Просачиваясь сквозь ее цветные стекла и полупрозрач-
ные занавески, уличный свет становился сероватым.
Лусиана сидит в плетеном кресле и пишет мне письмо,
Вы так не похожи на жестокого принца из 4 Роз бесче-
стья», она грызет кончик ручки, перед тем как вывес-
ти следующую фразу, но никто не подозревает этого,
у Вас такой талант, что люди ненавидят Вас, каштано-
вые волосы, освещенные, как на старой фотографии,
эти серовато-пепельные и в то же время чистые тона,
мне хотелось бы быть единственной, кто способен раз-
глядеть, что скрывается за Вашими ролями, за Вашим
голосом.
Накануне первой передачи по <Птице» пришлось
обедать с Лемосом и прочей компанией, мы репетиро-
вали сцены из числа тех, что Лемос называл ударны-
ми, а мы — бездарными. В них были и столкновение
темпераментов, и драматические объяснения, а Ракели-
та Байлей блистала в роли Хосефины — надменной
девицы, которую я постепенно опутываю сетями свое-
го коварства, замышляя, как всегда, разные мерзости,
по части которых Лемос был неистощим. Остальным
роли тоже пришлись в самый раз, а в общем-то — ни-
какой разницы между этим и восемнадцатью предыду-
щими радиоспектаклями, в которых мы участвовали.
Если я запомнил эту репетицию, то только потому, что
малыш Мацца принес второе письмо от Лусианы, и на
этот раз мне захотелось сразу же его прочесть, для чего
я на минутку отлучился в уборную, пока Анхелита и
Хорхе Фуэнтес клялись друг другу в вечной любви на
танцах в спортклубе «Химнасиа и Эсгрима». Подобные
места частенько упоминались у Лемоса, что безумно
нравилось постоянным слушателям, которые еще пол-
нее могли отождествить себя с главными героями — во
17

Хулио Кортасар
всяком случае, по Лемосу и Фрейду, все должно было
обстоять именно так.
Я принял ее бесхитростное и трогательное предло-
жение встретиться в кондитерской на Альмагро. За
приглашением шло скучное перечисление деталей, по
которым мы узнаем друг друга: она будет в красном, я
же должен явиться со сложенной вчетверо газетой —
без этого, видимо, нельзя было обойтись. Но в осталь-
ном это была прежняя Лусиана, она опять писала мне на
застекленной галерее, а поодаль сидела ее мать или, мо-
жет быть, отец, с самого начала я видел какого-то пожи-
лого человека рядом с ней в доме, где некогда жила боль-
шая семья, а ныне в пустующих комнатах поселилась
печаль — то была тоска матери по второй дочери,
умершей или уехавшей неизвестно куда. Да-да, очень
возможно, что их дом совсем недавно посетила смерть.
Если Вы не захотите или не сможете прийти, я пойму;
мне не следовало, конечно, проявлять инициативу, но
я ведь знаю, писала она, как о чем-то само собой разу-
меющемся, что такой человек, как Вы, выше всяких
предрассудков. И совершенно неожиданно добавляла,
растрогав меня до глубины души: Вы знаете обо мне
только из этих двух писем, я же три года живу Вашей
жизнью и, слушая Вас в очередной роли, понимаю,
какой Вы на самом деле. Я отделяю Вас от театра, и
Вы для меня всегда тот же, какую бы маску ни надева-
ли. (Это второе письмо где-то затерялось, но смысл
был такой, и слова тоже; первое же письмо, помнится,
я засунул в роман Моравиа, который тогда читал; уве-
рен, оно и по сей день лежит в этой книге, пылящейся
на полке.)
Расскажи я обо всем этом Лемосу, у того наверняка
родился бы замысел очередного опуса, кульминацией
которого стала бы встреча, происходящая после много-
численных перипетий и отсрочек, причем юноша обна-
ружил бы, что Лусиана точь-в-точь такая, какой он ее
себе воображал, и это доказывало бы, что любовь де-
18

В ином сеете
лает человека провидцем — сентенции такого рода все-
гда были в большом ходу на 4Радио Бельграно». Од-
нако Лусиана оказалась женщиной за тридцать (хотя,
надо отдать ей должное, выглядела великолепно) и
далеко не такой миниатюрной, как незнакомка, писав-
шая письма на галерее; у нее были роскошные черные
волосы, которые, казалось, жили собственной жизнью,
особенно когда она вскидывала голову. О лице Лусиа-
ны я как-то не составил достаточно ясного представле-
ния: светлые грустные глаза — вот, пожалуй, и все.
Сейчас же из-под легких черных волос на меня смот-
рели смеющиеся карие глаза. Грусти в них не было и в
помине. То, что она предпочла виски, показалось мне
забавным, у Лемоса почти все романтические встречи
начинались чаепитием (ас Бруной мы пили кофе с
молоком в вагоне поезда). Она не извинилась за то, что
пригласила меня, а я, хотя иногда и переигрываю, по-
тому что в глубине души не слишком верю в то, что со
мной происходит, на этот раз чувствовал себя очень не-
принужденно, да и виски оказалось настоящим. Поис-
тине нам было так хорошо, словно наша встреча была
случайной, а не назначена заранее. Обычно так и за-
вязываются добрые отношения, когда не приходится
ничего демонстрировать или скрывать. Естественно, в
основном говорили обо мне: как-никак я был известной
личностью, а что такое была она? Два письма и имя —
Лусиана. Поэтому, не боясь показаться тщеславным, я
не перебивал ее, когда она вспоминала мои роли в раз-
ных радиопостановках; в той, где меня убивают после
пыток, в той, где рассказывается о шахтерах, погребен-
ных под землей, и в какой-то еще. Понемногу я привы-
кал к ее лицу и голосу, с трудом освобождаясь от пи-
сем, застекленной галереи, плетеного кресла. В конце
нашего разговора выяснилось, что живет она в доволь-
но тесной квартирке на первом этаже со своей тетей
Поли, которая когда-то играла на фортепьяно и в трид-
цатые годы даже выступала в Пергамино. Лусиана тоже
19

Хулио Кортасар
сверяла про себя вымышленный образ с действитель-
ным, как и бывает, если отношения напоминают по-
началу игру в жмурки, и наконец призналась, что
представляла меня выше ростом, с вьющимися волоса-
ми, серыми глазами. Вьющиеся волосы меня просто
убили, ни в одной из ролей я не видел себя с вьющи-
мися волосами, но, возможно, этот образ возник у нее
как некое обобщение всех подлостей и измен, которые
Лемос нагромоздил в своих пьесах. Я высказал ей это
в шутку, но Лусиана возразила, что все персонажи она
видела именно такими, какими они были у Лемоса, но
в то же время могла отвлечься от них и остаться наеди-
не с моим голосом, со мной, только я по неизвестной
причине казался ей выше ростом и с вьющимися воло-
сами.
Не думаю, что я влюбился бы в Лусиану, если бы
Бруна по-прежнему существовала в моей жизни; ее
отсутствие было еще слишком заметно, вокруг меня
образовалась пустота, которую Лусиана начала запол-
нять, сама того не зная и, быть может, того не желая.
В отличие от меня в ней все свершилось гораздо быст-
рее, в том числе и переход от моего голоса к этому
другому Тито Балькарселю с гладкими волосами и
куда менее яркой индивидуальностью, чем Лемосовы
монстры. Превращения эти не заняли и месяца; снача-
ла были две встречи в кафе, потом еще одна, в моей
квартире. Кошка благосклонно отнеслась к запаху духов
и кожи Лусианы и задремала было у нее на коленях, как
вдруг почувствовала себя лишней. Это ей решительно не
понравилось, и, жалобно мяукнув, она спрыгнула на
пол. Тетя Поли уехала к сестре в Пергамино, свою
миссию она выполнила, а Лусиана на той же неделе
перебралась ко мне. Я помогал ей собирать вещи и до
боли жалел, что нет застекленной галереи, нет серова-
того света; я уже знал, разумеется, что не увижу ниче-
го похожего, и все же мне словно чего-то не хватало.
В день переезда тетя Поли с милой улыбкой поведала
20

В ином сеете
мне несложную семейную сагу, рассказав о детстве Лу-
сианы, о женихе, который исчез навсегда из ее жизни,
соблазнившись работой на чикагских холодильниках,
о браке с владельцем гостиницы неподалеку от При-
мера-Хунта и разрыве с ним через шесть лет. Все это
мне было уже известно от Лусианы, но та рассказыва-
ла как-то иначе, вроде бы о ком-то другом, а не о себе,
начинавшей новую жизнь, в которой были мои объя-
тия, блюдечко с молоком для кошки, кино чуть ли не
каждый день, любовь.
Кажется, мы уже работали над -«Окровавленными
колосьями», когда я попросил Лусиану чуть-чуть под-
светлить волосы. Вначале она восприняла это как актер-
скую блажь. Если хочешь, я куплю парик, рассмеялась
она, добавив мимоходом: между прочим, тебе тоже по-
шел бы завитой паричок. Но когда через несколько дней
я вернулся к той же теме, она согласилась, сказав, что,
в общем-то, ей все равно, черные или каштановые у нее
волосы. Но, скорее всего, она догадалась, что перемена
эта связана не с моими актерскими причудами, а совсем
с другим: с застекленной галереей, плетеным креслом...
Мне не пришлось ее больше упрашивать, я был горд,
что она сделала это для меня, и часто повторял ей это в
минуты любви, зарывшись лицом в ее волосы и лаская
ее грудь, а потом, крепко прижавшись к ней, провали-
вался в иной, долгий сон. Кажется, на следующий же
день — то ли утром, то ли когда она собиралась за по-
купками — я взял ее волосы в обе руки и закрутил их в
пучок, уверяя, что так ей больше к лицу. Она взгляну-
ла на себя в зеркало и ничего не сказала, хотя я видел,
что она не согласна со мной. И это было понятно: Луси-
ана не принадлежала к типу женщин, которым идет та-
кая прическа. Ей гораздо больше шли распущенные и
темные волосы, но я не стал об этом говорить, потому
что хотел видеть ее другой — более прекрасной, чем в
тот день, когда она впервые переступила порог конди-
терской.
21

Хулио Кортасар
Мне никогда не доставляло удовольствия слушать
себя в записи — я просто делал свою работу, и точка.
Коллеги поражались отсутствию у меня тщеславия,
которого в них самих было хоть отбавляй. Они, долж-
но быть, думали, и, наверное, не без основания, что
мне просто не хочется лишний раз вспоминать о своих
ролях. Вот почему Лемос вытаращил глаза, когда я
попросил у него из архива записи «Роз бесчестья». Он
поинтересовался, для чего они мне, и я промямлил что-
то вроде того, что хочу поработать над недостатками
своей дикции, или что-то еще в этом духе. Когда я при-
шел домой с альбомом пластинок, Лусиана тоже немно-
го удивилась, поскольку я никогда не говорил с ней о
работе — это она на каждом шагу делилась своими
впечатлениями и слушала мой голос по вечерам с кош-
кой на коленях. Я повторил ей то же, что и Лемосу, но
вместо того, чтобы слушать записи в другой комнате,
внес проигрыватель в гостиную и попросил Лусиану
остаться, а потом приготовил чай и переставил торшер,
чтобы было уютней. Зачем, удивилась Лусиана, он был
хорош и на старом месте. Разумеется, но свет, который
он отбрасывал на диван, где сидела Лусиана, был
слишком резок и ярок. Куда лучше приглушенный
предвечерний свет, падающий из окна, этот серовато-
пепельный свет, что окутывал ее волосы, руки, разли-
вающие чай. Ты меня слишком балуешь, заметила Лу-
сиана, все для меня, а сам забился куда-то в угол и
даже не присядешь.
Конечно, я поставил лишь отдельные эпизоды из
«Роз», и, пока они звучали, мы успели выпить всего по
две чашки чаю да выкурили по сигарете. Мне было
приятно смотреть на Лусиану, внимательно следившую
за интригой. Заслышав мой голос, она поднимала го-
лову и улыбалась, показывая, что ее нисколько не воз-
мущают происки подлого деверя бедной Карменситы,
мечтающего завладеть состоянием семьи Пардо и доби-
вающегося своей коварной цели на протяжении всего
22

В ином сеете
спектакля, который заканчивался неизбежной победой
любви и справедливости в понимании Лемоса. Мне
было хорошо в моем углу (я выпил чашку чая, присев
рядом с Лусианой, но потом снова отошел в глубину
гостиной, объяснив, что оттуда мне якобы лучше слыш-
но); в какое-то мгновение я вновь обрел то, чего мне так
недоставало последнее время. Я мечтал, чтобы это ни-
когда не кончилось, чтобы предзакатный свет вечно
струился из окна, напоминая о застекленной галерее.
Это было, разумеется, невозможно; я выключил про-
игрыватель, и мы вместе вышли на балкон, но сначала
Лусиана переставила обратно торшер, потому что он и
в самом деле был не на месте. Тебе хоть немного по-
могло это прослушивание? — спросила она, ласково
поглаживая мою руку. Да, конечно, и я заговорил о
постановке дыхания, о гласных, еще о чем-то. Она
внимательно слушала меня. В одном только я ей не
признался — в том, что в эти прекраснейшие минуты
мне для полноты счастья не хватало лишь плетеного
кресла да, быть может, задумчиво-грустного выраже-
ния, какое появляется на лице, когда человек всматри-
вается в невидимую даль, прежде чем вывести следую-
щую строку письма.
Работа над «Окровавленными колосьями» постепен-
но приближалась к концу, через три недели мне долж-
ны были дать отпуск. Возвращаясь с радио, я заставал
Лусиану за чтением или за игрой с кошкой: она сидела
в кресле, которое я подарил ей ко дню рождения вме-
сте с таким же плетеным столиком. К нашей обстанов-
ке это совсем не подходит, сказала тогда Лусиана
улыбаясь, но как-то растерянно. Впрочем, если тебе
нравится, мне и подавно: очень красивая и, главное,
удобная мебель. Тебе будет хорошо в этом кресле, осо-
бенно если понадобится написать кому-нибудь письмо,
заметил я. Да, согласно кивнула Лусиана, а то я все
никак не соберусь написать тете Поли, как там она, бед-
няжка. Поскольку под вечер на старом месте ей стало
23

Хулио Кортасар
темновато (вряд ли она догадалась, что я сменил лампоч-
ку в торшере), она в конце концов переставила столик с
креслом к окну и там вязала или листала журналы. Ви-
димо, в один из этих осенних дней или немного позже я
как-то долго сидел с ней рядом, а потом крепко поце-
ловал и сказал, что никогда еще не любил ее так, как в
эту минуту, и что именно такой мне хотелось бы видеть
ее всегда. Она ничего не ответила и лишь взъерошила
мне волосы. Потом ее голова склонилась ко мне на
плечо, и она замерла, словно ушла куда-то. Чего еще
можно было ждать от Лусианы в этот предвечерний
час? Она сама была похожа на лиловые конверты, на
простые и тихие слова своих писем. С этих пор я уже
с большим трудом мог представить себе, что мы позна-
комились в кондитерской и ее непослушные черные
волосы взметнулись, как хвосты плетки, когда она,
поборов смущение, поздоровалась со мной. Память моей
любви хранила застекленную галерею и силуэт в плете-
ном кресле, мало чем напоминавший рослую и жизне-
радостную женщину, которая по утрам расхаживала по
дому или играла с кошкой, а под вечер перевоплоща-
лась в другую, которую я боготворил и которая внуша-
ла мне любовь к Лусиане.
Возможно, надо было сказать ей об этом. Но я ни-
как не мог собраться, колебался, — думаю, оттого, что
предпочитал сохранить все как было. Мое чувство
было таким полным, таким всеобъемлющим, что не
хотелось задумываться о причинах загадочного молча-
ния, рассеянности, которой я в ней раньше не замечал,
новой привычки иногда смотреть на меня так, будто
она что-то ищет, а потом взгляд ее вновь возвращался
к кошке или к книге. Ведь и это не шло вразрез с гру-
стной обстановкой застекленной галереи, ароматом
лиловых конвертов. Помню, что, проснувшись как-то
в полночь и взглянув на нее, спящую рядом со мной, я
почувствовал, что настало время рассказать ей обо
всем, чтобы она поняла, каких усилий стоило мне спле-
24

В ином сеете
сти вокруг нее тонкую любовную паутину, и оконча-
тельно стала моей. Я не сделал этого, потому что Лу-
сиана спала, затем — потому что Лусиана уже встала,
потому что в этот вторник мы пошли в кино, потому
что мы искали подходящий автомобиль для поездки в
отпуск, потому что жизнь мелькала перед нами, подоб-
но кинокадрам, замедляя свой бег лишь в те короткие
вечерние часы, когда серовато-пепельный свет подчер-
кивал совершенство силуэта Лусианы на фоне неизмен-
ного плетеного кресла. Она очень редко теперь со мной
заговаривала и опять и опять смотрела так, будто ис-
кала что-то, и это подавляло во мне смутную потреб-
ность рассказать ей правду, объяснить, что значили для
меня каштановые волосы и пепельный свет на галерее.
Я так и не собрался. Случайное изменение в расписании
привело меня однажды поздним утром в центр, и я
увидел ее, выходящую из дверей отеля. Я узнал ее и
не узнал, и ничего не понял, поняв, что она держит под
руку какого-то мужчину выше меня ростом, а тот слег-
ка наклонился к ней, чтобы поцеловать в ушко и поте-
реться кудрявой шевелюрой о каштановые волосы Лу-
сианы.

ЖАРКИЕ ВЕТРЫ
Трудно решить, кому из них пришло это в голову, —
скорее Вере, когда они праздновали день ее рождения.
Маурисио захотел открыть еще одну бутылку шампанс-
кого, и они, смакуя его маленькими глотками, танцева-
ли в гостиной, где от дыма сигарет и ночной духоты
загустевал воздух, а может, это придумал Маурисио в
тот миг, когда печальный «В1иез ш ТЬшк»1 принес да-
лекие воспоминания о первой поре, о первых пластин-
ках, о днях рождения, которые были не просто привыч-
ным, отлаженным ритуалом, а чем-то иным, особым...
Прозвучало это шуткой, когда болтали, улыбались как
заговорщики, танцуя в полудреме, дурманной от вина и
сигарет, а почему бы и нет, ведь, в конце концов, впол-
не возможно, чем плохо, проведут там лето; оба равно-
душно просматривали проспект бюро путешествий, и
вдруг — идея, то ли Веры, то ли Маурисио, взять и
позвонить, отправиться в аэропорт, попробовать, может,
стоит свеч, такое делается разом — да или нет, в конце
концов, плохо ли, хорошо ли, они вернутся под защи-
той безобидной привычной иронии, как возвращались
из стольких безрадостных поездок, но теперь надо по-
пытаться все взвесить, решить, пусть будет все по-дру-
гому.
На этот раз (в том и новизна идеи, которая пришла
Маурисио, хотя могла зародиться от случайно обро-
ненного замечания Веры, как-никак двадцать лет со-
вместной жизни, полное совпадение мыслей: фразу,
начатую одним, заканчивает другой на противополож-
ном конце стола или телефонного провода) нет, все
Блюз в терциях (англ.).
26

Жаркие ветры
может повернуться иначе, надо лишь упорядочить,
принять правила, и — развлекайся хотя бы с самого
начала, с того — просто бред! — что они полетят
разными самолетами, поселятся в одном отеле, но
как совершенно чужие, а потом, дня через два-три,
случайно встретятся где-нибудь в столовой или на
пляже, у каждого возникнут новые знакомства, как
всегда на курортах, договоримся заранее — держать-
ся друг с другом любезно, упомянуть о своей профес-
сии, представиться, ну, скажем, за коктейлем, где будет
столько разных профессий и судеб и столько той тяги к
легкому, необременительному приятельству летних
отпусков.
Нет, никто не обратит внимания, что у них одна и
та же фамилия, она такая распространенная, но как
забавно, что их отношения станут складываться посте-
пенно, подчиняясь ритму жизни всего отеля, оба за-
ведут свои компании, будут развлекаться врозь, не
искать встреч друг с другом и лишь время от времени
видеться наедине и смотреть глаза в глаза, как сейчас
под звуки «В1ие$ ш ТЫгсЬ»; на какой-то миг они ос-
танавливались, поднимая бокалы с шампанским, и
тихо, в такт музыки, чокались — дружески и утом-
ленно, и вот уже половина первого среди дыма сига-
рет и аромата духов, сам Маурисио выбрал их для
этого вечера, но вдруг засомневался — не спутала ли
Вера, а она, вздергивая чуть-чуть нос, втягивая воз-
дух, принюхивалась, это было ее, какое-то неповтори-
мое движение.
Все дни рождения они без нетерпения, любезно до-
жидались ухода последних гостей, а потом любили
Друг друга в спальне, но на этот раз не было никого,
им просто не захотелось никого приглашать, потому
что на людях еще скучнее; они дотанцевали до конца
пластинки и, обнявшись, полусонно глядя друг в дру-
га, вышли из гостиной, все еще сохраняя ритм смолк-
шей музыки, и, потерянные, почти счастливые, босиком
27

Хулио Кортасар
ступили на ковер спальни, а потом неспешно раздева-
лись на краю постели, помогали, мешали друг другу —
поцелуи, пуговицы, поцелуи и... вот еще одна встреча,
самые приятные, но давно заученные ласки при за-
жженной лампе, которая как бы ведет их на поводу,
разрешает только эти привычные жесты, а потом мед-
ленное, усталое погружение в нерадостное забытье
после всех давно изведанных формул любви, которым
подневольны их тела, их слова.
Утром — было воскресенье, и шел дождь — они зав-
тракали в постели и все решили всерьез, надо лишь об-
судить заранее, чтобы это не стало еще одним тусклым
путешествием и, главное, еще одним бесцветным воз-
вращением. Они перечислили все пункты, загибая паль-
цы. Поедут отдельно — это раз; поселятся порознь в
одном и том же отеле и возьмут от лета все блага — два;
никаких упреков и осуждающих взглядов, так хорошо
знакомых каждому, — три; встречи наедине, но только
чтобы поделиться впечатлениями, осмыслить, стоило ли
затевать это, — четыре; и наконец, пятый пункт — все
опять как прежде, домой одним самолетом, до других
людей им уже не будет дела (а там как знать — ясность
внесет четвертый пункт). То, что произойдет потом, в
счет пока не шло, это — зона, обозначенная раз и на-
всегда, но нечеткая, тут речь может идти о сумме слу-
чайных величин, где допустимо все, а о ней пока гово-
рить рано.
Рейсы в Найроби были по четвергам и субботам,
Маурисио улетел первый, в четверг после обеда с ло-
сосиной, тостами и обмен талисманами, главное — не
забудь хинин и не оставь, как всегда, крем для бритья
и свои пляжные сандалии.
Забавно приехать в Момбасу, а потом — час езды
на такси — подкатить прямо к «Тгайе АУшсЬ»1, к бун-
гало почти на пляже, где на ветвях кокосовых пальм
4Пассаты» (англ.).
28

Жаркие ветры
кувыркаются обезьяны и всюду улыбающиеся афри-
канские лица, забавно увидеть издалека Маурисио, он
уже вполне освоился, играет в настольный теннис с
какой-то парой и стариком с рыжими бакенбардами.
После коктейля она вышла на открытую веранду
над самым морем и увидела Маурисио вблизи, среди
туристов, он появился с женщиной и двумя молодыми
людьми в тот момент, когда все увлеченно говорили о
раковинах и рифах, и спустя какое-то время поинтере-
совался, откуда прилетела Вера, да, я тоже из Фран-
ции, и по профессии — геолог. Хм, неплохо, если бы
он был геологом, подумалось Вере, пока она отвечала
на расспросы незнакомых людей, да, врач-педиатр,
время от времени нужен отдых, чтобы не впасть в деп-
рессию, старик с рыжими бакенбардами оказался дип-
ломатом на пенсии, его супруга одета, словно ей двад-
цать лет, но пусть, можно простить, в таком месте все
смахивало на цветной фильм, включая щеголей офици-
антов и обезьян, и даже название отеля «Тгайе ^тёз»
тотчас напоминало о Сомерсете Моэме, о Конраде, кок-
тейли подавали в кокосах, рубашки расстегнуты, вече-
ром после ужина прогулка под безжалостно яркой лу-
ной по пляжу, испещренному ползущими тенями, к
великому изумлению приезжих, уставших от тяжести
грязного дымного неба.
Последние будут первыми, вспомнила Вера, когда
Маурисио сказал, что его комната в самой комфорта-
бельной части отеля, все шикарно, но в бунгало у са-
мого моря особая прелесть. Вечером играли в карты, а
день — долгий-долгий диалог солнца и тени, море,
спасительный ветерок под пальмами, теплые накаты
волн, которым тело отдает накопившуюся усталость,
прогулка в пироге к рифам, где ныряли и плавали в
масках, совсем рядом со стайками доверчивых рыбок,
и любовались кораллами, красными, голубыми. На
второй день только и разговоров что о двух морских
звездах — одна в розовую крапину, другая в синих
29

Хулио Кортасар
треугольниках, ну а на третий время заскользило, по-
катилось, как ласковая морская вода по коже, Вера
плавала с Сандро, который возник где-то между дву-
мя коктейлями, он без умолку говорил о Вероне, об
автомобилях, англичанин с рыжими бакенбардами
сильно обгорел, и к нему вызвали врача из Момбасы,
лангусты были до невероятия огромные в своих пос-
ледних жилищах из майонеза и кружочков лимона,
словом — летний отпуск. Губы Анны слабо улыба-
лись, будто она где-то далеко, отстраненно, а не в
баре, откуда на четвертый день вышла со стаканом в
руке, ветераны — три дня это срок! — встретили ее
на веранде всевозможными советами и наставления-
ми, к северу полно морских ежей, очень опасных,
боже упаси без шляпы в пироге и непременно что-ни-
будь на плечи, англичанин, бедняга, дорого поплатил-
ся, а негры нет чтобы предупредить туристов, да о
чем говорить, и Анна благодарно, но без пафоса ки-
вает головой, медленно потягивая мартини и как бы
показывая всем своим видом, что приехала побыть в
одиночестве, наверно из Копенгагена или из Сток-
гольма, который нужно забыть. Чутье подсказало
Вере, что Маурисио — с Анной, да, наверняка Мау-
рисио и Анна, меньше чем за сутки, она играла в
пинг-понг с Сандро и увидела, как они прошли к
морю, как легли на песок, Сандро отпустил шуточку
насчет Анны, которая показалась ему необщительной,
стылой, как северные туманы, он легко выигрывал
партии, но как истинный итальянский рыцарь время
от времени поддавался, уступал мячи, и Вера, пони-
мая это, про себя благодарила его, двадцать один:
восемнадцать, не так уж плохо, дело тренировки. В
какой-то миг, засыпая, Маурисио подумал, что, так
или иначе, все складывается хорошо, хотя смешно
сказать — Вера спит в ста метрах от его комнаты в
бунгало под ласковый шорох пальм, тебе повезло,
жена, позавидуешь. Они оказались рядом на экскур-
30

Жаркие ветры
сии к ближним островам и веселились от души, когда
плавали и придумывали разные игры вместе с други-
ми; Анна сожгла плечи, и Вера дала ей свой крем, по-
нимаете, детский врач с годами узнает про все кремы
на свете, англичанин, бедняга, появился сникший, ра-
стерянный, на сей раз осмотрительно прикрытый не-
бесно-голубым халатом, вечером по радио без конца
говорили о Джомо Кениате и о племенных распрях,
кто-то знал уйму всего о воинственных масаи и, опу-
стошая бутылку за бутылкой, занимал общество рас-
сказами об этом народе, страшными историями о
львах, баронесса Карен Бликсен, амулеты из слоновь-
его волоса — ерунда, стопроцентный нейлон, и так что
ни возьми в этих странах. Вера не помнила, какой это
был день — четверг, среда? — когда Сандро проводил
ее до бунгало после прогулки по пляжу, где они цело-
вались так, как надо целоваться на таком пляже, при
такой луне, она позволила ему войти, едва он поло-
жил руку на ее плечо, и позволила себя любить всю
ночь до рассвета, она услышала странные вещи, узна-
ла, как бывает по-другому, и засыпала медленно, на-
слаждаясь каждой минутой блаженной тишины под
москитной сеткой, почти невидимой. У Маурисио это
произошло в час сиесты, после обеда, когда его коле-
ни коснулись упругого бедра Анны, он довел ее до
двери, шепнул: «Пока», заметил, как она слегка за-
держала пальцы на дверной ручке, вошел следом и
пропал, утонул в остром блаженстве, которое отпус-
тило их на волю лишь к ночи, когда многие в гости-
нице уже забеспокоились — может, заболели? — и
Вера нетвердо улыбалась, обжигая язык адской сме-
сью кампари с кенианским ромом, которую Сандро
взбивал для нее в баре, к ужасу Мото и Никуку: эти
европейцы скоро рехнутся все до одного.
По утвержденным правилам их встреча пришлась на
субботу, в семь вечера. Вера, улучив момент, когда на
пляже не было никого, кивнула в сторону пальмовой
31

Хулио Кортасар
рощи — вполне подходящее место. Они обнялись с
прежней нежностью, смеялись, как нашалившие дети,
да-да, пункт четвертый, выясним, ну... оба очень
милы, нет спору. Мягкая пустынность песка и сухие
ветви, сигареты и этот бронзовый загар пятого, шесто-
го дня, когда глаза сияют, как новые, и говорить друг
с другом — праздник. Все идет прекрасно, чуть ли не
сразу сказал Маурцсио, а Вера: еще бы, все превосход-
но, судя по твоему лицу и твоим волосам; почему по
волосам? Потому что они блестят по-особому, это от
соли, дуреха, может быть, но от этой соли они обычно
склеиваются, хохот мешает им говорить, да и к чему
слова, они смеются, смотрясь друг в друга, а закатное
солнце быстро уходит за край неба, тропики, гляди
внимательнее — увидишь легендарный зеленый луч,
да я пробовал прямо с балкона и ни черта не увидел,
а-а-а, у вас есть балкон, сеньор, да, достойная сеньо-
ра, балкон, но вы шикуете в бунгало, лучше не приду-
мать для оргий под звуки океана. И как-то само собой,
чуть ли не вскользь, зажигая новую сигарету: да нет,
он действительно потрясающий, у него все так... Верю,
раз ты говоришь. Ну а твоя, расскажи. Не говори —
твоя, это режет ухо. Будто мы члены жюри и распре-
деляем премии. Не будто! Но знаешь, Анна... О!
Сколько меда в твоем голосе, когда ты произносишь ее
имя, будто облизываешь каждую букву. Каждую —
нет, но. Свинья! А ты? Вообще-то вопрос не ко мне,
хотя. Могу себе представить, все итальянцы вышли из
Декамерона. Маурисио, ты что, мы же не на сеансе
групповой терапии. Прости, это не ревность, да и кто
вправе. А-а, ну 8оос1 Ьуе! Значит — да? Значит — да,
нескончаемо прекрасно, невыразимо прекрасно. По-
здравляю, я бы не хотел, чтобы тебе было не так хоро-
шо, как мне. Ну, по правде, я не очень представляю
твою радость, а четвертый параграф предполагает,
вспомни. Твоя правда, хотя нелегко найти слова, Анна
как волна, как морская звезда... Красная или фиолето-
32

Жаркие ветры
вая? Всех цветов сразу, золотистая река, розовые корал-
лы. Ба-ба, этот сеньор — скандинавский поэт! А вы, се-
ньора, — венецианская блудница. Он из Вероны, а не
Венеции. Какая разница, на памяти все равно Шекспир.
Действительно, мне не пришло в голову. Итак, все ос-
тается в силе? Да, Маурисио, у нас еще пять дней. Глав-
ное — пять ночей, проведи их как следует. Не сомневай-
ся, он обещал посвятить меня в таинство, так он именует
это высокое искусство, которое позволит постичь глубин-
ную реальность. Ты мне потом растолкуешь, надеюсь? В
подробностях, поверь, а ты расскажешь о твоей золотис-
той реке и голубых кораллах. Розовых, малыш. Словом,
мы, как видишь, не теряем времени даром. Поглядим-
посмотрим, во всяком случае, мы не теряем его сейчас, и
именно поэтому не следует так долго задерживаться на
четвертом пункте. Окунемся перед виски? Виски — фу,
пошлость, меня угощают карпано, джином. О! Пардон!
Ничего, бывает, хорошие манеры — дело наживное, хотя
и требует времени, давай поищем зеленый луч, вдруг по-
везет?
Пятница — день Робинзона, кто-то вспомнил об
этом за коктейлем, и разговор завертелся вокруг ост-
ровов и кораблекрушений, с моря налетел тугой и яро-
стный порыв ветра, который посеребрил листья пальм
и принес нездешний гомон птиц, долгие перелеты, ста-
рый моряк и альбатрос, как у Колриджа, эти люди
умеют жить, каждая порция виски сдобрена фолькло-
ром, старинной песней о Гебридах или о Гваделупе, к
концу дня Вера и Маурисио подумали об одном и том
же: отель вполне заслуживает свое название, для них
это пора жарких ветров — пассатов, Анна, дарующая
забытые вихри, Сандро, великий, изощренный творец,
жаркие ветры, вернувшие им те времена, где не было
привычки, где все — откровение, изначальность, дерз-
кие выдумки, шквал в постели, где все только теперь и
уже не теперь, и поэтому пассаты будут дуть до четвер-
га, до конца дней вне времени, которые обернулись
2 X. Кортасар
33

Хулио Кортасар
далеким прошлым, мгновенным броском к истокам, к
новому цветению, к острому счастью, где — и они оба
это знали, может, еще до всех пунктов кодекса, — зву-
чали горькие звуки «В1ие$ ш ТЫгёз».
Они не говорили об этом, встретившись в «боинге*,
улетавшем из Найроби, каждый закуривал первую си-
гарету возвращения. Смотреть друг на друга как рань-
ше? Но им мешало что-то, для чего нет слов, и они
забивали молчание веселыми историями о «Тгабе
\Упк15», попивая вино; надо было как-то сохранить
этот «Тгаёе ^тёз», жаркие ветры, пассаты должны
быть попутными; пусть это плавание, как в прежние
времена, милое сердцу, под парусом, которому они
препоручили себя, превратит в осколки пропеллеры и
покончит с днями, похожими на липкую жирную
нефть, которая льется отравой в шампанское их годов-
щин и в надежды каждой ночи. Затягиваясь сигарета-
ми, они продолжали глотать жаркие ветры Анны и
Сандро, подставляя им лица, — почему, Маурисио?
Теперь она видит только Сандро: его кожа, его воло-
сы, его голос, и лицо Маурисио становится тоньше,
деликатнее, а хриплый смех Анны в самом накале
любви стирает улыбку, которой Вера так трогательно
пыталась скрыть свое отсутствие. Шестого пункта не
было в их кодексе, но они не сговариваясь могли при-
думать его: что странного в том, если он возьмет и
предложит Анне еще виски, а она в знак согласия по-
гладит его ласково по щеке и скажет — да, скажет —
да, Сандро, неплохо бы выпить еще виски, чтобы про-
пала эта дурацкая боязнь высоты, и продолжать эту
игру до конца полета и в аэропорту, уже не нуждаясь
в новых статьях кодекса, просто решить, что Сандро
захочет проводить Анну до дома и она согласится на
этот обычный знак мужского внимания, и не более, а
у дверей именно она найдет ключ и пригласит Сандро
выпить чего-нибудь еще и попросит оставить чемодан
в прихожей, проведет его в гостиную, извинится —
34

Жаркие ветры
столько скопилось пыли и не проветрено, раздернет
шторы, принесет лед, а Сандро тем временем с видом
знатока станет разглядывать гравюру Фридлендера и
полку с пластинками. Был двенадцатый час, они вы-
пили за дружбу, и Анна принесла банку печени трес-
ки и бисквиты, Сандро помог ей сделать бутерброды,
но они не успели их попробовать, руки, губы нашли
друг друга, они упали на постель и разделись, пута-
ясь во всех этих пуговицах, тесемках, петлях, и, отки-
нув одеяло, сняв со стола лампу, овладели друг дру-
гом не торопясь, с ожиданием и надеждой, с шепотом
надежды.
Бог знает, когда пришел черед виски и сигаретам,
они сидели на кровати, откинувшись на подушки, и
курили при свете лампы, поставленной на пол. Оба
прятали глаза, а слова, наталкиваясь на стену, отлета-
ли от нее не упруго, вяло, точно мячи, брошенные
вслепую; она первая сказала вслух, точно задала воп-
рос самой себе: что будет с Верой и Маурисио после
«Тгайе \Утс15», что с ними будет, когда вернутся.
— Они, наверное, все уже поняли, — сказал он. —
Им все ясно, и теперь ничего нельзя сделать.
— Всегда можно что-то сделать, — сказала она. —
Вера не сможет оставить все как есть, достаточно было
посмотреть на нее.
— Маурисио — тоже, — сказал он. — Я с ним был
едва знаком, но тут нет сомнений. Ни один из них не
сможет оставить все вот так, и, пожалуй, нетрудно
представить, что они сделают.
— Да, совсем нетрудно, я их вижу.
— Скорее всего, они не спали, как и мы, и теперь
разговаривают, пряча глаза. У них уже нет слов друг
для друга, наверно, Маурисио, именно он, откроет
ящик и возьмет синий пузырек. Вот как этот, смотри.
— Вера сосчитает все таблетки и поделит их поров-
ну, — сказала она. — Ей всегда приходилось зани-
маться практическими делами, она с этим справится в
35

Хулио Кортасар
один момент. Шестнадцать каждому, четное число, так
что проще простого.
— Они будут их глотать по две с виски одновремен-
но, не опережая друг друга.
— Таблетки, наверно, горьковатые на вкус, — ска-
зала она.
— Кислые, сказал бы Маурисио.
— Да, может статься, что кислые. Потом они пога-
сят свет неизвестно зачем...
— Кто знает зачем? Но они вправду погасят свет и
обнимутся. Я знаю, наверняка знаю, что обнимутся.
— В темноте, — сказала она, протянув руку к вык-
лючателю. — Вот так, правда?
— Так, — сказал он.

ВО ВТОРОЙ РАЗ
Мы просто поджидали их, каждому был отведен
свой день и час, но правда и то, что мы не утружда-
лись, курили, сколько хотелось; время от времени чер-
ный Лопес разносил кофе, и тогда мы бросали работу
и болтали, почти всегда об одном и том же: о после-
дних распоряжениях начальника, изменениях в вер-
хах, скачках на ипподроме в Сан-Исидро. Они, конеч-
но, и понятия не имели, что мы их поджидаем, именно
поджидаем, тут огрехи недопустимы; вам тревожиться
нечего, слово начальника, частенько повторял он для
нашего успокоения, вы делайте свое дело, потихоньку-
полегоньку, сложностей никаких, если произойдет осеч-
ка, нас это не коснется, отвечать будут наверху, а ваше-
го начальника голыми руками не возьмешь, так что вы,
ребята, живите спокойно, если что случится — посы-
лайте прямо ко мне, я вас прошу только об одном: не
ошибитесь мне с объектом, сначала наведите справки,
чтобы не попасть впросак, а потом действуйте безо вся-
ких.
Честно говоря, хлопот с ними не было, начальник
подобрал подходящее помещение, чтобы они не сиде-
ли друг у друга на головах, а мы принимали их по од-
ному, как полагается, уделяя каждому столько времени,
сколько нужно. У нас все культурненько, говаривал
начальник, и точно, четкость такая, что и компьютеру
не угнаться, работа идет гладко, как по маслу, спе-
шить некуда, никто тебя не подгоняет. Хватало вре-
мени и посмаковать кофеек, и поспорить о прогнозах
на ближайшее воскресенье, и тут начальник первым
хотел узнать, на кого ставить, в этих делах тощий Бьян-
четти почище любого оракула. И так день за днем, без
37

Хулио Кортасар
изменений: мы приходили на службу с газетами под
мышкой, черный Лопес обносил нас первыми чашечка-
ми кофе, вскоре заявлялись они для прохождения фор-
мальностей. Так говорилось в повестке: касающиеся
вас формальности, мы же только сидели и поджидали.
Но что да, то да, повестка, пусть и на желтой бумаге,
всегда выглядит официально; и потому дома Мария
Элена несколько раз брала ее в руки, чтобы разглядеть
получше: зеленая печать поверх неразборчивой подпи-
си, адрес и число. В автобусе она снова достала повест-
ку из сумочки, а потом завела часы, чтобы придать себе
уверенности. Ее вызывали в канцелярию на улице
Маса, странное место для министерства, но, как говорит
ее сестра, теперь открывают канцелярии где угодно, в
министерствах страшная теснота, и, едва выйдя из ав-
тобуса, она подумала, что, должно быть, сестра права,
район был так себе, трех- и четырехэтажные дома,
много мелких лавчонок, даже несколько деревьев —
они еще попадались в этой части города.
^Наверное, на доме хотя бы есть флаг», — поду-
мала Мария Элена, подходя к семисотым номерам;
может быть, канцелярия эта вроде посольства, распо-
ложившегося среди жилых домов, но его всегда видно
издалека благодаря многоцветному флагу, укрепленно-
му где-нибудь на балконе. В повестке был ясно указан
номер дома, но ее смутило отсутствие родного флага,
и она остановилась на углу (все равно было слишком
рано, можно и подождать) и безо всякой надобности
спросила у киоскера, в этом ли квартале нужный ад-
рес.
— Конечно, — ответил киоскер, — вот там, посре-
ди квартала, но сперва почему бы вам не поболтать со
мной немножко, сами видите, как мне тоскливо здесь
совсем одному.
— На обратном пути, — улыбнулась ему Мария
Элена, неторопливо отходя от киоска и еще раз сверя-
ясь с желтой повесткой.
38

Во второй раз
Тут почти не было ни автомобилей, ни прохожих,
перед одним магазинчиком сидел кот, из парадной две-
ри выходила толстуха, ведя за руку маленькую девоч-
ку. Неподалеку от нужного адреса стояло несколько
машин, почти в каждой кто-нибудь сидел за рулем,
покуривая или читая газету. Парадное, тесное, как и
все в квартале, вело в выложенный плиткой подъезд,
в глубине которого виднелась лестница; табличка на
дверях напоминала табличку доктора или зубного вра-
ча: грязноватая, заклеенная внизу полоской бумаги,
чтобы скрыть последнюю строчку. Странно, что нет
лифта, четвертый этаж — и поднимайся пешком, как-
то не этого ждешь, получив такую солидную повестку
с подписью и зеленой печатью.
Дверь на четвертом этаже была закрыта, на ней не
оказалось ни звонка, ни номера. Мария Элена трону-
ла ручку, и дверь бесшумно открылась; прежде всего
в лицо пахнуло табачным дымом, а уж потом она раз-
глядела голубоватые плитки пола, коридор, скамейки
по обеим сторонам и сидящих людей. Их было немно-
го: две пожилые дамы, лысый господин и молодой че-
ловек в зеленом галстуке, но в узком коридоре, затя-
нутом дымом, казалось, будто они касаются друг друга
коленями. Они наверняка разговаривали, чтобы убить
время; открывая дверь, Мария Элена услышала конец
фразы, произнесенной одной из дам, но, как водится,
все вдруг замолчали, разглядывая вошедшую, и, тоже
как водится, Мария Элена залилась краской, браня
себя за глупость, еле слышно прошептала «добрый
день» и застыла у входа, однако молодой человек сде-
лал ей знак и указал на пустое место возле себя. Когда
она усаживалась, бормоча слова благодарности, дверь
на другом конце коридора отворилась, оттуда вышел
рыжеволосый мужчина и бесцеремонно пробрался меж-
ду коленями сидящих, даже не утруждая себя извине-
ниями. Служащий придержал дверь, молча ожидая,
пока одна из пожилых дам с трудом поднимется на
39

Хулио Кортасар
ноги, извиняясь протиснется между Марией Эленой и
лысым господином и войдет в кабинет; наружная дверь
и дверь кабинета хлопнули почти одновременно, и ос-
тавшиеся в коридоре снова заговорили, поерзывая на
скрипучих скамьях.
У каждого, как обычно, была своя тема: лысый гос-
подин сетовал на бюрократическую волокиту, если так
в первый раз, чего уж ждать дальше, сами посудите,
торчишь в коридоре больше получаса, а потом два-три
вопросика — и будьте здоровы, по крайней мере так
мне кажется.
— Ну, вы не совсем правы, — сказал молодой че-
ловек в зеленом галстуке, — я здесь во второй раз, и
поверьте, все не так уж быстро, пока они перепечаты-
вают ответы на машинке, да и сам тоже вдруг начнешь
вспоминать какую-нибудь дату или еще что-нибудь, в
общем, времени уходит немало.
Лысый господин и пожилая дама слушали его с ин-
тересом, они, очевидно, были тут в первый раз, так
же как Мария Элена, хотя она и не чувствовала себя
вправе вступать в разговор. Лысый господин пожелал
узнать, сколько времени проходит между первым и
вторым вызовом, и молодой человек объяснил, что вот
ему назначили прийти через три дня. А зачем надо
приходить два раза? — чуть было не спросила Мария
Элена и опять залилась краской, ей ужасно хотелось,
чтобы кто-нибудь заговорил с ней, ободрил, втянул в
беседу, хотелось, чтобы она наконец перестала быть
просто последней. Пожилая дама вытащила из сумоч-
ки флакон — наверное, с солями — и, вздыхая, при-
нялась его нюхать. Вероятно, ей стало нехорошо от
табачного дыма, молодой человек предложил поту-
шить сигарету, и лысый господин сказал «ну конеч-
но», этот коридор просто срам, если ей плохо, лучше
не курить, но дама ответила, что не надо, она лишь
слегка утомилась, сейчас все пройдет, дома ее муж и
дети курят не переставая, она уж и не замечает. Ма-
40

Во второй раз
рия Элена, которой тоже хотелось курить, увидела,
что мужчины потушили сигареты, молодой человек га-
сил окурок о подошву туфли, всегда куришь слишком
много, когда приходится ждать, прошлый раз было
хуже, перед ним сидело семь или восемь человек, и в
конце концов от дыма в коридоре ничего нельзя было
разглядеть.
— Жизнь — это зал ожидания, — сказал лысый
господин, заботливо затаптывая свой окурок и глядя
на руки, словно теперь уж и не знал, что с ними де-
лать, а пожилая дама понимающе вздохнула, вложив
в этот вздох весь свой долголетний опыт, и спрятала
флакончик с солями; тут как раз открылась дверь в
кабинет, и другая дама вышла уже иной походкой,
вызывая всеобщую зависть, и, подойдя к выходу, рас-
простилась с ними, словно жалея остающихся. Но тог-
да, значит, все не так уж долго, подумала Мария Эле-
на, перед ней всего трое, скажем, по четверти часа на
каждого, конечно, с иными могут заниматься дольше,
молодой человек здесь уже во второй раз и говорил об
этом. Когда лысый господин вошел в кабинет, Мария
Элена собралась с духом и все же задала свой вопрос,
чтобы узнать поточнее, а молодой человек подумал и
ответил, что в первый раз кое-кто задерживался на-
долго, а другие — нет, никогда не знаешь наверняка.
Пожилая дама заметила, что другая дама вышла по-
чти сразу же, но рыжеволосый мужчина сидел там
целую вечность.
— Хорошо еще, что нас осталось мало, — сказала
Мария Элена, — такие места действуют угнетающе.
— Надо относиться к этому философски, — сказал
молодой человек. — Не забывайте, вам придется прий-
ти еще, так что лучше не волноваться. Когда я был
здесь в первый раз, не с кем было слова сказать, наро-
ду набилось тьма-тьмущая, но не знаю, разговор как-
то не клеился, а вот сегодня я и не заметил, как про-
шло время, все обмениваются мнениями.
41

Хулио Кортасар
Марии Элене было приятно разговаривать с моло-
дым человеком и дамой, минуты летели незаметно; на-
конец лысый господин вышел, и дама поднялась с лег-
костью, удивительной для ее лет, бедняжке хотелось
поскорее покончить со всем этим.
— Ну вот, теперь остались мы с вами, — сказал
молодой человек. — Вы не против, если я закурю? Я
просто больше не могу, но сеньоре, похоже, было так
нехорошо...
— Мне тоже хочется курить.
Она взяла сигарету, предложенную молодым чело-
веком, и они познакомились, назвали себя, сказали,
где работают, им было легко разговаривать, забыв о
коридоре, о тишине, которая порой казалась чрезмер-
ной, словно улицы и люди остались где-то очень да-
леко. Мария Элена тоже жила в районе Флореста, но
еще в детстве, теперь она живет на улице Конституции.
Карлосу не нравился этот район, его больше привлека-
ют западные кварталы, там лучше воздух, больше зе-
лени. Его мечтой было жить в Вилья-дель-Парке, ког-
да он женится, может, ему и удастся снять там
квартиру, его будущий тесть обещает помочь, а он че-
ловек с большими связями и умеет обделывать такие
дела.
— Не знаю почему, но мне кажется, я всю жизнь
проживу на улице Конституции, — сказала Мария
Элена. — В конце концов, там не так уж плохо. И если
когда-нибудь...
Она увидела, как открылась дверь в кабинет, и
удивленно взглянула на молодого человека, который
встал и улыбнулся ей на прощание, вот видите, за
разговором времени и не чувствуешь, дама любезно
простилась с ними, было заметно, как она довольна,
что уходит отсюда; выйдя из кабинета, все казались
моложе и двигались легче, словно сбросили тяжесть с
плеч, формальности окончены, одним делом меньше,
снаружи улица, кафе, куда можно заглянуть, выпить
42

Во второй раз
рюмочку или чашку чаю, убедиться, что приемная и
анкеты действительно остались позади. Теперь для
Марии Элены, очутившейся в одиночестве, время по-
тянется медленнее, хотя, если все пойдет как раньше,
Карлос выйдет довольно быстро, впрочем, он может
пробыть там и дольше, чем остальные, ведь он здесь
во второй раз, кто знает, какие формальности ему
предстоят.
Поначалу она даже растерялась, когда служащий
открыл дверь, взглянул на нее и мотнул головой, при-
глашая войти. Она тут же подумала, что, наверное, так
и надо, Карлосу пришлось задержаться, заполняя бу-
маги, а тем временем они займутся ею. Она поздорова-
лась и вошла в кабинет; едва она переступила порог, как
другой служащий указал ей на стул перед черным пись-
менным столом. В комнате сидело несколько человек,
все мужчины, но Карлоса тут не было. Болезненного
вида служащий, работавший за черным столом, утк-
нулся в какой-то документ; не поднимая глаз, он про-
тянул руку, и Мария Элена не сразу поняла, что он
просит повестку; потом она сообразила и стала рыться
в сумочке, смущенно бормоча извинения, вытащила
сперва какие-то мелочи, прежде чем наткнулась на
желтую бумажку.
— Заполните это, — сказал служащий, протягивая
ей анкету. — Заглавными буквами и пояснее.
Это была обычная чепуха: имя и фамилия, возраст,
пол, адрес. Начав отвечать на вопросы, Мария Элена
ощутила, будто ей что-то мешает, что-то еще неясное.
Не в анкете, заполнять пробелы было несложно, а вок-
руг, словно чего-то здесь не хватает или что-то стоит
не на месте. Она перестала писать и огляделась: рядом
столы, люди работают или переговариваются, грязные
стены с плакатами и фотографиями, два окна, дверь, в
которую она вошла, единственная в кабинете дверь.
«Профессия* и затем пунктир; она машинально заполни-
ла графу. Единственная в кабинете дверь, но Карлоса
43

Хулио Кортасар
здесь не было. «Стаж работы*. Заглавными буквами,
пояснее.
Когда она ставила внизу свою подпись, служащий
за черным столом смотрел на нее так, будто, заполняя
анкету, она слишком долго проканителилась. С минуту
он изучал документ, нашел, что все в порядке, и спря-
тал его в папку. Потом последовали вопросы, иные бес-
смысленные, потому что она ответила на них в анкете,
но тоже касавшиеся семьи, смены адресов за последние
годы, страховки, часто ли она ездит и куда, обращалась
ли за заграничным паспортом и думает ли обращаться.
Никто, казалось, особенно не интересовался ее ответа-
ми, во всяком случае, служащий их не записывал. По-
том он внезапно сказал Марии Элене, что она может
идти, но должна вернуться через два дня, в одиннад-
цать часов: вторичной повестки не требуется, она и так
должна помнить.
— Да, сеньор, — сказала Мария Элена, вставая, —
значит, в четверг, в одиннадцать часов.
— Всего хорошего, — отозвался служащий, не гля-
дя на нее.
В коридоре никого не было, и, проходя по нему, она
чувствовала себя так же, как другие, скорее, скорее,
дышится уже легче, не терпится очутиться на улице,
оставить все позади. Мария Элена открыла дверь на
лестницу и, начав спускаться, снова подумала о Кар-
лосе, странно, что Карлос не вышел, как все осталь-
ные. Странно, потому что в кабинете лишь одна дверь,
конечно, слишком внимательно она не присматрива-
лась, куда бы это годилось, служащий открыл дверь и
впустил ее, но Карлос не столкнулся с ней на пороге и
не вышел перед тем, как все прочие — рыжеволосый
мужчина, дамы, все, кроме Карлоса.
Солнце накалило тротуар, на улице было много воз-
духа и привычных звуков; Мария Элена прошла не-
сколько шагов и встала под деревом, подальше от машин.
Она взглянула на подъезд, сказала себе, что подождет
44

Во второй раз
немножко, пока не выйдет Карлос. Быть не может,
чтобы Карлос не вышел, все выходили оттуда, покон-
чив с формальностями. Она подумала, что, наверное,
он задержался потому, что, единственный из всех, при-
шел сюда во второй раз; кто знает, может, причина
именно в этом. Было очень странно, что она не увиде-
ла его в кабинете, хотя, наверное, там есть еще одна
дверь, замаскированная плакатами, чего-нибудь она да
не разглядела, но все равно это странно, все остальные
выходили через коридор, как она сама, — все, кто был
в первый раз, выходили через коридор.
Перед тем как уйти (она подождала немного, но
нельзя же торчать тут целый день), она подумала, что
сама вернется в четверг. Может, тогда все будет по-
другому, ее выпустят в другие двери, хотя и непонят-
но, куда и зачем. Ясное дело, откуда ей было это знать,
но мы-то знали, мы-то будем поджидать ее и всех ос-
тальных, неторопливо покуривая и болтая между со-
бой, пока черный Лопес готовит по новой чашечке
кофе, а сколько таких чашечек выпивали мы за утро...

ВЫ ВСЕГДА БЫЛИ РЯДОМ
Посвящаю Г. X., которая рассказала
мне это с большим изяществом —
чего, правда, вы здесь не найдете.
Когда я видела его голышом в последний раз?
Да это почти что и не вопрос, вы тогда выходили из
кабинки, поправляя лифчик бикини и отыскивая взгля-
дом сына, ожидавшего вас у воды, в полной рассеяннос-
ти, а вопрос — на него и не нужно было отвечать, скорее
это было внезапное ощущение чего-то недостающего: дет-
ское тело Роберто в ванной, массаж поврежденного ко-
лена — образы, утраченные кто знает как давно, во вся-
ком случае месяцы, месяцы с того последнего раза, когда
вы его видели голышом; больше года с того времени,
когда Роберто всякий раз пытался подавить смущение от
того, что при разговоре он пускал петуха, это был конец
доверию, доброму убежищу в ваших руках, когда что-то
болело или огорчало его; его день рождения, пятнадца-
тилетие, уже семь месяцев тому назад, и тогда же запер-
тая дверь ванной, пожелание доброй ночи в пижаме, на-
детой без посторонней помощи в спальной, с трудом
давшийся отказ от давней привычки броситься в порыве
нежности и целовать влажными губами — мама, дорогая
мама, дорогая Дениза, мама или Дениза — в зависимос-
ти от настроения и времени, ты мой щенок, ты, Роберто,
щеночек Денизы, лежащий на пляже и смотрящий на
водоросли, которые очерчивали границу прилива и отли-
ва, приподнявший слегка голову, чтобы видеть вас, иду-
щую от кабинок, держащий сигарету во рту как самоут-
верждение, пристально смотрящий на вас.
Вы вытянулись рядом с ним, а ты приподнялся, что-
бы взять пачку сигарет и зажигалку.
— Нет, спасибо, пока не хочу, — сказали вы, выни-
мая темные очки из сумки, которую ты стерег, пока
Дениза переодевалась.
46

Вы всегда были рядом
— Хочешь, я пойду раздобуду виски? — спросил ты.
— Лучше после того как поплаваем. Пошли?
— Что же, пошли, — сказал ты.
— Тебе ведь все равно. Не так ли? Тебе все безраз-
лично в эти дни, Роберто.
— Не будь надоедой, Дениза.
— Я не упрекаю тебя, понимаю, что ты рассеян.
— Уф, — сказал ты, отворачиваясь.
— Почему она не пришла на пляж?
— Кто? Лилиан? Откуда я знаю, вчера она чувство-
вала себя неважно, так она мне сказала.
— И родителей ее не вижу, — сказали вы, исследуя
горизонт медленным взглядом немного близоруких
глаз. — Надо спросить в отеле, не заболел ли кто-ни-
будь из них.
— Я потом схожу и узнаю, — мрачно сказал ты,
обрывая разговор.
Вы поднялись, и он пошел за вами в нескольких
шагах, подождал, когда вы броситесь в воду, чтобы
медленно войти и плыть далеко от вас; в знак привета
вы подняли руки, и тогда он поплыл стилем баттерф-
ляй, и, когда притворился, что столкнулся с вами, вы
обняли его, смеясь, похлопывая этого маленького зверь-
ка, даже в море ты наступаешь мне на пятки. Резвясь,
выскальзывая из рук друг друга, они в конце концов
поплыли к берегу, медленно взмахивая руками; на пля-
же крошечным силуэтом вдруг возникла Лилиан —
словно потерянная красная блошка.
— Пусть позлится, — сказал ты, прежде чем вы
приветственно помахали ей рукой. — Раз пришла по-
здно, тем хуже для нее, давай еще поплаваем, вода
замечательная.
— Вчера вечером ты повел ее прогуляться до утеса
и вернулся поздно. Урсула не рассердилась на Ли-
лиан?
— С какой стати ей сердиться? Было не так уж и
поздно, а Лилиан не ребенок.
47

Хулио Кортасар
— Для тебя, но не для Урсулы, она все еще видит
ее в слюнявчике, не говоря уж о Хосе Луисе, он-то уж
просто ничего не поймет, если у девочки не будет ре-
гул в определенное время.
— А ты всегда со своими грубостями, — мягко ска-
зал ты, смущаясь. — Поплывем до волнореза, Дениза,
я догоню, даю тебе пять метров форы.
— Подождем Лилиан здесь, я уверена, что она об-
гонит тебя. Ты переспал с ней вчера вечером?
— Что? Как ты...?
— Ты захлебнулся, дурачок, — сказали вы, схватив
его за подбородок и, играя, опрокинули на спину. —
Было бы логично, разве нет? Ты вечером повел ее на
пляж, вернулись поздно, сегодня Лилиан только что
явилась, осторожнее, глупыш, второй раз ты ударил
меня по лодыжке, даже в море не сладить с тобой.
Вы перевернулись на спину, а ты замолчал в
ожидании; впрочем, вы тоже ждали, а солнце било
в глаза.
— Я хотел, мама, — сказал ты, — но она нет, она...
— Действительно хотел или сказал ради красного
словца?
— Мне кажется, что у нее тоже было желание, мы
были недалеко от утеса, и там было уютно, я знаю один
грот, где... Но потом она передумала, испугалась... Что
уж тут поделаешь?
Вы подумали, что пятнадцать с половиной лет это
еще очень мало, обхватили его голову руками и поце-
ловали в волосы, а ты вырывался, смеясь, и теперь,
именно теперь ты по-настоящему ждал, что Дениза
продолжит разговор об этом, невероятно, но именно
она говорила с тобой об этом.
— Если ты считаешь, что Лилиан была согласна,
но вчера вечером этого не произошло, то сегодня или
завтра это случится. Вы еще малыши и по-настояще-
му не любите друг друга, но это, разумеется, не име-
ет значения.
48

Вы всегда были рядом
— Я люблю ее, мама, и она тоже, уверен.
— Еще малыши, — повторили вы, — и именно по-
этому я с тобой говорю, ведь если сегодня вечером или
завтра вы отдадитесь друг другу, наверняка вы, неуме-
хи, наделаете много глупостей.
Ты посмотрел на нее из-за гребня невысокой волны,
а вы засмеялись ему в лицо, потому что видно было,
что Роберто не все понимает, он шокирован, почти бо-
ится азбучных истин Денизы, только не это, Пресвятая
Дева.
— Я хочу сказать, что ни ты, ни она не станете ос-
торожничать, дуралей, и результатом этого летнего
отдыха будет то, что в один прекрасный день Урсула
и Хосе Луис увидят свою девочку беременной. Пони-
маешь теперь?
Ты ничего не сказал, но, конечно, понял это при
первых же поцелуях с Лилиан, ты спросил себя и по-
том подумал об аптеке и — точка, дальше не пошел.
— Хорошо, если я ошибаюсь, но по лицу Лилиан
догадываюсь, что она ничего не знает, разве что в те-
ории, а этого слишком мало. Я рада за тебя, и по-
скольку ты немного старше, ты и должен позаботить-
ся об этом.
Она увидела, что ты опустил лицо в воду, сильно
потер его руками, а затем дерзко посмотрел на нее.
Медленно плывя на спине, она подождала, когда ты
подплывешь снова, чтобы заговорить о том же, о чем
ты думал все время, как если бы стоял у прилавка
аптеки.
— Это не самое идеальное, я знаю, но если она еще
не была близка с кем-то, очень трудно говорить с ней
о пилюлях, к тому же здесь...
— Я тоже думал об этом, — сказал ты своим самым
густым голосом.
— А тогда чего же ты ждешь? Купи их и положи
в карман и, главное, не теряй голову — воспользуй-
ся ими.
49

Хулио Кортасар
Внезапно ты нырнул, толкнул ее снизу, она закри-
чала и засмеялась, а ты окутал ее фатой из пены, колош-
матя руками по воде, выкрикивая слова, прерываемые
фырканьем и брызгами, но ты же никогда этого не по-
купал, ты не решался на это, ты не умел это делать; в
аптеке торговала старая Делькассе, не было продавцов-
мужчин, ты же знаешь это, Дениза, как я попрошу это,
я не смогу, мне неловко.
В семь лет ты пришел как-то из школы пристыжен-
ный, а вы, никогда не выяснявшая в таких случаях
причину, ждали до того момента, когда сын свернется
клубочком на ваших руках, смертельная анаконда, как
вы называли эту игру, обнимая друг друга перед сном,
и достаточно было одного простого вопроса, чтобы уз-
нать, как во время одной из перемен у тебя стало поче-
сываться между ног у попки и ты расцарапал так, что
выступила кровь, и тебе стало страшно и стыдно, по-
тому что ты подумал, что это, наверное, чесотка, кото-
рой ты заразился от лошадей дона Мельчора. А вы,
целуя его, плача от страха и смятения, со слезами, ка-
павшими ему на лицо, положили его на живот, раздви-
нули ноги и после пристального рассматривания поня-
ли, что это — укусы клопа или блохи, школьная
награда, но это не чесотка, индюшонок, ты просто рас-
чесал до крови. Все так просто — спирт и крем и паль-
цы, что нежно прикасались к тебе и успокаивали, и
тебе не нужно было ни в чем признаваться, ты счаст-
лив и веришь, что это не страшно, глупый, засыпай, а
завтра утром снова посмотрим. Времена, когда все так
и было, воспоминания, вернувшиеся внезапно из про-
шлого среди волн и смеха, и расстояние, изменившее
голос, адамово яблоко, пушок на верхней губе, смеш-
ные ангелы, изгнанные из рая. Все это было смешно,
и вы улыбнулись под водой, когда волна накрыла вас,
словно простыня, было смешно, потому что по суще-
ству не было никакой разницы между стыдом испове-
ди по поводу подозрительных укусов и неловкостью
50

Вы всегда были рядом
чувствовать себя недостаточно взрослым, чтобы пред-
стать перед старой Делькассе. Когда ты снова подплыл,
не глядя на мать, барахтаясь как собачка вокруг нее,
плывущей на спине, лицом вверх, она уже знала, чего
ты ждал, обеспокоенный и охваченный робостью, как
раньше, когда нужно было отдать себя в ее руки, кото-
рые умели делать все необходимое, и было так стыдно
и сладко, ведь это Дениза спасала тебя не один раз от
боли в животе или от судороги в икрах.
— Раз так, я пойду сама, — сказали вы. — Не ве-
рится, что ты можешь быть таким глупым, сыночек.
— Ты? Ты пойдешь?
— Конечно, я же — мама деточки. Ты ведь, наде-
юсь, не пошлешь Лилиан.
— Дениза, черт побери...
— Я замерзла, — сказали вы почти резко, — вот те-
перь я бы выпила виски, я тебя перегоню, поплыву до
волнореза. И форы не надо давать, я и так выиграю.
Можно поднять копировальную бумагу и увидеть
под ней точную копию следующего дня, завтрак с ро-
дителями Лилиан и сеньором Гуцци, знающим все о
раковинах, долгую жаркую сиесту, чай с тобой, не
слишком часто бывающим здесь, но в этот час это
было ритуалом, гренки на террасе, постепенно спус-
кающиеся сумерки, а вам было жалко сына, поджав-
шего хвост, но вы не хотели нарушать ритуал, это
вечернее свидание, которое происходило в любом ме-
сте, где бы они ни находились, чай перед тем, как
отправиться по своим делам. Было очевидно и тро-
гательно то, что ты не умел защищаться, бедный Ро-
берто, ты казался щенком, когда намазывал масло и
мед, щенком-непоседой, который все-таки пытался
найти свой хвост, заглатывая гренки между фраза-
ми, тоже проглатываемыми наполовину, потом сно-
ва чай, снова сигарета.
51

Хулио Кортасар
Розовощекая, вся загорелая — в руках ракетка —
Лилиан, разыскивающая тебя, чтобы пойти в кино пе-
ред ужином. А вы обрадовались, когда они ушли, а ты
по-настоящему был потерян, не находил себе места,
нужно было позволить себе свободно проплыть рядом
с Лилиан, обменявшись с вами почти непонятным сме-
хом и толчками в воде, односложными словами, кото-
рые не могла бы объяснить ни одна грамматика, но
что было самой жизнью, лишний раз смеющейся над
грамматикой. Оставшись одна, вы чувствовали себя
прекрасно, но неожиданно что-то похожее на грусть,
это деликатное молчание, этот фильм, который увидят
только они. Вы натянули брюки и блузку, которые
так шли вам, и спустились по набережной, останавли-
ваясь у палаток и киосков, купив какой-то журнал и
сигареты. Над местной аптекой горела неоновая рек-
лама, напоминающая мерцающую пагоду, и под этим
красно-зеленым чепчиком — зальчик с запахом меди-
цинских трав, старой Делькассе и молоденькой слу-
жащей, которая и вправду пугала вас, хотя вы долж-
ны были говорить только со старой Делькассе. Было
два покупателя, сморщенных и болтливых, которым
нужен был аспирин и желудочные таблетки, за кото-
рые они уже заплатили, но не думали уходить, рас-
сматривали витрины, и для них минута здесь пред-
ставлялась менее тоскливой, чем минуты в их доме.
Вы отвернулись от них, потому как помещение было
столь мало, что каждое слово станет слышным, и, пос-
ле того как вы согласились со старой Делькассе, что
погода чудесная, попросили у нее пузырек со спир-
том, как бы предоставляя последний срок двум поку-
пателям, которым здесь нечего уже было делать, и
когда появилась бутылочка со спиртом, а старики все
любовались витринами с детским питанием, вы как
можно более тихим голосом сказали: мне нужно кое-
что для сына, он не решается купить, да, именно, я не
знаю, продаются ли они в коробках, но в любом слу-
52

Вы всегда были рядом
чае дайте мне несколько, а потом он сам справится с
этим. Смешно, правда?
Теперь, когда вы это произнесли, вы могли бы от-
ветить на это утвердительно — да, это смешно, и
даже рассмеяться в лицо старой Делькассе, которая
своим суховатым голосом попугая объясняла, стоя
рядом с желтым дипломом в витрине, что они посту-
пают в индивидуальных пакетах, а также в коробках
по дюжине и по двум дюжинам. Один из покупателей
вытаращил глаза, как бы не веря своим ушам, а дру-
гая, близорукая старушка в юбке до полу, отступала
к дверям, желая доброй ночи, доброй ночи, и моло-
дая служащая, ужасно развеселившись, говорила доб-
рой ночи, сеньора Пардо, а старая Делькассе, прогло-
тив наконец слюну, и прежде чем повернуться,
пробормотала в конце концов: это все так неприятно,
лучше мы пошли бы в подсобное помещение, а вы
вообразили себе сына в подобной ситуации и пожале-
ли его, потому что наверняка он не осмелился бы по-
просить старую Делькассе пройти в подсобку, он же
мужчина, и прочее. Нет, сказали или подумали вы
(подумали или сказали вслух — какая разница?), я
не понимаю, зачем делать тайну или драму из-за ка-
кой-то коробки с презервативами, если бы я попроси-
ла ее в подсобке, я бы изменила себе, я стала бы тво-
ей сообщницей, и, возможно, через несколько недель
я должна была бы повторить это, нет уж, Роберто,
один раз достаточно, теперь уж каждому свое, и,
правда, я уже больше не увижу тебя голышом, сыно-
чек, это был последний раз, да, коробочку с дюжи-
ной, сеньора.
— Они просто остолбенели, — сказала молодая по-
мощница, умирающая от смеха и все еще представляю-
щая себе тех покупателей.
— Я поняла это, — сказали вы, вынимая деньги, —
в самом деле неудобно.
53

Хулио Кортасар
Прежде чем одеться к ужину, она положила пакет
на твою кровать, и когда ты прибежал из кино, а было
уже поздно, ты увидел белый сверток у подушки и гу-
сто покраснел, открыл это и тогда — Дениза, мама,
можно войти, мама, я нашел то, что ты... В декольте,
очень молодая в своем белом платье, она разрешила
тебе войти, смотря на тебя в зеркало как-то необычно
и отрешенно.
— Да, а теперь ты сам управляйся, детка, большего
я не могу сделать для вас с Лилиан.
Ты уже понял, что она никогда больше не назовет
тебя детка, ты понял, что она расплачивается, застав-
ляя тебя вернуть долг. Ты не знал, куда деться, пошел
к окну, потом подошел к Денизе и обнял ее за плечи,
ты словно приклеился к ее спине, целуя ее в затылок
много раз, по-детски мусоля, пока она заканчивала
причесываться и искала духи. Когда она почувствова-
ла на шее горячую слезу, она повернулась и мягко от-
толкнула тебя, беззвучно смеясь затяжным смехом ак-
трисы немого кино.
— Уже поздно, дурачок, ты же знаешь, Урсула не
любит ждать за столом. Хороший был фильм?
Не думать об этом, хотя это становится все труднее в
полусне, в полночь, а еще этот москит, женский злой дух
не дает уснуть. Вы зажгли настольную лампу, глотнули
воды, снова легли на спину; жара была невыносимой, но
в гроте, наверное, прохладно, почти засыпая, вы пред-
ставляли его себе, где белый песок, где теперь уже поис-
тине злой дух склонился над Лилиан, лежащей на спине
с открытыми глазами, в слезах, в то время как ты цело-
вал ее грудь и бормотал бессмысленные слова, но, есте-
ственно, ты не был способен сделать все как надо, и ког-
да ты это понял, было уже поздно, а женский злой дух
пожелал не мешать им, просто помочь, чтобы не натво-
рили глупостей, еще раз старая привычка — так хорошо
54

Вы всегда были рядом
знакомое тело твое, ты лежишь на животе, надо найти
решение среди жалоб и поцелуев, посмотреть вниматель-
но бедра и спину, повторить знакомые рецепты при уши-
бах и гриппе, заставить тебя расслабиться, тебе не будет
больно, большой мальчик не плачет из-за пустякового
укола, ну же. И снова настольная лампа, вода, чтение
дурацкого журнала, вы позже поспите, после того как
сын вернется на цыпочках и вы услышите, что он в ван-
ной, чуть мягкий скрип, и бормотанье того, кто говорит
во сне или перед тем как уснуть.
Вода была холодной, но вам понравился этот удар
хлыстом, вы поплыли до волнореза, не отдыхая, отту-
да вы увидели тех, кто шлепал по берегу, тебя, курив-
шего на солнцепеке, совсем не желавшего бросаться в
воду. Вы отдохнули у причала и, уже плывя назад,
столкнулись с Лилиан, которая плыла медленно, сосре-
доточенно и которая бросила вам «привет», что пред-
ставлялось ей величайшей уступкой взрослым. Зато ты
встал с песка тотчас, обернул Денизу полотенцем и за-
городил ее от ветра.
— Тебе лучше не купаться, вода холодная.
— Я так и думал, у тебя мурашки по коже бегают.
Постой, эта зажигалка не работает, у меня есть другая.
Принести тебе горячий кофе?
Вы легли на живот, солнечные пчелы начали колоть
кожу... шелковистая перчатка песка... некое подобие
междуцарствия. А ты принес кофе и спросил, всегда ли
они приезжают по воскресеньям и предпочитает ли она
остаться еще. Нет, зачем же, с каждым днем уже ста-
новится холоднее.
— Тем лучше, — сказал ты, смотря вдаль. — Вер-
немся и конец, на море хорошо в течение двух недель,
а потом надоедает.
Ты подождал, понятно, но в ответ ничего, только ее
рука дотянулась до твоих волос, погладила едва.
55

Хулио Кортасар
— Скажи мне что-нибудь, Дениза, не надо так,
мне...
— Ну вот еще, если кто-то и должен что-то сказать,
то это ты, не превращай меня в паучиху.
— Нет, мама, дело не в том...
— Мы ни о чем больше не должны говорить, ты
знаешь, что я это сделала для Лилиан, а не для тебя.
Раз ты чувствуешь себя мужчиной, научись справлять-
ся теперь сам. Если у ребенка боЛит горло, ты знаешь,
где лежат таблетки.
Рука, ласкавшая твои волосы, соскользнула на твое
плечо и упала на песок. Вы взвешивали каждое слово,
но рука неизменно оставалась рукой Денизы, голуб-
кой, которая отгоняет боль, ласкает, щекочет, холит и
моет насыщенной кислородом водой. Конечно, это дол-
жно было когда-то кончиться, раньше или позже, но
ты это воспринял как глухой удар, ленточка некоего
рубежа должна была упасть в одну ночь или какое-
нибудь утро. Ты предпринял первые удалявшие тебя от
нее шаги, заперся в ванной, переоделся в одиночестве,
долго шатался по улице, но она первая перерезала лен-
точку в тот момент, когда именно теперь нежно погла-
дила твою спину. Если у ребенка болело горло, она
знала, где найти таблетки.
— Не беспокойся, Дениза, — сказал ты мрачно, а рот
наполовину был забит песком. — Не беспокойся о Ли-
лиан. Она не захотела, знаешь, под конец не захотела.
Что поделать, эта девушка какая-то бестолковая.
Вы выпрямились, а в глаза от резкого движения
попал песок. Ты увидел сквозь слезы, что у нее дрожит
подбородок.
— Я тебе сказала — хватит, слышишь меня? До-
вольно, хватит!
— Мама...
Но она отвернулась от тебя и закрыла лицо соло-
менной шляпой. Злой дух, бессонница, старая Дель-
кассе — надо всем можно было посмеяться. Ленточка
56

Вы всегда были рядом
рубежа, какая ленточка, какого рубежа? Волне воз-
можно еще, что в один из этих дней дверь ванной не
будет закрыта на ключ и вы войдете туда и застанете
его обнаженным и намыленным и внезапно смущен-
ным. Или, наоборот, ты станешь смотреть на нее, стоя
в дверях, когда она выйдет из-под душа, как уже
столько лет вы смотрели друг на друга и возились, иг-
рая, пока вытирались и одевались. Какая же это грань,
в самом деле, какой там рубеж?
— Привет, — сказала Лилиан, усаживаясь между
ними.

ВО ИМЯ БОБИ
Вчера ему исполнилось восемь, и мы устроили чу-
десный праздник: Боби так радовался и заводному по-
езду, и футбольному мячу, и торту со свечками. Моя
сестра опасалась, как бы именно в эти дни он не при-
нес из школы плохие отметки, но вышло совсем наобо-
рот — отметки у него стали лучше и по арифметике, и
по чтению, и незачем было отбирать у него игрушки,
совсем даже напротив... Мы сказали, чтобы он позвал
друзей, и он привел Бето и Хуаниту; и еще пришел
Марио Пансани, но побыл недолго, у него болел отец.
Сестра разрешила им играть в патио до вечера, и Боби
обновил мяч, хоть мы и побаивались, как бы дети в
пылу игры не помяли наши посадки. Когда пришло
время апельсинового сока и торта со свечами, мы хо-
ром запели «Зелененький сельдерей» и долго весели-
лись, ведь все были так довольны, особенно Боби и
сестра; я-то, конечно, не переставала наблюдать за
Боби, но мне казалось, я зря трачу время, наблюдать-
то было нечего; вот так же я наблюдала за Боби, когда
он словно бы от всего отключался, когда я искала этот
его взгляд, который сестра, кажется, и не замечает, а
мне он просто надрывает душу.
В этот день Боби только раз так взглянул на нее,
она в это время зажигала свечечки, и буквально через
секунду опустил глаза и сказал как благовоспитанный
мальчик: «Чудесный, мама, торт», и Хуанита похвали-
ла торт, и Марио Пансани. Я положила длинный нож,
чтобы Боби разрезал торт, и в эту минуту особенно
внимательно следила за ним с другого конца стола, но
Боби был очень доволен тортом и только едва посмот-
рел на сестру тем взглядом, а потом сразу же сосредо-
58

Во имя Боби
точился на том, как бы ему нарезать торт на более или
менее равные куски и разложить их по тарелкам.
«Тебе, мама, первой», — сказал Боби, подавая ей та-
релку, а после Хуаните и мне, ведь сперва — дамам.
Потом дети снова умчались играть в патио, только
Марио Пансани не убежал с ними, у него был болен
отец, но Боби еще до этого снова сказал моей сестре,
что торт был замечательный, подбежал ко мне, кинул-
ся на шею, чтобы поцеловать и обмусолить как обыч-
но. «Тетечка, какой чудесный поездочек!», а поздно
вечером залез ко мне на колени, чтобы доверить вели-
кую тайну: «Знаешь, тетя, теперь мне восемь лет».
Мы легли довольно поздно, была суббота, и Боби
тоже мог сидеть с нами допоздна. Я ложилась после-
дней, а перед тем прибрала столовую и расставила сту-
лья по местам, ведь дети играли в «Море волнуется» и
другие игры, от которых в доме все вверх дном. Я
спрятала длинный нож и, прежде чем лечь в постель,
убедилась, что сестра уже блаженно спит; потом про-
шла в комнатку Боби и посмотрела на него: он лежал
на животе, как любил спать совсем маленьким, скинув
простыни на пол и свесив с кровати ногу, но спал креп-
ко, зарывшись лицом в подушку. Был бы у меня сын,
я бы тоже позволяла ему так спать, да что теперь об
этом думать... Я легла, и мне не захотелось читать,
хоть это было плохо, потому что сон не шел ко мне и
происходило то, что всегда бывало в этот поздний час,
когда становишься совсем безвольной, а мысли идут
вразброд, и некоторые кажутся точными, неоспоримы-
ми и почти всегда ужасными, и не выбросить их из го-
ловы и не отогнать молитвой. Попила сладкой воды и
стала ждать, пока засну, считая до трехсот в обратном
порядке, а это гораздо труднее и поэтому скорее зас-
нешь; и когда вот-вот готова была заснуть, засомнева-
лась: спрятала ли я нож или он все еще лежит на столе.
Глупость, конечно, потому что я все разложила по мес-
там, а про нож вспомнила — я его положила в нижний
59

Хулио Кортасар
ящик стенного шкафа, и все же... Я поднялась, и ко-
нечно, он был в ящике вместе с другими острыми пред-
метами для разделки мяса, рыбы и овощей. Не знаю
почему, но мне захотелось взять нож с собой в спаль-
ню, я даже вытащила его, но это уже было бы слиш-
ком: я посмотрелась в зеркало и скорчила гримасу. Все
мои действия в такой час мне сильно не понравились,
и тогда я налила себе рюмочку анисовой, хоть это и
было неблагоразумно из-за печени, и выпила ее по гло-
точку в постели, в надежде, что засну; по временам
слышалось похрапывание сестры, и Боби, как обычно,
разговаривал или стонал во сне.
Я уже совсем засыпала, когда в голове снова закру-
тилось все то же самое: вот Боби в первый раз спросил
у сестры, почему она его так обижает, и сестра — а она
ну просто святая, это все говорят, — сидела и смотре-
ла на него словно бы это шутка и готова была рассме-
яться; я тоже тут была — заваривала мате — и вспо-
минаю, что Боби не засмеялся, а напротив — был
словно чем-то удручен, и ждал, чтобы ему ответили;
Боби тогда было уже семь лет, и он все время задавал
всякие необычные вопросы, как и все дети: как-то раз
он спросил у меня, чем деревья отличаются от людей,
и я в свою очередь спросила у него, чем же они отли-
чаются, и Боби сказал: «Но, тетя, они же одеваются
летом и раздеваются зимой»; я так и осталась с рази-
нутым ртом, и ведь верно! Ну что за мальчик! Все дети
странные, но все-таки... А тогда сестра только удивлен-
но смотрела на него, она никогда его не обижала (я
уже говорила об этом), но бывала строгой, когда он
плохо себя вел или не хотел принимать лекарства и
делать неприятные процедуры, когда болел, да ведь
мамы Хуаниты или Марио Пансани тоже бывали стро-
гими со своими детьми, но Боби по-прежнему печаль-
но глядел на мою сестру и, наконец, объяснил, что она
его обижает не днем, а ночью, когда он спит; мы обе
оцепенели, и, по-моему, это я принялась ему объяс-
60

Во имя Боби
нять, что никто не виноват в том, что происходит в
снах, что это, верно, был просто страшный сон, кош-
мар — вот и все, и нечего из-за этого переживать. Боби
в тот день больше не упорствовал, он всегда принимал
наши объяснения — Боби не был трудным ребенком;
но через несколько дней он проснулся весь в слезах,
громко рыдая, и когда я подошла к его кровати, он
обнял меня и не захотел ничего рассказывать, только
плакал и плакал: наверняка, опять какой-то страшный
сон; только уже днем, за обедом, он снова стал спра-
шивать мою сестру, почему она так обижает его, когда
он спит. На этот раз сестра приняла все это близко к
сердцу и сказала, что он достаточно большой мальчик,
чтобы различать такие вещи, и что если он будет наста-
ивать на своем, она расскажет об этом доктору Капла-
ну, может, все потому, что у него глисты или аппенди-
цит, и надо что-то делать.
Я почувствовала, что Боби вот-вот снова расплачет-
ся, и принялась опять объяснять ему, истощив уже все
доводы, что это только кошмары и что он должен по-
нять: никто его не любит так крепко, как его мама,
больше даже чем я, а ведь я его так люблю, и Боби
слушал очень внимательно, утирая слезы, а потом ска-
зал, что все понятно и он все знает, слез со стула, по-
дошел к сестре и поцеловал ее, а она не знала, что и
делать, потом задумалась, глядя вдаль, а к вечеру я
нашла его в патио и попросила рассказать мне, его те-
течке, ведь он может мне довериться, все равно что
своей маме, если он не хотел ей рассказать то, что мо-
жет рассказать мне. Я чувствовала, что он не хотел
говорить, ему было слишком трудно, но в конце кон-
цов Боби сказал что-то вроде того, что ночью все бы-
вает иначе, рассказал о каких-то черных тряпках, о
том, что не мог двинуть ни ногой, ни рукой; конечно,
кошмары у каждого бывают, но было очень грустно,
что Боби их связывал именно с моей сестрой, она ведь
пошла на такие жертвы ради него; я так ему и сказала,
61

Хулио Кортасар
и повторила еще раз, и он в ответ — да, конечно, я
понял, понял.
Тут вскоре у сестры начался плеврит, все заботы
свалились на меня; с Боби особых хлопот не было,
потому что он почти со всем справлялся сам; вспоми-
наю, как он входил посмотреть на мою сестру и мол-
ча стоял у кровати, дожидаясь, пока она ему улыбнет-
ся или погладит по голове, а потом шел тихонько
играть в патио или читать в гостиную, даже не было
никакой надобности говорить ему, чтобы он в эти дни
не играл на пианино, хотя он очень любил играть.
Когда я в первый раз увидела его грустным, я ему
объяснила, что его маме уже лучше и что завтра она
встанет, чтобы посидеть минуточку на солнце. Боби
искоса поглядел на меня и сделал какой-то странный
жест; не знаю уж почему, но мне тут же пришло на
ум, что дело опять в кошмарах, и я спросила, не сни-
лись ли ему страшные сны сегодня. Боби закрыл лицо
руками и горько заплакал, а потом сказал, что сни-
лись и почему же мама так его обижает; теперь я по-
няла, что он чего-то боится: когда я отняла его руки
от лица, чтобы утереть слезы, я увидела этот страх и,
постаравшись не подать виду, что увидела этот страх,
снова принялась объяснять, что это были только
страшные сны. «Ты ей ничего не говори, — попроси-
ла я, — посмотри, какая она еще слабая, ей нельзя
волноваться». Боби молча согласился, он ведь так мне
доверял, но потом я поняла, что он это воспринял
слишком серьезно, потому что даже когда сестра ста-
ла выздоравливать, он ей больше ничего об этом не
говорил, а я догадывалась о его страшных снах, ког-
да по утрам, бывало, видела: он выходит из своей
комнаты с каким-то потерянным видом, и еще потому,
что он все время был со мной, вертелся около меня на
кухне. Раз-другой я не выдержала и спросила его в
патио или когда мыла, и всякий раз происходило одно
и то же: стараясь из всех сил не плакать, проглаты-
62

Во имя Боби
вая слова, он все спрашивал и спрашивал, почему
ночью мама так его обижает, но дальше дело не
шло — он только плакал взахлеб. Мне не хотелось,
чтобы сестра узнала об этом, она все еще плохо чув-
ствовала себя после плеврита, и могла чересчур бур-
но отреагировать, и я поэтому снова объяснила Боби,
он все хорошо понял, я сказала: мне-то он может рас-
сказать все, что угодно; вот сам увидишь: подрастет еще
немного и кошмары прекратятся; может, лучше ему не
есть столько хлеба на ночь, собиралась спросить у док-
тора Каплана, не порекомендует ли он мальчику какое-
нибудь слабительное на ночь, чтобы он не видел во сне
всякие ужасы. Ничего я у него не спросила, ясное дело,
как ты будешь говорить с доктором Каштаном о таких
вещах, когда у него столько больных — не терять же
ему зря время! Не знаю, правильно ли я поступила, но
Боби мало-помалу перестал так беспокоить меня;
иногда по утрам я замечала у него это отсутствующее
выражение лица и мне думалось, а вдруг опять нача-
лось, и тогда я ждала, что он придет ко мне и довер-
чиво все расскажет, но Боби принимался рисовать или
уходил в школу, ничего мне не сказав, а возвращался
домой всем довольный и с каждым днем выглядел все
крепче и здоровее, и все лучше были у него отметки.
Последний раз это случилось, когда наступила
февральская жара, сестра уже выздоровела, и мы
жили как обычно. Не знаю, понимала ли она, что про-
исходит, но сама я не хотела ни о чем ей говорить,
ведь я хорошо ее знаю: и ее чрезмерную чувствитель-
ность, особенно когда дело касается Боби, хотя и
вспоминаю, что когда Боби был совсем еще малышом,
а сестру к тому же терзали все эти бракоразводные
дела, ох, как ей было трудно сдерживаться, если Боби
плакал или шалил, и я вынуждена была выносить его
в патио и ждать, когда все успокоится, но ведь для
этого и существуют тетушки! Думаю, скорее всего,
сестра не замечала, что Боби иногда по утрам подни-
63

Хулио Кортасар
мался такой, будто возвращался из далекого путеше-
ствия, с отсутствующим выражением лица, и все это
продолжалось, пока он не выпьет кофе с молоком; и
когда мы с сестрой оставались вдвоем, я все ждала,
чтобы она хоть что-нибудь такое сказала, но нет, мол-
чала, а мне казалось неудобным напоминать ей о том,
что заставит ее страдать, хоть мне и представлялось,
что в один из таких дней Боби снова ее спросит, по-
чему она плохо с ним обращается, но Боби, запомнив
мою просьбу, должно быть, тоже думал, что ему
нельзя ничего такого, и считал, что говорить об этом
с моей сестрой больше никогда не нужно. Иной раз
мне приходило в голову, что я сама все это вообра-
жаю, а Боби наверняка уже ничего про свою маму во
сне не видит — я успокаивала себя, но потом снова
видела иной раз у него утром такое личико и снова на-
чинала беспокоиться. Слава Богу еще, что сестра ни-
чего не замечала, даже не заметила и в тот первый
раз, когда Боби на нее так поглядел, я как раз гла-
дила, а он, стоя в дверях комнаты перед кухней, по-
смотрел на сестру и уж не знаю, как это объяснить,
но только утюг чуть не прожег ночную голубую ру-
башку, я едва-едва успела поднять утюг, а Боби все
еще смотрел так на мою сестру, она как раз месила
тесто на пироги. Когда я его спросила — лишь бы что-
нибудь сказать! — что он ищет, он ответил, что ниче-
го не ищет, а просто на улице такая жарища, что
нельзя гонять мяч. Не знаю, каким тоном я у него это
спросила, только он еще раз повторил свое объясне-
ние, словно желая убедить меня, и пошел рисовать в
гостиную. Сестра сказала, что Боби весь перепачкал-
ся и надо его выкупать сегодня же после обеда, и во-
обще он уже вроде бы большой, а уши и ноги всегда
забывает мыть. В конце-то концов мыть его пришлось
мне, потому что сестра к вечеру все еще утомлялась,
и пока я намыливала его в ванне и он забавлялся с
целлулоидной уткой, с которой никак не хотел расста-
64

Во имя Боби
ваться, я набралась смелости и спросила его, не луч-
ше ли он стал спать в последнее время.
— Как когда, — ответил он после того, как несколь-
ко секунд старался заставить уточку плавать.
— Что значит «как когда»? Снятся тебе всякие ужа-
сы или не снятся?
— Вчера ночью снились, — сказал Боби, утопив
утку и удерживая ее под водой.
— Ты рассказывал маме?
— Нет, ей нет. Ей...
И не успела я опомниться, как он внезапно притянул
меня к себе и весь мокрый, в мыле, обхватил руками и
плакал, и дрожал,всю меня измочил, ужас как, а я ста-
ралась оторвать его от себя, и тело его билось у меня в
руках, пока он сам не упал в ванну, сел в ней и закрыл
руками лицо, плача навзрыд. Примчалась сестра, она
подумала, наверно, Боби поскользнулся и ударился, но
он сказал, что нет, головой он не ударился, изо всех сил
постарался замолчать, даже лицо исказила гримаса, и
поднялся на ноги в ванне, чтобы мы увидели, что ниче-
го не случилось, и молчал, стоял голый, весь в мыле и
такой несчастный и одинокий, едва сдерживающий ры-
дания, и ни сестра, ни я не могли его успокоить, хотя
мы и принесли простыни, и ласкали его, и обещали ему
все на свете.
После этого я все время искала случая поговорить
откровенно с Боби, хоть и не понимала отчетливо, о
чем я хотела заставить его говорить, но неделя про-
ходила за неделей, а он так и не пожелал ни разу мне
что-нибудь сказать: теперь, если я угадывала что-то
у него в лице, он тут же убегал или обнимал меня и
просил конфетку или разрешения пойти на улицу с
Хуанитой и Марио Пансани. Мою сестру он ни о чем
не просил, был к ней очень внимателен, у нее ведь
на самом-то деле по-прежнему было неважно со здо-
ровьем, и она не слишком занималась его делами, по-
тому что я всегда была тут как тут, и Боби со мною
3 X. Кортасар
65

Хулио Кортасар
соглашался на многое вплоть до самого неприятного,
когда в этом была необходимость, так что моя сестра
не обратила внимания на это, а я сразу же заметила
его манеру по временам так на нее поглядывать:
остановится в дверях, прежде чем войти, и смотрит,
пока я этого не замечу, тут он мигом опускал глаза
или начинал бегать или прыгать, выделывать разные
выкрутасы. А про нож — так это была случайность,
я меняла бумагу в стенном шкафу в комнате перед
кухней и вынула все столовые приборы; я не замечала,
что Боби вошел, пока не повернулась, чтобы отрезать
еще одну бумажную полоску, и увидела, что он смотрит
на самый длинный нож. Он тут же отвлекся или хотел,
чтобы я этого не заметила, но я эту его манеру так
смотреть уже изучила и уж не знаю — глупо, наверное,
думать такое, но по мне словно холодок пробежал,
почти ледяной ветер — в этой-то комнатушке перед
кухней, жаркой-прежаркой. Я не в силах была ска-
зать ему хоть что-нибудь, а ночью подумала, что вот
Боби перестал спрашивать мою сестру, почему она
так плохо с ним обращается, только иногда смотрит
на нее так же, как он смотрел на длинный нож, эти
совсем особым взглядом. Конечно, это была случай-
ность, но мне не понравилось, когда через неделю я
снова увидела у него такое же точно лицо: я как раз
резала хлеб длинным ножом, и сестра объясняла
Боби, что пора было бы научиться самому чистить
ботинки. «Хорошо, мама», — сказал Боби, занятый
только тем, что я делала с хлебом, сосредоточенно
провожая взглядом каждое мое движение и слегка
покачиваясь на стуле, словно бы он сам резал этот
хлеб; лучше бы он думал о ботинках, и делал такие
движения, словно бы чистил их, и я уверена, что моя
сестра так именно все это и воспринимала, ведь Боби
был такой послушный, такой хороший.
Ночью мне снова пришло в голову, что надо бы
все же поговорить с сестрой, но что я ей скажу, если
66

Во имя Боби
ничего не происходило и отметки Боби приносил са-
мые лучшие, вот только я никак не могла заснуть,
потому что внезапно все снова наплывало на меня
какой-то все сгущавшейся массой, и тогда охватывал
страх, и ведь невозможно понять, чего я боюсь, ведь
Боби и сестра уже спали — по временам я слышала,
как они ворочались или вздыхали во сне — спали так
крепко, куда лучше, чем я, ведь эти мысли не остав-
ляли меня всю ночь. В последний раз, после того как
увидела, как он опять смотрит на сестру, я нашла
Боби в саду; я его попросила помочь мне пересадить
мастиковое деревце, мы разговаривали обо всем на
свете, и он мне сообщил, что у Хуаниты есть сестра
и теперь она — невеста.
— Понятно, она уже взрослая, — сказала я. — Слу-
шай-ка, сбегай принеси мне длинный нож, подрежем
эти рафии.
Он сразу же побежал, как обычно, потому что
никто не был так готов услужить мне, как он, а я сто-
яла и смотрела на дом, хотела увидеть, как он возвра-
щается, и в голове бродила мысль, что на самом-то
деле, чтобы быть спокойной, нужно было прежде чем
просить принести нож, порасспросить его, не видел
ли он страшных снов. Когда он очень медленно шел
обратно — он словно продирался сквозь жаркий вбз-
дух сиесты, чтобы еще помешкать, — я увидела, что
он выбрал один из коротких ножей, хоть я и остави-
ла самый длинный на виду, потому что хотела быть
уверенной, что он его увидит, едва откроет ящик в
стенном шкафу.
— Этот не годится, — сказала я.
Говорить мне было трудно, но ведь это глупо так
вести себя с совсем маленьким наивным ребенком, как
Боби, а я даже не решалась посмотреть ему в глаза.
Только почувствовала сильный толчок, когда он, от-
швырнув нож, бросился ко мне на грудь и, рыдая, при-
жался ко мне, изо всех сил прижался ко мне. Мне ка-
67

Хулио Кортасар
жется, что в тот миг я видела что-то такое, что, навер-
ное, должно было быть его последним кошмаром, я не
могла бы спросить его об этом, но думаю, что видела
его сон, который приснился ему в последний раз, но
прежде чем его перестали мучить кошмары, он стал
так смотреть на мою сестру, так смотреть на длинный
нож.

АПОКАЛИПСИС СОЛЕНТИНАМЕ
«Тико» — они «тико» и есть, с виду тихони, но каж-
дый раз какой-нибудь сюрприз: приземляешься в их
коста-риканской столице Сан-Хосе, и там тебя встреча-
ют Кармен Наранхо с Самуэлем Ровинским и Серхио
Рамирес (он из Никарагуа и не «тико», хотя какая, в
сущности, разница, ей-Богу, между мной, аргентинцем,
который мог бы по-свойски называть себя «тино», и
любым из «ника» или «тико»). Стояла неимоверная
жара, и все бы ничего, но тут же — с корабля на бал —
содеялась пресс-конференция по старому шаблону: по-
чему не живешь на родине, как получилось, что анто-
ниониевский «В1очу ир»1 так отличается от твоего рас-
сказа, считаешь ли ты, что писатель должен быть
непременно ангажированным? Я давно уже догадыва-
юсь, что последнее интервью мне устроят у дверей за-
гробного мира и вопросы будут точно такими же, будь
интервьюером хоть сам святой Петр: не кажется ли вам,
что там, внизу, вы писали для народа слишком недо-
ступно?
Потом — отель «Европа» и душ, так славно венча-
ющий любое из путешествий неспешным диалогом
мыла и тишины. А в шесть, когда пришла пора прогу-
ляться по городу, чтобы удостовериться, такой ли он
простой и домашний, как мне об этом рассказывали,
чья-то рука ухватила меня за пиджак, оглядываюсь —
а это Эрнесто Карденаль; дай мне тебя обнять, дружи-
ще поэт, вот здорово, что я вижу тебя здесь после рим-
ской встречи, после стольких встреч на бумаге все эти
годы! Всякий раз меня потрясает, всякий раз волнует,
1 «Крупным планом► (англ.).
69

Хулио Кортасар
когда кто-нибудь, вроде Эрнесто, разыскивает меня,
чтобы повидаться, и, если кто скажет, будто я млею от
ложной скромности, я отвечу тому: шакал воет, авто-
бус идет, — нет уж, видно, мне так и суждено остать-
ся собачонком, который признательно пожирает глаза-
ми тех, кто любит его, — это выше моего разумения,
так что — точка и абзац.
Что касается абзаца, то Эрнесто знал, что я должен
прибыть в Коста-Рику и все такое прочее, — вот он и
прилетел на самолете со своего острова Солентинаме,
потому что птичка, которая приносит ему в клюве но-
вости, ввела его в курс дел насчет того, что «тико» го-
товят мою поездку на остров; и он не мог отказаться от
желания загодя разыскать меня — так что два дня спу-
стя все мы, Серхио, Оскар, Эрнесто и я, перегрузили
собой и без того перегруженный норматив одного из
самолетиков компании «Пипер Ацтек», название кото-
рого навсегда останется для меня загадкой; перемежая
икоту зловещим попукиванием, он все же летел, ведо-
мый белобрысым пилотом, который ловил по радио
строптивые ритмы калипсо и, казалось, был совершен-
но безразличен к тому, что ««ацтек» волок нас пряме-
хонько на Пирамиду Жертвоприношений. Конечно, все
обошлось, и мы приземлились в Лос-Чилес, откуда под-
прыгивающий джип доставил нас в загородный дом по-
эта Хосе Коронеля Уртечо, заслуживающего, чтобы его
читали гораздо больше, где мы отдохнули, беседуя о
многих наших друзьях поэтах, о Роке Дальтоне, Герт-
руде Стайн и Карлосе Мартинесе Ривасе, пока не при-
шел Луис Коронель и мы не отправились в Никарагуа
на его джипе, с его не менее скоростным жаргоном. Но
сперва сфотографировались на память с помощью са-
моновейшей камеры, которая скромненько выделяет
голубоватую бумажонку, где мало-помалу и неизвест-
но каким чудесным и поляроидным способом материа-
лизуются ленивые образы, сперва в виде тревожащих
душу эктоплазм, постепенно обнаруживая нос, выощи-
70

Апокалипсис Солентинаме
еся волосы и улыбку Эрнесто с его назаретянской го-
ловной повязкой, донью Марию и дона Иосифа, вып-
лывающих вместе с верандой. Для них это было в по-
рядке вещей, они-то привыкли сниматься подобной
камерой, но для меня все это было внове: появление из
ничего, из квадратненького небытия лиц и прощальных
улыбок привело меня в изумление, и я им сознался в
этом — помнится, я спросил у Оскара, что произошло
бы, если какая-нибудь вслед за семейной фотографией
пустая квадратная голубизна разродилась бы Наполео-
ном на лошади, — дон Хосе Коронель, по обыкнове-
нию, расхохотался; а там сели в джип и отправились к
озеру.
На Солентинаме добрались к ночи, нас встретили
Тереса, Вильям, один соединенно-штатский поэт и ре-
бята из коммуны; почти тут же отправились спать; но
прежде мне попались на глаза картинки — Эрнесто
беседовал со своими, доставая из мешка продукты и
привезенные из Сан-Хосе подарки, кто-то спал в гама-
ке, — а я увидел картинки и стал их разглядывать.
Кто-то, сейчас не помню кто, объяснил, что это — ра-
боты местных крестьян: вот это нарисовано Висенте,
это — Рамоной некоторые картинки были подписаны,
другие без подписей, но все на диво хороши — этакое
первооткрытие мира, бесхитростный взгляд человека,
воспевающего все, что его окружает: крошечные коров-
ки на маковых лугах, белосахарная хижина, из кото-
рой, подобно, муравьям высыпают люди, лошадь с зе-
леными глазами на фоне сахарного тростника,
крещение в церквушке, лишенной перспективы, так
что она одновременно и взмывает, и рушится, озеро с
кохожими на башмаки лодками, на заднем плане ог-
ромная рыба, которая улыбается, раздвинув бирюзово-
го цвета губы. Подошедший Эрнесто стал объяснять,
что продажа картинок помогает двигать дальше их дело,
завтра он покажет мне работы из камня и дерева, а так-
же скульптуры, сделанные крестьянами, — все стали
71

Хулио Кортасар
укладываться спать, но я все еще перебирал картинки,
наваленные в углу грудой пестрых лоскутьев, где были
и коровки, и цветы, мать, стоящая на коленях рядом с
двумя детьми, одетыми в белое и красное, под небом,
усыпанным столькими звездами, что единственная туча
испуганно жалась в сторонке, у края рисунка, наполо-
вину за его пределами.
На следующий день было воскресенье, а значит, и
месса в одиннадцать утра, чисто солентинамейская мес-
са, во время которой крестьяне, вместе с Эрнесто и гос-
тями, обсуждали очередную главу Евангелия — темой
этого дня был арест Иисуса в Гефсиманском саду; оби-
татели Солентинаме говорили об этом, словно речь шла
о них самих и о вечных опасностях, которые их окру-
жают ночью и днем, о постоянной неопределенности
жизни, будь то на островах, или на суше, или во всей
Никарагуа, и не только во всей Никарагуа, а и почти во
всей Латинской Америке; о жизни под страхом смерти,
о жизни в Гватемале и о жизни в Сальвадоре, о жизни
в Аргентине и в Боливии, о жизни в Чили и в Санто-
Доминго, о жизни в Парагвае, о жизни в Бразилии и
Колумбии.
А потом надо было подумать о возвращении, и я
снова вспомнил о картинках, пошел в зал коммуны и
стал вглядываться в яростные акриловые и масляные
краски, усиленные безумным светом полдня, растворя-
ясь во всех этих лошадках, подсолнухах, гуляниях на
лугу и симметрично растущих пальмах. Я вспомнил,
что моя камера заряжена диапозитивной пленкой, и
вышел на веранду с охапкой картинок под мышкой;
подошедший Серхио помог разложить их и расправить
их на солнце, и я стал подряд щелкать их, старательно
кадрируя каждую картинку таким образом, чтобы она
заняла все пространство в видоискателе. Если уж ве-
зет, так везет: мне как раз хватило пленки для всех
картинок, ни одна не осталась обойденной, и, когда
пришел Эрнесто с вестью о том, что драндулет подан,
72

Апокалипсис Солентинаме
я сказал ему о съемке, и он стал смеяться: чертов по-
хититель картин, воришка чужих образов. Смейся,
смейся, сказал я ему, я увожу их, все до одной, —
дома, на экране, они будут побольше этих и куда жи-
вописнее, — что, заткнулся?
Я вернулся в Сан-Хосе, потом побывал в Гаване, где
у меня были кое-какие дела, и возвратился в Париж
усталым и тоскующим; милая моя тихоня Клодин жда-
ла меня в Орли, снова, как ручные часы, затикала
жизнь: «мерси, месье», «бонжур, мадам», комитеты,
кино, красное вино и Клодин, квартеты Моцарта и
Клодин. Среди прочих вещей раздувшиеся жабы чемо-
данов изрыгнули на кровать и на ковер журналы, газет-
ные вырезки, платки, книги центральноамериканских
поэтов и серые пластиковые футляры с фотопленкой,
отснятой на протяжении этих бесконечных двух меся-
цев: школа имени Ленина в Гаване, улочки Тринида-
да, профили вулкана Ирасу и его каменистая лохань с
булькающей зеленой водой, где Самуэль, я и Сарита
походили на вареных уток, плавающих в облаке сер-
ного пара. Клодин отнесла проявить пленки, как-то
под вечер, проходя по Латинскому Кварталу, я вспом-
нил о них и, так как квитанция была при мне, забрал
их — восемь коробочек с готовыми слайдами — и тут
же подумал о солентинамейских кадрах; придя домой,
я открыл коробочки и стал просматривать первые диа-
позитивы каждой серии: я вспомнил, что, прежде чем
фотографировать картинки, я использовал несколько
кадров, снимая мессу Эрнесто, играющих среди пальм
детей, точь-в-точь как на картинках, пальмы и коров на
фоне ослепительного синего неба и чуть зеленоватого
озера, а возможно, и наоборот — все чуточку забы-
лось. Я заправил в барабан проектора слайды с детьми
и мессой, зная, что тут же вслед пойдут картинки —
до самого конца серии.
Смеркалось, я был один — с работы Клодин пошла
на концерт, — я наладил экран и стакан рома с доброй
73

Хулио Кортасар
порцией льда, подсоединил к проектору дистанционное
управление с кнопкой; не нужно было задергивать
шторы: услужливые сумерки уже плыли по комнатам,
оживляя бра и благоухание рома; было приятно пред-
вкушать, что вот сейчас все снова возникнет — после
солентинамейских картинок я заправлю барабан ку-
бинскими слайдами, — но почему картинки сначала,
почему искажение жизни рукомеслом, выдумка преж-
де, чем сама жизнь, — а почему бы и нет, ответила
выдумка, продолжая вечный упрямый диалог, дружес-
кую и язвительную перебранку, почему не посмотреть
сперва картинки из Солентинаме — ведь это тоже
жизнь, а значит, какая разница?
Прошли слайды с мессой, довольно неудачные из-
за ошибок в экспозиции; а вот дети, наоборот, играли
очень четко и в хорошем освещении, зубы у них были
белые-пребелые. Каждый раз я медлил нажимать на
кнопку, готовый до бесконечности разглядывать эти
фото, теперь уже неотделимые от воспоминаний, —
маленький хрупкий мир Солентинаме, окруженный
водой и ищейками, как окружен ими этот мальчик, на
которого я смотрел, ничего не понимая; я нажал на
кнопку, и мальчик возник на втором плане как живой:
широкое гладкое лицо с выражением крайнего недо-
умения, в то время как его осевшее тело падало вперед,
на лбу четко обозначилась дыра — по револьверу офи-
цера еще можно было проследить направление выстре-
ла, а рядом — другие, с автоматами, на нечетком фоне
домов и деревьев.
Первая мысль всегда торопится, опережая смысл,
который топчется позади; я подумал: вот идиоты, в
этой фотолаборатории — отдали мне влайды друго-
го клиента, но как же тогда месса и играющие на лу-
жайке дети, как понять? Пальцы не слушались, но я
снова нажал на кнопку и увидел бескрайнюю селит-
ряную равнину с несколькими постройками, крыты-
ми заржавленной жестью, полдень, а левее сгруди-
74

Апокалипсис Солентинаме
лись люди, они глядели на простертые навзничь тела
с широко раскрытыми руками под голым серым не-
бом, — надо хорошенько всмотреться, чтобы разли-
чить в глубине фигуры в военной форме, удалявшиеся
по направлению к джипу, ожидавшему на вершине
холма.
Помню, я пошел дальше; единственное, что мне ос-
тавалось в этой невероятной ситуации, которая никак
не укладывалась в сознании, — нажимать на кнопку и
смотреть, как на углу Коррьентес и Сан-Мартина зас-
тыл черный автомобиль с четырьмя типами, целящими-
ся в сторону ограды, у которой мечется фигура в бе-
лой рубахе и сандалиях; как две женщины пытаются
укрыться за стоящим грузовиком; затем повернутое к
камере лицо, с выражением растерянности и ужаса,
рука, скользящая к подбородку, словно для того, что-
бы потрогать себя и удостовериться, что еще жив; и
внезапно — какая-то полутемная комната, грязный
свет, падающий из зарешеченного под потолком окош-
ка, стол, и на нем совсем голая девушка, лицом вверх,
волосы спадают почти до пола, а стоящий спиной при-
зрак тычет в раскинутые ноги электрический провод,
два типа, лицом ко мне, переговариваются о чем-то, —
синий галстук и зеленый свитер. Не знаю, нажимал ли
я еще на кнопку, но только увидел лесную поляну,
соломенную крышу и деревья на первом плане, и у
ствола ближайшего дерева — худого парня, глядяще-
го влево на смутно различимую группу людей — пять
или шесть человек, стоящих плечом к плечу, целились
в него из винтовок и пистолетов, — парень, с удлинен-
ным лицом и спадающей на смуглый лоб прядью, смот-
рел на них, одна рука чуть поднята, а другая, скорее
всего, в кармане брюк; казалось, он что-то говорит им,
не торопясь и как-то неохотно, и, хотя фото было пло-
хим, я почувствовал и поверил, что парень этот —
Роке Дальтон, и тогда уже надавил на кнопку, словно
мог спасти его от позора этой смерти; и тут же увидел
75

Хулио Кортасар
автомобиль, разлетающийся на куски в самом центре
города, похожего на Буэнос-Айрес или Сан-Паулу;
снова и снова я нажимал на кнопку, отшатываясь от
шквала окровавленных лиц, кусков человечьего мяса и
лавины женщин и детей, бегущих по откосам Боливии
или Гватемалы, — неожиданно на экране возникло
ртутное мерцание, пустота и профиль Клодин, которая
тихонько входила, отбросив на экран тень, перед тем
как наклониться и поцеловать меня в голову и спро-
сить: хороши ли слайды, доволен ли я ими, не хочу ли
ей их показать?
Я открутил барабан и поставил его на нулевую от-
метку — иногда, когда преступаешь порог неведомого,
не знаешь мотивы и причины своих действий. Не гля-
дя на нее, потому что она бы просто испугалась моего
лица, и ничего не объясняя, потому что мое тело от
горла до пальцев ног словно одеревенело, я встал и
спокойно усадия ее в свое кресло и вроде бы что-то
сказал насчет того, что пойду приготовить ей что-ни-
будь выпить, а она может поглядеть, да, может погля-
деть, пока я принесу ей что-нибудь выпить. В ванной
меня то ли стошнило, то ли я просто заплакал, а сто-
шнило меня потом, или ничего этого не было, и я си-
дел на краю ванны, пережидая, пока не почувствовал,
что могу пойти на кухню и приготовить Клодин ее
любимую смесь, положить побольше льда; потом я ус-
лышал тишину, понял, что Клодин не кричит и не бе-
жит ко мне с расспросами, — просто тишину и слаща-
венькое болеро, тихонько доносившееся от соседей. Не
знаю, как долго я шел по коридору из кухни в комна-
ту, где как раз увидел с изнанки экрана, что Клодин
просмотрела все слайды: комната озарилась мгновен-
ным отсветом ртутного мерцания, а потом сумерки,
Клодин выключила проектор и откинулась в кресле,
чтобы принять из моих рук стакан и медленно улыб-
нуться, зажмурившись, как котенок, от удовольствия
и ощущения покоя.
76

Апокалипсис Солентинаме
— Ты чудесно все это снял, особенно рыбу, которая
смеется, мать с двумя детьми и коровок в поле. Послу-
шай, а крещение в церкви кто нарисовал, там не видно
подписи.
Сидя на полу, не глядя на нее, я нашел свой стакан
и осушил его залпом. И ничего не ответил — что я мог
ей сказать?! — помню только, лениво подумал: что,
если задать этот идиотский вопрос, спросить, не виде-
ла ли она в какой-то момент фотографию Наполеона на
лошади? Ничего такого я не спросил, конечно.
Сан-Хосе — Гавана, апрель, 1976 г.

ЛОДКА,
ИЛИ ЕЩЕ ОДНО ПУТЕШЕСТВИЕ
В ВЕНЕЦИЮ
С юношеских лет меня привлекала мысль перепи-
сать литературные тексты, которые живо волнова-
ли меня, но фактура которых не соответствовала,
как мне казалось, их внутреннему наполнению; ду-
маю, некоторые из рассказов Орасио Кироги вызыва-
ли у их автора такое же искушение, и в результате
он отважился на это, выбрав для осуществления
своего замысла тишину и забвение. То, что пыта-
ешься делать из любви, оборачивается хвастливым
козырянием своей ученостью; наедине с собой я был
готов сожалеть, что некоторые тексты показались
мне ^соответствовавшими тому, что в них и во
мне бесполезно взывало к жизни.
Слепой случай и пачка старых листков бумаги
вызвали к жизни аналогичное стремление реализо-
вать неосуществленный замысел, но в данном случае
это искушение закономерно, поскольку речь идет о
моих собственных текстах, о длинном рассказе под
названием «Лодка». На последней странице чернови-
ка вижу пометку: 4До чего скверно! Я написал это в
Венеции в 1954 году; перечитываю через десять лет,
и мне это нравится — вот что самое скверное».
И текст и примечание уже забылись; после тех
десяти прошло еще двенадцать лет, и перечитывать
сейчас эти страницы вместе с примечанием мне хо-
чется только потому, чтобы лучше понять, почему
этот рассказ казался и кажется мне плохим и поче-
му он мне нравился и нравится сейчас.
То, что за этим последует, — попытка показать
себе самому, что текст «Лодки» плохо написан, он
фальшив, он где-то в стороне от правды, которая
78

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
тогда была недоступна моему пониманию, а сейчас
кажется такой очевидной. Переписывать его было
бы утомительно, и каким бы ошибочным и малопо-
нятным это ни казалось — это все равно что рабо-
тать над рассказом другого автора, от чего я впал
бы в хвастливую ученость, о которой говорил вна-
чале. Я, наоборот, могу оставить его таким, каким
он был, и в то же время показать, что мне удалось
увидеть в нем сейчас. Вот тут-то на сцене и появ-
ляется Цора.
Если бы Лора вспомнила о Пиранделло, она бы с
самого начала пришла к автору, чтобы упрекнуть
его в невежестве или в непрестанном лицемерии. Но
сегодня я иду к ней, чтобы наконец раскрыть карты.
Лора не знает, кто автор рассказа, и ее критические
замечания — это точка зрения человека, видевшего
события изнутри, ибо она была их участником; но
пусть все происшедшее — только текст, а Дора —
один из персонажей написанного, — она тоже имеет
текстовое право вторгаться в описание событий
там, где оно покажется ей недостаточным или лжи-
вым.
Итак, голос Доры время от времени перебивает
первоначальный текст, — за исключением малозна-
чащих подробностей и повторяющихся мест, кото-
рыв я убрал, — тот самый, что был написан мною в
«Пансионе дожей* в 1954 году. Читатель найдет
там все, что мне не нравится в нем по форме, а
Доре — по содержанию, и это, пожалуй, может при-
нести нам взаимную пользу.
Туризм насмехается над любителями путешествий,
дарит им обманчивую сезонность, а потом во Франции
они достают из карманов оставшиеся английские монет-
ки, а в Голландии напрасно ищут некий привкус, кото-
рый бывает только в Пуатье. Для Валентины маленький
79

Хулио Кортасар
римский бар на улице Четвертого Фонтана весь умес-
тился в Адриано, в рюмке нежного мартини и в выра-
жении лица Адриано, который извинился, задев ее у
стойки. Она почти не помнила, была ли Дора с ней в
то утро, наверняка была, поскольку Рим они «делали»
вместе, объединившись в некое товарищество, которое
началось самым дурацким образом, как и все подобные
затеи, в конторе «Кук и Америкэн экспресс».
Конечно, я была. Она с самого начала притворялась, что не
видит меня, отведя мне роль статиста, то удобного, то назой-
ливого.
Так или иначе, тот бар около площади Барберини
заключался в Адриано, еще одном беззаботном путеше-
ственнике, шатающемся по городу, как все туристы,
эти призраки среди нормальных людей, которые ходят
на работу, приходят домой, у которых есть семьи, ко-
торые говорят на одном языке и которые знают о том,
что происходит сейчас, а не в период археологической
старины, описанной в «Голубом путеводителе».
Она тут же забыла, какие у Адриано глаза, воло-
сы, как он одет; помнила только рот, большой и чув-
ственный, губы, которые чуточку дрожали, когда он
замолкал и слушал собеседника. «Слушает ртом», —
подумала Валентина, когда он впервые заговорил с
ней и предложил выпить по коктейлю в баре, кото-
рый ему нравился и где Беппо, взболтав коктейли,
покрывшиеся серебристой пеной, назвал их жемчу-
жинами Рима, Тирренским морем, уместившимся в
рюмке, со всеми его тритонами и морскими конька-
ми. В тот день Дора и Валентина нашли Адриано
симпатичным;
Гм.
он не был похож на туриста (он считал
<:ебя путешественником, и его улыбка подчеркивала эту
разницу), и их полуденный разговор был самым боль-
80

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
шим очарованием апрельского Рима. Дора тут же забы-
ла о нем,
Неверно. Надо отличать способность к пониманию от глупо-
сти. Никто, в том числе и я (или, само собой, Валентина), не
может вот так запросто взять и забыть такого, как Адриано; но
я считаю себя человеком разумным и с самого начала чувство-
вала, что у нас с ним разная длина волны. Я имею в виду чисто
дружеские отношения, а не что-то иное, в этом смысле вообще
не приходится говорить ни о каких волнах. А поскольку это
совершенно невозможно, зачем терять время?
озабоченная посещением Латерано, Сан-
Клементе, и все за один вечер, поскольку через два дня
они уезжали, — программа, предложенная Куком, была
до предела насыщена; Валентина же, под предлогом ка-
ких-то покупок, на следующее утро снова оказалась в
баре Беппо. Когда она увидела Адриано, жившего в оте-
ле по соседству, ни тот ни другая удивления не вырази-
ли. Через неделю Адриано отправлялся во Флоренцию,
и они поговорили о маршрутах, пересадках, гостиницах,
путеводителях. Валентина доверяла междугородным
автобусам, Адриано стоял за поезда; обсуждение этого
вопроса они продолжили в пригородной траттории «Ла
Субурра», где заказали рыбу; траттория выглядела
очень живописно, особенно на первый взгляд.
От путеводителей они перешли к рассказу о себе:
Адриано узнал о разводе Валентины в Монтевидео, а
она о том, что его семья живет в деревенской усадьбе
близ Осорно. Они поделились впечатлениями о Лондо-
не, Париже, Неаполе. Валентина взглянула раз и дру-
гой на губы Адриано и в упор посмотрела на его рот
как раз в тот момент, когда он подносил вилку ко рту,
чтобы проглотить очередной кусок, — когда на чело-
века смотреть не полагается. И он это почувствовал и
сжал зубами кусок жареного кальмара, будто это был
язык женщины, будто он целовал Валентину.
Неверно вследствие неведения: Валентина смотрела так не
только на Адриано, но на любого человека, который ее интере-
81

Хулио Кортасар
совал; она точно так же смотрела на меня, едва мы познакоми-
лись в конторе «Америкэн экспресс», и я подумала, может, все
дело во мне; эта манера буравить взглядом широковато постав-
ленных глаз... Я-то почти сразу поняла, что нет, мне совершен-
но не помешает ее общество, когда рядом не будет никого, с кем
можно перекинуться словом, но, когда мы оказались в одном
отеле, я по-другому истолковала эту ее манеру: в ее взгляде
было нечто, рожденное не то страхом, не то настойчивым жела-
нием что-то забыть. Болтовня, сопровождаемая простодушными
улыбками, шампунь и туристские радости; однако позднее... Во
всяком случае, Адриано посчитал за комплимент то, что до него
доставалось и любому любезному бармену, и продавщице су-
мок. .. Сказано мимоходом, есть в этом также и плагиат, списан-
ный со знаменитой сцены из фильма о Томе Джонсе.
В тот вечер он поцеловал ее, в гостинице на улице
Национале, где он жил, после того как Валентина по-
звонила Доре и сказала, что не пойдет с ней к термам
Каракаллы.
Лучше бы уж не звонила!
Адриано заказал в номер охлажденного
вина, в комнате были английские журналы, большое
окно выходило на восток. Вот только кровать показа-
лась им неудобной, слишком узкой, впрочем, мужчи-
ны типа Адриано всегда занимаются любовью на узких
кроватях, а у Валентины еще сохранились весьма
скверные воспоминания о супружеской постели, и по-
тому перемена не могла ее не радовать.
Если Дора и подозревала что-то, она молчала об этом.
Неверно: я это знала. Точнее: мне лучше было об этом мол-
чать.
Валентина сказала в ту ночь, что встретила его слу-
чайно и что, пожалуй, увиделась бы с ним во Флорен-
ции; когда через три дня они с Дорой встретили его у
Орсанмикеле, Дора казалась самой радостной из всех
троих.
В подобных случаях лучше притвориться дурой, чтобы тебя
не приняли за дуру.
82

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
Неожиданно для себя Адриано плохо перенес расста-
вание. Он очень скоро понял, что ему не хватает Вален-
тины, что обещания скоро увидеться — недостаточно,
как недостаточны для него те часы, что они провели
вместе. Он ревновал к Доре и едва скрывал это, пока
она — которая была проще Валентины и не такая кра-
сивая — повторяла ему все то, что прилежно вычитала
в путеводителе «Туринг Клуб Итальянок.
Я никогда не читаю путеводители «Туринг Клуб Итальяно»,
потому что ничего в них не понимаю. Мне вполне достаточно
«Мишлин» на французском. Об остальном умолчим.
Когда они встретились вечером у него в гостинице,
Валентина отметила разницу между этим свиданием и
первой встречей в Риме: были соблюдены предосто-
рожности, кровать была великолепной, на столике, за-
тейливо инкрустированном, ее ждала маленькая коро-
бочка, завернутая в голубую бумагу, а в ней —
прелестная флорентийская камея, которую она — мно-
го позже, когда они вместе сидели у окна и пили
вино, — прикрепила к платью таким естественным,
почти привычным движением, каким поворачивают
ключ в дверях своей квартиры.
Я, конечно, не знаю, что за движения были у Валентины в
тот момент, но в любом случае они не могли быть естественны-
ми: она вся была зажата, скованна, все делала будто из-под пал-
ки. По вечерам, лежа в постели, я смотрела, как она ходит взад-
вперед, прежде чем лечь спать, — то берет, то ставит на место
духи, или туалетную воду, или тюбик с таблетками, то подхо-
дит к окну, услышав якобы какой-то необычный шум; а потом,
когда она засыжала, — эта манера всхлипывать во сне, отчего я
резко просыпалась, должна была вставать с постели, давать ей
в#ды, гладить ее по голове, пока она не успокаивалась и не за-
сыпала снова. А эти упреки и обиды в первую ночь в Риме, ког-
да она села на край моей постели: ты не знаешь меня, Дора, ты
понятия не имеешь, что у меня на душе — пустота, заполненная
зеркалами, в каждом из которых отражается улица Пунта-дель-
Эсте, маленький сын, который плачет, потому что меня нет ря-
дом с ним. Естественные ее движения? Мне, по крайней мере, с
самого начала было дано понять, что в плане привязанности от
83

Хулио Кортасар
нее нечего ждать, кроме обычных приятельских отношений. С
трудом представляю себе, как Адриано, несмотря на всю свою
мужскую слепоту, не смог угадать, что Валентина целует его,
будто пустое место, и что до и после любви она все равно всхли-
пывает во сне.
До той поры он не влюблялся в женщин, с которыми
спал; он достаточно быстро укладывал их в постель,
чтобы создать определенную атмосферу, искомый ост-
ровок таинственности и влечения, чувствуя себя при
этом охотником, завладевшим добычей, и иногда это
могло называться любовью. С Валентиной было точно
так же; но когда он расстался с ней, то в последующие
два дня в Риме и по дороге во Флоренцию почувство-
вал, как в нем что-то изменилось. Без удивления или
смирения, даже без особенного восхищения, он смот-
рел на нее, когда она появилась в золотистом полумра-
ке Орсанмикеле, выйдя из-за алтаря Орканьи, будто
одна из многочисленных каменных фигур отделилась
от памятника, чтобы выйти ему навстречу. Может
быть, только тогда он и понял, что влюблен в нее. А
может быть, потом, в гостинице, когда Валентина об-
няла его, расплакалась неизвестно почему, как девоч-
ка, которая в силу необходимости должна была долго
сдерживать себя, а теперь наконец нашла утешение,
отчего она чувствует себя немного виноватой и стыдит-
ся этого.
Первая причина слез Валентины, которая напраши-
вается на объяснение, — необязательность этой встре-
чи. Адриано должен был выехать через несколько дней
после нее; они могут и не встретиться больше, этот
эпизод просто впишется в обычное расписание отпус-
ка, в рамки отелей, коктейлей и ритуальных фраз.
Только телу всегда дано получить наслаждение и на
миг достигнуть его полноты, как той собаке, которая
оставляет кость и вытягивает морду к солнцу, с доволь-
ным ворчанием. Свидание и в самом деле было пре-
красным — два тела, созданные для того, чтобы при-
84

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
жаться друг к другу, переплестись, отдалить или, на-
оборот, поторопить наслаждение. Но когда она смотре-
ла на Адриано, сидевшего на краю постели (он тоже
смотрел на нее своими крупными губами), Валентина
подумала, что ритуал был выполнен без всякого внут-
реннего содержания, что проявления страсти были пу-
сты и не проникнуты духовностью. Все это было бы
терпимо и даже приятно в других случаях, но в этот
раз ей хотелось подольше задержать Адриано, оття-
нуть момент, когда надо будет одеваться и уходить, то
есть делать все то, что так или иначе могло оказаться
прощанием.
Здесь, видимо, хотели что-то сказать, но так ничего и не ска-
зано. Как будто автор «слышал звон, но не знает, где он». Вален-
тина точно так же смотрела на меня, когда мы в Риме купались и
одевались, еще до Адриано; я тоже чувствовала, что ей было тя-
гостно, когда что-то прекращалось и нужно было жить дальше.
Первый раз, когда я пыталась в это вникнуть, то совершила
ошибку: подошла к ней, погладила ее по голове и предложила
заказать в номер что-нибудь выпить и посидеть у окна, глядя на
сумерки. Ответ был сух: она приехала из Уругвая не для того,
чтобы сидеть в гостинице. Я тогда подумала, что она, может
быть, просто не доверяет мне и что она как-то не так истолкова-
ла мои проявления нежности, как я неправильно поняла ее
взгляд, тогда, в туристском агентстве. Валентина смотрела,
точно не зная зачем; можно было и не поддаваться этой злове-
щей настойчивости, в которой было что-то от преследования, но
преследования, которое вас не касается.
Дора ждала их в кафе на площади Синьории, она
только что открыла для себя Донателло и рассказыва-
ла о нем с излишним пылом; ее энтузиазм служил ей
чем-то вроде дорожного одеяла, помогая скрыть неко-
торое раздражение.
— Разумеется, мы посмотрим эти статуи, — сказа-
ла Валентина, — только не сегодня, сегодня слишком
жарко для музеев.
— Стоит торчать здесь, чтобы все принести в жерт-
ву солнцу.
85

Хулио Кортасар
Адриано сделал неопределенное движение — он
ждал ответа Валентины. Он не очень хорошо представ-
лял себе отношения Доры и Валентины, знал только,
что программа у них одна и изменения не предполага-
ются. Дора снова взялась за Донателло, бесполезно
распространяясь о статуях, которых они не видели;
Валентина рассматривала башню Синьории или маши-
нально искала сигареты.
Думаю, было именно так — и Адриано впервые действитель-
но мучился, в испуге, что туристская программа для меня являет-
ся святыней, познание культуры — долгом, а поезда и гостиницы
я всегда бронирую заранее. Но если бы кто-нибудь спросил его,
как он представляет себе дальнейшее развитие событий, — толь-
ко оказавшись рядом с Валентиной, он, может, и стал думать о
чем-то в этом роде, не имея никаких определенных планов.
На другой день они пошли в Уфицци. Понимая, что
надо принять какое-то решение, Валентина упрямо
цеплялась за присутствие Доры, не оставляя для Адри-
ано никакой лазейки. Был только один момент, когда
Дора задержалась, разглядывая какую-то картину, и
он смог прошептать на ухо Валентине:
— Придешь сегодня вечером?
— Да, — сказала Валентина, не глядя на него, — в
четыре.
— Я тебя очень люблю, — прошептал Адриано, дот-
рагиваясь, почти робко, до ее плеча. — Я тебя очень
люблю, Валентина.
Гнусавый голос гида возвестил о приближении груп-
пы американских туристов. Их разделили лица, пустые
и алчные, якобы интересующиеся живописью, которую
они забудут через час, между спагетти и вином «Кастел-
ли Романи». К тому же подошла Дора, листай путево-
дитель, растерянная, поскольку номера картин в ката-
логе не совпадали с теми, что висели в залах.
Да уж, конечно. Позволять им разговаривать, встречаться,
прятаться. Не ему, он это уже понял, а ей. Вернее, не прятать-
ся, а скорее быть в непрерывной готовности к бегству, в резуль-
86

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
тате чего я все время должна была быть рядом с ней, но не на-
доедая, просто быть на всякий случай, даже если от этого не
было никакого толку.
— Я тебя очень люблю, — повторял в тот вечер
Адриано, склонившись над Валентиной, которая отды-
хала, лежа на спине. — Ты ведь это чувствуешь, прав-
да? Этого не скажешь словами, это невозможно выска-
зать, найти этому название. Скажи мне, что ты
чувствуешь то же самое, что не можешь этого объяс-
нить, но чувствуешь, что...
Прижавшись лицом к ее груди, он покрывал ее дол-
гими поцелуями, будто утолял жажду, вбирая в себя
возбуждение, охватившее Валентину, а она гладила его
волосы отстраненным, рассеянным движением.
Д'Аннунцио жил в Венеции, так ведь? На худой конец, уча-
стники подобного диалога могли быть из Голливуда...
— Да, ты любишь меня, — сказала она. — Но как
будто боишься чего-то, не любви, но... Нет, это не
страх, скорее тревога. Тебя беспокоит, чтб из всего это-
го получится.
— Я не знаю, чтб из всего этого получится, не имею
ни малейшего представления. Как можно бояться, не
зная чего? Мой страх — это ты, страх конкретный,
здесь и сейчас. Ты не любишь меня так, как люблю
тебя я, Валентина, или любишь по-другому, ограничи-
вая или сдерживая себя неизвестно почему.
Валентина слушала его, закрыв глаза. Его слова
что-то будили в ней, сначала нечто неопределенное,
потом появилось смутное беспокойство. В тот момент
она чувствовала себя слишком счастливой, чтобы по-
зволить малейшей тени набежать на эти прекрасные и
чистые минуты, когда они любили друг друга с един-
ственной мыслью — не думать ни о чем. Но она не
могла помешать себе услышать и понять слова Адриа-
но. Она вдруг ощутила хрупкость этого туристского
романа под гостиничной крышей, на чужих простынях,
87

Хулио Кортасар
которому угрожают железные дороги, маршруты, не-
сущие их по разным жизненным путям, по причинам
неизвестным и, как всегда, враждебным.
— Ты не любишь меня так, как я тебя, — повторил
Адриано со злостью. — Просто пользуешься мной, как
пользуются столовым ножиком или услугами официан-
та, не более того.
— Пожалуйста, — сказала Валентина. — Прошу
тебя, — добавила она по-французски.
Трудно было понять, почему счастье, которое было
с ними всего несколько минут назад, исчезло.
— Я прекрасно знаю, что должна буду вернуться, —
сказала Валентина, пальцы которой тихо гладили лицо
Адриано, искаженное мучительной тоской и желани-
ем. — Сын, работа, столько обязанностей. Мой сын та-
кой маленький и такой беззащитный.
— Я тоже должен буду вернуться, — сказал Адриа-
но, глядя в сторону. — У меня тоже есть работа и ты-
сяча дел.
— Вот видишь.
— Ничего я не вижу. Чтб я должен видеть? Если ты
хочешь, чтобы я воспринимал это как отпускной эпи-
зод, ты все уничтожишь, прихлопнешь, как комара. Я
люблю тебя, Валентина. Любить — это больше, чем
помнить или собираться помнить.
— Не мне это надо говорить. Уж только не мне.
Время внушает мне страх, время — это смерть, одна из
ее ужасных масок. Тебе не кажется, что наша любовь
идет против времени, что она как бы вне его?
— Да, — сказал Адриано, откидываясь на спину
рядом с ней, — и потому послезавтра ты отправляешь-
ся в Болонью, я на следующий день — в Лукку.
— Замолчи.
— Почему? Твое время — это время Кука, как бы
ты ни сдабривала его метафизикой. Мое, наоборот,
зависит от моей прихоти, моего желания, я выбираю
или отвергаю любые расписания поездов.
88

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
— Вот видишь, — прошептала Валентина. — Так
или иначе, но мы должны спуститься на землю. Что
нам еще остается?
— Поехать со мной. Оставь ты свои знаменитые
экскурсии, оставь Дору, которая говорит о том, чего не
знает. Поедем вместе.
Он намекает на мои рассуждения о живописи, не будем спо-
рить, прав он или нет. Во всяком случае, оба говорят так, будто
перед каждым из них стоит зеркало: прекрасный диалог для бес-
тселлера, чтобы заполнить ерундой пару страниц. Ах да, ах нет,
ах время... А для меня все было предельно ясно: Валентина ло-
вит момент, чтобы найти себе жениха, она — неврастеничка и
психопатка, двойная доза элениума перед сном, старое-престарое
изображение нашей юной эпохи. Я держала пари сама с собой
(сейчас я это хорошо помню): из двух зол Валентина выберет
меньшее — меня. Со мной никаких проблем (если она меня вы-
берет): в конце поездки — прощай, дорогая, все было прекрасно
и замечательно, прощай, прощай. А вот с Адриано... Мы обе зна-
ли: с мужчиной, у которого такие губы, не играют. Его губы...
Мысль о том, что она позволила им узнать каждую клеточку сво-
его тела; есть вещи, которые выводят меня из себя, — понятное
дело, это из области либидо, чге кпо>у, ч*е кпо>у, \уе кпо^1.
И все-таки как хорошо было целовать его, уступать
его силе, мягко скользить по волнам наслаждения, ко-
торое дарило ей тело, обнимавшее ее; чем отвергать
его, намного лучше разделить с ним это согласие, ко-
торое он, снова уйдя в наслаждение, переживал будто
впервые.
Валентина встала первая. В ванной она долго сто-
яла под сильной струей воды. Когда она, надев халат,
вернулась в комнату, Адриано, полусидя в постели и
улыбаясь ей, неторопливо курил.
— Хочу посмотреть с балкона на сумерки.
Гостиницу, стоявшую на берегу Арно, освещали
последние лучи солнца. Фонари на Старом Мосту еще
не зажглись, и река была похожа на лиловую ленту,
Мы знаем, мы знаем, мы знаем (англ.).
89

Хулио Кортасар
окаймленную светлой бахромой, над которой летали
маленькие летучие мыши, охотившиеся за невидимой
мошкарой; повыше стрелой проносились ласточки.
Валентина удобно устроилась в кресле-качалке, вдыхая
посвежевший воздух. Ею овладела приятная усталость,
хотелось уснуть; возможно, она даже подремала не-
сколько минут. Но и в этом междуцарствии забвения
она продолжала думать об Адриано и о времени, слова
монотонно повторялись, как припев глупой песенки:
время — это смерть, одна из масок смерти, время — это
смерть. Она смотрела на небо, на ласточек, игравших
в свои невинные игры, — они коротко вскрикивали,
будто разбивали на куски синий фаянс сумерек. И
Адриано — это тоже смерть.
Любопытно. Залезать так глубоко, исходя из такой неверной
предпосылки. Может быть, так и могло быть (в другой день, в
другом контексте). Удивляет, что люди, столь далекие от ис-
кренности (Валентина в большей степени, чем Адриано, это
ясно), иногда попадают в точку; понятно, что они не отдают себе
в этом отчета, но так-то и лучше, что и доказывается последую-
щими событиями. (Я имею в виду, лучше для меня, если пра-
вильно смотреть на вещи.)
Она резко выпрямилась. Адриано — это тоже
смерть. Об этом она подумала? Адриано — это тоже
смерть. Она не чувствовала этого ни в малейшей степе-
ни, просто перебирала слова, как в припеве детской пе-
сенки, а вышла такая нелепость. Она снова откинулась
на спинку кресла, расслабилась и опять стала смотреть
на ласточек. А может, не такая уж нелепость; во всяком
случае, стоило подумать об этом, как о метафоре, озна-
чающей, что, отказавшись от Адриано, она что-то убьет
в себе, вырвет с корнем то, что родилось в ней за это
время, оставит ее наедине с другой Валентиной, Вален-
тиной без Адриано, без любви Адриано, если можно
назвать любовью его невнятный лепет в течение этих
нескольких дней, и яростное соединение тел,, от которо-
го она то будто тонула, то вновь выплывала, истомлен-
90

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
ная, в одинокие сумерки. Тогда — да, тогда очевидно,
что Адриано — это смерть. Все, чем она владеет, — это
смерть, потому что неминуем отказ от обладания и на-
ступление пустоты. Куплеты детской песенки, тра-ля-
ля$ тра-ля-ля, но она не может изменить свой маршрут
и остаться с Адриано. Приближая свою смерть, она мог-
ла бы отправиться в Лукку; но ведь это все — на вре-
мя, надолго или ненадолго, но все равно где-то далеко
был Буэнос-Айрес и ее сын, похожий на ласточек, лета-
ющих над Арно, которые слабо вскрикивали, будто про-
ся о помощи; а сумерки все сгущались и становились по-
хожими на темное вино.
— Я останусь с ним, — прошептала Валентина. —
Я люблю его, я люблю его. Я останусь с ним и в один
прекрасный день увезу его с собой.
Она знала, что этого не будет, Адриано не станет
менять из-за нее свою жизнь, Осорно на Буэнос-Айрес.
Откуда она могла это знать? Тут перепутаны адреса: это
Валентина никогда бы не поменяла Буэнос-Айрес на Осорно,
свою устоявшуюся жизнь и повседневную рутину. В глубине
души я не думаю, что она мыслила так, как ей приписывают;
опять же известно, что трусость всегда стремится переложить от-
ветственность на кого-нибудь другого, и так далее.
Ей казалось, она висит в воздухе, собственное тело
ей не принадлежит, а с ней — только страх и что-то,
похожее на тоску. Она видела стаю ласточек, которые,
сбившись в кучу над серединой реки, летали над ней
большими кругами. Одна ласточка отделилась от ос-
тальных и стала приближаться, теряя высоту. Когда
казалось, что она вот-вот снова взмоет ввысь, что-то
разладилось в ее совершенном механизме. Похожая на
спутанный комок перьев, она несколько раз переверну-
лась в воздухе, бросилась вниз, быстро пролетела по
диагонали и упала с глухим стуком к ногам Валенти-
ны прямо на балкон.
Адриано услышал крик и бросился в комнату. Ва-
лентина, забившись в угол балкона, сильно дрожала,
91

Хулио Кортасар
закрыв лицо руками. Адриано увидел мертвую ласточ-
ку и поддал ее ногой. Ласточка упала на улицу.
— Ну что ты, пойдем, — сказал он, обнимая Вален-
тину за плечи. — Это же ерунда, уже все. А ты испу-
галась, бедняжка моя дорогая.
Валентина молчала, но когда он убрал ее руку от
лица и посмотрел на нее, то испугался. На ее лице был
написан такой страх, — может быть, предсмертный
ужас той самой ласточки, рухнувшей с высоты и мель-
кнувшей в воздухе, который так предательски и так
жестоко вдруг перестал поддерживать ее!
Дора любила поболтать перед сном, так что целых
полчаса она распространялась о Фьезоле и площади
Микеланджело. Валентина слушала ее будто издалека,
уйдя в свои ощущения, не располагавшие к спокойным
размышлениям. Ласточка была мертва — она умерла,
высоко взлетев над землей. Предупреждение, знаме-
ние. Словно в полусне, до странности ясном, Адриано
и ласточка соединились в ее сознании, вызывая ярост-
ное желание убежать, умчаться куда глаза глядят. За
ней, как ей казалось, не было вины, однако она чув-
ствовала себя виноватой, ее вина была той ласточкой,
глухо ударившейся об пол у ее ног.
Она коротко сказала Доре, что планы ее изменились
и что она поедет прямо в Венецию.
— Мы встретимся там в любом случае. Мне надо
уехать на несколько дней, я действительно хочу по-
быть одна.
Дора, казалось, была не слишком удивлена. Жаль,
что Валентина не увидит Равенну, Феррару. Разумеет-
ся, она понимает, что та предпочитает одна ехать прямо
в Венецию; лучше как следует посмотреть один город,
чем плохо два или три... Валентина уже не слушала ее,
уйдя в свои мысли, стараясь убежать от настоящего, от
балкона над рекой Арно.
92

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
Здесь, как почти везде, наблюдается попадание, исходящее
из неверной предпосылки, в этом есть ирония, но это в то же
время и забавно. Я согласна с тем, что не слишком удивилась и
что изобразила все необходимые любезности, чтобы успокоить
Валентину. Однако здесь не написано, почему я не удивилась:
голос и выражение лица Валентины так не соответствовали тому,
что она рассказывала об эпизоде на балконе, если воспринимать
его так, как она, — то есть как знамение и потому как нечто
непреодолимое. Кроме того, у меня было глубокое и сильное
подозрение, что Валентина ошибается в причинах своего стра-
ха, перепутав меня с Адриано. Ее вежливая холодность в тот
вечер, проворство, с которым она заняла ванную, не дав мне
возможности подойти к зеркалу, священнодействие с душем —
французы называют это 4 промежуток между двумя рубашка-
ми». Адриано, что ж, будем считать, что это Адриано, именно
Адриано. Но почему надо, ложась спать, поворачиваться ко мне
спиной, закрыв лицо рукой и показывая таким образом, что
надо поскорее выключить свет и дать ей уснуть, не сказав боль-
ше ни слова, даже простого пожелания доброй ночи, своей ком-
паньонке по путешествию?
В поезде ей думалось поспокойнее, но страх не ухо-
дил. От чего она бежала? Не так-то легко принять бла-
горазумное решение и похвалить себя за то, что удалось
разорвать связь времен. Оставалось только разгадать
причину страха, будто Адриано, бедный Адриано, был
дьяволом, будто искушение полюбить его всерьез — это
балкон, открытый в пустоту, с которого тебе предлага-
ют прыгнуть и безоглядно лететь вниз.
Валентина смутно чувствовала, что она бежала ско-
рее от самой себя, чем от Адриано. Даже та быстрота,
с которой она пошла на близость с ним, доказывала ее
неприятие чего-то серьезного, еще одного основатель-
ного романа. Основательное осталось на другом бере-
гу моря, навсегда разодранное в куски, и сейчас на-
стало время для приключения без привязанности, как
все прочие до и во время путешествия, для принятия
предложенных обстоятельств без всяких размышлений
на темы морали и логики, для временного общества
Доры, как результата посещения туристского агент-
ства, и для Адриано, как другого результата, настало
93

Хулио Кортасар
время коктейлей и разных городов, минут радости, та-
ких же незапоминающихся, как обстановка гостинич-
ных номеров, которые оставляешь позади.
Временное общество, да. Хочется думать, однако, что в этих
отношениях было нечто большее, что я, хотя бы вместе с Адри-
ано, входила в одну из сторон треугольника, где третьей сторо-
ной было бюро путешествий.
Однако во Флоренции Адриано рванулся к ней,
настойчиво требуя своего, уже не похожий на мимолет-
ного любовника, каким он был в Риме; хуже того, он
требовал взаимности, ждал ее и торопил. Может, страх
от этого и был, противный, мелочный страх перед жиз-
ненными сложностями, — Буэнос-Айрес, Осорно,
люди, дети, устоявшаяся жизнь, которая так отличает-
ся от жизни вдвоем. А может быть, и нет: за всем этим
постоянно было что-то еще, нечто неуловимое, будто
ласточка в полете. Нечто, способное вдруг стремитель-
но наброситься на нее, ударившись об пол мертвым
телом.
Гм... Почему же все-таки у нее не ладилось с мужчинами?
Читая мысли, которые ей приписывают, видишь человека, сби-
того с толку, загнанного в тупик; на самом деле — это стремле-
ние прикрыть ложью скрытый конформизм. Бедная она, бедная.
Первые дни в Венеции были пасмурными и почти
холодными, но на третий день, с самого утра, показа-
лось солнце, и сразу стало тепло, и тут же радостные
туристы высыпали из гостиниц, заполнив площадь
Святого Марка и Мерсерию веселой толпой, пестрой и
разноязыкой.
Валентине нравилось бродить по извилистой улице,
которая вела от Мерсерии к мосту Риальто. Каждый
поворот или мост, будь то Беретьери, или Сан-Сальва-
торе, или темная громада Фондамента деи Тедески,
известная по почтовым открыткам, смотрели на нее с
отстраненным покоем, присущим Венеции по отноше-
нию к своим туристам, так отличающимся от судорож-
94

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
ного ожидания, в котором пребывают Неаполь или
Рим, которые, будто уступая вам, предлагают на рас-
смотрение свои широкие панорамы. Ушедшая в себя,
всегда таинственная, Венеция играла с теми, кто при-
ехал полюбоваться ею, пряча свое истинное лицо, за-
гадочно улыбаясь и зная, что в тот день и час, когда
она сама захочет, она откроется доброму путешествен-
нику такой, какая она есть, и вознаградит его ожидание
своим доверием. С моста Риальто смотрела Валентина
на то, как течет жизнь Канале Гранде, и удивлялась
тому, какое неожиданно большое расстояние отделяет
ее от этой сверкающей воды и скопища гондол. Она
углублялась в переулки, от края до края заполненные
храмами и музеями, выходила на набережные, к фаса-
дам огромных дворцов, тронутых временем, свинцово-
серых и зеленоватых. Она смотрела на все это и всем
восхищалась, чувствуя, однако, что ее реакция весьма
условна и почти вымучена, как беспрерывные хвалеб-
ные восклицания по поводу фотографий, которые по-
казывают нам в семейных альбомах. Что-то — кровь,
или тоска, или просто желание жить, — кажется, ос-
талось позади. Валентина вдруг возненавидела воспо-
минание об Адриано, который совершил ошибку, влю-
бившись в нее. Его отсутствие делало его еще более
ненавистным, поскольку ошибка была из тех, за кото-
рые можно наказать или простить в личном присут-
ствии. Венеция
Выбор сделан, приходится думать, что он любит Валентину;
что до остальных выводов — они возможны, только если иметь
в виду, что она предпочла ехать в Венецию одна. Преувеличен-
ные выражения вроде «ненависть* и «отвращение» — примени-
мы ли они к Адриано? Посмотрим на это так, как оно есть, и
увидим, что не об Адриано думала Валентина, когда бродила по
улицам Венеции. Поэтому мое вежливое злоупотребление ее
доверием во Флоренции было необходимо, нужно было поста-
вить Адриано в центр такой ситуации, которая спровоцировала
бы конец путешествия и вернула бы меня к его началу, когда у
меня еще были надежды, не потерянные и до сих пор.
95

Хулио Кортасар
казалась ей прекрасной сценой без
актеров, не требовавшей от нее жизненных сил для
участия в игре. Так лучше, но так и намного хуже;
бродить по переулкам, останавливаться на маленьких
мостиках, которые, будто веки, прикрывают дремлю-
щие каналы, и вот начинает казаться, что ты — в кош-
марном сне. Просыпаешься, казалось бы, ни с того ни
с сего, хотя Валентина чувствовала, что разбудить ее
может только что-то, похожее на удар бича. Она согла-
силась на предложение гондольера отвезти ее до Свя-
того Марка по внутренним каналам; сидя на старом
диванчике с красными подушками, она почувствовала,
что Венеция тихо поплыла мимо нее, и не отрываясь
смотрела на проплывающий город, однако взгляд ее
был прикован к себе самой.
— Золотой Дом, — сказал гондольер, нарушив дол-
гое молчание и показывая рукой на фасад дворца.
Дальше они пошли по каналу Сан-Феличе, и гондола
погрузилась в темный и тихий лабиринт, где пахло
плесенью. Как все туристы, Валентина восхищалась
безупречной ловкостью гребца, умением просчитать
все изгибы русла и избежать возможных препятствий.
Он чувствовал их спиной, невидимые, но существую-
щие, почти бесшумно погружая весло, иногда перебра-
сываясь короткими фразами с кем-нибудь на берегу.
Она почти не поднимала на него глаз, он казался ей,
как большинство гондольеров, высоким и стройным, на
нем были узкие черные брюки, куртка испанского фа-
сона и соломенная шляпа с красной лентой. Ей боль-
ше запомнился его голос, тихий, но не просительный,
когда он говорил: «Гондола, синьорина, гондола, гон-
дола». Она рассеянно согласилась и на маршрут, и на
предложенную цену, но сейчас, когда этот человек об-
ратил ее внимание на Золотой Дом и ей пришлось
обернуться, чтобы его увидеть, она обратила внимание
на сильные черты лица этого парня, властную линию
носа и небольшие лукавые глаза: смесь высокомерия и
96

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
расчета, которая просматривалась в несоответствии
могучего, без преувеличений, торса и небольшой голо-
вы, в посадке которой было что-то змеиное, так же как
и в его размеренных движениях, когда он управлял
гондолой.
Повернувшись снова по ходу движения, Валентина
увидела, что они приближаются к маленькому мости-
ку. Ей говорили раньше, что момент прохождения под
мостом необыкновенно приятен — тебя окутывает его
вогнутость, поросшая мхом, и ты представляешь себе,
как по нему, над тобой, идут люди; но сейчас она смот-
рела на приближающийся мост со смутной тревогой,
как на гигантскую крышку ящика, в котором ее вот-вот
закроют. Она заставила себя сидеть с широко откры-
тыми глазами, пока они проплывали под мостом, но
сердце сдавила такая тоска, что, когда перед ней снова
показалась узкая полоска сверкающего неба, она испы-
тала неясное ощущение благодарности. Гондольер по-
казал ей на другой дворец, из тех, что видны только со
стороны внутренних каналов и о которых не подозре-
вают праздношатающиеся туристы, поскольку видят их
только с черного хода, где они так похожи на все про-
чие. Валентине доставляло удовольствие делать какие-
то замечания, задавать несложные вопросы гондолье-
ру; она вдруг почувствовала необходимость, чтобы
рядом был кто-то живой и чужой одновременно, что-
бы можно было уйти в разговор, который уведет ее от
этого отсутствующего состояния, от этой пустоты, ко-
торая портила ей день и все, что бы она ни делала.
Выпрямившись, она пересела на легкую перекладину
поближе к носовой части. Гондола качнулась,
Если это 4отсутствующее состояние» касается Адриано, то не
вижу соответствия между предыдущим поведением Валентины
и «тревогой», которая портила ей прогулку на гондоле, кстати,
совсем не дешевую. Я никогда не узнаю, как проходили у нее
вечера в венецианской гостинице, в комнате, где нет никаких
слов и подсчетов, сколько истрачено за день; так что Валентина
4 X. Кортасар
97

Хулио Кортасар
преувеличила значение для себя Адриано, — здесь опять-таки
речь идет о другом отсутствии, о другой нехватке, которую она
не видела и не хотела видеть даже в упор. (\У15Ыи1 1Ьшк1п#\
может быть; мысли, полные желаний; но где же знаменитейшая
женская интуиция? В тот вечер, когда мы с ней одновременно
взялись за баночку с кремом, и я прижалась к ее руке своей
рукой, и мы посмотрели друг на друга... Почему бы мне было
не продлить эту ласку, которая началась случайным прикосно-
вением? Между нами так и осталось что-то нерешенное, так что
прогулки в гондоле есть не что иное, как воспоминание о полу-
снах, тоска и запоздалое раскаяние.)
но гре-
бец, казалось, не удивился поведению своей пассажир-
ки. И когда она, улыбаясь, переспросила, что же он
сказал, он повторил все еще раз, только более подроб-
но, довольный интересом, который она проявила.
— А что на другой стороне острова? — спросила
Валентина на примитивном итальянском.
— С другой стороны, синьорина? Там, где Фонда-
мента Нуове?
— Да, кажется, это называется именно так... Я
имею в виду, с другой стороны, там, где нет туристов.
— Да, там Фондамента Нуове, — сказал гондольер,
который греб теперь очень медленно. — Оттуда идут
лодки к Бурано и Торчелло.
— Я еще не была на этих островах.
— Там есть что посмотреть, синьорина. Кружевную
фабрику, например. А эта сторона не так интересна,
потому что Фондамента Нуове...
— Мне хочется побывать там, куда не ходят турис-
ты, — сказала Валентина, повторяя всегдашнее жела-
ние всех туристов. — А что еще есть около Фондамен-
та Нуове?
— Прямо по ходу — кладбище, — сказал гондоль-
ер. — Это не так интересно.
— На острове?
Желание поразмышлять (англ.).
98

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
— Да, напротив Фондамента Нуове. Взгляните, си-
ньорина, вот Санти Джованни и Паоло. Красивый со-
бор, красивейший... А вот Коллеони, творение Веррок-
кьо...
«Туристка, — подумала Валентина. — Они и мы:
одни, чтобы объяснять, другие, чтобы думать, будто
они что-то понимают. Ладно, посмотрим твой собор,
твои памятники, да, да, очень интересно, в самом
деле...»
Какая все-таки дешевая фальшивка. Валентина думает и го-
ворит, только когда речь идет о всякой ерунде; когда она что-то
мычит или выглядит не самым лучшим образом — ее нет. Поче-
му мы не слышим, что Валентина бормочет перед сном, почему
не знаем, каково ее тело, когда она одна, какой у нее взгляд, ког-
да каждое утро она раскрывает окно гостиничного номера?
Гондола причалила к Рива дельи Скьявони со сто-
роны площади, заполненной гуляющими. Валентине
хотелось есть, но перспектива одинокой трапезы наво-
дила на. нее тоску. Гондольер помог ей сойти на берег
и с ослепительной улыбкой взял полагающуюся плату
и чаевые.
— Если синьорина еще захочет покататься, меня все-
гда можно найти там. — Он показал на причал доволь-
но далеко от них, по углам которого стояли фонари. —
Меня зовут Дино, — добавил он, дотрагиваясь до лен-
ты на своей шляпе.
— Спасибо, — сказала Валентина. Она сделала не-
сколько шагов, погружаясь в человеческое море, сре-
ди шумных восклицаний и щелканья фотоаппаратов.
За спиной она оставляла единственное живое суще-
ство, с которым хотя бы перекинулась словом.
— Дино.
— Синьорина?
— Дино... где здесь можно вкусно поесть?
Гондольер от души рассмеялся, но посмотрел на
Валентину так, будто туг же понял, что ее вопрос выз-
ван не обычной туристской глупостью.
99

Хулио Кортасар
— Синьорина знает рестораны на Большом Канале?
— спросил он, мешая итальянские слова с испанскими.
Спросил почти наугад, прощупывая почву.
— Да, — сказала Валентина, которая их не знала. —
Я имею в виду какое-нибудь спокойное место, где не так
много людей.
— Не так много людей... таких, как синьорина? —
спросил он напрямую.
Валентина улыбнулась ему, развеселившись. По
крайней мере, Дино был неглуп.
— Да, где нет туристов. Какое-нибудь такое место...
«Где бываешь ты и твои друзья», — подумала она,
но ничего не сказала. Она почувствовала, что парень
коснулся ее локтя, — улыбаясь, он предлагал ей снова
сесть в гондолу. Она подчинилась, почти испугавшись,
но неприятное ощущение тут же прошло, будто усколь-
знуло, как только Дино опустил лопасть весла в глубь
лагуны и подтолкнул гондолу точным движением, в ко-
тором почти не угадывалось никакого усилия.
Дорогу запомнить было невозможно. Они прошли
под Мостом Вздохов, потом все перемешалось. Вален-
тина то и дело закрывала глаза, и перед ней чередой
проходили смутные образы, перепутываясь с теми, ко-
торые она не хотела видеть. Из-за жары от каналов
поднималась вонь, и все стало повторяться: крики из-
далека, условные жесты на изгибах и поворотах пути.
На улицах и мостах в этом районе города было не мно-
го людей — Венеция в это время обедала. Дино быст-
ро греб и наконец завел гондолу в узкий и прямой ка-
нал, в глубине которого виднелась сероватая зелень
лагуны. Валентина подумала, что там должна быть
Фондамента Нуове, противоположный берег, место, не
представлявшее интереса. Ей захотелось спросить об
этом гондольера, но тут она почувствовала, что гондо-
ла остановилась у каких-то ступенек, покрытых мхом.
Дино протяжно свистнул, и окно на втором этаже бес-
шумно отворилось.
100

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
— Это моя сестра, — сказал он. — Мы здесь жи-
вем. Не хотите лц пообедать с нами, синьорина?
Она согласилась так быстро, что он не успел ни уди-
виться, ни возмутиться. Фамильярность, с которой он
себя вел, была свойственна людям, не знающим середи-
ны; Валентина с той же горячностью могла отказаться,
с какой согласилась. Дино помог ей подняться по сту-
пенькам и оставил ее у порога, пока привязывал гондо-
лу. Она слышала, как он глуховатым голосом что-то на-
певает на диалекте. Она почувствовала, что за спиной у
нее кто-то есть, и обернулась: женщина неопределенно-
го возраста, одетая в старое платье некогда розового
цвета, высовывалась из-за дверей. Дино что-то сказал
ей, быстро и непонятно.
— Синьорина очень любезна, — добавил он по-ита-
льянски. — Пригласи ее войти, Роза.
И она, конечно, вошла. Всякий раз, когда нужно чего-то
избежать, можно обмануть себя. 1Лге, Не1. Не персонаж ли
О*Нила показал, что жизнь и ложь разделяет всего лишь одна
безобидная буква?
Они обедали в комнате с низким потолком, что
очень удивило Валентину, уже привыкшую в Италии
к просторным помещениям. Стол темного дерева был
рассчитан на шесть человек. Дино, который успел по-
менять рубашку, но от которого все равно пахло потом,
сидел напротив Валентины. Роза была слева от нее.
Справа — любимец хозяев — кот, благородная красо-
та которого помогла им справиться с неловкостью пер-
вых минут. На столе были макароны, большая бутыль
вина и рыба. Валентина нашла все очень вкусным и
была почти довольна тем, что заторможенное состоя-
ние толкнуло ее на это безумство.
— У синьорины хороший аппетит, — сказала Роза,
которая почти все время молчала. — Может быть, не-
много сыру?
1 Жизнь, ложь (англ.).
101

Хулио Кортасар
— Да, спасибо.
Дино жадно ел, глядя больше в тарелку, чем на
Валентину, однако у нее все время было ощущение,
что он молча оглядывает ее; он ни о чем не спрашивал,
даже и о том, какой она национальности, в отличие от
всех прочих итальянцев. После еды, подумала Вален-
тина, эта нелепая ситуация должна как-то разрешить-
ся. О чем они будут говорить, когда последний кусок
будет съеден? Ужасный момент любого застолья, в
котором участвуют посторонние друг другу люди. Она
погладила кота, дала ему попробовать кусочек сыру.
Тогда Дино рассмеялся — кот ел только рыбу.
— Вы давно работаете гондольером? — спросила
Валентина, чтобы что-то сказать.
— Пять лет, синьорина.
— Вам нравится?
— Ничего.
— Во всяком случае, это не такая уж тяжелая ра-
бота.
— Нет... эта — нет.
4Значит, он занимается чем-то еще», — подумала
она. Роза снова предложила вина, и хотя она отказы-
валась, оба, улыбаясь, настаивали и все равно напол-
нили стаканы. «Кот пить не будет», — сказал Дино,
впервые долго глядя ей в глаза. Все трое рассмеялись.
Роза вышла и вернулась с блюдом фруктов. Потом
Дино предложил «Кэмел» и сказал, что итальянский
табак никуда не годится. Он курил, прикрыв глаза,
стряхивая пепел позади себя; по мускулистой, загоре-
лой шее стекал пот.
— Мой отель отсюда далеко? — спросила Валенти-
на. — Я бы не хотела обременять вас.
«На самом деле я бы должна была заплатить за
обед», — подумала она, и, хотя задала себе этот воп-
рос, как ответить на него, сама не знала. Она назвала
отель, и он ответил, что отвезет ее. Уже какое-то вре-
мя Розы в столовой не было. Кот, развалившись в углу
102

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
комнаты, дремал на дневной жаре. Пахло водой кана-
ла, старым домом.
— Ну что ж, вы были так любезны... — сказала Ва-
лентина, отодвигая грубо сколоченный стул и поднима-
ясь. — Жаль, я не могу сказать вам этого на хорошем
итальянском... Но ведь вы понимаете меня?
— О, конечно, — сказал Дино, не двигаясь с места.
— Я бы хотела попрощаться с вашей сестрой, и...
— А-а, с Розой. Она ушла. В это время она всегда
уходит.
Валентина вспомнила короткий непонятный диалог
во время обеда. Это был единственный раз, когда они
говорили на диалекте, и Дино извинился перед ней.
Неизвестно почему, она подумала, что Роза бы не
ушла, если бы не тот разговор, и немного испугалась,
хотя тут же устыдилась своего страха.
Дино, в свою очередь, поднялся. Только тогда она
увидела, какой он высокий. Он посмотрел на един-
ственную в комнате дверь. Она вела в спальню (брат и
сестра извинились, что ей приходится проходить через
нее, когда вели ее в столовую). Валентина взяла сумоч-
ку и соломенную шляпу. «У него красивые волосы», —
подумала она без слов. Она чувствовала беспокойство
и одновременно уверенность в себе, словно была заня-
та чем-то очень важным. Все лучше, чем горькая пус-
тота этого утра: сейчас хоть что-то было, кто-то, кому
она доверилась.
— Очень жаль, — сказала она. — Я бы хотела по-
благодарить вашу сестру. Спасибо за все.
Она протянула руку, и он слабо пожал ее, тут же
выпустив. Валентине передалось смутное волнение, ко-
торое охватило его, прежде чем он сделал это простое,
даже робкое движение. Она пошла к дверям, за ней
шел Дино. Вошла в другую комнату, едва различая в
полумраке очертания предметов. Разве направо не
было двери, ведущей в коридор? Она слышала, как у
нее за спиной Дино закрыл на ключ дверь в столовую.
103

Хулио Кортасар
Теперь в комнате стало еще темнее. Она невольно обер-
нулась, надеясь, что он покажет ей, куда идти.
На секунду ее обдало запахом пота, и руки Дино
грубо сжали ее в объятиях. Она закрыла глаза, слабо
сопротивляясь. Если бы она могла, то убила бы его
сейчас, осыпая ударами, она вонзила бы ногти ему в
лицо, разорвала бы эти губы, которые целовали ее
шею, тогда как руки шарили по ее телу, сжавшемуся в
комок. Она попыталась вырваться и резко упала на-
взничь, на постель, погруженную в темноту. Дино упал
на нее, обхватив ее ноги своими и целуя взасос влажны-
ми от вина губами. ««Если бы он хотя бы помылся», —
подумала она, перестав сопротивляться. Дино еще се-
кунду крепко держал ее, будто удивляясь такой беспо-
мощности. Потом, что-то бормоча и целуя ее, он припод-
нялся над ней и грубыми пальцами стал расстегивать ей
блузку.
Прекрасно, Валентина. Как гласит английская мудрость,
когда вам грозит смерть от удушения, единственное, что вы мо-
жете сделать умного в подобных обстоятельствах, — это рас-
слабиться и получить удовольствие.
В четыре часа, когда солнце было еще высоко, гон-
дола причалила к площади Святого Марка напротив
собора. Как и в первый раз, Дино протянул руку, что-
бы Валентина могла опереться, и чуть задержал ее,
будто ждал чего-то, глядя ей в глаза.
— До свидания, — сказала по-итальянски Валенти-
на и пошла прочь.
— Вечером я буду там, — сказал Дино, показывая
на пристань. — В десять.
Валентина пошла прямо в гостиницу и попросила
сделать ей горячую ванну. Сейчас это было самое важ-
ное — смыть запах Дино, его грязный пот, слюни, ко-
торые она чувствовала у себя на теле, словно пятна
грязи. Застонав от наслаждения, она скользнула в ван-
ную, над которой клубился пар, и еще долго была не в
104

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
состоянии даже протянуть руку, чтобы взять зеленый
кусок мыла. Потом старательно начала мыться, и ее
движения соответствовали ее мыслям, мало-помалу
обретавшим нормальный ритм.
Воспоминание не было тягостным. Сам факт случив-
шегося стер то глухое, неясное, что мучило ее до того,
как все произошло. Ее обманули, заманили в дурацкую
ловушку, но она была достаточно умна, чтобы пони-
мать — сети сплела она сама. Из всех путаных воспо-
минаний этого дня самым неприятным была Роза, учас-
тница сговора, чья роль была не совсем ясна, и теперь,
окидывая взглядом происшедшее, с трудом верилось,
что она приходится Дино сестрой. Скорее, это его раба,
вынужденная быть любезной, чтобы удержать его хоть
ненадолго.
Она вытянулась в ванне, истомленная. Дино вел себя
так, как только и мог себя вести, яростно требуя своего,
не мучаясь никакими размышлениями. Он овладел ею,
как животное, раз и другой, и, если бы при этом он
проявил хоть какой-то минимум благородства, все мог-
ло бы быть не так уж непристойно. И Валентина не со-
жалела ни о чем: ни затхлый запах развороченной по-
стели, ни прерывистое, как у собаки, дыхание Дино, ни
его неловкие попытки загладить свою грубость, когда
все кончилось (он испугался, представив себе возмож-
ные последствия, которые может повлечь за собой изна-
силование иностранки), — ничто не вызывало в ней
неприятных ощущений. Пожалуй, она сожалела только
об одном — приключению недоставало изящества. А
может, не сожалела и об этом, грубость была как доль-
ка чеснока в еде простолюдина, необходимое условие,
что-то вроде изюминки.
Она развеселилась, несколько истерически,
Да нет же, никакой истерии. Я отлично помню, какое лицо
было у Валентины, когда однажды вечером я рассказала ей ис-
торию одной своей одноклассницы по имени Нэнси, которая
попала в Марокко в аналогичную ситуацию, только еще хуже;
105

Хулио Кортасар
она обманула своего насильника-мусульманина, сказав, что у нее
в разгаре месячные, и тогда он, надавав ей оплеух и выругав,
вынудил уступить ему иным способом. (Реакция была не такой,
как я ожидала, однако, прежде чем она перевела разговор на
другую тему под предлогом усталости и желания уснуть, глаза
ее на мгновение сверкнули, как у волчицы.) Тут мог быть и
Адриано, который бы повел себя как Дино, только без чеснока
и пота, ловкий и красивый. Могла быть и я, которая, вместо
того чтобы дать ей заснуть...
вспом-
нив, как Дино, помогая ей одеться до ужаса нелов-
кими руками, пытался изобразить нежность любов-
ника, слишком нелепую, чтобы он сам в нее поверил.
Так что свидание, вплоть до расставания у площади
Святого Марка, было смешным. Вообразить себе,
что она может снова пойти к нему, отдаться ему, бу-
дучи в здравом рассудке... Она ни в малейшей сте-
пени не боялась его, она была уверена, что Дино —
отличный парень, на свой манер, что он не будет
присовокуплять к изнасилованию еще и кражу, что,
впрочем, не составило бы труда, и в конце концов
дошла до того, что стала воспринимать случившееся
как нечто более естественное, более логичное, чем ее
встреча с Адриано.
Видишь, Дора, видишь, глупая?
Было ужасно сознавать, до какой степени Дино
далек от нее — до полной невозможности общения.
Не успело кончиться удовольствие, как возникло
молчание, неловкость, нелепая комедия. Но было и
преимущество: в конце концов, от Дино не нужно
было бежать, как от Адриано. Ни малейшей опасно-
сти влюбиться, и что он не влюбится — это тоже на-
верняка. Какая свобода! Несмотря на всю сальность,
приключение не вызывало у нее ни отвращения, ни
неприязни, особенно после того как она вымылась с
мылом.
106

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
К ужину из Падуи приехала Дора, распираемая све-
дениями о Джотто и Альтикьеро. Она нашла, что Ва-
лентина прекрасно выглядит, и сказала, что Адриано
как будто говорил, что в Лукку он не поедет, правда,
потом она потеряла его из виду. «Мне кажется, он
влюблен в тебя», — бросила она мимоходом, со своей
кривой улыбочкой. Она была очарована Венецией,
хотя еще ничего не видела, и давала самоуверенные
оценки о прелести этого города, основываясь на пове-
дении официантов и носильщиков. «Все так деликатно,
так деликатно», — повторяла она, лакомясь креветка-
ми.
Прошу прощения за грубое слово, но за всю свою паскудную
жизнь я никогда не употребляла подобных выражений. Что за
неизвестная разновидность мести в этом проявляется? Хотя (да,
я начинаю догадываться и, пожалуй, верить в это) все идет от
работы подсознательного, которое есть и в Валентине, и она, не
зная об этом, все время ошибается, когда поверхностно судит о
своем поведении и своих выводах, но иногда неосознанно попа-
дает в точку, «плавая на глубине», — там, где Валентина не за-
была Рим, конторку в бюро путешествий, решение вместе по-
ехать и вместе жить. Во время таких озарений, мелькающих,
будто глубоководные рыбы, которые на секунду показываются
на поверхности воды, меня сознательно искажают и делают не-
приятной, вкладывая мне в уста то, что я якобы говорила.
Встал вопрос о «ночной Венеции», но Дора, изну-
ренная художественными шедеврами, пару раз обошла
площадь и отправилась в гостиницу. Валентина выпол-
нила ритуал, выпив рюмку портвейна в кафе «Флори-
ан», и стала ждать десяти вечера. В толпе гуляющих,
которые ели мороженое и делали моментальные сним-
ки, она осторожно приблизилась к пристани. С этой
стороны было только две гондолы с зажженными фо-
нарями. Дино стоял на молу, опираясь на шест. Он
ждал.
«Он и впрямь думает, что я приду», — подумала она
почти с удивлением. Супружеская чета английского
вида приближалась к гондольеру. Валентина увидела,
107

Хулио Кортасар
как он снял шляпу и предложил покататься. Почти тут
же подошло еще несколько гондол; свет фонарика дро-
жал в ночи, окутавшей лагуну.
Чувствуя неясное беспокойство, Валентина верну-
лась в отель.
Утренний свет смыл с нее тревожные сны, но оста-
лось ощущение, похожее на тошноту, какая-то сдав-
ленность в груди. Дора ждала ее в чайном салоне, что-
бы вместе позавтракать, но едва Валентина налила себе
чаю, как к их столику подошел официант.
— На улице ждет гондольер синьорины.
— Гондольер? Я не заказывала гондолу.
— Он показал мне адрес синьорины.
Дора с любопытством взглянула на нее, и Валенти-
на вдруг почувствовала себя раздетой. Она с усилием
сделала глоток и, секунду поколебавшись, вышла. За-
интригованная Дора решила, что будет очень забавно
понаблюдать за всем этим из окна. Она увидела гондо-
льера и Валентину, которая шла ему навстречу, его
короткое, но решительное приветствие. Валентина го-
ворила почти не жестикулируя, но вот она подняла
руку, будто прося о чем-то, — ведь такого не могло
быть, так делают, когда другой не соглашается с тем,
что ему говорят. Потом заговорил он, жестикулируя
чисто по-итальянски. Валентина, казалось, хотела, что-
бы он ушел, но тот настаивал, и у Доры было доста-
точно времени, чтобы увидеть, как Валентина посмот-
рела на свои часы и слегка махнула рукой в знак
согласия.
— Я совершенно забыла, — объяснила она, вернув-
шись, — но гондольеры не забывают о своих клиентах.
Ты куда-нибудь пойдешь?
— О, конечно, — сказала Дора. — Они что, все
такие милые, прямо как в кино?
— Разумеется, все, — сказала Валентина без улыбки.
Дерзость Дино настолько ошеломила ее, что ей сто-
ило труда взять себя в руки. На секунду ее встревожи-
108

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
ла мысль, что Дора захочет к ней присоединиться: это
так логично и так в духе Доры. «Зато все решилось бы
само собой, — подумала она. — Каким бы мужланом
он ни был, на скандал он не пойдет. Он истерик, это
очевидно, но не дурак».
Дора ничего не сказала, но улыбнулась ей так
вкрадчиво, что Валентина почувствовала смутное от-
вращение. Не понимая толком почему, она не предло-
жила ей поехать вместе на гондоле. Просто поразитель-
но, как за эти последние недели все важное она делала,
толком не зная почему.
Говори, говори, моя девочка. То, что казалось невероятным,
сгустилось до состояния полной очевидности, как только меня
не пригласили на эту самую прогулку. Понятно, что все это не
могло иметь никакого значения, ничтожная вставка в виде деше-
вого и действенного утешения без всякого риска на будущее.
Однако все происходящее опять имело другой, глубинный уро-
вень: Адриано или какой-то гондольер, а я еще раз в аутсайде-
рах. Все это стоило того, чтобы заказать еще чашку чая и спро-
сить себя, нельзя ли было получше наладить маленький часовой
механизм, уже запущенный в ход — о, с совершенно невинны-
ми намерениями, — прежде чем я уехала из Флоренции.
Дино вел гондолу по Большому Каналу дальше мо-
ста Риальто, почтительно выбрав самый длинный путь.
У дворца Вальмарана они свернули и пошли по Реке
Святых Апостолов, и Валентина, которая не отрываясь
глядела вперед, еще раз, один за другим, увидела ма-
ленькие темные мостики, на которых кишел людской
муравейник. Ей стоило труда убедить себя, что она
снова в той самой гондоле и сидит, откинувшись на
старые красные подушки. В глубине струилась вода —
вода канала, вода Венеции. Знаменитые каналы. Брач-
ный союз Дворца Дожей и моря. Знаменитые дворцы
и каналы Венеции. «Я пришел искать вас, потому что вы
не были искать меня вчера вечером. Я хотел покатать вас
на гондола». Брачный союз Дворца Дожей и моря. Не-
сущий чудную прохладу. Прохладу. А теперь ее везут в
гондоле, и гондольер обменивается условными криками,
109

Хулио Кортасар
меланхолическими и мрачноватыми, с другими гондо-
льерами, перед тем как войти в какой-нибудь внутрен-
ний канал. Вдали, еще очень далеко, Валентине уда-
лось увидеть открытое зеленое пространство. Опять
Фондамента Нуове. Скоро покажутся четыре замше-
лые ступеньки, место было знакомым. Сейчас он зас-
вистит, и Роза высунется из окна.
Сколько лирики, и как все очевидно. Не хватает только пи-
сем Асперна, барона Корво и Тадзио, несравненного Тадзио с
его чумой. Не хватает еще и некоего телефонного звонка в отель
около театра Фениче, впрочем, тут никто не виноват (я имею в
виду отсутствие конкретной детали, а не отсутствие самого теле-
фонного звонка).
Но Дино молча пришвартовал гондолу и ждал. Ва-
лентина обернулась к нему первый раз с тех пор, как
они тронулись в путь, и посмотрела на него. Дино ос-
лепительно улыбался. У него были великолепные
зубы, если их еще и чистить зубной пастой, они оста-
нутся такими надолго.
«Пропащая я женщина», — подумала Валентина и
спрыгнула на первую ступеньку, не прибегая к помо-
щи Дино, который протянул ей руку.
Она действительно так подумала? Надо быть осторожнее с
метафорами и образными выражениями или как они там назы-
ваются. Это тоже идет изнутри: если бы она действительно от-
давала себе отчет в том, что делала, может, ничего бы и не про-
изошло... Но меня тоже не вводили в курс долгое время.
Когда она спустилась к ужину, у Доры была для
нее новость (хотя окончательной уверенности не
было): она видела Адриано в толпе туристов на пло-
щади.
— Очень далеко, на одном из рынков, представля-
ешь? По-моему, это был он, судя по костюму, светло-
му, немного облегающему. Возможно, он приехал се-
годня вечером... Мне кажется, он ищет тебя.
— Оставь, пожалуйста.
ПО

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
— Почему бы и нет? Ведь это не его маршрут.
— Ты даже не уверена, что это был он, — неприяз-
ненно сказала Валентина. Новость не слишком удиви-
ла ее, однако дала пищу для невеселых размышлений.
«Опять это, — подумала она. — Опять». Конечно, они
натолкнутся на него, в Венеции живешь как в бутыл-
ке, все встречаются со всеми или на площади, или на
Риальто. Опять бежать, но почему? Ей надоело убегать
от пустоты, не зная, от чего она бежит и действитель-
но ли бежит, или как те голубки у нее перед глазами,
которые притворяются, что им надоели спесивые ата-
ки самцов, но которые в конце концов кротко уступа-
ют им, распушив свинцово-серые перышки.
— Пойдем выпьем кофе в «Флориане», — предло-
жила Дора. — Может, там его и встретим, он отлич-
ный парень.
Они увидели его сразу же, он стоял спиной к пло-
щади, под одной из арок рынка, рассеянно созерцая
ужасающие стеклянные безделушки с острова Мурано.
Когда Дора окликнула его и он обернулся, его удивле-
ние было не более чем вежливым и столь малым, что
Валентина почувствовала облегчение. По крайней мере,
никакой позы. Адриано поздоровался с Дорой с дежур-
ной любезностью и пожал руку Валентине.
— Поистине, мир тесен. Никто не может избежать
Голубого путеводителя — не в этот день, так в другой.
— Во всяком случае1 не мы.
— А также венецианского мороженого. Могу я вас
угостить?
Почти сразу же разговором завладела Дора. У нее в
активе было на два-три города больше, чем у них, и, ко-
нечно, она принялась уничтожать их перечислением того,
чего они лишились. Валентине хотелось, чтобы эта тема
никогда не кончалась или чтобы Адриано решился нако-
нец посмотреть ей в глаза, высказать ей самые горькие
упреки, и чтобы в его глазах, неотрывно глядевших ей в
лицо, было нечто большее, чем обвинения и упреки. Но
111

Хулио Кортасар
он тщательно поедал ложечкой мороженое или курил,
слегка наклонив голову — красивую голову латиноаме-
риканца, — внимательно слушая каждое слово Доры.
Только Валентина могла заметить, что его пальцы,
сжимавшие сигарету, чуть дрожали.
Я тоже, дорогая моя, я тоже это заметила. И мне это совсем не
понравилось, потому что его спокойствие скрывало нечто, казав-
шееся мне до той поры не слишком сильным: он был как сжатая
пружина, как воришка, который ждет, когда его освободят. Это
так отличалось от его обычного тона, почти холодного и всегда
«сугубо по делу», когда он звонил по телефону. На какое-то время
я оказалась «вне игры» и ничего не могла сделать для того, чтобы
все шло, как я рассчитывала. Подготовить Валентину... Раскрыть
ей все, вернуть ее в Рим от этих ночей, когда она ускользала, отда-
лялась от меня, оставив и душ, и мыло в полном моем распоряже-
нии, и засыпала, поворачиваясь ко мне спиной, бормоча, что ей
ужасно хочется спать, что она уже наполовину заснула.
Разговор продолжался, сравнивали музеи, делились
маленькими туристскими незадачами, потом — опять
мороженое и сигареты. Заговорили о том, чтобы завт-
ра утром вместе посмотреть город.
— А может, — сказал Адриано, — мы помешаем
Валентине, которой хочется погулять одной?
— Почему вы говорите и обо мне тоже? — засмея-
лась Дора. — Мы с Валентиной понимаем друг друга
в силу разных интересов. Она никому не уступит мес-
то в своей гондоле, а у меня есть свои любимые кана-
лы, только мои. Может, у вас получится найти с ней
нечто общее.
— Всегда можно найти нечто общее, — сказал Ад-
риано. — Так что в любом случае я приду за вами в
половине одиннадцатого, к тому времени вы уже что-
нибудь решите или решим вместе.
Когда они поднимались по лестнице (их комнаты
были на одном этаже), Валентина положила руку Доре
на плечо:
Это был последний раз, когда она до меня дотрагивалась.
Как всегда, едва прикасаясь.
112

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
— Я хочу попросить тебя об одной услуге.
— Я готова.
— Завтра утром я хочу пойти с Адриано одна. Это
только на один раз.
Дора искала ключ от двери, который провалился на
дно сумочки. Понадобилось время, чтобы его найти.
— Сейчас долго объяснять, — добавила Валенти-
на, — но окажи мне эту услугу.
— Ну, разумеется, — сказала Дора, открывая
дверь. — Ты и его тоже не хочешь ни с кем делить.
— И его тоже? Ты что же, думаешь...
— О, это всего-навсего шутка. Спокойной ночи.
Теперь это уже неважно, но когда я закрыла за собой дверь,
то готова была расцарапать себе лицо. Сейчас-то это уже неваж-
но; но если бы Валентина уяснила себе... Это «и его тоже» было
кончиком, потянув за который можно было размотать весь клу-
бок; она ни в чем не отдавала себе отчета, из-за нее все запута-
лось, и она жила в этой путанице сама. С некоторых пор оно для
меня и лучше, только, может быть... В общем, это действитель-
но уже неважно; не всегда же жить на элениуме.
Валентина ждала его в вестибюле, и Адриано даже не
пришло в голову спросить, где Дора; так же как во Фло-
ренции или Риме, он не слишком обращал внимание на
ее присутствие. Они пошли по улице Орсоло, едва взгля-
нув на маленькое озеро, где дремали ночующие там гон-
долы, и пошли к Риальто. Валентина, одетая в светлое,
шла чуть впереди. Они обменялись двумя-тремя ничего
не значащими фразами, но, когда пошли по маленькой
улочке (уже заблудившись, поскольку ни один в карту не
смотрел), Адриано нагнал ее и взял за локоть.
— Это слишком жестоко, знаешь, ли. Есть что-то
подлое в том, что ты делаешь.
— Да, я знаю. Нет таких слов, которых я бы себе
не сказала.
— Уехать вот так, таким жалким образом. Только
потому, что на балкон упала мертвая ласточка. Это же
истерика.
ИЗ

Хулио Кортасар
— Если признать, — сказала Валентина, — что при-
чина именно в ней, то это хотя бы поэтично.
— Валентина...
— Оставь, — сказала она. — Давай найдем какое-
нибудь тихое место и поговорим.
— Пойдем ко мне в гостиницу.
— Нет, в гостиницу не надо.
— Тогда в кафе.
— Ты же знаешь, там полно туристов. Какое-нибудь
тихое место, не представляющее интереса... — Она
заколебалась, поскольку вслед за этим напрашивалось
название. — Пойдем к Фондамента Нуове.
— А что это такое?
— На другом берегу, к северу. У тебя есть план?
Вот сюда, это там. Пошли.
За театром Малибран начались улицы, где не было
магазинов, только ряды всегда запертых дверей, да у
какой-нибудь из них, на пороге, играл оборванный
ребенок; оттуда они вышли к улице Фумо и увидели,
совсем близко, сверкающую воду лагуны. Она откры-
лась им сразу же, как только они вышли из невзрач-
ной тени на сияющую от солнца береговую полосу,
полную рабочего люда и бродячих торговцев. Несколь-
ко кафе лепились, будто плесень, к стенам домишек, о
которые плескалась вода, в воздухе носились не слиш-
ком приятные запахи с острова Бурано и кладбища.
Валентина сразу увидела кладбище, она вспомнила
объяснения Дино. Маленький островок, параллело-
грамм, окруженный, куда хватало глаз, красноватой
стеной. Кроны кладбищенских деревьев окаймляли ее,
будто темная бахрома. Хорошо была видна пристань,
где можно было высадиться, однако сейчас было ощу-
щение, что это остров мертвых: ни одной лодки, ни
одного человека на мраморных ступеньках причала. И
все буквально сгорало от утреннего солнца.
114

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
Валентина нерешительно повернулась направо. Ад-
риано мрачно пошел за ней, почти не глядя по сторо-
нам. Они прошли по мостику через один из внутрен-
них каналов, который впадал в лагуну. Жара давала
себя знать невидимой мошкарой, облепившей лицо.
Они пошли по другому мостику, из белого камня, и
Валентина остановилась посередине, облокотившись на
перила и глядя назад, на город. Если и можно было
где-то поговорить, так только в этом месте, таком без-
ликом, неинтересном, с кладбищем за спиной и кана-
лом перед глазами, проникавшим в глубины Венеции,
разделяя два скучных, почти безлюдных берега.
— Я уехала, — сказала Валентина, — потому что
все это не имело смысла. Дай мне договорить. Я уеха-
ла, потому что в любом случае кто-то из нас двоих дол-
жен был уехать, а ты теперь все усложняешь, прекрас-
но зная, что один из нас должен был уехать. Какая
разница, если дело только во времени? Неделей рань-
ше, неделей позже...
— Это для тебя нет никакой разницы, — сказал
Адриано. — Тебе действительно все безразлично.
— Если бы я могла тебе объяснить... Но мы утонем
в словах. Зачем ты поехал за мной? Какой в этом
смысл?
Если она действительно спрашивала так, это по крайней мере
значит, что она не считала меня причастной к появлению Адри-
ано в Венеции. А это, понятное дело, вызывает всегдашнюю го-
речь: стремление не принимать меня во внимание, даже мысли
не допускать, что есть еще чья-то рука, которая может спутать
карты.
— Я уже понял, что смысла никакого нет, — сказал
Адриано. — Пожалуй, так, и ничего больше.
— Ты не должен был приезжать.
— А ты не должна была уезжать, бросив меня,
как...
— Пожалуйста, без громких слов. Зачем говорить о
бросании или еще о чем-то в этом роде, когда речь
115

Хулио Кортасар
идет, в сущности, о простых вещах? Возвращение к
обычной жизни, если хочешь.
— Это для тебя простые вещи, — зло сказал он. У
него дрожали губы, а руки крепко сжимали перила,
будь искали поддержки у равнодушного белого камня.
Валентина смотрела в даль канала и видела, как к
ним приближается гондола, размером больше обыч-
ной, в окружении других гондол и пока еще не очень
ясно различимая на таком расстоянии. Она боялась
встречаться с Адриано глазами и единственное, чего
ей хотелось, — чтобы он ушел, наговорил бы ей ос-
корблений, если это нужно, а потом ушел. Но Адри-
ано продолжал стоять, с головой уйдя в свое страда-
ние, затягивая то, что обычно называют выяснением
отношений, хотя на самом деле — это всегда только
два монолога.
— Это же нелепо, — прошептала наконец Валенти-
на, не отрываясь, глядела она на гондолу, которая мед-
ленно приближалась. — Почему я должна быть такой,
как ты? Разве не ясно, что я не хотела тебя больше
видеть?
— В глубине души ты любишь меня, — глупо ска-
зал Адриано. — Не может быть, чтобы ты меня не
любила.
— Почему: не может быть?
— Потому что ты не похожа на других. Ты же не
отдашься кому попало, как многие другие, как какая-
нибудь истеричка, которая не знает, что с собой делать,
раз уж она отправилась путешествовать.
— Тебе кажется, что отдалась я, а я могу сказать
тебе, что это ты отдаешься. Старая теория о женщинах,
когда...
И так далее.
Мы ничего не добьемся этим, Адриано,
все это так бесполезно. Или оставь меня сегодня, пря-
мо сейчас, или я уеду из Венеции.
116

Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию
— Я поеду за тобой, — упрямо сказал он. — Не
ставь нас обоих в смешное положение. Не лучше ли
будет, если?..
Каждое слово этого бессмысленного разговора было
ей до тошноты неприятно. Видимость диалога, вне-
шняя раскраска, под которой нечто застоявшееся, бес-
полезное и гнилое, как вода в канале. Посередине фра-
зы Валентина вдруг поняла, чем гондола не похожа на
другие. Она была широкая, как баркас, с четырьмя гон-
дольерами, которые гребли, стоя на траверсах, а между
ними стояло что-то похожее на катафалк, черный с
золотом. Да это и был катафалк, и гребцы были в чер-
ном, без легкомысленных соломенных шляп. Лодка
подошла к причалу, рядом с которым тянулось мрач-
ное, казавшееся необитаемым здание. Здесь же, у
причала, было что-то вроде часовни. «Больница, —
подумала она. — Больничная часовня». Вышли люди,
какой-то мужчина вынес венок и небрежно забросил
его на погребальную лодку. Появились другие, уже с
гробом, и началась погрузка. Даже Адриано был, ка-
залось, захвачен явным ужасом того, что происходило
под этим утренним солнцем, в той Венеции, где не
было ничего интересного, куда не заглядывают турис-
ты. Валентине показалось, он что-то прошептал, а мо-
жет быть, это было сдавленное рыдание. Но она не
могла оторвать глаз от лодки, от четырех гребцов, кото-
рые ждали, уперев весла в дно канала, чтобы другие
могли поставить гроб в углубление под черным балда-
хином. На носу лодки, вместо привычных зубцов, укра-
шающих гондолы, виднелся какой-то неясный блестящий
предмет. Будто огромный серебряный филин, и не про-
сто украшение, а как живой, но, когда гондола двину-
лась по каналу (семья усопшего осталась на причале,
и двое молодых людей поддерживали пожилую жен-
щину), оказалось, что это не филин, а посеребренная
сфера и крест, единственный яркий, сверкающий
предмет на всей лодке. Гондола приближалась к ним,
117

Хулио Кортасар
сейчас она пройдет под мостом, прямо у них под нога-
ми. Достаточно будет спрыгнуть и попасть на носовую
часть, на гроб. Показалось, что мост легко поплыл на-
встречу лодке («Так ты не пойдешь со мной?»), Вален-
тина так пристально смотрела на гондолу, что гребцы
стали грести медленнее.
— Нет, не пойду. Я хочу остаться одна, оставь меня
в покое.
Только это она и могла произнести из того, что мож-
но было бы сказать или о чем можно было промолчать,
чувствуя, как дрожит рука Адриано рядом с ее рукой,
слыша, как он повторил вопрос — с усилием переведя
дух, будто задыхался. Только на лодку, что приближа-
лась к мосту, она и могла смотреть. Сейчас лодка прой-
дет под мостом, почти под ними, выйдет с другой сто-
роны в открытые воды лагуны и возьмет курс, будто
неповоротливая черная рыбина, на остров мертвых,
куда привезет еще один гроб, оставит еще одного по-
койника в этом безмолвном городе за красной стеной.
Она почти не удивилась, когда увидела, что один из
гребцов был Дино,
А так ли это было, не придумывает ли она еще одну, совер-
шенно необоснованную случайность? Сейчас этого уже не узна-
ешь, как не узнаешь и того, почему Адриано не упрекнул ее за
дешевенькое приключение. Думаю, что он это сделал, что этот
диалог из ничего, на котором держится сцена, — чистый вымы-
сел, он отталкивался от других фактов и вел к тому, что без него
было бы до крайности, до ужаса необъяснимым. Вот бы узнать:
может, он молчал о том, что знал, дабы не выдавать меня; да,
но какое это могло иметь значение, если почти тут же?.. Вален-
тина, Валентина, Валентина, испытать наслаждение оттого, что
ты упрекаешь меня, оскорбляешь, оттого, что ты здесь и про-
клинаешь меня, утешиться тем, что вижу тебя снова, чувствую
твои пощечины, твой плевок мне в лицо... (Все подавлено в себе
и на этот раз. И до сих пор, моя девочка.)
самый высокий, тот,
что стоял на корме, и что Дино увидел ее и увидел
Адриано рядом с ней, и что он перестал грести и смот-
118

Лодка, или еще одно путешествие в Венецию
рел на нее своими хитренькими глазками, в которых
застыл вопрос и, может быть («Не надо настаивать,
пожалуйста»), злобная ревность. Гондола была всего в
нескольких метрах, было видно, как покачивается се-
ребряное украшение, был виден каждый цветок и каж-
дая незатейливая оковка гроба («Ты делаешь мне боль-
но»). Она почувствовала, как пальцы Адриано сжали
ее локоть, и на секунду закрыла глаза, решив, что он
сейчас ударит ее. Лодка, казалось, скользнула им под
ноги, и лицо Дино, удивленное (несмотря ни на что,
сделалось смешно при мысли, что и у этого бедного
дурачка были какие-то иллюзии), мелькнуло, будто
кружась, и исчезло из виду, потерявшись под мостом.
«Это меня везут», — вдруг дошло до Валентины, это
она была там, в гробу, далеко от Дино, далеко от
руки, крепко сжимавшей ее локоть. Она почувствова-
ла, что Адриано сделал движение, будто хотел что-то
достать, может быть, сигареты, — так делают, когда
хотят оттянуть время, как угодно, любой ценой. Си-
гареты или что-то другое — это было теперь неваж-
но, если она уже плыла в черной гондоле, плыла без
страха к своему острову, смирившись наконец, как та
самая ласточка.

ЗНАКОМСТВО С КРАСНЫМ ОБОДКОМ
Борхесу*
К вечеру, Хакобо, вы, наверное, сильно продрогли,
и в конце концов монотонный дождь, повисший над
Висбаденом, заставил вас укрыться в <Загребе». А мо-
жет, все дело в том, что вы весь день работали, не на
шутку проголодались, и вечером вас потянуло в спокой-
ное и тихое место; а уж «Загреб», за отсутствием иных
достоинств, этими вполне обладал, вот вы и решили, по-
жав плечами и усмехнувшись, остановить свой выбор на
нем. Право, приятно было повесить на старую вешалку
промокший плащ и окинуть взглядом погруженное в
полумрак помещение, в котором было, вероятно, нечто
балканское, и направиться именно к этому столику, на-
блюдая, как при колеблемом свете свечи на старинных
приборах и длинном бокале трепещут блики.
Первым ощущением было то, которое всегда посеща-
ет тех, кто оказался в пустом ресторане: слегка напря-
женной умиротворенности; он казался вполне пристой-
ным, однако отсутствие посетителей в это время дня
наводило на размышления. Впрочем, раз уж ты за гра-
ницей, быстро понимаешь: обычаи здесь другие, а что
имеет значение, так это тепло да прогулка по меню среди
знакомого и незнакомого, да еще крошечная черноволо-
сая женщина с огромными глазами, возникшая ниоткуда
на уровне белой скатерти, ожидая распоряжений. Он
было подумал, что для городка с его рутинной жизнью
это уже, пожалуй, позднее время, но не успел он подо-
брать соответствующего моменту туристического выраже-
ния лица, как бледная миниатюрная рука положила сал-
1 Этот рассказ был включен в каталог выставки венесуэльско-
го художника Хакобо Борхеса (примеч. автора).
120

Знакомство с красным ободком
фетку и непроизвольно передвинула солонку. Как и сле-
довало ожидать, вы заказали мелко нарезанное мясо,
приправленное луком и красным перцем, и ароматное тя-
гучее вино, непривычное для западного человека; как
некогда и мне, ему настолько наскучила гостиничная кух-
ня, жертвующая всем экзотическим и национальным в
угоду пресному, что он даже попросил черного хлеба,
который, возможно, и не годился к закуске, но который
женщина незамедлительно ему подала. И лишь тогда, за-
куривая первую сигарету, он оглядел тот трансильванс-
кий уголок, в котором укрылся от дождя и от вполне
заштатного немецкого городка. Он, казалось, уже срод-
нился с тишиной, отсутствием посетителей и отбрасывае-
мым свечами дрожащим светом, во всяком случае, они
служили прекрасным укрытием, позволяя ему оставать-
ся наедине с сигаретой и усталостью.
Рука, наливавшая вино в высокий бокал, была во-
лосатой, но вам тут же пришлось прервать логическую
цепочку абсурда и удостовериться, что вместо женщи-
ны с бледным лицом отведать вино ему предлагал смуг-
лый безмолвный официант, в движениях которого уга-
дывалось вышколенное долготерпение. Это вино всем
до сих пор приходилось по вкусу, и официант долил
до верху бокал, как если бы пауза была не более как
частью ритуала. Почти одновременно с ним второй
официант, удивительно похожий на первого (видимо,
настолько схожими их делала национальная одежда и
бакенбарды), поставил на стол поднос с дымящимся
блюдом и незаметным движением забрал тарелку с
закуской. Посетитель и те, кто его обслуживал, обменя-
лись несколькими скупыми словами на корявом, как и
следовало ожидать, немецком; и вновь он обволокнулся
покоем, почерпнутым из полумрака и усталости, одна-
ко теперь шум дождя казался слышнее. И вдруг прекра-
тилось все, и вы, даже не оборачиваясь, поняли, что
входная дверь отворилась и в зал вошел новый посети-
тель, — женщина, близорукость которой выдавали не
121

Хулио Кортасар
только очки в толстой оправе, но и та неуклюжая неуве-
ренность, с которой она продвигалась к столику, нахо-
дящемуся в противоположном от вас углу, различаемо-
му не без труда при свете одной или двух свеч,
заколыхавшихся при ее приближении, растворяя ее
зыбкий силуэт в очертаниях мебели, стен и пурпурных
складок драпировки, по которой пролегла граница меж-
ду неким домом и притулившимся к нему рестораном.
Не отрываясь от еды, он с улыбкой наблюдал за тем,
как англичанка (а кому еще мог принадлежать этот не-
промокаемый плащ и блузоподобное одеяние кармин-
но-лилового цвета), близоруко уставившись в меню,
пыталась его одолеть, а женщина с широко распахну-
тыми карими глазами пребывала в третьем углу зала у
стойки с зеркалами и гирляндами из искусственных цве-
тов, готовая в любой момент направиться к туристке.
Официанты, также в позе ожидания, находились за
стойкой, — женщина оказалась между ними, — скрестив
на груди руки, настолько похожие один на другого, что,
вкупе с их отражением в помутневшей амальгаме старых
зеркал, оказывались неким учетверенным субъектом.
Все они смотрели на англичанку, вперившую взор в
меню и, казалось, потерявшую счет времени. Пауза за-
тянулась, вы закурили новую сигарету, и тогда женщи-
на подошла к вашему столику, советуя заказать суп или
козий сыр по-гречески, вполне готовая к вежливым от-
казам, надо сказать, сыр очень недурен, хотя также ре-
комендую типичные для этой зоны сладости. Но вы по-
просили лишь кофе по-турецки, ибо после плотного
ужина начинало клонить ко сну. Женщина какое-то
время не реагировала, давая вам время передумать и
отведать сыров, затем, выждав, переспросила, так, зна-
чит, кофе по-турецки, вы подтвердили, женщина быст-
ро перевела дыхание, на выдохе дала отмашку офици-
антам и устремилась к столику англичанки.
Если сам ужин был подан на удивление быстро, с
кофе не торопились, и вы, допивая вино, вновь заку-
122

Знакомство с красным ободком
рили, наблюдая в свое удовольствие за англичанкой,
которая оглядывала зал сквозь свои толстенные стек-
ла, при этом ни на чем не останавливая взора. Было в
ней что-то туповато-застенчивое, движения, предше-
ствовавшие тому, чтобы снять искрящийся от капель
плащ и повесить его на ближайшую вешалку, заняли у
нее немало времени; вернувшись, она ничтоже сумня-
шеся села на мокрый стул, что, впрочем, ее никак не
обеспокоило, и продолжала обозревать зал и пребы-
вать в прострации, глядя на скатерть. Официанты вер-
нулись на свои места за стойкой, а женщина заняла
позицию у окошечка кухни; все трое смотрели на анг-
личанку, смотрели так, как будто чего-то ждали, ново-
го заказа, каких-то пожеланий, или что она вообще
уйдет, смотрели как-то не так, как можно было смот-
реть в подобном случае. О вас они совсем забыли, оба
официанта вновь скрестили руки на груди, а женщина
наклонила голову и сквозь челку, скрывавшую ее гла-
за, неотрывно смотрела на англичанку; вам это пока-
залось неуместным и бестактным, однако близорукая
клуша ни о чем не подозревала и была занята извлече-
нием из сумочки предмета, суть которого, из-за полу-
мрака до поры до времени неведомая, прояснилась,
как только клуша высморкалась. Один из официантов
принес ей блюдо (похоже, гуляш) и незамедлительно
вернулся на свой пост; автоматизм, с которым два раз-
ных человека скрещивали на груди руки, можно было
бы счесть забавным, но вас это почему-то не забавля-
ло, не забавлял и тот интерес, с которым женщина,
удалившись в дальний от стойки угол, следила за тем,
как вы допиваете кофе, — с неторопливостью, которая
соответствовала его вкусу и аромату. Вероятно, в это
мгновение он оказался в центре внимания, ибо и
официанты устремили на него взоры, а женщина при-
близилась к нему с вопросом, не угодно ли ему заказать
вторую чашечку; вы, не раздумывая, ответили согласи-
ем, так как хотели разобраться в том, что ускользало от
123

Хулио Кортасар
понимания, но от чего нельзя было отмахнуться. К
примеру, все, что было связано с англичанкой, ибо
официантам вдруг очень понадобилось, чтобы она как
можно скорее закруглилась и ушла, поэтому один из
них буквально из-под носа забрал у нее блюдо с после-
дним кусочком и быстро удалился, а второй подсунул
меню и навис над ней, точно вынуждая ее принять ре-
шение как можно быстрее.
Как не раз уже с вами бывало, вы затруднились бы
сказать, когда это произошло; подобные мгновения
случаются во время игры в шахматы и в любви, когда
туман неведения вдруг рассеивается и совершаются
ходы и поступки, немыслимые за секунду до этого. Он
ощутил растворенную в воздухе опасность и решил во
что бы то ни стало остаться, коротая время за сигаре-
той и за бокалом вина, до тех пор, пока эта беззащит-
ная клуша на завершит свою трапезу, не облачится
снова в свой пластиковый плащ и не окажется вновь на
улице. Питая пристрастие к спорту и к абсурду, он
захотел в качестве каприза, не имеющего к его желудку
уже никакого отношения, заказать еще одну чашечку
кофе и рюмку ракии, типичного, согласно рекомендаци-
ям, для этой зоны крепкого напитка. В запасе у него
еще оставались три сигареты, и он подумал, что смо-
жет их дотянуть до того момента, пока англичанка спо-
добится выбрать какой-либо из балканских десертов;
наверняка кофе она пить не будет, гарантией тому
были ее очки и блузка; в то же время такую интимную
вещь, как чай, вряд ли она будет пить на чужбине.
Немного везения, и спустя четверть часа она заплатит
по счету и выйдет на улицу.
Кофе ему подали, а вот ракию нет, женщина прида-
ла глазам, вынырнувшим для этого из-под челки, подо-
бающее ситуации выражение; сейчас отыщут в погребе
новую бутылку, у сеньора просят прощения за то, что
придется подождать несколько минут. Слова и интона-
ция соответствовали моменту, но произносились они ма-
124

Знакомство с красным ободком
шинально, тдк как все внимание женщины было прико-
вано к другому столику, она наблюдала за тем, как один
из официантов протягивал счет, неподвижный в своем
презрительном подобострастии. Казалось, туристка на-
конец сообразила, стала суматошно рыться в сумочке,
видимо, натыкаясь вначале то на расческу, то на зер-
кальце, пока наконец не вытащила деньги, официант
резко удалился в тот самый момент, когда женщина
принесла вам рюмку ракии. Вы и сами толком не знае-
те, почему вам тут же понадобился счет, если туристка
должна была вот-вот наконец выйти на улицу, и вы,
успокоившись, могли насладиться ракией и выкурить
последнюю сигарету. Может быть, вам просто не улы-
балась перспектива снова остаться одному в зале, что
было столь приятно вначале и неприятно теперь, эти
двоящиеся силуэты официантов за стойкой и женщина,
которая слегка заколебалась, как будто ей почудился в
подобной спешке вызов, но затем вернулась к стойке, и
очередной раз все трио замерло в ожидании. В конце
концов не сладко работать в столь пустом ресторане,
вдали от свежего воздуха и яркого света; тут быстро
начинают чахнуть, а череда однообразных вечеров при-
водит к бледности и автоматизму в движениях. Турист-
ка справилась наконец с плащом, вернулась к столику,
как будто что-то забыла, заглянула под стул, и тут вы
резко встаете, так как ни минуты больше не можете ос-
таваться, на пути у вас оказывается официант, протя-
гивающий вам серебряный поднос, на который вы кла-
дете купюру, даже не взглянув на счет. Рука официанта
метнулась к карману красного жилета за сдачей, но по-
рыв ветра подсказал вам, что туристка открыла дверь,
и вы, не дожидаясь, махнув на прощание рукой ему и
тем, кто наблюдал из-за стойки, сорвав с вешалки плащ,
выбежали на улицу, на которой уже подсохло. Только
тут он вздохнул полной грудью, как если бы до тех пор
неосознанно сдерживал дыхание; и только сейчас он по-
чувствовал страх и испытал облегчение.
125

Хулио Кортасар
Туристка была в двух шагах от него, она медленно
шла в направлении отеля, и вы следовали за ней, на-
деясь, что ей не взбредет в голову вернуться за чем-
либо в ресторан. Не то чтобы вы о чем-то догадались,
все было элементарно, без особых резонов и мотивов:
вы ее спасли и вам хотелось удостовериться в том, что
близорукая, ничем не омраченная клуша, нахлобучив-
шая влажный пузырь плаща, доберется до гостинично-
го приюта, до своего номера, в котором на нее никто
не будет смотреть так, как смотрели только что в рес-
торане.
Едва она завернула за угол, он, хотя и не было ни-
каких оснований спешить, подумал, что, быть может,
стоило бы подойти к ней поближе, чтоб она, при своем
близоруком сомнамбулизме, ненароком куда-нибудь не
запропастилась, он прибавил шагу и, дойдя до угла,
увидел пустой полутемный переулок. Не было ничего,
кроме двух глухих каменных стен, и вдалеке видне-
лась дверь, до которой туристка никак не могла бы
дойти; ни души, только одуревшая от дождя жаба пры-
гала из стороны в сторону.
Первым чувством, опередившим все другие, был
гнев: как удалось этой дуре... Затем, прислонившись
к одной из стен, он невольно стал ждать, но с таким
же успехом можно было ждать самого себя, то, что
должно явиться из каких-то сокровенных глубин,
дабы все это обрело смысл. Жаба обнаружила лазей-
ку в стене и замерла в ожидании, то ли насекомого,
в этой дыре обитающего, то ли возможности про-
браться через эту лазейку в сад. Он не знал, сколь-
ко времени провел там и почему направился затем к
ресторану. Окна были затемнены, но узкая дверь
приоткрыта; едва ли его удивило, что в дверях сто-
яла женщина, отнесшаяся к его появлению как к
чему-то само собой разумеющемуся.
— Мы знали, что вы вернетесь, — сказала она. —
Как видите, не стоило так быстро уходить.
126

Знакомство с красным ободком
Она посторонилась, открывая дверь шире; самое вре-
мя повернуться и молча уйти, но переулок с глухими
спенами и жабой был бы немым упреком всем недавним
фантазиям и едва осознанным обязательствам. В сущно-
сти, ему было безразлично, войти или удалиться, но
некий зуд удерживал его на месте, пока на уровне под-
сознания, управлявшего всем в этот вечер, он не решил
шагнуть вперед, тут же услышав за спиной скрип двери
и скрежет задвижки. В двух шагах от него были оба
официанта, считанные свечи скупо освещали зал.
— Входите, — откуда-то из угла раздался голос
женщины, — все готово.
Он не узнал собственного голоса, звучащего как бы
извне, возможно, из глубины зеркал за стойкой.
— Не понимаю, — сказал он, — она была совсем
рядом и вдруг...
Один из официантов усмехнулся, но усмешка была
едва заметна.
— О да, она такая, — сказала женщина, надвигаясь
на него. — Она сделала все, что было в ее силах, что-
бы воспрепятствовать, всегда-то она, бедняжка, пыта-
ется. Но что они могут, так, всякую ерунду, да и то
плохо, людям этого не понять.
Официанты были настолько близко, что задевали
жилетами его плащ.
— Даже нам ее жалко, — сказала женщина, — уже
два раза, как она приходит и вынуждена уходить, коль
скоро ничего у нее не получается. И всегда у нее так,
сил нет смотреть.
— Но она...
— Дженни, — сказала она. — Это единственное,
что нам удалось о ней узнать за все то время, что мы
ее знаем, она сказала, что ее звали Дженни, если толь-
ко она не думала о ком-то другом, и тут же заголоси-
ла, вот уж не думала, что можно так голосить.
Вы не проронили ни слова, понимая, что даже
смотреть не стоило, и мне, Хакобо, так его было жаль,
127

Хулио Кортасар
откуда мне было знать, что вам, также, как и ему,
придет в голову оберегать меня, меня, которая пото-
му-то там и была, чтобы удостовериться в том, что ему
дадут уйти. Мы были слишком разными, слишком
многое нас разделяло, вас и меня; мы участвовали в
одной игре, но вы еще были живы, а я не в силах
была объяснить. Теперь, если вы не против, все будет
иначе, теперь дождливыми вечерами мы сможем при-
ходить вдвоем, быть может, мы и добьемся большего,
но, главное, дождливыми вечерами нас уже будет
двое.

ДВЕ СТОРОНЫ МЕДАЛИ
Той, которая прочтет это однажды —
как всегда, слишком поздно.
Все помещения в конторе СЕРН выходили в темный
коридор, и Хавьеру нравилось там курить, расхаживая
взад и вперед, воображая Мирей за наглухо закрытой
дверью слева. Четвертый раз за последние три года он
работал по контракту в Женеве, и при каждом его воз-
вращении Мирей приветствовала его с неизменной сер-
дечностью и приглашала на чашку чая к пяти часам
вместе с двумя другими инженерами, секретаршей и
югославским поэтом, исполнявшим обязанности маши-
нистки. Нам всем нравился этот маленький ритуал,
потому что он происходил не каждый день и не превра-
щался в повинность: раз или два в неделю, когда мы
сталкивались в лифте или в коридоре, Мирей пригла-
шала Хавьера присоединиться к коллегам в час чаепи-
тия, которое устраивалось за ее рабочим столом. Хавь-
ер ей был симпатичен — он не скрывал, что скучает,
что стремится поскорей завершить контракт и вернуть-
ся в Лондон. Никто не мог понять, почему его берут
снова и снова: сотрудников Мирей коробило то, как
свысока он относится к работе, коробила негромкая
музыка из японского приемника, под которую он чер-
тил и делал расчеты. Тогда, казалось, ничто не сбли-
жало нас: Мирей часами не вставала из-за стола, и
Хавьер напрасно затевал свою бессмысленную игру —
появится ли она в коридоре до того, как он пройдет
туда и обратно тридцать три раза; а хоть бы и появи-
лась — они обменяются парой дежурных фраз, вот и
все, Мирей и в голову не придет, что он прогуливается
в надежде встретить ее, да он и прогуливается-то ско-
рее из азарта — или до тридцати трех Мирей, или
опять ничего. Мы мало знали друг друга — в СЕРН
5 X. Кортасар
129

Хулио Кортасар
почти никто по-настоящему друг друга не знает: необ-
ходимость сосуществовать столько-то часов в неделю
плетет паутины дружбы или вражды, а сквозняк отпус-
ка или увольнения рвет ее и уносит ко всем чертям.
Такие-то игры занимали нас по две недели в году, для
Хавьера же возвращение в Лондон — это еще и Эйлин:
медленное, неостановимое оскудение того, что имело
некогда прелесть утоленной чувственности; Эйлин,
кошечка на пороховой бочке, плясунья, вертящая гар-
рочей над бездной пресыщения и привычки. Вместе
они устраивали сафари в городской черте: Эйлин хо-
дила с ним охотиться на антилоп у Пикадилли-Серкус,
зажигать бивачные огни на Хэмпстедских холмах;
движения ускорялись, как в немом кино, вплоть до
последнего любовного побега — в Данию, а может, в
Румынию: внезапная непохожесть, давно, правда, от-
меченная, но непризнанная; карты в колоде перетасо-
вали, и выпала иная судьба: Эйлин хочет в кино, он на
концерт, а то, наоборот, Хавьер один идет за пластин-
ками, потому что Эйлин надо помыть голову, а ведь
она наперекор гигиене всегда мыла голову только тог-
да, когда ей действительно нечего было делать, — и
пожалуйста, сполосни мне лицо, шампунь попал в гла-
за. Первый контракт от СЕРН подвернулся, когда го-
ворить уже стало не о чем, — разве что квартира на
Эрл-Корт и привычные пробуждения, любовь как суп,
как «Тайме», как дни рождения тети Росы в Бате, в
имении, как счета за газ. И вся эта смутная пустота, —
это настоящее, куда переходят, повторяясь многократ-
но, противоречия прошлого, — заполняла хождения
Хавьера взад и вперед по коридору конторы: двадцать
пять, двадцать шесть, двадцать семь, может, до тридца-
ти — дверь, и Мирей, и привет; Мирей выйдет в сор-
тир или сверить какие-нибудь данные у статистика —
англичанина с седыми баками; Мирей, смуглянка, ску-
пая на слова, в блузке с воротником под шею, где что-
то, должно быть, неспешно бьется — жизнь, как малая
130

Две стороны медали
пташка, жизнь без особых превратностей: мама где-
нибудь вдалеке, какая-нибудь любовь, несчастная и без
последствий; Мирей, уже чуть-чуть старая дева, чуть-
чуть конторская барышня, хотя иногда насвистывает в
лифте мелодию из Малера, но одевается без затей, по-
чти всегда в чем-то буром или в костюме с пиджаком,
слишком не скрывает свой возраст, слишком, до непри-
ступности, благоразумна.
Пишет только один из нас, но это неважно, это все
равно, как если бы мы писали вместе, хотя вместе нам
уже не бывать; Мирей останется в своем домике в же-
невском предместье, Хавьер будет болтаться по свету
и возвращаться неизменно в свою лондонскую кварти-
ру с назойливостью мухи, что садится в сотый раз на
один и тот же сгиб руки — на Эйлин. Мы пишем вме-
сте — так медаль имеет две стороны, которым не
слиться никогда, которым лишь однажды в жизни до-
ведется свидеться в игре параллельных зеркал. Нам
никогда не узнать доподлинно, кто из двоих острей
ощущает своеобразную манеру отсутствия другого.
Каждый со своей стороны: Мирей иногда проливает
слезы, слушая квинтет Брамса, одна, на закате дня, у
себя в гостиной, где темные потолочные балки и грубо
сколоченная деревенская мебель и куда порой долетает
из сада запах роз. Хавьер не умеет плакать — вместо
того чтобы пролиться, его слезы сгущаются в кошмары,
и он мучительно просыпается рядом с Эйлин и стряхи-
вает их, глотнув коньяку или написав текст, в котором
не обязательно заключен кошмар, хотя иной раз имен-
но он, этот кошмар, выливается в бессильные слова, и
на какое-то время Хавьер — хозяин, ему решать, что
окажется высказанным, а что ускользнет потихоньку в
обманное забвение нового дня.
Мы оба, каждый по-своему, знаем, что произошла
ошибка, недоразумение, действие которого возможно
131

Хулио Кортасар
приостановить, — но ни один из нас на это не спосо-
бен. Мы оба уверены, что никогда не пытались судить
самих себя — просто принимали все так, как оно
складывалось, и не делали больше того, что получа-
лось. Не знаю, думали ли мы тогда о таких вещах, как
самолюбие, обманутые надежды, разочарование, или
только Мирей, или только Хавьер думали о них, а
другой их принимал как нечто предначертанное судь-
бой, подчиняясь системе, которая обоих включала в
себя и подчиняла себе; слишком просто было бы се-
годня сказать, что все мог бы изменить мгновенный
мятеж: зажечь бы ночник у постели, когда Мирей не
хотела света, оставить бы Хавьера на всю ночь, когда
он нашаривал вещи, чтобы одеться; слишком просто
винить во всем деликатность, неспособность быть гру-
бым, или назойливым, или великодушным. Между
существами не такими сложными, не столь образован-
ными подобное было бы невозможно: пощечина, оскор-
бление явились бы истинным благодеянием, указали бы
настоящий путь, который нам услужливо заслонили
приличия. Мы слишком уважали друг друга: сам об-
раз нашей жизни привел к тому, что мы стали близ-
ки, как две стороны одной медали, и смирились с
этим, каждый со своей стороны — Мирей, удалив-
шись в отрешенное молчание, и Хавьер, забалтывая
уже смехотворную надежду, утихнув наконец на сере-
дине фразы, в середине последнего письма. А после
нам осталось, нам до сих пор остается одно: уныло
поддерживать собственное достоинство, продолжать
жить в тщетной надежде, что забвение не совсем за-
будет о нас.
Однажды в полдень мы встретились в доме у Ми-
рей, она почти вынуждена была пригласить его на обед
вместе с другими коллегами, не могла поступить ина-
че, когда Габриэла и Том за чаем в конторе упомянули
132

Две стороны медали
про этот обед, и Хавьер подумал: как грустно, что
Мирей приглашает меня только из приличия, — но
купил бутылку «Джека Дэниэлса» и посетил хижину в
окрестностях Женевы, маленький розарий, пикник,
где Том колдовал над коктейлями и играла пластинка
Битлз, пластинка не Мирей — такой, конечно, не было
в строго подобранной дискотеке Мирей, — Габриэла
принесла ее и поставила потому, что и она, и Том, и
половина персонала СЕРН шагу ступить не могли без
подобной музыки. Мы не много сказали друг другу, в
какой-то момент Мирей повела Хавьера в розарий, и
он спросил, как ей нравится Женева, а Мирей только
глянула и пожала плечами; Хавьер наблюдал, как
Мирей суетится с тарелками и стаканами, услыхал раз,
как она ругнулась, когда искра от костра обожгла
руку; осколки соединялись в картину, и тогда, должно
быть, впервые засквозило желание: прядка, упавшая
на смуглый лоб, тугие джинсы в талию, голос, немно-
го низковатый, умеющий, наверно, лидировать, произ-
носить важные вещи безыскусным мшистым шепотом. К
концу недели он вернулся в Лондон, а Эйлин отбыла в
Хельсинки, записка на столе: подвернулась работа, хо-
рошо платят, три недели, в морозильнике цыпленок,
целую.
В следующий раз в СЕРН все кипело: конференция
на высоком уровне, Хавьеру пришлось работать по-
настоящему, и Мирей, кажется, посочувствовала, ког-
да он мрачно сетовал в лифте, по пути с пятого этажа
на улицу; он предложил пойти на фортепьянный кон-
церт, пошли, согласились насчет Шуберта, но не насчет
Бартока, выпили в маленьком, почти пустом кафе, у
Мирей была старая английская машина, она ее припар-
ковала у гостиницы, Хавьер привез для Мирей плас-
тинку мадригалов, и было .приятно узнать, что Мирей
ее еще не слышала, так что не нужно было думать о
замене. Воскресенье, загород, прозрачный, слишком
швейцарский вечер, мы оставили машину в деревне и
133

Хулио Кортасар
пошли пшеничными полями; в какой-то момецт Хавь-
ер рассказал об Эйлин, просто так, без особой надоб-
ности, и Мирей выслушала молча, без соболезнований,
на которые Хавьер в какой-то мере рассчитывал, наде-
ясь, что Мирей хочет того же, чего хочет он, а он хо-
тел нежно поцеловать ее, прижать к стволу дерева и
познать ее губы, весь ее рот. Возвращаясь, мы почти
не говорили о себе, просто шли по тропинкам, и темы
являлись на каждом повороте: изгороди, коровы, небо
в серебристых облаках — почтовая открытка хорошего
воскресенья. Но когда мы сбегали по склонам между
частоколов, Хавьер ощутил руку Мирей подле своей и
сжал ее, и они побежали вместе, словно подталкивая
друг друга, и уже в машине Мирей пригласила его
выпить чаю в хижине, ей нравилось называть свой дом
хижиной, потому что он не был хижиной на самом
деле, но очень походил на хижину, и послушать плас-
тинки. Время остановилось, ритм рисунка оборвался
линией, которая на изнанке листа продолжится в но-
вом направлении.
Этим вечером мы все разложили по полочкам: Ма-
лер — да, Брамс — да, средние века — в общем, да;
джаз — нет (Мирей), джаз — да (Хавьер). Прочее пока
не обсуждали, оставалось исследовать Возрождение, ба-
рокко, Пьера Булеза, Джона Кейджа (но Мирей:
Кейдж — нет, это точно, хотя о нем речь не заходила, и
скорее всего Булез-музыкант — нет, а дирижер — да,
это большая разница). Три дня спустя мы были на кон-
церте, обедали в старом городе, пришла открытка от
Эйлин и письмо от матери Мирей, но мы об этом не
говорили, только Брамс и белое вино, которое Брамсу,
наверное, понравилось бы: мы были уверены, что
Брамс любил белое вино. У гостиницы они с Мирей
расстались и чмокнули друг друга в щеку, не так ми-
молетно, как это бывает, когда целуют в щеку, но все-
таки в щеку. Тем вечером Хавьер отвечал на открытку
Эйлин, а Мирей поливала розы при лунном свете — не
134

Две стороны медали
из романтизма: она отнюдь не была романтична, ей
просто не спалось.
Не хватало еще политики, разве что отдельные, от-
рывочные реплики, которые и выявляли мало-помалу
нашу частичную несхожесть. Может быть, мы просто
не хотели об этом говорить, а может быть, и боялись,
но за чаем в конторе разгорелся спор: поэт на должно-
сти машинистки метал громы и молнии против изра-
ильтян, а Габриэла сказала, что они отличные ребята,
Мирей же заметила только, что они в своем праве и
какого черта, Хавьер на это улыбнулся без всякой
иронии и возразил, что точно то же самое можно ска-
зать и о палестинцах. Том высказался за междуна-
родное урегулирование, голубые каски и прочий ан-
тураж, а дальше пили чай и гадали, что-то сулит
рабочая неделя. Когда-нибудь мы и об этом серьезно
поговорим, а теперь, чтобы исправилось настроение,
достаточно взглянуть друг на друга, сказать себе, что
скоро концерт Бетховена в Виктория-холле; этот кон-
церт мы обсуждали в хижине, Хавьер принес коньяк
и нелепую игрушку — ему почему-то показалось, что
она должна страшно понравиться Мирей, но Мирей
сочла игрушку дурацкой, хотя и поставила ее на пол-
ку, после того как завела и посмотрела из вежливости
на ее кривлянья. Тем вечером — Бах, виолончель
Ростроповича и свет, который лился понемногу, как
коньяк в прозрачные капельки рюмок. Ничто не мог-
ло принадлежать нам более, чем это согласное молча-
ние, никому из нас не доводилось, поднимая палец к
губам, заглушать неуместный комментарий, и лишь
когда менялась пластинка, приходили первые слова.
В этот раз их произнес Хавьер, он просто спросил, не
поднимая глаз, сможет ли когда-нибудь узнать о ней
то, что она о нем уже знает, — узнать о ее Лондоне и
о ее Эйлин.
Да, конечно, сможет, но нет, во всяком случае, не
сейчас. Ну, когда-то, в молодости, да и рассказывать
135

Хулио Кортасар
нечего, разве что — в общем, были вещи, которые тя-
жело пережить. В полумгле Хавьер ощутил, что слова
как бы пропитались влагой, минутная слабость, и вот
Мирей уже рукавом смахнула слезы, не оставив вре-
мени задать еще вопрос или попросить прощения. Сму-
щенный, Хавьер обнял ее, прижался к ее лицу, и она
его не отталкивала, но пребывала как бы в другом ме-
сте, в другом времени. Хавьер попытался ее поцело-
вать, но Мирей скользнула в сторону, мягким шепотом
попросила прощения; еще коньяку, не надо было обра-
щать внимания, не надо было настаивать.
Все понемногу запутывается, и мы уже вряд ли
вспомним точно, как оно было в те недели, что было
до, а что после, когда какая прогулка, или концерт,
или свидание в музее. Может, у Мирей лучше получи-
лось бы выстроить последовательность, Хавьер лишь
раскрывал свои скудные карты: близкое возвращение
в Лондон, концерты; в одной немудрящей фразе обна-
ружилась религиозность Мирей, ее вера, четкие ориен-
тиры, все то, что в нем было только надеждой на се-
годняшний день, которая почти никогда не сбывалась.
Однажды в кафе мы, смеясь, заспорили, кому платить,
и вдруг встретились взглядом, как старые друзья, вне-
запно ощутили себя товарищами и обменялись ничего
не значащими ругательствами, как играющие медвежа-
та — ударами когтистых лап. Когда мы снова приеха-
ли в хижину послушать музыку, отношения наши из-
менились, и уже можно было в дверях опустить руку
на талию и подтолкнуть, и Хавьер имел уже право сам
поискать стакан, попросить: нет, не Телеман, сначала
Лотте Леман, и в виски побольше льда. Все сдвинулось
неуловимо, но основательно, Хавьер это чувствовал, и
что-то его смущало, но что именно — он не знал; путь,
оконченный до срока, право войти в город, никем не
предоставленное. Мы никогда не смотрели друг на
136

Лее стороны медали
друга, пока звучала музыка, достаточно, что мы тут, на
кожаном диване, и спускается ночь, и Лотте Леман.
Когда Хавьер потянулся к ее губам и его пальцы при-
коснулись к грудям, Мирей не двинулась с места, позво-
лила поцеловать себя и ответила на поцелуй, на секун-
ду отдала Хавьеру свой язык и слюну, однако так и не
пошевелилась, не отозвалась на его попытку припод-
нять ее с кресла, молчала, пока он просил заплетаю-
щимся языком, звал ко всему, что ждет на первой сту-
пеньке лестницы, в ночи, что опускается только для
них.
Он тоже стал ждать, полагая, что понял; он попро-
сил прощения, но раньше, когда его губы еще были так
близко от ее лица, спросил почему, спросил, она чтб,
девственница, и Мирей сказала: нет, и опустила голо-
ву, чуть усмехнувшись, — мол, глупо, бесполезно за-
давать такие вопросы. Послушали еще пластинку,
грызя печенье и выпивая, настала ночь, нужно было
уходить. Мы поднялись одновременно, Мирей позволи-
ла себя обнять, безропотно, словно лишившись сил, и
ничего не ответила, когда он вновь шепнул ей о своем
желании; они поднялись по узкой лесенке и расстались
на площадке, наступила пауза, когда открываются две-
ри и зажигается свет, просьба подождать, исчезнове-
ние, отсутствие, которое затягивается, а Хавьер ждет в
спальне, вне себя, неспособный сообразить, что так
нельзя, что он не должен был допускать этого промежу-
точного ожидания, этих возможных предосторожнос-
тей, всего этого ритуала, едва ли не унизительного. Вот
она вернулась в белом махровом халате, подошла к по-
стели и протянула руку к ночнику. «Не гаси», — попро-
сил он, однако Мирей покачала головой и погасила, он
разделся в кромешной тьме, нащупал край постели,
скользнул во мгле к неподвижному телу.
Любовью мы так и не занялись. Мы были близки к
этому, когда Хавьер руками и губами познал безмолв-
ное тело, ждущее его в темноте. Он желал другого:
137

Хулио Кортасар
видеть ее при свете лампы, ее грудь и живот, при све-
те ласкать ее спину, смотреть, как руки Мирей прика-
саются к его телу, разбивать на тысячу подробностей
наслаждение, которое предшествует наслаждению. В
полной тишине, в кромешной тьме, в волнах отчужден-
ности и стеснения, исходивших от невидимой и немой
Мирей, все поддавалось нереальности полудремы, ко-
торой он не мог ничего противопоставить: не мог вско-
чить с постели, зажечь свет и вновь навязать свою
волю, неодолимую и прекрасную. Смутно подумалось,
что потом, когда они познают друг друга, когда насту-
пит подлинная близость, но — тишина и тиканье часов
на комоде пересилили. Он пробормотал какое-то изви-
нение, которое она заглушила дружеским поцелуем,
прижался к ее телу, почувствовал невыносимую уста-
лость, может, на мгновение уснул.
Может быть, мы уснули, да, может быть, в этот час
мы предались самим себе, и все пропало. Мирей встала
первая и зажгла свет, запахнула халат, вновь прошла в
ванную, а Хавьер тем временем машинально одевался —
ни единой мысли в голове, гадкий привкус во рту, вы-
питый коньяк отдается резью в желудке. Они почти не
говорили, почти не глядели друг на друга, Мирей
сказала: это ничего, на углу всегда полно такси, и про-
водила его вниз. Он оказался не в силах разбить схва-
ченную намертво цепь из причин и следствий, нарушить
задолго до них установленный обычай, согласно кото-
рому он обязан был, понурив голову, уйти из хижины
в глухую ночь; он только подумал, что завтра надо
будет спокойно поговорить, надо, чтобы она поняла, но
что тут, собственно, понимать. Они .и правда погово-
рили в своем обычном кафе, Мирей повторила, что это
ничего, это неважно, в другой раз, возможно, будет
лучше, не нужно об этом думать. Через три дня он
возвращался в Лондон, и, когда попросился в хижину,
она сказала: нет, лучше не надо. Мы не сумели ни сде-
лать, ни сказать ничего другого, мы даже не сумели
138

Две стороны медали
промолчать, обняться на каком-нибудь углу, нечаянно
встретиться взглядами. Мирей чего-то ждала от Хавь-
ера, а Хавьер чего-то ждал от Мирей — инициативы,
явного предпочтения, мужского натиска, женской покор-
ности; нами завладела неизменная последовательность,
заданная другими, привнесенная извне; мы вступили на
дорогу, по которой никто из нас не хотел двигаться
быстрее, чтобы, обогнав другого, не нарушить гармо-
нии; даже теперь, поняв, что зашли не туда, мы оказа-
лись неспособны на крик, на движение руки к лампе,
на какое-то живое движение, которое отменило бы бес-
смысленные церемонии, халат, и ванную, и «это ниче-
го, не переживай, в другой раз будет лучше». Наверное,
нужно было смириться сразу же, прямо тогда. Нужно
было повторить вместе: из деликатности мы сломали
себе жизнь; поэт простил бы нам, если бы мы сами
решили за себя.
Мы расстались на несколько месяцев. Хавьер, ко-
нечно, писал и неизменно получал от Мирей ответы —
несколько фраз, сердечных и отстраненных. Тогда он
принялся звонить ей вечерами, почти всегда по суббо-
там, когда представлял ее себе в хижине одну, извиня-
ясь, что прервал квартет или сонату, но Мирей неиз-
менно отвечала, что читает книгу или работает в саду
и в такое время звонить очень удобно. Когда через
полгода она приехала в Лондон навестить больную
тетю, Хавьер заказал ей гостиницу, встретил на вок-
зале, повел по музеям, на Кингз Роуд, и они позаба-
вились фильмом Милоша Формана. Все было как в
добрые старые времена: в маленьком ресторанчике в
Уайтчепел их руки встретились так доверчиво, что вос-
поминание утратило власть, и Хавьеру полегчало, так он
ей и сказал, сказал, что желает ее сильнее, чем когда бы
то ни было, но больше не станет об этом говорить, все
зависит от нее, в какой-то день она должна решиться и
139

Хулио Кортасар
переступить первую ступеньку той, первой, ночи и
просто протянуть к нему руки. Она кивнула, не под-
нимая глаз, не соглашаясь и не противореча, только
заметила, что нелепо с его стороны отказываться от
контрактов, которые ему предлагают в Женеве. Хавь-
ер проводил ее в гостиницу, и Мирей распрощалась с
ним в вестибюле, не предложила подняться, но улыб-
нулась, слегка коснувшись губами его щеки, и прошеп-
тала: до скорого.
Мы столько знаем о том, что арифметика лжет, что
один на один не всегда один, может быть, двое, а мо-
жет, и ни одного, у нас столько времени, чтобы поли-
стать альбом лазеек, закрытых окон, писем безгласных
и безуханных. Повседневность конторы, Эйлин, убеж-
денная в том, что расточает счастье, недели и месяцы.
И еще раз Женева летом, первая прогулка вдоль озе-
ра, концерт Исаака Стерна. Теперь в Лондоне малой
тенью маячила Мария Элена, которую Хавьер встретил
на коктейле, которая подарила ему три недели любов-
ных игр, наслаждения ради самого наслаждения и при-
ятной дневной пустоты с партнершей, неутомимой в
теннисе и в плясках под Роллинг Стоунз, и наконец
беспечальное прощание после последнего уик-энда,
который и был хорош именно как беспечальное проща-
ние. Он рассказал Мирей и понял, не спрашивая, что
у нее ничего подобного, у нее контора и подруги, у нее
только хижина и пластинки. Так же, без слов, Хавьер
был благодарен Мирей за то, что она выслушала его
серьезно и внимательно, все, казалось бы, понимая в
своем молчании, так и не отняв руки во все время, пока
они глядели на закат над озером и прикидывали, где
бы поужинать.
Потом — работа, неделя случайных встреч, поздний
вечер в румынском ресторанчике, нежность. Ничего не
было сказано о чувстве, вновь проявившемся в том, как
140

Цве стороны медали
вино разливалось в бокалы, как в паузах разговора
встречались глаза. Верный своему слову, Хавьер ждал
мгновения, дожидаться которого считал себя уже не
вправе. Но вот, — нежность, нечто явственно различи-
мое среди прочей шелухи, то, как Мирей опустила го-
лову и прикрыла рукой глаза, то, как просто она ска-
зала, что проводит его в гостиницу. В машине они
поцеловались, как в ту ночь в хижине, Хавьер прижал-
ся к Мирей и почувствовал, как бедра ее раскрывают-
ся под рукой, ласкающей, поднимающейся все выше.
Когда они вошли в номер, Хавьер уже не мог ждать и
обнял ее, зарылся в ее рот и волосы, шаг за шагом
приближаясь к постели. Он услышал сдавленное
«нет», Мирей попросила подождать минутку, отстрани-
лась, пошла искать ванную, закрылась там, а время
идет, тишина, журчание воды, а время идет, пока он
сдергивает одеяло, зажигает в углу ночник, снимает
башмаки и рубашку, обдумывая, раздеться ли совсем
или подождать: его халат в ванной, и раз он оставил
свет, Мирей вернется и застигнет его голым, с нелепо
стоящим членом, а если повернуться спиной — еще
нелепей; чтобы она не увидела его таким, каким на са-
мом деле должна была бы увидеть его сейчас, входя в
комнату с полотенцем вокруг бедер, приближаясь к
постели, не поднимая глаз, а он все еще в брюках, надо
их снять и снять плавки, а тогда уж обнять ее, сдер-
нуть полотенце, положить ее на постель и увидеть всю:
золотую, смуглую, — и снова целовать до самых глу-
бин, и ласкать пальцами, от которых ей, наверное, боль-
но, потому что она застонала, отодвинулась на край,
заморгала, снова прося темноты, которой он дать ей не
может, потому что не может дать ничего, — внезапно
бесполезная плоть в поисках порога, который уже не
преодолеть, руки в отчаянной попытке возбудить и
возбудиться, заученные движения и слова, которые Ми-
рей отметает мало-помалу, сжавшаяся, отчужденная, уже
поняв, что опять не сегодня, что с ней никогда, что не-
141

Хулио Кортасар
жность и это несовместимы, что ее покорность, ее
желание не привели ни к чему; и снова ей лежать ря-
дом с телом, сдавшимся в неравной битве, телом,
прилепившимся к ней и не пытающимся даже начать
сначала.
Может быть, мы уснули, мы были слишком далеки
друг от друга, одиноки, запачканы, все повторилось,
как в зеркале, только теперь Мирей одевалась, чтобы
уйти, а он провожал ее к машине. Мирей попрощалась,
не глядя, слегка чмокнула его в щеку, в глубокой ноч-
ной тишине зарокотал мотор; он вернулся в гостиницу
и не мог даже плакать, не мог даже убить себя, оставал-
ся диван, спиртное, тиканье часов всю ночь и на заре, в
девять утра, контора, открытка от Эйлин и телефонный
разговор, этот внутренний номер, который нужно же
когда-нибудь набрать, потому что когда-нибудь нужно
же сказать хоть что-нибудь. Ну да, не волнуйся, хоро-
шо, в кафе, в семь. Но это «не волнуйся, в кафе, в семь»
стоило ей нескончаемой дороги до хижины, ледяной
постели, снотворного, которое не помогло, повторения
каждой сцены, пути к пустоте, да, она снова и снова с
отвращением, с тошнотой переживала тот миг, когда
там, в ресторане, они встали и она сказала, что прово-
дит его в гостиницу, торопливые манипуляции в ванной,
полотенце вокруг бедер, теплые, сильные руки, подняв-
шие ее и опустившие на постель, склоненная над нею
шепчущая тень, ласки, молниеносное ощущение тяжес-
ти, тверди у живота, между ног, просьба выключить
свет, оставшаяся без ответа, и вдруг — одна, покинута,
и руки скользят потерянно, и губы шепчут: сейчас, сей-
час; бессмысленное ожидание, оцепенение, все снова,
зачем все это: нежность — зачем, покорность — зачем,
гостиница — зачем; и слишком слабое снотворное, к де-
вяти в контору, внеочередное заседание совета, не прий-
ти нельзя, невозможно; невозможно все, кроме самой
невозможности.
142

Лее стороны медали
Мы никогда больше не станем об этом говорить, сей-
час воображение соединяет нас так же смутно, как неког-
да реальность. Мы никогда не станем вместе искать, на
ком вина, на ком ответственность, не будем стремиться к
возобновлению, возможно, не столь уж непредставимо-
му. Хавьеру осталось лишь ощущение кары, но что такое
кара перед любовью и желанием, что за нелепый атавизм
проявился с такой силой и именно там, где он рассчиты-
вал на счастье, почему и раньше, и потом — настоящее:
Эйлин, Мария Элена, Дорис, а прошлое, Мирей, до са-
мого конца будет вонзаться кинжалом молчания и пре-
зрения. Только молчания, хотя презрение и накатывает
волной всякий раз, когда приступом тошноты является
воспоминание, — в Мирей презрения нет, лишь молча-
ливая грусть, Мирей повторяет про себя: она или он; а
еще: и она, и он; Мирей повторяет, что не всякий муж-
чина способен проявить себя в час любви и не всякая
женщина умеет разбудить в мужчине мужчину. Да, оста-
вались еще переговоры, последнее средство: Хавьер
предложил поехать куда-нибудь вместе, провести пару
недель где-нибудь в укромном уголке, чтобы снять зак-
лятие, изменить ритуал, встретиться наконец по-друго-
му—без полотенец, без проволочек, без заранее наме-
ченных планов. Мирей сказала: да, конечно, как-нибудь
потом, пусть он позвонит из Лондона, может, ей удастся
взять две недели отпуска. Они прощались на вокзале,
Мирей поездом возвращалась в хижину, потому что ма-
шина была неисправна. Хавьер уже не мог поцеловать ее
в губы, но прижал ее к себе, и снова попросил поехать с
ним куда-нибудь, и глядел на нее до тех пор, пока ей не
сделалось больно, пока она не опустила глаза, повторив:
да, конечно, все будет хорошо, спокойно возвращайся в
Лондон, в конце концов все будет хорошо. Так говорят
с детьми перед тем, как повести их к врачу или иначе
как-нибудь сделать больно. Мирей, со своей стороны
медали, уже вряд ли на что-то надеялась, вряд ли вери-
ла во что-то, она, скорее всего, вернется к хижине и к
143

Хулио Кортасар
пластинкам, даже не пытаясь представить себе иной путь
к тому, с чем разминулись. Когда он позвонил из Лондо-
на и предложил далматское побережье, называя числа и
места с той определенностью, за которой так явно кроет-
ся страх отказа, Мирей ответила, что напишет. Со своей
стороны медали, Хавьер только и смог сказать, что — да,
он подождет, как будто бы непостижимым каким-то об-
разом знал, что письмо придет короткое и любезное, и —
нет, бесполезно вновь и вновь искать безвозвратно поте-
рянное, лучше остаться друзьями; восемь скупых строк,
и — обнимаю, Мирей. Каждый со своей стороны — не-
способные опрокинуть стоящую ребром медаль; Хавьер
написал письмо, где хотел указать единственный путь,
который им осталось вычертить вдвоем, единственный,
никем не хоженный, свободный от обычных формул вза-
имного уважения, путь, который не должен пролегать
через лестницу или лифт, ведущие к спальне или гости-
ничному номеру, путь, не заставляющий его раздеваться
одновременно с нею; но письмо было всего лишь измок-
шим платком, он даже не смог закончить, подписал в се-
редине фразы и схоронил в конверте, не перечитывая.
Мирей не ответила, предложения работы в Женеве веж-
ливо отклонялись — между нами ребро медали, мы жи-
вем далеко и никогда больше не напишем друг другу:
Мирей в своем домике в предместье, Хавьер, разъезжая
по свету и возвращаясь в свою квартиру с назойливостью
мухи, что садится в сотый раз на один и тот же сгиб руки.
Как-то вечером Мирей проливала слезы, слушая квинтет
Брамса, но Хавьер не умеет плакать, его только мучат
кошмары, которые он стряхивает с себя, сочиняя тек-
сты, что прикидываются кошмарами: имена в них дру-
гие, а правда, наверное, та же самая, в них нет медали,
поставленной ребром, разделяющим одну и другую сто-
рону, нет заветных ступеней, по которым нужно поднять-
ся; но, конечно, это всего лишь тексты.

ТОТ, КТО БРОДИТ ВОКРУГ
Кубинской пианистке Эсперансе Мачадо
Хименеса высадили, едва только стемнело, понимая,
что риск очень велик; бухточка находилась почти рядом
с портом. Конечно, его доставили на скоростной и бес-
шумной лодке, она стремительно прочертила след на
поверхности моря и опять растаяла вдали, а Хименес,
замерев в кустах, выжидал, пока глаза привыкнут к тем-
ноте, пока все пять чувств вновь приспособятся к горя-
чему воздуху и звукам этой земли. Еще два дня назад
кругом был ад раскаленного асфальта и тошнотворная
вонь городской стряпни, ясно ощутимый запах дезин-
фекции в вестибюле гостиницы «Атлантика, почти всегда
под напыщенные тосты «бурбон», которым все они пы-
тались заглушить воспоминания о роме; а теперь, пусть
затаившийся, настороженный, едва смеющий думать, он
впитывал всем своим существом запахи Орьенте, ловил
такой знакомый зов одинокой ночной птицы, — быть мо-
жет, она здоровалась с ним, во всяком случае, будем счи-
тать это добрым знаком.
Поначалу Йорку казалось неразумным высаживать
Хименеса так близко от Сантьяго, это было против вся-
ких правил, однако именно поэтому и потому, что Хи-
менес знал местность, как никто другой, Йорк в конце
концов пошел на риск и подготовил лодку. Теперь
главное было не запачкать туфли и появиться в мотеле
с видом туриста из провинции, осматривающего свою
страну; там Альфонсо позаботится о его устройстве,
остальное же вопрос нескольких часов: отнести плас-
тиковую бомбу в нужное место и вернуться на берег, где
будут ждать лодка и Альфонсо; когда они окажутся в от-
крытом море, по сигналу с лодки сработает взрыватель,
145

Хулио Кортасар
на фабрике раздастся взрыв, к небу взмоют языки пла-
мени — это будут проводы честь по чести. А пока что
надо было подняться к мотелю по старой тропинке, за-
бытой людьми с тех пор, как севернее проложили новое
шоссе, передохнуть перед последним отрезком пути,
чтобы никто не заподозрил, сколько на самом деле ве-
сит чемодан; когда Хименес встретится с Альфонсо,
тот подхватит багаж с готовностью друга, избегая ус-
луг гостиничного носильщика, и отведет Хименеса в
одну из удобно расположенных комнат мотеля. Это
составляло самую опасную часть, задания, но попасть
на территорию фабрики можно было только из сада,
окружавшего мотель; немного удачи, помощь Альфон-
со — и все сойдет хорошо.
На тропинке, забытой прохожими, заросшей куста-
ми, ему не встретилось ни души; вокруг только запахи
Орьенте да жалобы птицы, которая на мгновение вы-
вела Хименеса из себя словно его нервам нужен был
предлог, чтобы чуть-чуть расслабиться, чтобы он про-
тив своей воли признал, что полностью беззащитен,
даже без пистолета в кармане, на этом Йорк настаивал
категорически, дело удавалось или проваливалось, но
в обоих случаях пистолет был ни к чему, более того,
мог все погубить. У Йорка были свои представления о
характере кубинцев, Хименес знал их и про себя поли-
вал его бранью, пока поднимался по тропинке, замечая,
как среди последних кустов, точно желтые глаза, заго-
раются огни редких домов и мотеля. Но не было смыс-
ла бранить Йорка, все шло ассогсНпб 1о зсЬесШе1, как
сказал бы этот сукин сын, и Альфонсо в саду мотеля с
громким возгласом шагнул ему навстречу, что за черт,
а где же машина, старик, двое служащих смотрят и
прислушиваются, я жду тебя уже четверть часа, да, но
мы немного опоздали, а машина поехала дальше отвез-
ти одну женщину, которая едет к своим, я вышел там,
По расписанию (англ.).
146

Тот, кто бродит вокруг
на повороте, ну еще бы, ты ведь у нас галантный муж-
чина, пошел ты, Альфонсо, здесь пройтись — одно
удовольствие, чемодан перешел из рук в руки без ма-
лейшей заминки, мускулы напряжены до предела, но
если бы кто посмотрел со стороны, сказал бы, что он
легкий как перышко, совсем пустой, пошли за ключом,
а потом выпьем по глотку, как там Чоли и ребята, ну,
им капельку грустно, конечно, старик, хотелось бы
поехать вместе, но сам знаешь, школа и работа, на этот
раз отпуска не совпали, что поделаешь, не повезло.
Наскоро принять душ, убедиться, что дверь надеж-
но заперта, чемодан стоит открытый на второй крова-
ти, зеленый сверток — в ящике комода, среди рубашек
и газет. У стойки Альфонсо уже попросил два рома и
побольше льду, они курили, разговаривали о Кама-
гуэе, о последнем бое Стивенсона, музыка доносилась
как бы издалека, хотя пианистка сидела тут же, у кон-
ца стойки, она тихонько сыграла хабанеру, потом что-
то из Шопена и перешла к дансону, а затем к балладе
из старого фильма, ее в прежние добрые времена пела
Ирене Дунне. Они взяли еще по порции рома, и Аль-
фонсо сказал, что утром вернется и повозит его по го-
роду, покажет новые кварталы, в Сантьяго есть что
посмотреть, работают тут что надо, люди выполняют и
перевыполняют планы, микробригады — отличная
штука, Альмейда приедет на открытие двух новых
фабрик, недавно здесь был сам Фидель, все товарищи
трудятся не покладая рук.
— Да, у нас в Сантьяго не заспишься, — сказал бар-
мен, и они одобрительно засмеялись; в ресторане оста-
валось уже мало народу, и Хименесу отвели стол воз-
ле окна. Альфонсо простился, повторив, что заедет за
ним утром; удобно вытянув ноги, Хименес принялся
изучать меню. Усталость — усталость не только теле-
сная — заставляла его следить за каждым своим дви-
жением. Все здесь было таким мирным и сердечным,
тишина, Шопен, пианистка опять наигрывала прелюдию
147

Хулио Кортасар
Шопена, но Хименес чувствовал, что опасность притаи-
лась рядом, малейший промах — и эти улыбающиеся
лица исказит гримаса ненависти. Он знал такие ощуще-
ния и умел с ними бороться; попросив мохито, чтобы
время летело незаметнее, он благосклонно выслушал
советы официанта — сегодня рыбные блюда лучше мяс-
ных. Ресторан был почти пуст, у стойки — молодая
пара, чуть подальше — человек, похожий на иностран-
ца, он пил, не глядя в стакан, не спуская задумчивых
глаз с пианистки, которая теперь опять повторяла бал-
ладу Ирене Дунне, Хименес вдруг вспомнил ее назва-
ние — «Твой взор подернут дгямом>, тогдашняя, пре-
жняя Гавана, опять Шопен, один из этюдов, Хименес
тоже играл его мальчиком, когда учился музыке, дав-
но, до периода больших потрясений, медленный, ме-
ланхолический этюд, напомнивший ему гостиную у
них дома, покойную бабушку, и по контрасту — его
брата Робертико, оставшегося тут невзирая на отцов-
ское проклятие, он как последний идиот погиб на
Плая-Хирон, вместо того чтобы сражаться за возврат
к настоящей свободе.
К собственному удивлению, он поел с аппетитом,
смакуя незабытые блюда, иронически допуская, что
только это тут и хорошо, если сравнивать с безвкусной,
ватной пищей, которую они ели там. Спать не хоте-
лось, ему нравилась музыка, пианистка была еще мо-
лода и красива, она играла словно для себя, ни разу не
взглянув в сторону стойки, где человек, похожий на
иностранца, следил за движениями ее рук, берясь за
новую порцию рома и новую сигару. После кофе Хи-
менес подумал, что ждать, сидя в комнате, ему будет
мучительно, и подошел к стойке выпить еще. Бармену
хотелось поговорить, но он понижал голос почти до
шепота — из уважения к пианистке, как будто пони-
мал, что иностранцу и Хименесу нравится эта музыка;
теперь пианистка наигрывала один из вальсов, про-
стую мелодию, в которую Шопен вложил словно бы
148

Тот, кто бродит вокруг
звуки неторопливого дождя, словно бы приглушенные
краски сумерек или сухие цветы из альбома. Бармен не
замечал иностранца, быть может, тот плохо говорил
по-испански или любил молчать, в ресторане уже ту-
шили свет, надо было идти спать, но пианистка наи-
грывала кубинский мотив, и, неохотно прощаясь с
ним, Хименес зажег новую сигарету, пожелал всем
спокойной ночи и пошел к выходу, навстречу тому, что
ждало его за порогом, в четыре ноль-ноль утра по его
часам, сверенным с часами лодки.
Перед тем как войти в свою комнату, он постоял
немного у окна в коридоре, подождал, пока глаза при-
выкнут ко мраку сада, чтобы проверить все, о чем го-
ворил Альфонсо: тропинка метрах в ста отсюда, от нее
отходит другая, ведущая к новому шоссе, осторожно
перейти через него и затем — дальше на запад. Из
мотеля видно было только темное пятно зарослей, сре-
ди которых начиналась тропинка к фабрике, но было
полезно всмотреться в огоньки впереди и в два-три
огонька слева, чтобы прикинуть расстояние. Террито-
рия фабрики начиналась в семистах метрах к западу,
возле третьего цементного столба он найдет дыру в
проволочном ограждении, через которую проникнет на
фабрику. В принципе было маловероятно, чтобы здесь
появилась охрана, они делали обход каждые четверть
часа, но в промежутках предпочитали собираться и
болтать в другой стороне, где были свет и народ; во вся-
ком случае, тут было уже не страшно и испачкаться,
придется проползти сквозь кусты к месту, подробно
описанному Альфонсо. А возвращаться будет легко, без
зеленого свертка, без всех этих людей, окружавших
его до сих пор.
Он почти сразу же растянулся на постели и поту-
шил свет, чтобы спокойно покурить; можно даже подре-
мать, пусть тело расслабится, он умел просыпаться вов-
ремя. Но сначала он убедился, что дверь хорошо заперта
и все лежит так, как он оставил. Он промурлыкал вальс,
149

Хулио Кортасар
запавший в память, смешивающий прошлое с настоя-
щим, сделал усилие, чтобы избавиться от него, пере-
бить мелодией <Твой взор подернут дымом*, но вальс
все возвращался или сменялся прелюдией, он погру-
жался в дремоту, не в силах прогнать их прочь, перед
его глазами двигались белые руки пианистки, ее голо-
ва чуть склонялась набок, как будто она внимательно
прислушивалась к самой себе. Ночная птица опять
пела где-то в кустах или в пальмовой роще к северу.
Его разбудило что-то более темное, чем темнота
комнаты, более темное и тяжелое, притаившееся где-то
в ногах постели. Он видел во сне Филлис и фестиваль
поп-музыки, сон был таким грохочущим и ярким, что,
открыв глаза, он точно упал в пустоту, в черный бездон-
ный колодец, но тут же спазма в желудке дала ему по-
нять, что это не так, что часть пространства была иной,
обладала иной массой, иной чернотой. Рывком протянув
руку, он включил свет; иностранец из ресторана сидел
в ногах кровати и спокойно глядел на него, словно до
сих пор просто стерег его сон.
Подумать, сделать что-то было одинаково невоз-
можно. Все оборвалось внутри, ужас и только ужас,
тишина, длившаяся вечность, или, быть может, одно
мгновение, взгляд, идущий двойным мостом из глаз в
глаза. Первая — и бесполезная — мысль: пистолет,
хотя бы пистолет. Звук собственного прерывистого ды-
хания вернул его действительности, отвергая после-
днюю надежду на то, что это все еще сон, сон, в кото-
ром есть Филлис, и музыка, и выпивка, и огни.
— Да, вот так, — сказал иностранец, и его акцент
словно царапнул Хименеса по коже, подтверждая, что
он — не здешний, как о том же говорило нечто в по-
садке головы, в форме плеч, отмеченное еще в баре.
Выпрямиться по сантиметрам, попытаться сесть, его
поза губительна, единственное спасение — в неожидан-
ности, но и на это рассчитывать нечего, он заранее об-
речен: мускулы ему не подчинятся, ноги, вытянутые на
150

Тот, кто бродит вокруг
постели, не позволят сделать отчаянный рывок; и гость
знал это, он сидел в ногах кровати спокойно и даже
расслабленно. Когда Хименес увидел, что тот достал
сигару, а другую руку беспечно сунул в карман, ища
спички, он понял, что броситься на иностранца — зна-
чит просто потерять время: слишком много презрения
было в его манере игнорировать Хименеса, он даже не
допускал мысли об обороне. И было кое-что похуже:
ведь он предпринял все меры предосторожности, дверь
заперта на ключ, закрыта на задвижку.
— Кто ты? — услышал Хименес собственный голос,
нелепый вопрос, прозвучавший из состояния, которое
не могло быть ни явью, ни сном.
— Да не все ли равно, — сказал иностранец.
— Но Альфонсо...
На Хименеса взглянуло нечто, живущее как бы в
другом времени, в другом, полом, пространстве. Ого-
нек спички отразился в орехового цвета глазах с рас-
ширенными зрачками. Иностранец погасил спичку и
поглядел на свои руки.
— Бедный Альфонсо, — сказал он. — Бедный, бед-
ный Альфонсо...
В его словах не было жалости, только отчужденное
подтверждение свершившегося факта.
— Но ты-то кто, черт тебя побери? — выкрикнул
Хименес, зная, что это уже истерика, утрата последне-
го самообладания.
— О, тот, кто бродит вокруг, — сказал иностранец. —
Знаешь, я всегда подхожу поближе, когда играют мою
музыку, особенно здесь. Мне нравится слушать, как ее
играют здесь, на этих простеньких фортепьяно. В мое
время все было по-иному, мне всегда приходилось слу-
шать ее вдали от родных мест. Поэтому теперь я люб-
лю быть как можно ближе, это как бы примиряет меня
с прошлым, восстанавливает справедливость.
Стискивая зубы, чтобы побороть дрожь, колотившую
его с головы до ног, Хименес подумал, что единственно
151

Хулио Кортасар
разумным было бы считать гостя сумасшедшим. Уже
было неважно, как он вошел, как узнал — а он, конеч-
но, знал, — но он был сумасшедшим, и это сейчас да-
вало Хименесу единственное преимущество. Значит,
надо выиграть время, поддержать разговор, спросить
о пианино, о музыке.
— Она играет хорошо, — сказал иностранец, — но,
конечно, только то, что ты слышал, легонькие пьески.
А сегодня мне бы хотелось услышать этюд, который
называют «Революционным», право, мне очень бы это-
го хотелось. Но ей, бедняжке, это не под силу, это не
по ее пальцам. Тут нужны вот какие пальцы.
Он вытянул руки и показал Хименесу свои длинные
пальцы, расставленные и напряженные. Хименес еще
успел увидеть их за секунду до того, как они сомкну-
лись на его горле.
Куба, 1976

ЗАКАТНЫЙ ЧАС МАНТЕКИЛЬИ
Такое мог придумать только наш Перальта — вот
голова! — в подробности он, как всегда, не вдавался,
но на этот раз был откровеннее обычного и сказал, что
это вроде анекдота с украденным письмом. Эстевес
поначалу ничего не понял и выжидающе уставился на
Перальту, а что дальше? Но Перальта пожал плеча-
ми, словно отмахнулся, и сунул ему билет на бокс. Эс-
тевес увидел красную цифру 3, крупно выведенную на
желтом, но первое, что схватили глаза, — еще бы! —
это МОНСОН - НАПОЛЕС, четкими буквами. Вто-
рой билет, сказал Перальта, передадут Вальтеру. Ты
придешь до начала (Перальта никогда не повторял
дважды, и Эстевес ловил каждое слово), а Вальтер —
посередине первого из предварительных боев, его ме-
сто рядом, справа от тебя. Будь начеку: в последние
минуты начинается суетня, каждый норовит сесть
поближе, спроси его что-нибудь по-испански — для
верности. У него будет сумка, хипповая, из материи, он
поставит ее между собой и тобой на скамейку, а если
стулья — на пол. Говори только о боксе, и чтоб ухо
востро — вокруг наверняка будут мексиканцы или ар-
гентинцы, проверься перед тем, как опустить пакет в
сумку. Вальтер знает, что сумку нужно раскрыть за-
ранее? — спросил Эстевес. Да, глядя вбок, словно
сдувая с лацкана муху, сказал Перальта, но не спеши,
сделай это ближе к концу, когда по сторонам не гла-
зеют. Если на арене Монсон, глазеют только на Мон-
сона, сказал Эстевес. Когда Мантекилья — то же са-
мое, сказал Перальта. И без лишнего трепа, запомни.
Вальтер уйдет первым, а ты — как схлынет толпа, че-
рез другой выход.
153

Хулио Кортасар
Он снова все обдумал, провернул в голове, пока
ехал в вагоне метро до станции «Дефанс*, на бокс,
куда, судя по всему, ехали и остальные, в основном
мужчины, по двое, по трое, все больше французы, оза-
боченные позорным поражением своего идола — Бут-
тье, которого дважды измолотил Монсон, надеятся
небось на реванш, хоть какой-никакой, а может, втай-
не уже смирились. Нет, Перальта просто гений, разу-
меется, дело серьезное, раз он сам поручил ему все, но
зато попаду на матч, который по карману одним мил-
лионерам. До него наконец дошел намек на украденное
письмо, ну кому стукнет в голову, что они с Вальтером
встретятся на боксе, дело-то не в самой встрече, ее
можно устроить в любом уголке Парижа, их тысячи, —
дело в том, как тщательно взвесил и продумал все Пе-
ральта. Для тех, кто мог бы держать их на крюке, са-
мые привычные места встреч — кафе, кино, частные
квартиры, но, если они ткнутся сюда, в это шапито,
поставленное Аленом Делоном, — дудки, их номер не
пройдет: матч на звание чемпиона мира, шутка ли! —
попрутся все, кто при деньгах, одного престижа ради,
и вход только по этим желтеньким билетам, а они рас-
проданы еще на прошлой неделе, как пишут газеты. И
еще — тоже спасибо Перальте! — если будут хвосты
за ним или за Вальтером, их не увидят вместе ни на
выходе, ни у входа, подумаешь, два обыкновенных
болельщика среди тысяч и тысяч, которые выбиваются
клубами дыма из метро, автобусов, и чем ближе к на-
чалу встречи, тем гуще валит толпа, и только в одном
направлении — к шапито.
Ну ловкач Ален Делон! Огромный шапито стоит
прямо на пустыре, и пройти туда можно лишь по мос-
ткам, а дальше по дощатым настилам. Ночью лил
дождь, и люди шли осторожно, стараясь не оступиться
в грязь, а повсюду, прямо от самого метро, — огром-
ные разноцветные стрелы-указатели с броской надпи-
сью: МОНСОН - НАПОЛЕС. Ну и шустрик Ален
154

Закатный час Мантекильи
Делон, сумел налепить эти стрелы даже на неприкос-
новенных стенах метро, небось заплатил будь здоров;
Эстевесу был не по душе этот выскочка — ишь ты,
всемогущий, — организовал за свой счет матч на зва-
ние чемпиона мира, отгрохал эту брезентовую громади-
ну и поди знай, какой куш сорвал с заявочных взносов,
но кое в чем он молодец: Монсон и Наполес — вообще
нет слов, а взять цветные указатели, да еще в самом
метро, широкий жест, вот, мол, как я встречаю болель-
щиков, а то бы устроили давку у выходов и на раскис-
шей глине пустыря...
Эстевес пришел в самое время: зал только заполнял-
ся. Остановившись на минуту у дверей, он глянул по
сторонам: полицейские фургоны, огромные, освещен-
ные снаружи трейлеры с зашторенными окнами, при-
двинутые вплотную к крытым проходам, которые вели
прямо к шапито, как к самолетам в аэропортах. Там,
скорее всего, боксеры, подумал Эстевес, в том белом,
самом новеньком, наверняка наш Карлитос, он такого
и заслуживает, а трейлер Наполеса, наверно, с другой
стороны, тут все по правилам и в то же время на ско-
рую руку, еще бы, этакая махина из брезента, прице-
пы на голом, заброшенном пустыре. Вот так делают
деньгу, грустно вздохнул Эстевес, главное — мозги и
хватка, че!
Его ряд, пятый от зоны ринга, отгороженной кана-
том, — обыкновенная скамья с крупными номерами,
похоже, радушие Делона иссякло в зоне ринга, дальше
все как в самом плохоньком цирке, впрочем, молодень-
кие билетерши в немыслимых мини разом заставят за-
быть, где что не так. Эстевес тотчас увидел, куда идти,
но девочка, сияя улыбкой, проводила его до места, буд-
то он отродясь не учился арифметике. Усевшись, Эс-
тевес развернул пухлую газету и подумал, что потом
подложит ее под себя. В голове пронеслось: Вальтер
сядет справа, пакет с деньгами и бумагами в левом
кармане пиджака, в нужный момент он вытащит его
155

Хулио Кортасар
правой рукой, сразу к колену — и тут же в раскрытую
сумку.
Время тянулось, и Эстевес ушел в мысли о Марисе и
малыше, должно быть, кончают ужинать, сын, наверно,
полуспит, а Мариса уткнулась в телевизор. А ну как
показывают эту встречу, и жена смотрит именно ее, он,
разумеется, промолчит, не скажет, что был, разве по-
том, когда все образуется. Он лениво листал газету
(если Мариса досмотрит все до конца, то попробуй
удержись, когда она станет рассуждать о Монсоне и
Наполесе, вот смехота!), и, пока пробегал глазами сооб-
щения о Вьетнаме и полицейскую хронику, зал почти
заполнился, позади азартно спорили о шансах Наполе-
са какие-то французы, слева уселся странный фендрик,
он слишком долго и с явным, ужасом разглядывал ска-
мью, будто опасался замарать свои безупречные синие
брюки. Впереди расположились парочки, компании,
трое тарахтели по-испански, пожалуй с мексиканским
выговором; Эстевес, правда, не очень разбирался в ак-
центах, но уж кого-кого, а мексиканских болельщиков
здесь дополна: их Наполес — ты подумай! — замахнул-
ся на корону самого Монсона. Справа от Эстевеса еще
пустовало несколько мест, однако у входов уже сби-
вались толпы и расторопные билетерши каким-то чу-
дом поддерживали порядок. Эстевесу показалось, что
слишком резко освещен ринг и слишком много поп-му-
зыки, но публика, похоже, ничего не замечала, теперь
все с интересом следили за первым предварительным
боем — очень слабый, сплошь опасные движения голо-
вой и клинчи, в ту минуту, когда Вальтер сел рядом,
мысли Эстевеса были заняты тем, что в зале, по край-
ней мере возле него, нет настоящих знатоков бокса, так,
профаны, снобы, им все сойдет, им лишь бы увидеть
Монсона и Наполеса.
— Простите, — сказал Вальтер, с трудом вклини-
ваясь между Эстевесом и толстухой, почти лежавшей
на коленях своего мужа, тоже раскормленного тол-
156

Закатный час Мантекильи
стяка, который следил за боксерами с понимающим
видом.
— Садитесь поудобнее, — сказал Эстевес. — Да-да,
непросто, у этих французов расчет только на худых.
Вальтер усмехнулся, а Эстевес осторожненько — не
дай Бог, психанет тип в синих брючках! — поднажал
влево; в конце концов между ним и Вальтером обра-
зовался просвет и Вальтер переложил синюю сумку с
колен на скамью. Шел второй предварительный бой —
тоже никуда, короткий, внимание зрителей переключи-
лось на зал, где появилась большая группа мексиканцев
в чарро с сомбреро, но при этом одетых с иголочки, еще
бы, таким богатеям раз плюнуть — зафрахтовать целый
самолет, взяли и прилетели из Мексики ради своего
кумира Мантекильи, — все коренастые, приземистые,
задницы отклячены, а лицами смахивают на Панчо
Вилью, слишком уж фольклорные — кричат, спорят,
бросают вверх сомбреро, будто их Наполес уже на рин-
ге, и никак не рассядутся в зоне ринга. Ален Делон,
вот лиса, все предусмотрел: из динамиков тут же хлы-
нуло нечто похожее на мексиканское корридо, хотя
мексиканцы, пожалуй, не узнали родную музыку. Эс-
тевес с Вальтером усмешливо переглянулись, и в этот
миг из входа напротив с воплем «Аргентина! Аргенти-
на!» вломилась целая толпа, впереди — пять-шесть
женщин, дородных тетех в белых свитерах, а за ними
взметнулся огромный национальный флаг. Вся орава,
тесня в стороны билетерш, подалась вниз мимо скаме-
ек к самому рингу, наверняка не на свои места. Про-
должая орать, они все-таки выстроились, и роскошные
девочки в мини с помощью улыбающихся молодчиков-
горилл повели их к двум свободным скамьям, что-то
объясняя на ходу. На спинах аргентинок густо черне-
ли крупные буквы — МОНСОН. Все это донельзя
потешало публику, большинству-то неважно, какой
национальности боксеры, раз это не французы; третья
пара работала плотно, упорно, хотя Ален Делон поди-
157

Хулио Кортасар
ка не очень затратился на это мелочье, на плотву; ка-
кой смысл, если в трейлерах ждут выхода две настоя-
щие акулы и ради них, по сути, пришли все.
Вдруг что-то разом стронулось в душе Эстевеса и к
горлу подкатил комок: из динамиков поплыло танго, иг-
рал оркестр, может самого Освальдо Пуглиесе. Вот те-
перь Вальтер глянул на него цепко и с симпатией, Эсте-
вес встрепенулся: может, соотечественник. Они, в
общем, словом не перекинулись, разве что два-три заме-
чания насчет боксеров, нет, пожалуй, он уругваец или чи-
лиец, но никаких вопросов, Перальта объяснил — яснее
нельзя: сидели рядом — раз, оба — вот случай! — гово-
рят по-испански — два, и аут, тачка!
— Теперь начнется самое оно! — сказал Эстевес.
Все повскакали с мест, крики и свист, в левой сто-
роне — рев, шквальные аплодисменты, летящие вверх
сомбреро, Мантекилья вбегает на ринг, и свет прожек-
торов становится как бы ярче, но вот все головы повер-
нулись вправо, где пока ничего не происходит, на сме-
ну овациям — накат выжидательного гула; Вальтеру и
Эстевесу не виден проход к другому углу ринга, вне-
запная тишина, и за ней — многоголосый вопль, да,
теперь они оба видят белый халат у самых канатов:
Монсон спиной к ним переговаривается со своими,
Наполес направляется к нему, едва заметный привет-
ственный кивок под вспышки магния, судья в ожида-
нии, когда спустят микрофон. Понемногу зрители уса-
живаются, лишь одинокое сомбреро отлетает далеко в
сторону, и кто-то забавы ради кидает шляпу обратно —
запоздалый бумеранг, оставленный без внимания, по-
тому что начались представления, приветствия, Жорж
Карпантье, Нино Бенвенути, французский чемпион
Жан Клод Буттье, аплодисменты, фотокамеры, вско-
ре ринг пустеет, торжественные звуки мексиканского
гимна, снова шляпы в воздухе, и, наконец, чуть опере-
жая аргентинский гимн, взвивается огромный сине-бе-
лый флаг. Эстевес с Вальтером сидят не шелохнув-
158

Закатный час Мантекильи
шись, но у Эстевеса стынет в груди, нет, он не вправе,
это было бы оплошкой, ненужным риском, ладно хоть
увидел, что поблизости нет аргентинцев, а те с флагом
поют последние строки гимна, и сине-белое полотнище
так сильно ходит из стороны в сторону, что встрево-
женные молодчики-гориллы устремились туда. Голос
объявляет имена и весовые категории, секунданты за
ринг!
— Чья возьмет, как думаешь? — спросил Эстевес.
Он по-мальчишески поддался волнению, занервничал
в тот миг, когда перчатки боксеров приветственно при-
коснулись друг к другу, Монсон встал в стойку, вроде
бы раскрыт, значит, не в защите, руки длинные, как
плети, худые, и сам чуть не щуплый рядом с Мантеки-
льей, этот пониже, крепыш, вон уже сделал два проб-
ных удара.
— Я люблю вот таких отчаянных, бросил вызов са-
мому чемпиону, — сказал Вальтер, а сзади француз
кому-то жарко втолковывал: преимущество Монсона —
рост; опять пробные удары. Н-да, значит, ему нравят-
ся отчаянные, будь он аргентинец, так не сказал бы, но
выговор, наверно уругваец, спрошу у Перальты, хотя
тот не скажет. Одно ясно — Вальтер во Франции не-
давно: когда толстяк, обнимавший жену, обратился к
нему, тот ответил так невнятно, что француз досадли-
во поморщился и заговорил с сидящим впереди. Удар у
Наполеса жесткий, точный, с тревогой подумал Эстевес,
дважды Монсона отбросило назад, и он чуть-чуть опоз-
дал с ответом — Эстевес видел! — может, оба удара его
достали; похоже, Мантекилья понял, что его единствен-
ный шанс — удар, что «фехтовать» с Монсоном, а это
был его конек, — без толку, Монсон ловкий, быстрый,
уходит нырками, и кулак Наполеса при его прославлен-
ной резкости все время повисает в пустоте, Монсон —
раз, еще раз прямо в лицо противнику, а француз сза-
ди, уже распаляясь: видите, видите, как ему помогают
руки; второй раунд, пожалуй, остался за Наполесом,
159

Хулио Кортасар
зал притаился, там-тут как бы некстати раздавались
одинокие выкрики, в третьем раунде Мантекилья вык-
ладывался еще больше, ну ладно, подумал Эстевес,
сейчас наш Карлитос вам покажет, а Монсон, отжав-
шись от канатов, гибким ивовым прутом летит вперед,
удар левой-правой, и стремительно входит в клинч,
чтоб оторваться от канатов, и жесткий обмен ударами
до конца раунда, мексиканцы все как один стоят, сза-
ди них вой, свист, все повскакали с мест — видеть,
видеть, не пропустить!
— Красивый бой, че! — сказал Эстевес. — То что
надо!
- Угу.
Оба одновременно вынули сигареты и, улыбаясь,
протянули друг другу, щелкнула зажигалка Вальтера,
и Эстевес, прикуривая, пробежал взглядом по его про-
филю и тут же посмотрел прямо в глаза, ничего при-
метного: волосы с сединой, а на вид совсем молод, в
джинсах, в коричневой спортивной рубашке. Студент,
инженер? Один из многих, кто выдрался оттуда, но не
сложил оружия, наверно, погибли друзья в Монтевидео
или в Буэнос-Айресе, а может, и в Сантьяго, расспросить
бы Перальту, впрочем, зачем, им не свидеться больше, у
каждого свой путь, разве что вспомнят когда-нибудь
Мантекилью и этот вечер, а мексиканец уже в пятом
раунде шел ва-банк, все стояли, вопили, бесновались,
аргентинцев и мексиканцев смыли волной французы —
этим главное бокс, а не боксеры, наметанным глазом
ловили они малейшее движение, игру ног, Эстевес
вдруг понял, что большинство зрителей следят за борь-
бой с полным знанием дела, если не считать немногих
болванов, которых приводят в восторг красивые, эф-
фектные, но бесполезные удары и которые ни бельме-
са не смыслят в том, что происходит на ринге, где, по-
прежнему легкий, мелькает Монсон, ведет бой на
разных дистанциях, наращивая темп, за которым явно
и все заметнее не поспевает Мантекилья; он отяжелел,
160

Закатный час Мантекильи
оглушен и уже лезет в драку напролом, а в ответ гиб-
кие, как ива, длинные руки Монсона, тот снова отжи-
мается от каната, и раз, раз — град ударов сверху,
снизу, точные, сухие. Когда зазвучал гонг, Эстевес
снова взглянул на Вальтера, который полез за сигаре-
тами.
— Что ж, не судьба, — сказал Вальтер, протягивая
сигареты, — когда не можешь — не можешь.
Говорить в таком грохоте было бессмысленно, зри-
тели понимали, что следующий раунд, скорее всего,
решающий, болельщики подбадривали Наполеса —
точно прощаются с ним навсегда, подумал Эстевес с
искренним сочувствием, теперь-то Монсон открыто
нападал, шел на противника — двадцать нескончаемых
минут, хлесткие удары прямо по лицу, по корпусу На-
полеса, а тот пытается войти в клинч, точно бросается в
воду, зажмурив глаза. Все, больше не выдержит, поду-
мал Эстевес и, оторвав через силу взгляд от ринга,
покосился на сумку: сделай сейчас, когда все станут
усаживаться, а то потом снова подымутся, и сумка
опять будет сиротливо торчать на скамейке, два удара
левой прямо в лицо Наполеса, тот снова пытается вой-
ти в клинч, но Монсон, проворняга, мгновенно меняет
дистанцию, уходит и, рванувшись, вперед бьет хоро-
шим крюком в лицо, теперь смотри — ноги, главное —
ноги, уж в этом Эстевес разбирается, вон как отяже-
лел, сел на ноги Мантекилья, отрывается от канатов,
но где его прославленная четкость? А Монсон танцу-
ет, кружит по рингу, вбок, назад, прекрасный ритм,
и — раз! — решающий удар правой прямо в солнечное
сплетение! Мало кто расслышал гонг в истошном взре-
ве, но Эстевес с Вальтером — да! Вальтер сел, выров-
нял сумку, а Эстевес, опустившийся секундой позже,
молниеносно сунул в нее пакет и, подняв пустую руку,
с жаром замахал перед самым носом франта в синих
брючках, который, похоже, мало смыслил в том, что
творится на ринге.
6 X. Кортасар
161

Хулио Кортасар
— Вот что такое чемпион! — тихо сказал ему Эсте-
вес, зная, что в таком шуме все равно ничего не услы-
шишь. — Карлитос, язви их...
Он посмотрел на Вальтера, который спокойно ку-
рил, что ж, смирись, куда деваться, не судьба — зна-
чит, не судьба. К началу седьмого раунда все стояли в
ожидании гонга, и вдруг обостренная, натянутая тиши-
на, а за ней — слитный вопль: на ринг выброшено по-
лотенце. Нйполес как пришит к своему углу, а Монсон
выбегает на середину, победно вскидывая над головой
перчатки, — вот это чемпион, он приветствует публику
и тут же тонет в водовороте объятий, вспышек магния,
толпы. Финал не слишком красивый, но бесспорный.
Мантекилья сдался, и правильно, зачем превращаться
в боксерскую грушу Монсона, да, полный провал, за-
катный час Мантекильи, который подходит к победи-
телю и как-то ласково подымает перчатки к его лицу, а
Монсон кладет свои ему на' плечи, и они расходятся,
теперь — навсегда, думает Эстевес, на ринге им не
встречаться.
— Отличный бой! — сказал он Вальтеру, который,
закинув сумку за плечо, покачивался на ногах, точно
они одеревенели.
— Слишком поторопились, — сказал Вальтер. —
Секунданты, наверно, не пустили Наполеса.
— А чего ради? Ты же видел, как он «поплыл».
Наполес — умный боксер, че, сам понял.
— Да, но таким, как он, надо держаться до конца,
мало ли, а вдруг?!
— С Монсоном не бывает «вдруг»! — сказал Эсте-
вес и, вспомнив о наставлениях Перальты, приветливо
протянул руку: — Был очень рад...
— Взаимно. Всего доброго.
— Чао!
Он проводил глазами Вальтера, который двинул
вслед за толстяком, громко спорившим о чем-то со сво-
ей женой. А сам пошел позади типа в синих брючках,
162

Закатный час Мантекильи
явно никуда не спешившего; в конце концов их отнес-
ло влево, к проходу. Рядом кто-то спорил о технично-
сти боксеров, но Эстевес загляделся на женщину —
она обнимала не то мужа, не то дружка, что-то крича
ему в самое ухо, все обнимала, целовала в губы, в шею.
Если этот мужик не полный идиот, усмехнулся про
себя Эстевес, ему бы понять, что не его она целует —
Монсона. Пакет не оттягивал больше карман пиджака,
можно вздохнуть повольготнее, посмотреть по сторо-
нам, вон как прильнула к своему спутнику молодая
девушка, а вон те мексиканцы, и шляпы вроде не та-
кие уж большие, аргентинский флаг наполовину
свернут, но поднят над головами, два плотненьких
итальянца понимающе переглядываются, и один тор-
жественно говорит: «СНеГ& теззо т си1о»1, а другой
полностью согласен с таким четким резюме; в дверях
толкотня; люди устало шагают по дощатым настилам
в холодной темноте, мелкий дождик, мостки просе-
дают под тяжестью ног, а в конце, привалившись к
перилам, курят Перальта и Чавес, они как застыли:
уверены, что Эстевес заметит, не выкажет удивле;
ния, а просто подойдет, как подошел, вынимая на
ходу сигареты.
— Он его отделал! — сказал Эстевес.
— Знаю, — ответил Перальта. — Сам видел.
Эстевес глянул удивленно, но Перальта с Чавесом
отвернулись и пошли с мостков прямо в толпу, кото-
рая заметно редела. Эстевес понял: надо следовать за
ними, увидел, как они пересекли шоссе, ведущее к мет-
ро, и свернули в плохо освещенную улочку. Чавес
лишь раз оглянулся — не потерял ли их Эстевес, а
потом они прямиком направились к машине и сели в
нее тут же, но без торопливости. Эстевес сел сзади,
рядом с Перальтой, и машина рванула в южную часть
города.
1 Вставил ему перо в зад (итал.).
163

Хулио Кортасар
— Выходит, ты был?! — сказал Эстевес. — Вот не
думал, что тебе нравится бокс.
— Гори он огнем! — сказал Перальта. — Хотя Мон-
сон стоит всех денег. Я пришел на всякий случай, под-
страховать тебя, если что.
— Стало быть, ты видел. А Вальтер, бедняга, болел
за Наполеса...
— Это был не Вальтер.
Машина по-прежнему шла к югу. Какое-то седьмое
чувство подсказало Эстевесу, что они едут не к площа-
ди Бастилии, но это мелькнуло подспудно, в самой глу-
би, потому что его словно ослепило взрывом, словно
Монсон нанес удар прямо в лицо ему, а не Мантеки-
лье. У него не было сил спрашивать, он молча смотрел
на Перальту и ждал.
— Мы не смогли тебя предупредить, — сказал Пе-
ральта. — Ты, как назло, ушел слишком рано, и, ког-
да мы позвонили, Мариса сказала, что тебя нет и она
не знает, когда ты вернешься.
— Захотелось немного пройтись пешком, — сказал
Эстевес. — Но объясни...
— Все лопнуло, — сказал Перальта. — Вальтер позво-
нил утром прямо из Орли, как прилетел, мы ему сказали,
что надо делать, он подтвердил, что билет на бокс у
него, — словом, все было на мази. Договорились, что пе-
ред уходом он позвонит от Лучо, для верности. В полвось-
мого — никакого звонка, мы звоним Женевьеве, а она пе-
резвонила и говорит, что Вальтер даже не заходил к Лучо.
— Они стерегли его на выходе в аэропорту, — по-
дал голос Чавес.
— Но кто же тогда... — начал Эстевес и осекся, он
разом все понял, холодный пот, выступивший на шее,
потек за ворот, желудок свело судорогой.
— За семь часов они вытянули из него все, — ска-
зал Перальта. — Доказательство налицо — этот тип до
тонкости знал, как себя вести. Ты же представляешь их
работу, даже Вальтер не выдержал.
164

Закатный час Мантекилъи
— Завтра или послезавтра его найдут на каком-ни-
будь пустыре, — устало и отрешенно прозвучал голос
Чавеса.
— Какая теперь разница, — сказал Перальта. —
До прихода в шапито я успел всех предупредить, что-
бы сматывали удочки. У меня, понимаешь, еще была
слабая надежда, когда я примчался в этот растрекля-
тый цирк, но тип уже сидел рядом с тобой, и куда де-
ваться.
— Но после, — спросил Эстевес, — когда он пошел
с деньгами?
— Ясно, что я следом.
— А раньше, коль скоро ты знал...
— Куда деваться, — повторил Перальта. — Пойми
он, что завалился, ему крышка так и так. Устроил бы
такое, что нас замели бы всех, сам знаешь, кто их опе-
кает.
— Ну и дальше?
— Снаружи его ждали трое, у одного было какое-то
удостоверение, короче, я опомниться не успел — а они
уже в машине на стоянке, отгороженной для дружков
Делона и богатеев, а кругом до черта полицейских.
Словом, я вернулся на мостки, где ждал Чавес, вот и
все. Ну запомнил номер машины, а на хрена он те-
перь?
— Мы едем за город? — спросил Эстевес.
— Да, в одно местечко, где поспокойнее. Тебе, на-
деюсь, ясно, что теперь проблема номер один — ты.
— Почему я?
— Потому что тот молодчик знает тебя в лицо, и
они все силы положат, чтобы разыскать тебя, а у нас
ни одной «крыши» после того, что случилось с Валь-
тером.
— Выходит, мне уезжать? — сказал Эстевес. И сра-
зу пронзило: а как же Мариса, малыш, как увезти их с
собой, как оставить, мысли путались, мелькали, как и
деревья ночного леса, и назойливо жужжали, будто
165

Хулио Кортасар
толпа все еще ревет: «Монсон! Монсон!*, прежде чем
ошеломленно смолкнуть, когда на середину ринга упа-
дет полотенце, в этот закатный час Мантекильи, бед-
ный старик. А тип болел за Мантекилью, надо же, за
неудачника, ему бы в самый раз болеть за Монсона,
который забрал все деньги и ушел, как он сам, не гля-
дя, показав противнику спину и тем еще больше уни-
жая его, потерпевшего поражение, беднягу с рассоба-
ченной мордой, надо же — протянул руку, «был очень
рад»... Машина затормозила среди деревьев, и Чавес
выключил мотор. В темноте вспыхнула сигарета — за-
курил Перальта.
— Стало быть, мне уезжать! — повторил Эстевес. —
В Бельгию, наверно, ты же знаешь, кто там...
— Если доберешься, считай, что спасен, — сказал
Перальта. — Но вон что вышло с Вальтером, у них
всюду люди, и какая выучка.
— Меня не схватят!
— А Вальтер? Кто думал, что его схватят и раско-
лют. А ты знаешь побольше Вальтера, вот что худо.
— Меня не схватят! — повторил Эстевес. — Но
пойми, надо подумать о Марисе, о сыне, раз все пра-
хом, их нельзя оставить здесь, они прикончат Марису
просто из мести. За день я управлюсь, все устрою и
увезу их в Бельгию, там увижусь с самим, а потом со-
ображу, куда двинуть.
— День — слишком много, — сказал Чавес, обора-
чиваясь всем телом. Глаза Эстевеса, привыкшие к тем-
ноте, различили его силуэт и лицо Перальты, когда тот
затягивался сигаретой.
— Хорошо, я уеду, как только смогу! — сказал Эс-
тевес.
— Прямо сейчас, — сказал Перальта и вынул пис-
толет.

НЕКТО 1УКЛГ

Разговор моих родителей:
— Бедный Леопольд!
Мать:
— Слишком ранимое сердце...
Ещё ребёнком он был не без странностей.
Его игры были неестественными.
Когда умерла соседка Жаклин, упавшая со сливы, нужно
было быть предельно осторожным. А Леопольд залезал на са-
мые тонкие ветки этого злосчастного дерева...
В двенадцать лет он носился по террасам и раздавал всем
своё добро.
Найдёт в саду мёртвых насекомых и раскладывает их по ко-
робочкам, обклеенным ракушками и украшенным изнутри зер-
кальцами.
А на бумажках писал:
Маленький скарабей — мёртвый.
Богомол — мёртвый.
Бабочки — мёртвые.
Мухи — мёртвые.
Он развешивал эти коробочки на деревьях в саду, и все ви-
дели эти беленькие бумажки, которые от малейшего дуновения
ветерка порхали над клумбами.
Папа говорил:
— Ни один ученик не мог с ним сравниться.
Отважное, необузданное и слабое сердце.
Так и остался непонятым своими близкими товарищами и
господами наставниками.
Лама и Мама:
— Бедный Леопольд!
Морис Фурре.
«Ночь Отеля Роз>

I
ЛУКАС, - ЕГО БИТВЫ С ГИДРОЙ
Лишь теперь, начав стареть, он понимает: убить её
не так-то просто.
Быть гидрой просто, а убить её — нет, потому что,
если и вправду для убийства гидры надо отсечь её мно-
гочисленные головы (от семи до девяти, по мнению
авторитетных знатоков и как это явствует из определи-
телей животного мира), то необходимо оставить хотя
бы одну, поскольку гидра — сам Лукас и чего он хо-
чет — так это выбраться из гидры, но остаться в Лука-
се, перейти из много- в одноголовое существо. Погля-
дел бы я на тебя, шипит Лукас, завидуя Гераклу, не
испытавшему никаких затруднений с лернейской гид-
рой, от которой, после того как он её прибил, остался
живописный фонтан с семью или девятью струями кро-
ви. Одно дело убить гидру, а другое — быть этой гид-
рой, которая однажды была просто Лукасом, кем он и
желает снова стать. К примеру, оглоушиваешь её уда-
ром по голове, коллекционирующей грампластинки, и
другим ударом — по той, что неизменно помещает ку-
рительную трубку в левой части письменного стола, а
стакан с фломастерами в правой и чуть в глубине. И
начинаешь оценивать результаты.
Хм, кое-что достигнуто, две заминусованные голо-
вы приводят в критическое состояние оставшиеся, ко-
торые лихорадочно шевелят мозгами перед лицом
столь плачевной неразберихи. Иначе говоря, на какое-
то время перестаёт быть навязчивой идея срочно до-
полнить собрание мадригалов Джезуальдо ди Веноза,
князя (Лукасу недостаёт двух дисков этой серии, по-
хоже, они распроданы и не будут переиздаваться, а это
169

Хулио Кортасар
уменьшает ценность остальных. Бац — и не стало голо-
вы с этими её размышлениями, хотениями и зудения-
ми). К тому же настораживающим новшеством являет-
ся то, что рука, ищущая трубку, обнаруживает: оная не
находится на своём месте. Воспользовавшись этой тягой
к беспорядку, тут же и отхватим голову, обожающую
уединение, кресло для чтения рядом с торшером, виски
в полседьмого с двумя кубиками льда и умеренным ко-
личеством содовой, книги и журналы, сложенные в по-
рядке их поступления.
И все же убить гидру и вернуться в Лукаса очень
трудно, думает он в самый разгар жестокой битвы. Для
начала он принимается описывать её на листке бумаги,
вынутом из второго ящика письменного стола справа,
хотя бумага лежит и на столе, и вообще повсюду, но
нет уж, сеньор, так заведено, и прекратим разговоры о
суставчатой итальянской лампе, четыре позиции, сто
ватт, стоящей вроде крана на стройке и тонко сбалан-
сированной таким образом, что пучок света и т. д.
Молниеносный удар, и прощай голова — египетский
писец в сидячем положении! Одной меньше, уф! Лукас
всё ближе к самому себе, дело пошло на лад.
Он так и не узнает, от скольких ещё голов ему оста-
ётся избавиться, потому что раздаётся телефонный зво-
нок: это Клодин, которая говорит, что надо идти —
толь-ко-по-бы-стрей! — в кино, где показывают что-то
с Вуди Алленом. Разумеется, Лукас оттяпывал головы
не в онтологическом порядке, как надо бы, поэтому
первая его реакция — нет, ни в коем случае, Клодин
кипит на другом конце провода, словно маленький ра-
чок в воде: Вуди-Аллен-Вуди-Аллен, а Лукас: милоч-
ка, не гони, если хочешь, чтобы у меня был сносный
вид, ты что же, считаешь, что я должен бежать с поля
боя, истекая плазмой и резус-фактором, лишь потому,
что тебе втемяшился в голову Вуди Аллен, пойми, есть
таланты и таланты. Когда на другом конце обрушива-
ют на крючок Джомолунгму в виде телефонной труб-
170

Некто Лукас
ки, Лукас смекает, что сперва надо было оттяпать го-
лову, которая упорядочивает, обхаживает и соразмеря-
ет время, возможно, тогда всё сразу облегчилось бы и
выстроилось: трубка-Клодин-фломастеры-Джезуальдо-в-
разных-видах-ну-и-Вуди-Аллен, конечно. Но поздно —
нет ни Клодин, ни даже слов, чтобы продолжить рас-
сказ о битве, так как и битвы-то уже нет, какую го-
лову отрубать, если всегда найдется ещё одна, более
начальственная, самое время отвечать с запозданием
на письма, через десять минут виски со льдом и содо-
вой, совершенно очевидно, что они у него снова отрос-
ли, как он ни сшибал их — ни к чему это не привело.
В ванной Лукас видит в зеркале всю гидру целиком с
её ртами, расплывшимися в ослепительных улыбках, и
зубами наружу. Семь голов, по одной на каждую де-
каду, хуже всего — подозрение, что у него могут вы-
расти две новые, чтобы потрафить некоторым специа-
листам в гидровой области, — конечно, всё зависит от
здоровья.
ЛУКАС, - ЕГО ПОКУПКИ
Так как Тота попросила его спуститься вниз и ку-
пить коробок спичек, Лукас выходит из дому в пижа-
ме—в столице царит непереносимый зной — и обо-
сновывается в кафе толстяка Муччио, но, прежде чем
купить спички, решает заказать что-нибудь поапери-
тивнее с содовой. Не успел он ополовинить этот знат-
ный для пищеварения эликсир, как вваливается его,
тоже в пижаме, друг Хуарес и, увидев его, разражает-
ся сестрой, у которой острый отит, и аптекарем, не
желающим отпускать для неё успокоительные капли,
мол, не вижу рецепта, а капли галлюциноидные и но-
каутировали не менее четырех хиппи из их квартала.
Тебя-то он уважает и немедля продаст, побежали, Ро-
сита в корчах, мне на неё глядеть страшно.
171

Хулио Кортасар
Лукас расплачивается, забыв о спичках, и идёт с
Хуаресом в аптеку, где старик Оливетти говорит, что
случай не смертельный и хватит об этом, поищите где-
нибудь ещё, тут-то и выходит из кладовой его супру-
га с «кодаком» в руке — уж вы-то, сеньор Лукас, на-
верняка знаете, как его заряжать, у нас тут день
рождения крошки, и, надо же, плёнка как раз кончи-
лась, именно сейчас. Видите ли, мне надо отнести
спички Тоте, говорит Лукас прежде, чем Хуарес успе-
вает наступить ему на ногу, и Лукас милостиво заря-
жает аппарат, смекнув, что старик Оливетти вознаг-
радит его усилия ненавистными каплями; Хуарес
рассыпается в благодарностях и, матерясь, выбегает,
в то время как супруга Оливетти вцепляется в Лука-
са и, весьма довольная, затаскивает его на день рож-
дения, вы ведь не уйдёте, не отведав торта, который
спекла донья Луиса, так что будь счастлива, детка,
говорит Лукас девочке, которая отвечает ему фыркот-
нёй, поедая пятый кусок торта. Все поют чтоб-росла-
ты-взросла и ещё другой тост под апельсиновый сок,
но у сеньоры есть бутылочка хорошо охлаждённого
пива для сеньора Лукаса, который сейчас всех сни-
мет, здесь, правда, тесновато, и вот Лукас со вспыш-
кой — сейчас птичечка вылетит — стоит посреди дво-
ра, потому что детка хочет, чтобы вышел также и
щегол, — хочу-у-у.
— Ладно, — говорит Лукас, — мне пора, потому
что Тота...
Фраза эта остаётся на веки вечные неоконченной,
поскольку в аптеке разрастаются вопли и разного
рода наставления и контрприказы, Лукас бежит по-
глядеть, а, может быть, и встрять, и сталкивается с
мужской половиной семьи Салинских, в центре сам
старик Салинский, свалившийся со стула, его принес-
ли сюда, потому что они живут рядом, и в общем-то
не стоит беспокоить докторов, если только речь не
идёт о переломе копчика или чего похуже. Меньшой
172

Некто Лукас
Салинский свирепо хватает Лукаса за пижаму и гово-
рит, что старик крепок, но что цементный пол ещё
крепче, так что не исключён смертельный исход, как
раз в этот момент старик становится зелёным и боль-
ше не делает попыток почесать зад, что прежде было
ему свойственно. Это противоречие не ускользает от
старого Оливетти, который усаживает жену за теле-
фон, и менее чем через пятнадцать минут прибывает
«скорая» с двумя санитарами, Лукас помогает нести
старика, который невесть почему обвил его шею обе-
ими руками, совершенно не обращая внимания на сво-
их сыновей, но, когда Лукас хочет выйти из «скорой»,
санитары перед самым его носом захлопывают двер-
ки, потому что спорят о воскресной встрече «Боки» с
«Ривером», где уж тут отвлекаться на родственников,
в общем и целом, после сверхзвукового старта Лукас
оказывается на полу кабины, а старик Салинский ему
с носилок: вот, теперь и ты поймешь, едрён'ть, что
значит, когда болит!
В больнице, находящейся на другом конце клубка,
Лукас должен объяснить что к чему, а на это в лечеб-
ных заведениях уходит время, так чтб, вы из его семьи,
нет, дело в том, что я, в таком случае как же, погоди-
те, я объясню вам, что произошло, хорошо, но покажи-
те ваши документы, я ведь в пижаме, доктор, но в ва-
шей пижаме два кармана, верно, но дело в том, что
Тота, не станете же вы утверждать, что этого старика
зовут Тота, я хочу сказать, что должен был купить
коробок спичек для Тоты, а тут прибегает Хуарес, и...
Хорошо, вздыхает врач, Моргада, спустите старику
трусы, а вы можете идти. Я останусь, покуда не при-
будут родственники и не дадут мне денег на такси, го-
ворит Лукас, в таком виде я не поеду на общественном
транспорте. А почему бы и нет, говорит врач, нынче
носят такие фантастические наряды, мода настолько
переменчива, сделайте ему рентген локтевой кости,
Моргада.
173

Хулио Кортасар
Когда Салинские вываливаются из такси, Лукас со-
общает им новости, меньшой отсчитывает ему сколько
положено и, уж конечно, целых пять минут благодарит
за солидарность и дружеское участие, как на грех так-
си нигде нет, и Лукас, не в силах больше терпеть, пус-
кается пешком по улице — за пределами родного квар-
тала идти в пижаме всё равно что нагишом, с ним
никогда такого не приключалось, и, как назло, ни од-
ного автобуса, но вот наконец завиднелся 128-й, и Лу-
кас ни жив ни мертв втиснулся между двумя девчон-
ками, которые таращат на него глзза, а старуха со
своего сиденья скользит взглядом вверх по полоскам
его пижамы, словно определяя, насколько приличен
этот наряд, отнюдь не скрадывающий некоторых кон-
туров; Санта-Фе и угол Кэннинга всё ещё далеко, чему
есть своё объяснение, поскольку Лукас сел в автобус,
идущий в сторону Сааведры, скорее выйти и дождать-
ся встречного, место смахивает на сломанную расчёс-
ку: редкая трава и два деревца; Тота, наверно, сейчас
как пантера в прачечной, половина второго, мамочка
родная, и когда же это, чёрт подери, придёт автобус.
Быть может, никогда не придёт, говорит себе Лукас
в мрачном озарении, быть может, всё это вроде отда-
ления от Альмутасима, думает просвещённый Лукас.
Он почти не замечает, как внезапно к нему причалива-
ет беззубая старушенция, которая спрашивает, нет ли
у него по случаю спичечки.
ЛУКАС, - ЕГО ПАТРИОТИЗМ
В моём паспорте мне нравятся странички для новых
пометок и печати виз, круглые / квадратные / чёрные /
овальные / красные; из моего представления о Буэнос-
Айресе — паром через Риачуэло, площадь Ирландии,
бульвары Агрономии, кое-какие кафе, которых, должно
быть, больше нет, кровать в одном из апартаментов на
174

Некто Лукас
Майпу, почти на стыке с Кордовой, запах и тишина пор-
та в летнюю полночь, деревья площади Лавалье.
От страны у меня остался запах каналов в Мендосе,
тополя Успальяты, густо-фиолетовый цвет горы Веласко
в Ла-Риохе, звёзды Чако в пампе близ Гуанакос, когда
едешь из Сальты в Мисьонес в поезде сорок второго года,
лошадь, на которой я скакал в Саладильо, запах чинзано
с джином «Гордон» в «Бостоне», на улице Флорида, чуть
аллергический запах партера в театре «Колумба», супер-
поезд в Луна-парке с Карлосом Беульчи и Марио Диа-
сом, некоторые молочные на рассвете, уродливость пло-
щади Онсе, чтение журнала «Сур» в нежно-наивные
годы, грошовые выпуски «Кларидад» с Роберто Арльтом
и Кастельнуово, ну и, разумеется, некоторые дворы,
тени, о которых я умалчиваю, и умершие.
ЛУКАС, - ЕГО ПАТРИОТЯЖНИЧЕСТВО
Не подумайте, тут не в смысле знаменательных дат,
не в смысле Фанхио либо Монсона, или чего-то в этом
роде. В детстве Фирпо мог значить, разумеется, побо-
лее Сан Мартина, а Хусто Суарес — поболее Сармь-
енто, но потом жизнь умалила военную и спортивную
истории, подоспела пора развенчания идолов и само-
уничижения, лишь в отдельных местах остались фраг-
менты кокарды и восходящего Феба.
Ему смешно всякий раз, когда он застукивает кого-
то по этой части или самого себя с высоко поднятой
головой и — аргентинец я до гробовой доски, потому
что его аргентинство, к счастью, другого рода, пусть
внутри этого рода и плавают кусочки лавра (да пребу-
дут в веках имена тех, что), и тогда Лукас посередь
Кингз Роуд или гаванской набережной среди голосов
друзей различает собственный голос, заявляющий: разве
кто знает, какое настоящее мясо, ежели не пробовал жа-
реный бок по-креольски или стоящее сладкое, ежели это
175

Хулио Кортасар
не молочный крем, или тем более коктейль, ежели это
не коктейль Демария, который подают во ««Фрегате»
(неужто до сих пор, читатель?) либо в «Сент-Джейм-
се» (всё ещё, Сусанна?).
Разумеется, друзья встречают это с венесуэльско-
или гватемальскоцентристским возмущением, и в после-
дующие минуты имеет место невиданное гастрономичес-
кое, ботаническое, сельско-животно-овощеводческое и
велогоночное суперпатриотяжничество. В подобных
случаях Лукас уподабливается собачонке, позволяющей
большим псам рвать друг друга на куски, а сам тем вре-
менем самоутверждается мысленно, но в меру, и уж под
конец: а вот скажите, откуда — наилучшие папки из
крокодиловой кожи и туфли из змеиной, а?
ЛУКАС, - ЕГО ПАТРИОДВОРИЗМ
В центре образа герань, но не без глициний, лето, в
полшестого чай-мате, домашние шлёпанцы и размерен-
ная беседа о болезнях и семейных неурядицах, неждан-
но-негаданно курёнок расписывается между двумя крес-
лами, а кот кидается на голубя, который куда шустрее.
Всё это пахнет развешанным бельём, синеватым крах-
малом и щёлоком, пахнет выходом на пенсию, пахнет
разными булками и жареными пирогами, и почти все-
гда — соседским радио с танго и рекламой «Гениоля»
либо масла «Стряпуха-отрада-для-нюха», пахнет ма-
лышнёй, гоняющей тряпичный мяч на пустоши в глуби-
не двора, где Вето втыкает гол с лёта.
Всё так обыденно, обыкновенно, что Лукас совестли-
во ищет иные пути, на половине воспоминания он реша-
ет восстановить в памяти, как в эти самые часы запирал-
ся в своей комнатёнке читать Гомера и Диксона Карра,
чтобы не слышать в который раз об операции апенди-
цита у тёти Пепы со всеми плачевными подробностями
и наглядной демонстрацией ужасающих позывов рвоты
176

Некто Лукас
от анастезии или историю про ипотеку на улице Булне-
са, которая мало-помалу пустила дядю Алехандро на
дно, и всё это под нарастание коллективных стенаний,
плюс дело-дрянь-хуже-не-бывает, плюс Хосефина, едрё-
на мать, здесь требуется сильное правительство. К сча-
стью, тут как тут Флора с фотографией Кларка Гейбла
в цветном приложении к газете «Ла Пренса» и с мурлы-
каньем звёздных мест из «Унесённых ветром». Время от
времени бабушка вскидывается, вспомнив Франческу
Бертини, а дядя Алехандро — Барбару Ла Марр, кото-
рая была варварски л'амурной, понимаешь, а об её вам-
пирессах и говорить нечего, ох, уж эти мужчины, и
Лукас снова убеждается: дело безвыходное, опять он на
своём дворе, всё так же к раме зеркала (а зеркало это —
само Время) навечно приколота почтовая открытка с
нарисованной от руки каёмкой в виде голубков и слабой
чёрной окантовкой.
ЛУКАС, - ЕГО СВЯЗИ С МИРОМ
Так как он не только пишет, но и не прочь, покинув
место производителя, зянять место потребителя, чтобы
прочитать написанное другими, Лукаса поражает порой,
с каким трудом он доходит до некоторых вещей. Не то
чтобы это были вопросы узко своеобычные (жутковатое
слово, думает Лукас, склонный прикидывать вес слов на
ладони, чтобы привыкнуть к ним или отвергнуть их в
зависимости от цвета, запаха и текстуры), но только нео-
жиданно между ним и тем, что он читает, возникает по-
добие мутного стекла, — в результате беспокойство и по-
вторное, через силу, чтение, ссора в дверях и в заключе-
ние — великий перелёт журнала или книги к ближайшей
стене с последующим падением и влажным «плюх».
Когда чтение заканчивается подобным образом,
Лукас задаётся вопросом, какая дьявольщина могла зат-
руднить внешне несложный путь от информирующего к
177

Хулио Кортасар
информируемому. Задаться таким вопросом ему стоит
труда: по отношению к себе у него такого вопроса никог-
да не возникает, — каким бы странным ни был его
стиль, с какими бы величайшими затратами времени от-
дельные его вещи ни приходили к нему и ни доходили
до других, Лукас никогда не удосуживался выяснить,
стоило ли им приходить и с какими превеликими затруд-
нениями связано было их дохождение. Его мало интере-
сует состояние читательских душ, он верит в существо-
вание некоего волшебного многообъёмного размера,
который почти всегда всем впору, как хорошо скроен-
ный костюм, так что нет необходимости ломать голову,
как приходит и как доходит, — между ним и остальны-
ми всегда найдётся связь, лишь бы написанное рожда-
лось из семечка, а не от привоя. В его самых бредовых
наитиях есть одновременно что-то очень простое —
очень от птички Божьей и дешёвой метлы. Просто надо
писать не для других, а для одного и того же, этот один
и тот же и есть другие, — все это так е1етегйагу, ту
йеаг №а1хопх, что и не верится, — в самый раз задаться
вопросом, нет ли подсознательной демагогии в этой вза-
имосвязи отправителя, отправления и адресата. Лукас
взвешивает на ладони слово «адресат», поглаживает его
шерстку и возвращает зверушку в её непонятную норку,
плевать ему на адресат, ему до него рукой подать: разве
не он читает то, что пишет, разве не он пишет то, что
читает, — и пошло всё к чертям собачьим.
ЛУКАС, - ЕГО ИНТРАПОЛЯЦИИ
В одной документальной и югославской картине
видно, как инстинкт самки осьминога идёт на всё, что-
бы любыми способами защитить отложенные яйца, и
помимо прочих приёмов обороны использует маскиров-
Элементарно, мой дорогой Ватсон (англ,).
178

Некто Лукас
ку: укрывается за собранными водорослями и этим
спасает яйца от нападения мурен в течение всех двух
месяцев инкубационного периода.
Подобно остальным, Лукас созерцает документаль-
ные кадры с позиций человеческой психологии: самка
осьминога решает защитить себя, ищет водоросли,
размещает их перед своим укрытием, прячется. Но
ведь всё это (названное с антропоморфной точки зре-
ния инстинктом лишь за неимением лучшего термина)
находится за пределами какого-либо разума, за преде-
лами какого-либо, пусть даже самого рудиментарного,
знания. И если Лукас пытается извне как-то соучаство-
вать в упомянутом процессе, — что ему остаётся? Голый
механизм, недоступный его воображению, — нечто вро-
де движения поршней в цилиндрах или скольжения жид-
кости по наклонной плоскости.
В крайнем удручении Лукас убеждается, что на этом
уровне ему остаётся разве что своего рода интраполя-
ция: то, что он осмысливает в настоящий момент, разве
не является механизмом, который наблюдается и пости-
гается его разумом, и разве это не тот же антропомор-
физм, приписываемый по наивности самому человеку.
«Мы — ничто», — думает Лукас за себя и за самку
осьминога.
ЛУКАС, - ЕГО РАСКОНЦЕРТИРОВАНИЕ
Некогда, в эпоху гофия1, Лукас частенько посещал
концерты — ах, Шопен, Золтан Кодай и Пуччиверди,
а уж Брамс и Бетховен, ну и Отторино Респиги в сезо-
ны послабей.
Теперь он посещать перестал, а выкручивается с по-
мощью пластинок, радио или насвистывая свои воспоми-
1 См. кортасаровское примечание к рассказу «Плавание в бас-
сейне с гофием*.
179

Хулио Кортасар
нания типа Менухина, Фридриха Гульды или Мариан
Андерсен, всё это в наши скоростные времена несколь-
ко попахивает палеолитом, но если начистоту — с кон-
цертами у него шло настолько по нисходящей, что од-
нажды пришлось даже заключить джентльменское
соглашение между Лукасом, который перестал посе-
щать, и билетёрами вкупе с частью публики, которые
его перестали выгонять пинками. Чем были вызваны
столь судорожные разногласия? Если ты его спросишь,
Лукас кое-что припомнит, например, вечер в «Колум-
бе», когда пианист, бисируя, обрушил руки, вооружён-
ные саблями Хачатуряна, на совершенно беззащитную
клавиатуру, чем воспользовалась публика, позволившая
себе истерический припадок, размеры которого точно
соответствовали грохоту, достигнутому артистом в зак-
лючительнык пароксизмах, — и вот мы видим Лукаса,
который демонстративно что-то ищет на полу между
рядами, хватаясь за что ни попадя.
— Вы что-нибудь потеряли, сеньор? — решила до-
пытаться дама, между щиколотками которой сновали
пальцы Лукаса.
— Музыку, сеньора! — ответил Лукас за секунду до
того, как сенатор Польятти нанёс ему первый пинок в
зад.
Точно так же во время вокального вечера, когда
одна дама, деликатно воспользовавшись тончайшим
пианиссимо Лотте Леман, воспроизвела кашель, дос-
тойный рупоров тибетского храма, тут же заслышался
голос Лукаса, который сказал: «Умей коровы кашлять,
они бы кашляли, как эта сеньора», — данный диагноз
определил патриотическую интервенцию доктора Чучо
Белаустеги и волочение Лукаса лицом по земле до его
конечного освобождения за оградой на улице Свободы.
Трудно наслаждаться концертами, когда происходят
подобные вещи, лучше уж в.Ь Ьоте1.
дома (англ.).
180

Некто Лукас
ЛУКАС, - ЕГО КРИТИЧЕСКОЕ ОТНОШЕНИЕ
К РЕАЛЬНОСТИ
Джекиль прекрасно знает, кто такой Хайд, но зна-
ние это не взаимное. Лукасу кажется, что почти весь
мир разделяет неведение Хайда, именно это помогает
поддерживать порядок в городе под названием Чело-
век. Сам-то он обычно за неделимую версию: за Лука-
са в чистом виде, и вся недолга, причём из соображе-
ний практической гигиены. Этот этаж — этот этаж и
есть, а Дорита = Дорите, так-то вот. Впрочем, стоит ли
обманываться: этот этаж — чёрт его знает, что он из
себя представляет в ином контексте, а уж о Дорите и
говорить не будем, ибо.
В эротических играх Лукас довольно рано обнару-
жил преломляющие, закупоривающие и поляризующие
свойства предполагаемого принципа идентификации.
Тут в самый неожиданный момент А — не есть А. Или
А — есть не А. То, что в девять сорок представляет из
себя область высшего наслаждения к половине одиннад-
цатого сменяется полным разочарованием; ароматы,
вызывающие сладостный обморок, будучи выставлен-
ными на белоснежную скатерть, вызывают рвоту. Это
(уже) не это, потому что я (уже) не есть я (а я — дру-
гой).
Кто меняется (неважно где, в кровати или в космо-
се): запах или тот, кто обоняет? Объективно-субъек-
тивные связи Лукаса не интересуют: в одном и в дру-
гом случае определяющие термины ускользают от
определения. Дорита А не есть Дорита А, а Лукас В не
есть Лукас В. Так что, исходя из недолговечной связи
А = В или В = А, расщепление коры реального обна-
руживается в виде цепной реакции. Возможно, когда
соски А услаждающим образом соприкасаются со сли-
зистыми В, всё соскальзывает в иную плоскость, вступа-
ет в другую игру, испепеляя словари. Разумеется, длит-
ся это не дольше одного стона, но Хайд и Джекиль
181

Хулио Кортасар
пристально глядят друг на друга во взаимосвязи А Ю В
/ В Ю А. Всё-таки неплохой была джазовая песенка
сороковых годов 4Иос1ог Неку11 апй МЫег ]уйе*К...
ЛУКАС, - ЕГО ПРЕПОДАВАНИЕ
ИСПАНСКОГО ЯЗЫКА
В Берлитце, где его принимают на работу почти
из сострадания, директор, а он из Асторги, предос-
терегает, чтоб никаких аргентинизмов и ни чтоб там
каких французизмов тоже, здесь, едрён'ть, препода-
ют на чистейшем кастильском, и первый же, кого —
смекаете? — поймают, тут же может сматывать удоч-
ки. Так что давайте, учите их говорить обыкновенно
без никаких там высокопарностей, потому как фран-
цузы сюда идут, чтобы не попадать впросак на гра-
нице либо в кабаках. Язык требуется кастильский и
практический, зарубите это себе, скажем так, на
носу.
Оторопелый Лукас бросается искать тексты, кото-
рые отвечали бы столь достославным критериям, и,
когда начинает урок, имея перед собой дюжину па-
рижан, предвкушающих «оле* и омлет из шести яиц,
раздаёт им листочки с размноженным отрывком из
газеты «Эль-Пайс» за 17 сентября 1978 года (обрати-
те внимание, — совсем свежая), который, по его
мнению, является квинтэссенцией всего кастильско-
го и практического, поскольку речь в нём идёт о бое
быков, ведь французы только о том и думают, чтобы
тут же после получения диплома устремиться на ис-
панские арены, и эти слова и выражения им будут
как нельзя кстати уже в самом начале корриды со
всеми этими бандерильями и почим. Что касается
текста, — ну вот:
1 Доктор Хекиль и мистер Джайд (англ.).
182

Некто Лукас
Весь из себя, статный, хоть и весьма достатый,
сильно бравый и колкорогий, благородный помесью
брыкун продолжал покупаться на взмахи мулеты,
которой небрежно и напористо манипулировал сала-
манкский маэстро. Расслабисто мулетируя, он каж-
дым своим мулетоном напрочь доминировал быка,
вынужденного писать полукружья за правой и кле-
вать на чистые чумовые покупки, дистанцирующие
дикаря. Были также непревзойдённые натурали и
потрясные грудины, поддержанные в обе руки повер-
ху и понизу, но никогда не изгладится из нашей ро-
говицы натураль заодно с грудиной, особливо рису-
нок последней, с выходом на другое плечо, каковые,
должно, и есть самые классные мулетоны в жизни
Эль-Вити.
Разумеется, студенты тут же устремляются к слова-
рям и приступают к переводу отрывка, что через три
минуты приводит ко всё нарастающему замешатель-
ству с обменом словарями, протиранием глаз и вопро-
сами к Лукасу, на которые он не отвечает, решив вос-
пользоваться методикой самообучения, а в этих
случаях преподавателю, пока ученики делают упраж-
нение, надлежит смотреть в окно. Когда появляется
директор, желающий проинспектировать перформанс
Лукаса, все уже ушли, предварительно высказав на
французском всё, что они думают об испанском, в осо-
бенности, о словарях, которые обошлись им в кучу
франков. Остался лишь один юноша, по виду эру-
дит, — он спрашивает Лукаса, не подразумевается ли
под «саламанкским маэстро» Фрай Луис де Леон, Лу-
кас отвечает, что это вполне допустимо, хотя, сказать
точнее, кто знает. Директор ждёт, пока ученик уйдёт, и
говорит Лукасу, что ни к чему начинать с классической
поэзии, с этого, то есть фраера Луиса, и всего такого, не
лучше ли сыскать чего попроще, к примеру, едрён'ть,
183

Хулио Кортасар
посещение туристами жральни либо корриды, сами
увидите, как они заведутся и тут же всё выучат, ахнуть
не успеете.
ЛУКАС, - ЕГО ЭКОЛОГИЧЕСКИЕ
РАЗМЫШЛЕНИЯ
В эпоху лохматого и туристического возвращения к
Природе, когда граждане взирают на сельскую жизнь
так же, как Руссо — на доброго дикаря, я более, чем
когда-либо, солидарен: а) с Максом Жакобом, который
в ответ на приглашение провести конец недели на воз-
духе, ужаснувшись, ошеломленно ответил: «На возду-
хе? Это там, где цыплята бегают неощипанными?»; б)
с доктором Джонсоном, который, прогуливаясь однаж-
ды по Гринвичу, энергично высказался в пользу Флит-
стрита; в) с Шарлем Бодлером, боготворившим всё
искусственное.
Дивный пейзаж, прогулка по лесу, омовение под во-
допадом, тропинка в скалах могут доставить нам эстети-
ческое наслаждение лишь при условии, что по возвраще-
нии нам обеспечено проживание в пансионе или в отеле,
горячий душ, ужин с вином, беседа на десерт, чтение
книги или просмотр деловых бумаг, не говоря уже об
эротике, которая является альфой и омегой всего и вся.
Я с подозрением отношусь к почитателям природы, ко-
торые то и дело выскакивают из автомобиля полюбо-
ваться окрестным видом или сделать пять-шесть шагов
вприскочку между скалами; а если говорить обо всех
этих пожизненных бой-скаутах, которые, вызывающе по-
махивая бородами, слоняются, нагруженные огромными
рюкзаками, то их суждения вообще не идут дальше од-
ного восклицательного слога, — всё у них сводится к
тому, чтобы разок-другой с идиотским видом окаменеть
перед каким-нибудь холмом или закатом, а ведь всё это
вещи, которые встречаются немыслимое количество раз
184

Некто Лукас
Цивилизованные люди лицемерят, когда впадают в
буколический экстаз, — лишите их зсоЬсН оп Иге госкз1
в полвосьмого вечера, и они проклянут ту минуту, ког-
да покинули свой очаг ради того, чтобы стать жертвой
оводов, солнечных ударов и колючек, что же касается
тех, кто особенно близок к природе, то они не умнее её
самой. Роман, комедия или соната не требуют длитель-
ного возвращения и душа, — но именно здесь мы дос-
тигаем непостижимых высот, превосходим самих себя.
Интеллектуалу и художнику только и требуется на при-
роде, что покой, свежий салат-латук да кислород, —
окружённый со всех сторон природой, он читает, рису-
ет либо пишет на светлой закрытой веранде, а если вы-
ходит размяться или поглядеть на животных или обла-
ка, то потому только, что устал от работы или от лени.
Так что не придавайте особого значения углублённому
созерцанию тюльпана, когда созерцателем является ин-
теллектуал. Тут налицо тюльпан + рассеянность. Либо
тюльпан + размышление (в редчайшем случае — о са-
мом тюльпане). Вряд ли найдётся природный объект,
который привлек бы его пристальное внимание больше,
чем на пять минут, и, наоборот, он забудет о времени за
чтением Феокрита или Китса, в особенности, тех мест,
где появляются описания природы.
Конечно, прав был Макс Жакоб: если уж цыпля-
та — так жареные.
ЛУКАС, - ЕГО СОЛИЛОКВИИ
Слушай, мало тебе того, что твои братья изнурили
меня, сил моих больше нету, так ещё, заставив столько
тебя прождать, чтобы я мог наконец прогуляться, ты,
как уже не раз бывало, заявляешься мокрым-премок-
рым, цвета то ли золы, то ли вывернутого наизнанку
шотландский виски (англ.).
185

Хулио Кортасар
зонтика, мне ли не знать этого твоего вида. Так дело
не пойдёт, ясно? Придётся забыть о прогулке, доста-
точно на тебя взглянуть, чтобы понять, на мне сухого
места не останется, вода будет лить за шиворот, все
кафе будут пахнуть сыростью, а в бокале с вином по-
чти наверняка окажется дохлая муха.
Похоже, ничего для тебя не значит встреча, которую
я так жду, а ведь я терпеливо готовился к ней, старался
не тяготиться твоими братьями, которые, как всегда, де-
лают всё возможное, чтобы мне осточертеть, чем только
усиливают желание поскорее дождаться твоего прихода,
когда я смогу наконец подышать свежим воздухом, прой-
тись по солнечной стороне улицы либо по скверу, где
ребятишки пускают свои волчки. Братьев твоих, всех без
исключения, я стараюсь не принимать всерьёз, чтобы не
выматывали меня, как они это умеют, донимая телефо-
ном и срочной корреспонденцией с самого что ни на есть
утра и до позднего вечера. Я никогда не был с ними груб,
даже выказывал определённую обходительность, просто
чтобы не бросалось в глаза, как меня раздражает их на-
пористость и то, как они норовят меня всячески изну-
рить, словно ревнуют к тебе и хотят тебе насолить, отняв
у меня всяческую охоту дожидаться твоего прихода, что-
бы пойти развеяться. Понятно, одна семья, но сейчас,
вместо того, чтобы понять меня, ты приходишь со своим
ушатом воды, застаёшь меня врасплох, не оставляя вре-
мени, чтобы смириться с этим и как-то приноровиться,
появляешься вот так со всей этой мокрядью, со всем этим
серым проливнем, напрочь перечёркивая всё, на что я так
надеялся, мало-помалу отделываясь по очереди от твоих
братьев, сберегая силы и хорошее настроение, прикапли-
вая деньжата, обдумывая, куда лучше пойти, и предвку-
шая, как я буду лакомиться жареной картошкой в ресто-
ранчике на открытом воздухе под деревьями, где так
приятно обедать под щебетание птиц и девушек и где ста-
рик Клементе предложит наилучший преволоне, а то ещё
достанет аккордеон и споёт.
186

Некто Лукас
Прости, что прямо говорю тебе, как ты мне опротивел,
ничего не поделаешь, теперь я убеждаюсь, это у тебя
фамильное, ты такой же, как твои братцы, а я ведь счи-
тал тебя исключением, ждал тебя как избавления от пе-
чали, как душевное облегчение, как возможность непри-
нуждённо разглагольствовать по возвращении из бара, а
всё как нельзя хуже, объявляешься, чтобы посмеяться
над моими надеждами, с издёвкой барабанишь по стек-
лу, ждёшь снаружи, пока я надену галоши, достану плащ
и зонт. Ну, и чем ты лучше других, я-то считал тебя не-
похожим на остальных, за что и любил тебя, а ты в кото-
рый раз проделываешь со мной одно и то же, какая мне
польза оттого, что ты неизменно подогреваешь во мне же-
лание свидеться, а в результате я гляжу на тебя сквозь
налипшие на глаза мокрые волосы, стряхивая с пальцев
дождь, хоть бы объяснился. Твои братья будут получше
тебя, по крайней мере, сражаясь с ними, я как-то коро-
таю время, да и чувствуешь себя лучше, когда борешься
за свою независимость и взможность надеяться, а ты, что
мне даёшь ты, помимо опустошённости от сидения дома,
и всё вокруг враждебно, ночь приходит, как на продутый
ветром перрон опоздавший поезд, да и то после бессчёт-
ных заварок мате и множества размышлений, а у порога
уже топчется твой брат-понедельник, ждёт не дождётся,
когда будильник снова носом к носу столкнёт меня с ним,
самым противным из твоих братьев, который цепляется
за тебя, а ты снова прячешься от него за вторником, сре-
дой и так далее...
ЛУКАС, - ЕГО НОВОЕ ИСКУССТВО
ЧИТАТЬ ЛЕКЦИИ
— Дамы и господа и т. д. Для меня большая честь и
т. д. В этом зале, украшенном такими и т. д. Да будет
мне сейчас позволено и т. д. Я не могу начать без того,
чтобы, и т. д.
187

Хулио Кортасар
Прежде всего я хотел бы наиболее точно определить
смысл и рамки нашей темы. Всегда есть нечто пугающее
в любом обращении к будущему, ведь даже простое по-
знание настоящего — настоящий туман и расплывча-
тость, ведь даже категория вечного пространства-вре-
мени, где мы с вами — феномен мгновения, которое
исчезает в тот самый момент, когда мы подумали о нём,
скорее рабочая гипотеза, нежели хоть как-то доказанная
реальность. И однако, поборов тягу к регрессии, кото-
рая ставит под сомнение малейшие побуждения духа,
попытаемся допустить реальность настоящего и даже
истории в целом, которая объединяет нас, гарантируя
достаточные возможности для того, чтобы сконцентри-
ровать устойчивые элементы и в особенности динами-
ческие факторы на предмет определения будущего Гон-
дураса в сообществе латиноамериканских демократий.
На неоглядной сцене континента {жест руки, охваты-
вающий весь зал) столь маленькая страна, как Гонду-
рас {жест руки над поверхностью стола), всего лишь
один из разноцветных кубиков, образующих гигантс-
кую мозаику. Этот фрагмент {ощупывает более вни-
мательно стол, вглядываясь в него так, будто видит
его впервые) странным образом конкретен и одновре-
менно неосязаем, впрочем, как и всё в мире материи.
Чем является то, что я трогаю? Конечно, это дерево и,
в своей совокупности, объёмный предмет, находящий-
ся между вами и мной, — то, что, в конечном счёте, нас
разделяет этим бесстрастным и зловредным рубежом
из каобы. Стол! Но что это?! Совершенно очевидно,
что вот здесь, внизу, между его четырьмя ножками,
расположена враждебная область, ещё более коварная,
нежели его твердые части, — воздушный параллелепи-
пед, похожий на аквариум с прозрачными медузами,
находящимися в заговоре против нас, в то время как
вверху {проводит рукой по столешнице, словно бы
для того, чтобы удостовериться) всё как всегда
гладко и скользко, ну прямо как в японской разведке,
188

Некто Лукас
Можем ли мы понять друг друга, разделенные
столькими преградами? Если бы вот эта почти уснув-
шая сеньора, поразительно напоминающая крота, ко-
торый мучается несварением желудка, согласилась
залезть под стол и поведать нам результаты её обсле-
дования, возможно, мы и смогли бы упразднить пре-
граду, заставляющую меня обращаться к вам так, как
если бы я удалялся от причала Саутгемптона на бор-
ту «Квин Мери», на которой я всегда старался путе-
шествовать, и платочком, влажным от слёз и лаванды
«Ярдлей», посылал единственно видимый ещё привет
креслам, мрачно нагроможденным на причале. Омер-
зительная для нас всех пустота, почему дирекция по-
местила её между нами в виде этого стола, похожего на
непристойного кашалота? И напрасно, сеньор, вы
предлагаете его убрать, — нерешённая проблема вер-
нётся через подсознание, как это со всей очевидностью
доказала Мари Бонапарт при анализе случая с мадам
Лефевр, которая убила ехавшую в автомобиле сноху.
Благодарю вас за добрую волю и мускулы, имеющие
предрасположение к действию, но я полагаю крайне
важным проникнуть в природу этого неописуемого
дромадера и не нахожу иного выхода, нежели строй-
ными рядами, вы с вашей стороны, а я со своей, схва-
титься с лигниновой диктатурой, которая изнутри мед-
ленно горбатит свой омерзительный кенотаф. Долой
мракобесный предмет! Как бы не так — он не исчезнет.
Топор, скорее топор! Он нисколечко не испугается —
видите это живое воплощение мёртвой неподвижности,
присущее наихудшим проявлениям негативизма, како-
вой скрытно проникает во все акты воображения, дабы
не дозволять последнему воспарить, выбросив балласт
смертности, к облакам, которые были бы по праву его
истинным троном, если бы тяготение — этот всеобъем-
лющий и вездесущий стол — не придавало бы столько
веса всем вашим жилетам, пряжке моего ремня и даже
ресницам этой вот прелести, которая с пятого ряда
189

Хулио Кортасар
только и делает, что молчаливо умоляет меня безотла-
гательно переместить её в Гондурас. Я замечаю нетер-
пеливые жесты, контролеры разгневаны, последуют
жалобы в дирекцию, я предвижу незамедлительное
сокращение средств на культурные акции — мы вхо-
дим в состояние оторопелой энтропии, словно стано-
вимся похожими на ласточку, угодившую в кастрюлю
с маниоковой похлебкой, уже никто не ведает, что про-
исходит, чего и добивается этот сукин сын стол, жела-
ющий остаться в совершенно пустом зале, а мы в это
время будем рыдать или колошматить друг друга на
выходных лестницах.
Что же —позволить тебе праздновать победу, отвра-
тительный василиск? Пусть никто не притворяется, буд-
то не замечает присутствия этого предмета, который де-
лает нереальным любой вид коммуникабельности, любой
вид семантической связи. Взгляните: вот он торчит меж-
ду нами, находящимися по разные стороны этой ужасной
стены, между нами, напоминающими сборище идиотов в
зале, где прогрессивный дирижер намеревается ознако-
мить публику с музыкой Штокхаузена. Ну конечно же,
мы полагали себя свободными, председательница собра-
ния припасла букет роз, который мне должна преподне-
сти младшая дочь секретаря, в то время как вы с помо-
щью горячих аплодисментов разогреете холодную
циркуляцию крови в ваших ягодицах. Но ничего подоб-
ного не произойдёт по вине этой тошнотворной конкре-
ции, о которой мы прежде слыхом не слыхивали и на
которую, войдя в зал, взирали как на нечто само собой
разумеющееся, пока случайное прикосновение моей руки
внезапно не обнаружило её во всей её затаившейся агрес-
сивной враждебности. Как мы могли верить в свободу и
собраться здесь, если очевидно, что мы ничего не постиг-
нем, ничего не осуществим, прежде чем не освободимся
от этого стола? Прилипчивая молекула гигантской загад-
ки, клейкое свидетельство наихудшего закабаления!
Сама идея Гондураса выглядит сейчас как воздушный
190

Некто Лукас
шарик, лопнувший в разгар детского праздника. Кто спо-
собен думать о Гондурасе, разве это слово имеет какой-
либо смысл, пока мы находимся на разных сторонах этой
тёмно-огненной реки? А я еще хотел выступить с лекци-
ей! И вы были готовы слушать меня! Нет, хватит, набе-
рёмся по крайней мере мужества, чтобы очнуться или на
худой конец допустить, что хотим очнуться, ведь един-
ственное, что может спасти нас, — почти непереносимое
желание провести рукой по этому бесстрастно-геометри-
ческому бесстыдству, возглашая хором: 4 Метр двадцать
в ширину и около двух сорока в длину, стол из цельного
дуба или из красного дерева, если не из полированной
сосны». Разве не пора положить ему конец, узнав, что он
есть на самом деле? А впрочем, как знать, может, всё это
и без пользы,
Вот тут, например, я вижу нечто похожее на сучок,
Вы полагаете, сеньора, что это и есть сучок? А вот здесь
то, что мы назвали бы ножкой, — но чем является на са-
мом деле эта перпендикулярная поспешность, этот отвер-
девший поток рвоты на пол? А сам пол, эта опора для на-
шей ходьбы, — что скрывается под начищенным
паркетом?..
(Обычно лекция заканчивается — или её заканчи-
вают — намного раньше, и стол остается в одиночестве
в совершенно пустом зале, поэтому никто не видит, как
он задирает ногу, что обычно и делают столы, когда
остаются одни.)
ЛУКАС, - ЕГО БОЛЬНИЦЫ (I)
Так как больница, куда лёг Лукас, высшего раз-
ряда, где больной-всегда-прав и сказать «нет», даже
когда он просит невесть что, куда как серьезная
проблема для медсестёр, всем они обворожительно
191

Хулио Кортасар
и наперегонки отвечают «да» — по причинам, ука-
занным выше.
Конечно, невозможно удовлетворить просьбу тол-
стяка из 12-й палаты, который в разгар цирроза пече-
ни требует каждые три часа бутылку джина, зато с
каким удовольствием девушки сказали «да», «само со-
бой», «ну конечно», когда Лукас, увидевший во время
проветривания палаты букетик ромашек в холле, почти
застенчиво попросил разрешения унести одну ромаш-
ку в палату, чтобы хоть как-то скрасить обстановку.
Положив ромашку на тумбочку, Лукас нажимает на
кнопку звонка и просит принести стакан с водой, что-
бы придать растению более свойственное ему положе-
ние. Не успевают принести стакан и поставить туда
цветок, как Лукас замечает, что тумбочка загроможде-
на склянками, журналами, сигаретами и почтовыми
открытками, так что нельзя ли поставить какой-нибудь
столик к изножью кровати, это позволит наслаждаться
видом ромашки, не рискуя вывихнуть шею в процессе
обнаружения цветка среди различных предметов, раз-
множающихся на тумбочке.
Медсестра тут же приносит требуемое и помещает
стакане с ромашкой в наилучшем для обозрения ракур-
се, за что Лукас тут же её благодарит, замечая вскользь,
что его посещают многочисленные друзья, а стульев
маловато и было бы весьма кстати, воспользовавшись
тем, что столик уже принесён, добавить два-три удоб-
ных кресла, что создало бы более располагающую к бе-
седе атмосферу.
Не успевают медсестры появиться со стульями, как
Лукас говорит, что чувствует себя крайне обязанным по
отношению к друзьям, которые должны делить с ним
его горькую участь, в силу чего большой стол был бы
как нельзя кстати, предварительно покрытый, конечно,
скатёркой под две-три бутылки виски с полдюжиной
бокалов, желательно гранёного стекла, не говоря уже о
термосе со льдом и нескольких бутылках содовой.
192

Некто Лукас
Девушки разбегаются в поисках всех этих предметов
и художественно располагают их на принесённом столе,
при этом Лукас позволяет себе заметить, что присут-
ствием бокалов и бутылок значительно снижается эсте-
тический эффект ромашки, она прямо-таки затерялась
в ансамбле, хотя выход из положения весьма прост —
ведь если чего-то и не хватает в помещении, так это
шкафа для одежды и обуви, кое-как сваленных в стен-
ном шкафу в коридоре, так что достаточно поместить
стакан с ромашкой на шкаф, и цветок будет доминиро-
вать в палате, придав ей тот таинственный шарм, кото-
рый является ключом к любому успешному выздоровле-
нию.
Сверх всякой меры уставшие, но верные правилам
больницы, девушки с трудом вдвигают в палату огром-
ный шкаф — на нём в конце концов и водружается
ромашка, напоминающая несколько удивленный, но
доброжелательный глаз. Медсестры карабкаются на
шкаф, чтобы подлить немного воды в стакан, и тогда
Лукас закрывает глаза и говорит, что теперь всё в пол-
ном порядке и он попытается уснуть. Как только зак-
рывают дверь, он вскакивает, вытаскивает ромашку из
стакана и выбрасывает её в окно, потому что ромашка
не самый любимый его цветок.

II
...бумаги с набросками высадок в странах, не
находящихся ни во времени, ни в простран-
стве, словно бы это парад китайского военно-
го оркестра между вечностью и ничто.
Хосе Лесама Лима. «Парадиз*
СУДЬБА ОБЪЯСНЕНИЙ
В неком месте должна находиться помойка, где сва-
лены объяснения.
Лишь одно беспокоит в этой вполне представимой
картине: что произойдёт в тот день, когда кто-то спо-
добится объяснить также помойку?
МОЛЧАЛИВЫЙ СПУТНИК
Любопытная связь, возникшая между одной истори-
ей и одной догадкой о том, что случилось много лет
назад и на довольно отдаленном расстоянии, сейчас
может считаться фактом. Однако до неожиданной бе-
седы в Париже то, что произошло лет двадцать назад
на безлюдном шоссе в аргентинской провинции Кордо-
ва, не вязалось со всем остальным.
Историю рассказал Альдо Францескини, а догадку
высказал я в мастерской художника на улице Поля
Валери, где мы попивали вино, курили и наслаждались
воспоминаниями о нашей стране, но без эффектных
фольклорных вздохов, обычно испускаемых аргентин-
цами, которые шатаются здесь неведомо почему. По-
моему, сперва заговорили о братьях Гальвес и тополях
Успальяты, во всяком случае, я помянул Мендосу, и
Альдо, который сам оттуда, завёлся, что называется, с
пол-оборота, и не успели мы оглянуться, как он уже
194

Некто Лукас
несся на автомобиле из Мендосы в Буэнос- Айрес, пе-
ресекая в полночь Кордову, и вдруг посреди дороги у
него кончился то ли бензин, то ли вода в радиаторе. А
история его сводится к следующему.
— Ночь была тёмная, место совершенно пустынное,
и не оставалось ничего другого, как дожидаться какой-
нибудь машины, которая бы нам помогла выйти из
положения. В те годы на такие длинные перегоны мно-
гие прихватывали запасные канистры с бензином и
водой. На худой конец, нас с женой подбросили бы в
ближайшее селение, где была гостиница. В сплошной
темноте мы поставили машину у самой обочины, кури-
ли и ждали. Около часа ночи появился идущий в сто-
рону Буэнос-Айреса автомобиль, и я стал сигналить с
дороги фонарём.
Такие вещи сразу трудно понять или объяснить, но
ещё прежде, чем автомобиль затормозил, я почувство-
вал, что водитель останавливаться не хотел, что эта
машина, которая мчалась как угорелая, готова была
гнать дальше, даже если б я валялся на дороге с про-
битой головой. В последний момент я всё же отпрянул
в сторону — по милости чёртовых тормозов машину
пронесло ещё метров на сорок вперёд, я бросился вслед
и подбежал к ней со стороны водительского окна. Я
погасил фонарь, доска приборов достаточно освещала
лицо человека, который вёл машину. Я сказал ему, в
чём дело, и попросил помочь, и, пока я говорил, душа у
меня уходила в пятки — по правде сказать, ещё когда я
приближался к машине, я начал испытывать страх,
безотчетный страх и, в общем-то, неоправданный,
ведь в таком месте и в такую тьму скорее следовало
бояться шофёру. Объясняя ему, что да как, я заглянул
внутрь автомобиля: сзади никого не было, но рядом с
водителем что-то сидело. Я говорю «что-то* за неиме-
нием лучшего слова, всё началось и закончилось тут
же, единственно реальным был страх, какого я никог-
да не испытывал. Клянусь тебе, когда водитель, резко
195

Хулио Кортасар
нажав на газ и сказав: ««Нет у нас бензина!», рванул
вперёд, я почувствовал облегчение. Вернувшись к на-
шей машине, я не мог объяснить жене случившегося,
но этого и не требовалось, она сама ощутила какую-то
непонятную угрозу, исходившую от этого автомобиля,
причём почувствовала на расстоянии, даже не видя
того, что увидел я.
Ты спросишь, что я увидел, а я и сейчас тебе не
скажу. Рядом с водителем, я говорил, было нечто чёр-
ное, что не шевельнулось и не повернуло головы в
мою сторону. В конце концов, мне ничего не стоило
снова зажечь фонарь и осветить обоих, но объясни на
милость, почему я не решился на это, почему всё дли-
лось лишь миг, почему я чуть ли не благодарил Бога,
когда автомобиль рванул с места и исчез, и в особен-
ности — какого хрена я радовался, что просидел в
открытом поле всю ночь, пока на рассвете водитель
какого-то грузовика не протянул нам руку помощи и
флягу с граппой?
Чего я никогда не пойму, так это чувство, которое
возникло прежде, чем я увидел то, что увидел и что ко
всему прочему почти ничем и не было. Словно бы я
испугался прежде, ещё когда понял, что эти, в автомо-
биле, не хотели останавливаться и сделали это против
воли, только чтобы не сбить меня, но и это не объясне-
ние: кому нравится, когда его останавливают глубокой
ночью в такой глуши. Мне показалось, всё началось,
когда я заговорил с водителем, но, пожалуй, я стал что-
то смутно чувствовать, когда приближался к автомоби-
лю, — какое-то напряжение, что ли. Иначе трудно
объяснить тот озноб, который бил меня, пока мы обме-
нялись несколькими словами с человеком за рулём, и
тут я увидел того, другого, и понял, что боюсь именно
его и вообще всё происходит из-за него. Поди тут до-
гадайся: был это монстр, какой-нибудь дефективный
страшила, которого везли тёмной ночью, чтобы его
никто не увидел? Больной с деформированным или по-
196

Некто Лукас
крытым гнойниками лицом? Безумец, от которого ис-
ходили какие-то зловещие флюиды, гибельная сила?
Бог весть. Только знаешь, брат, никогда мне не было
так страшно...
Так как всегда при мне тридцать восемь лет тща-
тельно отсортированных аргентинских воспоминаний,
рассказ Альдо в определенной его части вызвал щел-
чок, и моя ЭВМ, мгновение поверещав, выбросила кар-
точку с догадкой, а возможно, и объяснением. Я вспом-
нил, что, услышав о таком же случае в одном из
буэнос-айресских кафе, испытал нечто подобное — эта-
кий первозданный ужас, как в кино на «Вампире»,—
через много лет этот ужас соотнесся с ужасом Альдо,
и, как всегда, подобное соотнесение сделало догадку
правдоподобной.
— Ехал в ту ночь рядом с водителем,— сказал я
ему, — мертвец. Странно, что ты раньше не слышал об
индустрии перевозки трупов в тридцатые и сороковые
годы, были это в основном чахоточные, которые уми-
рали в санаториях Кордовы, а семьи хотели похоро-
нить их в Буэнос-Айресе. Местные законы или что-то
там ещё очень удорожило перевозку трупов, вот и ро-
дилась идея: слегка подмалевав мертвеца, сажать его
рядом с водителом и делать перегон от Кордовы до
Буэнос-Айреса за одну ночь, чтобы затемно добраться
до столицы. Когда мне рассказывали об этом, я ощу-
тил почти то же, что и ты, и потом не раз силился по-
нять, насколько отсутствует воображение у людей, ко-
торые зарабатывали на жизнь подобным образом, да
так и не мог. Представь себе: сидишь в кабине с мерт-
вецом, который притиснулся к твоему плечу, жмёшь со
скоростью сто двадцать по безлюдной пампе. За пять
или шесть часов могло произойти всякое — труп ведь
не столь закостенелый, как полагают, и живой человек
тоже не настолько толстокож, как это иногда кажется.
Но вот что я тебе скажу, а ты плесни-ка вина, — по
крайней мере двое из тех, кто перевозил трупы, стали
197

Хулио Кортасар
позже знаменитыми гонщиками в соревнованиях на
шоссе. Заметь, этот разговор у нас и начался с братьев
Гальвес. Не думаю, чтоб они занимались этим делом,
но состязались-то они с теми, кто им занимался. И вер-
но—в этих сумасшедших гонках смерть всегда у тво-
его плеча.
ПОВЕРЬТЕ, ТАКОЕ МОГЛО БЫ
СЛУЧИТЬСЯ И С НАМИ
УегЬа Уо1ап1 кажется вам более или менее приемле-
мой, а вот зспр1а шапеп!1 вы на дух не переносите по-
читай тому тысячи лет. И неудивительно, что некий
начальник с большим интересом встретил известие об
одном весьма неизвестном учёном, который изобрёл це-
почку со врибольшевой рукояткой и это приспособление
продавал почти даром, так как с годами стал неиспра-
вимым человеконенавистником. Начальник пригласил
его в тот же день, предложив чай с гренками пополам,
что обычно и надлежит предлагать учёным.
— Буду краток, — сказал приглашённый. — При-
знайтесь, вам ведь литература, стихи и всё такое не
очень?
— Вот-вот, профессор, — сказал начальник. — А
также памфлеты, опозиционная пресса и всякое подоб-
ное дерьмо.
— Отлично, но вы понимаете, что изобретение не
делает исключений, то есть я хочу сказать, что ваша
собственная пресса и все эти ваши бумагомаратели...
— Пускай, в любом случае я останусь в выигрыше,
если, конечно, правда, что вы...
— В таком случае, — сказал учёный, вытащив из
пиджака приспособление. — Всё это проще простого.
Чем ещё является слово, как не рядом букв, а что та-
1 Слова улетают... написаное остается (лат.).
198

Некто Лукас
кое буква, если не почеркушка, сложившаяся в конк-
ретный рисунок? Раз вы согласны со мной, то я нажму
сейчас на эту янтарную кнопочку, и механизм приве-
дёт в действие цепочки, которые наличествуют в каж-
дой букве, каковая станет плоской и гладкой, то есть
обыкновенным врибольшевым горизонтальным пят-
ном. Приступаю?
— Давай, мать твою! — взревел начальник.
Лежавший на столе официальный орган тут же из-
менил свой вид: целые страницы колонок превратились
в чёрточки, напомнив идиотскую азбуку Морзе, кото-
рая сообщала одно только: — — — — —.
— А теперь загляните в энциклопедию «Эспаса», —
сказал учёный, не обошедший вниманием непреходя-
щее присутствие этого артефакта в правительствующих
кругах. Но необходимость в этом отпала, так как на-
чал трезвонить телефон, в кабинет ворвался министр
культуры, площадь заполнилась народом, и на всей
планете не осталось в тот вечер ни одной книги, ни
одной литеры, завалявшейся в типографской кассе,
которая бы...
Всё это я смог написать потому, что я и есть тот са-
мый учёный, и потому, что нет правил без исключений.
СЕМЕЙНЫЕ УЗЫ
Тётушку Ангустьяс настолько ненавидят, что ис-
пользуют даже отпуска, чтобы напомнить ей об этом.
Едва семейство отправится по различным туристским
маршрутам — тут же поток почтовых открыток:
«Агфа-капор*, «Кодак-хром», даже черно-белых, если
под рукой не было других, и все как одна полны ос-
корблений. Из Росарио, из Сан-Андреса-де-Гилес, из
Чивилкойя, с угла Чакабуко и Морено — пять-шесть
раз на день почтальоны матерятся, а тетушка Ангусть-
яс — на верху блаженства. Она никогда не выходит на
199

Хулио Кортасар
улицу — топчется во дворе, проводит целые дни за
получением почтовых открыток и донельзя рада.
Образцы открыток: «Привет, страшилище, разрази
тебя гром. Густаво», «Плюю на твою крышу, Хосефи-
на», «Чтоб от кошачьей мочи засохли твои мальвы пар-
шивые. Твоя сестрица». И так далее.
Тётушка Ангустьяс встает чуть свет, чтобы встре-
тить почтальонов у калитки и отблагодарить их. Она
читает открытки, любуется фотографиями и перечиты-
вает послания. К ночи она достаёт свой альбом-днев-
ник и со всеми предосторожностями помещает в него
дневной улов таким образом, что можно не только рас-
смотреть виды, но прочитать приветы. «Бедные мои
ангелочки, сколько же им открыток приходится мне
посылать, — думает тётушка Ангустьяс. — Эта вот с
коровкой, эта с церковью, тут озеро Трафуль, а здесь
букет цветов». Она растроганно разглядывает их одну
за одной и втыкает в каждую по булавке, чтоб не вы-
пали из альбома, только вот обязательно протыкает
подпись — знать бы, почему?
ОБ ИСКУССТВЕ ХОЖДЕНИЯ РЯДОМ
Важнейшие открытия делаются при обстоятельствах
и в местах самых необычных. Взять яблоко Ньюто-
на — разве не потрясающе? Случилось так, что во вре-
мя делового совещания, сам не знаю почему, я подумал
о кошках (которые с повесткой дня никак не были свя-
заны) и внезапно открыл, что кошки — телефоны. Так
вот сразу — гениальное всегда просто.
Разумеется, подобные открытия вызывают опреде-
ленное удивление: никто не привык к тому, чтобы те-
лефоны разгуливали взад-вперёд да еще лакали моло-
ко и обожали рыбу. Требуется время, чтобы понять:
речь идет о телефонах особых, вроде «воки-токи», у
которых нет проводов, и, помимо этого, учитывать, что
200

Некто Лукас
мы тоже необычны, раз до сих пор не поняли, что
коты — телефоны, — вот нам и не приходило в голову
использовать их.
Учитывая, что это неведение восходит к самой от-
далённой древности, сегодня не приходится особенно
надеяться на связь, которую бы мы попытались нала-
дить с помощью моего открытия, — ведь совершенно
очевидно отсутствие кода, который позволил бы рас-
шифровать послание, точно определить происхожде-
ние и нрав отправителей. Как было замечено, речь идет
не о том, чтобы снимать несуществующую трубку и
набирать номер, не имеющий ничего общего с нашими
цифрами, и, уж конечно, не о том, чтобы на другом
конце провода могли говорить с нами по какому-ни-
будь весьма туманному поводу. То, что телефоны дей-
ствуют, подтверждает любой кот, с достоинством, пло-
хо вознагражденным двуногими абонентами, — никто
не сможет отрицать, что его черный, белый, бело-пегий
или ангорский телефон то и дело решительно прибли-
жается, останавливается у ног абонента и выделяет
послание, которое нашей примитивной патетической
литературой по-дурацки транскрибируется в форме
4мяу> и других похожих фонем. Шелковистые глаго-
лы, плюшевые прилагательные, простые и сложные
предложения, неизменно мылкие и глицериноподоб-
ные, образуют речь, которая при иных обстоятельствах
связана с чувством голода: в этих случаях телефон не
что иное, как кот, но в других случаях он изъясняет-
ся, никак не сообразуясь со своей сущностью, и это
свидетельствует, что в данный момент кот является
телефоном.
Тупые и претенциозные, мы на протяжении тысяче-
летий не отвечали на вызовы, не задавались вопросом,
откуда они, кто на другом конце провода, о чем нам без
устали напоминал трепещущий хвост в любом из домов
земли. На что мне и вам моё открытие? Каждый кот —
телефон, но каждый человек — просто человек. Нуж-
201

Хулио Кортасар
но ли нам знать, о чём они продолжают нас оповещать,
какие горизонты нам открывают, — что касается меня,
то меня хватило лишь на то, чтобы набрать на обычном
телефоне номер университета, на который я тружусь,
и чуть ли не со стыдом обнародовать своё открытие.
Излишне говорить о немоте замороженной маниоки, с
какой встретили моё сообщение ученые, отвечающие на
такого рода звонки.
МАЛЕНЬКИЙ РАЙ
Радость может принимать самые разные формы, и
поэтому не должно удивлять, что жители страны, уп-
равляемой генералом Орангу, считают себя счастливы-
ми с того самого дня, когда их кровь наполняется зо-
лотыми рыбками.
На самом деле рыбки не золотые, а лишь позолочен-
ные, но стоит увидеть их ослепительные трепыхания,
как тут же хочется обладать ими. Правительство зна-
ло, что делало, когда, после поимки первых экземпля-
ров одним естествоиспытателем, безотлагательно стало
их разводить в благоприятных условиях. Известная под
научным названием 2-8, золотая рыбка настолько мала,
что если можно было бы вообразить курицу мушиных
размеров, то рыбкин размер был бы с эту курицу. По-
этому не представляет особого труда внедрить их в
систему кровообращения граждан при достижении во-
семнадцатилетия: как этот возраст, так и сама проце-
дура обусловлены законом.
И вот каждый юноша и каждая девушка страны
ждут не дождутся дня, когда им будет дозволено посе-
тить один из центров впускания, и они посещают его в
обстановке семейного энтузиазма, присущего от веку
большим событиям. Посредством трубки одна из вен
на руке сообщается с прозрачной банкой, наполненной
физиологическим раствором, куда в надлежащий мо-
202

Некто Лукас
мент впускают двадцать золотых рыбок. Семья и ви-
новник торжества могут длительное время любоваться
мельтешением и манёврами золотых рыбок в стеклян-
ной банке, пока они, втянутые одна за другой в трубку,
обмякнув и несколько удивленно, не исчезнут, подобно
золотым пузырькам, в вене. Полчаса спустя гражданин,
обладающий полным комплектом золотых рыбок, по-
кидает центр, чтобы долгим празднованием отметить
своё приобщение к радости.
Если приглядеться, то жители счастливы скорее в
воображении, нежели от непосредственного контакта с
действительностью. Хотя они и не могут созерцать зо-
лотых рыбок, каждый знает, что те путешествуют по
ветвистому дереву артерий и вен, и перед сном каждый
словно бы видит, как под куполом век проносятся бле-
стящие искорки, ещё более золотые на алом фоне рек
и ручейков, по которым они скользят. Больше всего
возбуждает сознание, что двадцать золотых рыбок не
замедлят размножиться, и вот наплывает видение бес-
численных сверкающих стаек, которые снуют повсюду,
скользят за лобной костью, добираются до кончиков
пальцев, скопляются в больших феморальных артери-
ях, в яремной вене или вёртко проскальзывают в са-
мых узких и деликатных местах. Периодическое их
прохождение через сердце порождает наиболее сладос-
тный образ внутреннего зрения, так как там, по-види-
мому, золотые рыбки находят кровостоки и кровопады
для игр и кровохранилища для сборищ, и скорее всего
именно в этой большой шумной закрови они знакомят-
ся, выбирают друг дружку и спариваются. Когда па-
рень и девушка влюбляются, они убеждены, что в их
сердце золотая рыбка встретила пару. Даже зуд или
раздражение тут же относятся на счёт скопления золо-
тых рыбок в соответствующем месте. Таким образом
взаимосвязываются основные жизненные циклы, как
внешние, так и внутренние, — трудно и представить
себе более гармоничную радость.
203

Хулио Кортасар
Единственным диссонансом этой гармонии является
смерть той или иной золотой рыбки. Хотя они и долго-
жители, все же наступает день, когда каждой рыбке
приходит конец, и ее тело, влекомое потоком крови,
рано или поздно закупоривает место впадения артерии
в вену или вены — в кровеносный сосуд. Гражданам
знакомы эти симптомы, к тому же недвусмысленные:
затрудненное дыхание, а порою и обмороки. В подоб-
ных случаях обычно прибегают к инъекции сыворотки,
которая есть про запас у каждого. Через считанные
минуты сыворотка разлагает тело умершей рыбки, и
кровообращение становится нормальным. Предусмот-
рительное правительство призывает жителей делать
две или три инъекции в месяц в связи с тем, что золо-
тые рыбки исключительно сильно размножились и ин-
декс их смертности неуклонно растёт.
Правительство генерала Орангу установило цену за
одну ампулу сыворотки в двадцать долларов, что под-
разумевает годовой доход в несколько миллионов.
Хотя для иностранных наблюдателей это выглядит как
тяжелое налогообложение, жители смотрят на это по-
иному, ибо каждая инъекция возвращает им радость и
платить за это они считают справедливым. В случае
когда семья не имеет средств, что случается сплошь и
рядом, правительство предоставляет сыворотку в кре-
дит, разумеется взимая при этом половину стоимости
наличными. Если и на таких условиях сыворотка не-
которым недоступна, им остается прибегнуть к процве-
тающему здесь чёрному рынку, которому добросердое
правительство снисходительно позволяет процветать, к
пущей радости народа и отдельных полковников. В
конце концов, что значит нищета, когда известно, что
у каждого есть свои золотые рыбки и что не за горами
день, когда подрастающее поколение в свою очередь
обзаведется ими, и будут праздники, и будут песни, и
будут танцы!
204

Некто Лукас
ИЗ ЖИЗНИ ТРУБАДУРКОВ
Детям, начинающим осваивать испанский
язык, основной принцип родовых окончаний
««о» и «а» кажется настолько логичным, что
они используют его без каких-либо колебаний,
вполне резонно перенося правило на исключе-
ния: таким образом, если Беба — балда
(к1ю1а), то Тото — балд (кИо1;о), чайка
(§алао1а) и зебра (сеЬга) соответственно пару-
ются с чайком (§аую1о) и зебром (сеЬго), а
тать (сасо) почти всегда попадает за решетку
по вине тати (саса). Мне это кажется настоль-
ко справедливым, что я доныне убежден: такие
понятия, как энтомолог, трубач, министр, са-
пёр, маг, убийца, должны образовывать свои
окончания в зависимости от пола носителей.
Внутри такой решительно мужекратической
цивилизации как Латинская Америка, следует
говорить трубадуры (1гоуайогез) в обобщаю-
щем смысле и — трубадуры и трубадурки, в
половом. Что касается жизни всех этих дую-
щих в трубы и их коллег, то она скромна, но
показательна, и меня привело бы в бешенство
любое противоположное суждение.
ЮНеп оп 1Ье Кеув1
Одного кота научили играть на фортепьяно, и это
животное, усаживаясь на табуретку, без устали играло
подряд весь написанный для фортепьяно репертуар, а
также пять собственных произведений, посвященных
разным собакам.
Во всём остальном кот был образцово туп, и в пере-
рывах между отделениями с поражающей всех одер-
4Котенок на клавишах» (англ.).
205

Хулио Кортасар
жимостью сочинял новые пьесы. Так он дошёл до опу-
са восемьдесят девятого, в результате чего стал мише-
нью для кирпича, пущенного кем-то с яростным оже-
сточением. Теперь он спит вечным сном в фойе
кинотеатра «Гран Рекс», что на улице Корриентес, в
доме номер 640.
Естественная гармония или —
не следует и дальше её насиловать
У одного мальчугана было по тринадцать пальцев
на каждой руке, и тётки не преминули усадить его за
арфу, дабы освоить игру на ней вдвое быстрее, чем это
удаётся несчастным пятипалым.
Естественно, мальчуган стал играть так резво, что
не стало хватать никакой партитуры. Когда же он на-
чал давать концерты, количество музыки, сконцентри-
рованной в данном времени и пространстве, было столь
огромным, что слушатели не поспевали за ним и вся-
кий раз плелись в хвосте, и когда юный трубадурок
приканчивал «Источник Аретузы» (транскрипцию), не-
счастная публика ещё только обреталась в «ТатЪоигш
СЫшнз»1 (обработка). Разумеется, это приводило к
ужасающей путанице, хотя все и признавали, что маль-
чик играет-аки-ангел!
Как бы там ни было, наиболее верные слушатели из
абонированных лож и газетные рецензенты продолжа-
ли посещать концерты вундеркинда, пытаясь со всем
своим старанием не отставать от развития программы.
Из-за чрезмерного напряжения слуха у некоторых из
них на лице начали отрастать новые уши, и с каждым
новым ухом, каждый из них чуть глубже вникал в
двадцатишестипалую мелодию арфы. Неудобство зак-
лючалось в том, что по окончании вагнерианы имели
4Китайский тамбурин» (франц.).
206

Некто Лукас
место десятки обмороков у прохожих, видевших, как
из зала выходят слушатели с лицами, которые сплошь
заросли ушами. Тогда-то глава муниципалитета, дей-
ствуя самым решительным образом, и перевёл ребёнка
в машинописное бюро налогового управления, где тот
работал с невероятной скоростью к вящему умилению
начальства и смертельному испугу товарищей по де-
партаменту. Что касается музыки, то с этих пор арфу
молчаливую, пылью покрытую и, скорее всего, навсег-
да хозяином забытую, видеть можно было разве что в
тёмном углу.
Нравы симфонического оркестра «Ла Моска»
Дирижёр симфонического оркестра «Ла Моска* ма-
эстро Табаре Писсителли был автором оркестрового
лозунга: «Творчество — в свободе». С этой целью он
разрешил отложные воротнички, анархизм и бензед-
рин, лично подавая яркие примеры независимости. Вы
сами, должно быть, видели, как в середине симфонии
Малера он начал водить дирижёрской палочкой по
струнам соседней скрипки (сорвав кучу аплодисмен-
тов), после чего удалился читать «Ла-Расон» в свобод-
ную ложу бенуара.
Виолончелисты симфонического оркестра <Ла Моска»
совокупно любили арфистку — вдовую сеньору Перес
Сангиакомо. Эта любовь выразилась в явном намерении
нарушить оркестровую топографию посредством окруже-
ния ширмой из виолончелей смущённой исполнительни-
цы, руки которой, вскидываясь на протяжениии всей
программы, посылали в зал призывы о помощи. Разуме-
ется, ни один из слушателей-абонементов не услышал ни
одного арпеджио арфы, чьи робкие жалобы были заглу-
шены пылким жужжанием виолончелистов.
207

Хулио Кортасар
Получив предупреждение от генеральной дирек-
ции, сеньора Перес Сангиакомо выказала своё сердеч-
ное расположение виолончелисту Ремо Персутти, ко-
торому разрешили оставить его инструмент рядом с
арфой, в то время, как его коллеги вереницей печаль-
ных навозных жуков отползли на старое место, пре-
допределённое их раздумчивым гробам сложившейся
традицией.
В этом оркестре с фаготистом неизменно приключал-
ся один и тот же редчайший феномен: будучи засосан-
ным в свой фагот, он тут же выталкивался с другого
конца инструмента, причём с невиданной быстротой!
Внезапно обаруживая, что находится по другую сторо-
ну фагота, ошеломлённый музыкант должен был стре-
мительно возвращаться на прежнее место и продол-
жать играть, при этом дирижёр позорил его самыми
отвратительными намёками.
Как-то во время исполнения «Симфонии Куклы»
Альберта Вильямса фагостист, подвергшись очередно-
му засасыванию и тут же оказавшись по другую сторо-
ну инструмента, в прямом смысле слова столкнулся с
серьёзной неожиданностью, так как данное место было
занято кларнетистом Перкинсом Вирасоро, который в
результате нанесённого ему удара врезался в группу
контрабасов и, поднявшись, весьма раздражённо про-
изнёс слова, которые никто никогда из уст Куклы не
слышал, — по крайней мере таким было суждение або-
нементных сеньор и дежурного пожарного, отца мно-
гих детей.
В отсутствие виолончелиста Ремо Персутти, испол-
нители на этом виде струн снова переместились всей
артелью к вдовой арфистке сеньоре Перес Сангиакомо,
где обретались до окончания концерта. Персонал теат-
208

Некто Лукас
ра для заполнения весьма заметной пустоты задекори-
ровал это место ковром и вазонами с папоротником.
Литаврщик Альсидес Радаэлли использовал сим-
фонические поэмы Рихарда Штрауса для любовных
посланий азбукой Морзе своей невесте, занимавшей
по абонементу сверхспальную восьмую ложу левой
стороны.
Присутствовавший на концерте армейский телегра-
фист (а оказался он здесь, так как не пошёл в Луна-
парк на встречу по боксу из-за семейного траура од-
ного из участников пари) с великим изумлением
расшифровал фразу, прорвавшуюся в самый разгар
Штраусовской симфонической поэмы «Так говорил
Заратустра»: «Кука, любовь моя, как твоя крапивни-
ца?»
Квинтэссенции
Тенор Америко Скравеллини из труппы Театра
Маркони пел так сладко, что почитатели нарекли его
«Ангелом».
Поэтому никого не удивило, когда посреди концерта
в воздухе обнаружились четыре прелестных, идущих на
посадку серафима, которые несравненным шелестом
пурпурно-золотых крыльев сопровождали пение вели-
кого тенора. Если одна часть публики выказала вполне
понятное изумление, другая, очарованная вокальным
совершенством певца Скравеллини, восприняла присут-
ствие ангелов как почти неизбежное чудо, вернее ска-
зать — так, словно это и не чудо. Сам певец, всецело
отдавшись вдохновению, ограничился тем, что поднял
на ангелов глаза, продолжая негромко петь своим едва
уловимым голосом, снискавшим ему известность во всех
находящихся на дотации театрах.
209

Хулио Кортасар
Окружив тенора, ангелы с невыразимой нежностью
и учтивостью вознесли его при всеобщем трепетном
волнении и умилении оркестра, при этом исполнитель
продолжал петь свою арию, которая становилась всё
менее и менее уловимой.
Так ангелы удалили его от публики, которая, нако-
нец, смекнула, что тенор Скравеллини был не от мира
сего. Небесная группа поднялась под самый купол те-
атра, — голос певца с каждым разом становился всё
более неземным. Когда же его глотка воспроизвела
финальную и при этом наисовершеннейшую ноту, ан-
гелы выпустили его из рук.
ТЕКСТУРОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗВЛЕЧЕНИЯ
Из шести ниженазванных критических работ приво-
дятся лишь краткие извлечения.
«Гусиный сироп», стихи Хосе Лобисона (Изд. «Го-
ризонты», Ла-Пас, Боливия, 1974). Рецензия Мишель
Пардаль в «Ви11еЫп Зетап^ие», Марсельский Уни-
верситет, 1975 (перевод с французского):
Редко нам доводилось встречать более блед-
ные образцы латиноамериканской поэзии.
Путая понятие традиции с актом творчества,
автор множит печальную вереницу общих
мест, которую рифмовка делает ещё более
пустой.
Статья Нэнси Дуглас в «ТЬе РЬепотепо1о81са1
КеУ1е^г*, Небраскский Университет, 1975 (перевод с
английского):
Совершенно очевидно, что Мишель Пар-
даль ошибочно манипулирует такими поня-
тиями, как творчество и традиция, ведь пос-
210

Некто Лукас
ледняя является декантированным итогом
былого творчества и никоим образом не мо-
жет быть противопоставлена творчеству со-
временному.
Статья Бориса Романского в журнале «Советская
Белоруссия», орган Союза монгольских писателей,
1975 (перевод с русского):
С легкомыслием, которое не может от-
влечь внимания от действительных идео-
логических намерений, Нэнси Дуглас хо-
чет протащить наиболее консервативную и
реакционную в истории критики стряпню,
намереваясь помешать развитию современ-
ной литературы во имя так называемого
«богатства прошлого». То, что столько раз
было инкриминировано советской литера-
туре, превращается ныне в застывшую дог-
му в лоне капиталистического лагеря. Это
ли не легкомыслие?
Статья Филипа Мюррея в «ТЬе Мопзепзе ТаЫокЬ,
1976 (перевод с английского):
Язык профессора Бориса Романского ско-
рее всего должен быть отнесён к разряду
заурядной ругни. Как можно рассматри-
вать литературно-критическое умозаключе-
ние с явно исторических позиций?! Видимо,
профессор Романский всё ещё разъезжает в
кабриолете, запечатывает письма сургучом
и при простуде принимает снотворное. В
свете развития современной критики не
пора ли заментить понятия традиции и
творчества такими симбиотическими галак-
тиками, как «историко-культурная энтро-
211

Хулио Кортасар
пия» и «антроподинамический коофици-
ент»?
Статья Жерара Депардьявола в «0ие1 5е1», Париж,
1976 (перевод с французского):
Как всегда, туманный Альбион верен себе!
Кажется невероятным, что по другую сторону
Ла-Манша, который можно пересечь вплавь,
столь устойчиво и инволюционно бытует наи-
более необратимая укрония критической мыс-
ли. Да и понятно: Филип Мюррей не читал
Соссюра, и его внешне полисемические взгля-
ды в конечном счёте не менее отсталы, неже-
ли те, которые он критикует. Для нас врож-
дённая дихотомия в кажущемся континууме
написательного развития проецируется на тер-
мин как значимое и значащее в виртуальной
имплозии (демотически прошлое и настоя-
щее).
Статья Бенито Альмасана в «Ыа зт§и1аг», Мекси-
ка, 1977:
Поистине восхитетелен эвристический труд
структуралиста Жерара Депардьявола, ко-
торый скорее может быть отнесён к такой
науке, как структ-урология, учитывая двой-
ственный характер его уро-семиотики и ко-
нъюнктурный пафос в области чистейшего
словоиспускания. Позволю самому поэту
пророчески резюмировать текстологические
завоевания, являющиеся провозвестниками
параметаинфракритики будущего. В своей
магистральной книге «Гусиный сироп» Хосе
Лобисон говорит в конце длинной поэмы:
212

Некто Лукас
О гусь, не будь сырьём перинным,
для барда стань пером гусиным!
Что добавить к этому блистательному синте-
зу поэмы!
ЧТО ТАКОЕ ПОЛИГРАФ?
Мой тёзка Касарес никогда не престанет меня изум-
лять. Учитывая то, что следует ниже, я готов был на-
звать эту главку «Полиграфия», но инстинкт, вроде
собачьего, отослал меня на страницу 840-ю этого тол-
кового испанского птеродактиля, и там бац: с одной
стороны, полиграф (роИдга(о) во втором значении это
«писатель, пишущий на разнообразные темы» (отсюда и
приставка «ноли»), а, с другой стороны, полиграфия —
помимо искусства писать, ещё и искусство дешифровки
написанного тем, кто знаком с шифром. Поэтому и
нельзя было дать название «Полиграфия» моей глав-
ке, посвященной не кому-нибудь, а самому Самуэлю
Джонсону.
В 1756 году, сорока семи лет от роду, согласно дан-
ным упорного Босуэлла, доктор Джонсон начал со-
трудничать в «Литературном журнале или Всеобщем
Ревю». На протяжении пятнадцати ежемесячных вы-
пусков там были опубликованы следующие его работы:
«Вступление к политической ситуации в Великобрита-
нии», «Замечания по поводу закона о военной служ-
бе», «Замечания по поводу договоров её Величества
Королевы Британии с Русской Императрицей и Ланд-
графом Гессе-Касселя», «Замечания по поводу совре-
менного положения» и «Воспоминания короля Прус-
сии Фридриха III». В том же году и в первые три
месяца последующего 1757 года Джонсон отрецензиро-
вал следующие книги:
213

Хулио Кортасар
«История Королевского Общества «Берёза».
«Дневник Грейс-Инн» Мёрфи.
«Очерк о произведениях и гении Попа Бартона».
«Полибий в переводе Хэптона».
«Воспоминания о дворе Августа» Блэквелла.
«Естественная история Алеппо» Рассела.
«Аргументы сэра Исаака Ньютона в пользу суще-
ствования Бога».
«История островов Сциллы» Борлейса.
«Опыты по отбеливанию» Холмса.
«Христианская мораль» Брауна.
«Дистилляция морской воды, вентиляторы на судах
и как избавиться от плохого привкуса молока» Хэйлса.
«Очерк о воде» Лукаса.
«Каталог шотландских епископов» Кейта.
«История Ямайки» Брауна.
«Философские акты, т. ХЫХ»
«Воспоминания Салли в переводе Миссис Ленокс».
«Разное» Элизабет Харрисон.
«Карта и сообщение об Американских Колониях»
Эванса.
«Письмо по поводу дела адмирала Бинга».
«Воззвание к ацтекскому народу адмирала Бинга».
«Восьмидневное путешествие и очерк о чае» Хэнви.
«Кадет, военный трактат».
«Новые подробности, связанные с делом адмирала
Бинга» некоего джентльмена из Оксфорда.
«Поведение министра по отношению к нынешней
войне, беспристрастно рассмотренное».
«Свободное исследование о природе и происхожде-
ние зла».
Пять очерков и двадцать пять рецензий менее чем за
год, написанные человеком, основным недостатоком
которого, по его собственному мнению и мнению его
критиков, была... лень. Знаменитый «Словарь» Джон-
сона был составлен за три года, и есть свидетельства,
214

Некто Лукас
что автор этого гигантского предприятия трудился
практически один. Актёр Гаррик в одном стихотворе-
нии восторгается тем, что Джонсон «одолел сорок
французов» (намёк в адрес составителей из Француз-
ской Академии, которые сообща трудились над слова-
рём своего языка).
Я испытываю огромную симпатию к полиграфам,
пишущим,, согласно словарю Касареса, на разнообраз-
ные темы: забрасывают удочку куда ни попадя, да ещё
в это время и дремлют, как доктор Джонсон, находя
возможным при этом изнурять себя освещением таких
тем, как чай, двор Августа, избавление от плохого при-
вкуса молока, не говоря уже о шотландских епископах.
Признаться, то же самое я проделываю в этой моей
книге, однако лень доктора Джонсона кажется мне
столь непостижимым выражением трудового бешен-
ства, что мои экстремальные усилия я нахожу не более
чем ленивым потягиванием в парагвайском гамаке во
время сиесты. Когда я думаю об аргентинских новел-
листах, которые пишут одну книгу в течение десяти
лет, а во время передышек убеждают журналистов и
сеньор, что вымотаны изнурительным умственным тру-
дом...
ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ
Пробуждение сеньоры де Синамомо не из весе-
лых: всунув ноги в пантуфли, она убеждается, что
они у неё полны улиток. Вооружившись молотком,
сеньора де Синамомо добивается разбития улиток
вдребезги, после чего пантуфли пригодны лишь для
того, чтобы выбросить их в мусорный ящик. С этой
целью она идёт на кухню, где и пускается в беседу с
горничной.
— С отъездом Ньяты дом теперь будет таким пус-
тынным.
215

Хулио Кортасар
— Да, сеньора, — говорит горничная.
— Вчера вечером на станции было столпотворение.
Все перроны были забиты народом. Ньята была так
взволнована.
— Поездов-то сколько отправляется, — говорит гор-
ничная.
— Верно, дочурка. Железная дорога идёт во все
места.
— Что и говорить, прогресс, — говорит горничная.
— Расписание точнёхонькое. Поезд отправлялся в
восемь одну и тронулся как в аптеке, а ведь он полный.
— Так и должно, — говорит горничная.
— Видела бы ты купе, доставшееся Ньяте! Всё в
позолоченных полосках.
— Видать, первый класс, — говорит горничная.
— С одной стороны вроде балкона из прозрачного
пластика.
— Ух ты, — говорит горничная.
— Ехало всего три пассажира, места у них были
зарезервированы, над каждым — дивная табличка.
Ньяте досталось место у окошка возле позолоченных
полосок.
— Надо же, — говорит горничная.
— Она была так довольна. Могла наклоняться и
поливать с балкона растения.
— Какие растения? — спрашивает горничная.
— Которые между путями растут. Просишь стакан
воды и поливаешь. Ньята тут же попросила.
— И принесли? — спрашивает горничная.
— Нет, — печально говорит сеньора де Синамомо,
выбрасывая в мусорный ящик пантуфли, полные мер-
твых улиток.
216

Некто Лукас
ПЛАВАНИЕ В БАССЕЙНЕ С ГОФИЕМ
Профессор Хосе Мигелетес изобрёл в 1964 году бас-
сейн с гофием1, не поддержал в начале значительное
техническое усовершенствование, привнесенное про-
фессором Мигелетесом в искусство плавания. Однако
результаты в этой области не замедлили сказаться, ког-
да на Экологических играх в Багдаде японский чемпи-
он Акиро Тешума побил мировой рекорд, проплыв
пять метров за одну минуту четыре секунды.
В интервью потрясенным журналистам Тешума от-
метил, что плавание в гофии намного превосходит пла-
вание в Н20. Во-первых, не чувствуется сила тяжести,
более того, для погружения тела в мягкую мучнистую
перину необходимо определенное усилие — таким об-
разом, начальный нырок в основном заключается в
скольжении по гофию, и кто поднаторел в этом, уже на
старте выигрывает у своих напыжившихся соперников
несколько сантиметров. После этой фазы плавательные
движения основываются на традиционной технике
ложкой по каше, в то время как ноги производят вра-
щение велосипедного типа, а лучше сказать, повторя-
ют стиль почтенных колёсных пароходов, которые всё
1 который, к сведению тех, кому это неизвестно, всего лишь
тонко смолотая гороховая мука, — будучи смешанной с сахарной
пудрой, она была любимым лакомством аргентинских ребят времен
моего детства. Некоторые считают, что гофий производится из ку-
курузной муки, но на этом настаивает лишь словарь испанской ака-
демии, а в этом случае — сами понимаете. Гофий представляет со-
бой коричневатый порошок, упакованный в бумажные мешочки,
содержимое которых дети отправляют в рот, в результате чего дело
часто оканчивается удушьем. Когда я учился в четвертом классе в
Банфилде (Южная Железная дорога), мы в часы досуга употреб-
ляли столько гофия, что из тридцати учеников лишь двадцать два
окончили школу. Перепуганные насмерть учительницы советовали
нам перед заглатыванием гофия набирать воздух в легкие, но попро-
буйте сладить с детьми. Ознакомившись с изложением достоинств
и недостатков столь питательной субстанции, читатель может под-
няться в верхнюю часть страницы и узнать, что никто
217

Хулио Кортасар
ещё курсируют по некоторым фильмам. А вот пробле-
ма, требующая безукоризненной отработки, — это, как
все догадываются, проблема дыхания. Так как доказа-
но, что плаванье на спине не помогает продвижению в
гофии, плавать приходится ртом вниз или чуть вбок,
вследствие чего глаза, уши и рот тут же погружаются
в более чем летучий слой, который лишь некоторые,
самые богатые, клубы сдабривают сахарной пудрой.
Средства против этого незначительного неудобства
весьма просты: контактные линзы с соответственным
силикатным слоем предохраняют от разъедающих
свойств гофия, два резиновых катышка разрешают про-
блему ушей, для носа предусматриваются защитные
клапаны, что же касается рта, каждый выкручивается
как может, хотя, по подсчетам Токуо МесИса1 КезеагсЬ1
СепЬег, на протяжении дистанции в десять метров заг-
латывается лишь четыреста граммов гофия, что увели-
чивает выделение адреналина, метаболическую деятель-
ность и мускульный тонус, особенно существенный в
таком виде соревнований.
Спрошенный о причинах, по которым атлеты всех
стран проявляют всё большую склонность к плаванию
в гофии, Тешума ответил, что многие тысячелетия
ушли лишь на то, чтобы убедиться в монотонности не-
изменного ныряния в воду и выхода из оной совершен-
но мокрыми, что не внесло ощутимых изменений в
спортивные результаты. Он дал понять, что мало-пома-
лу на первое место выходит фантазия и что настала
пора революционных преобразований в застарелых
видах спорта, единственным стимулом которых явля-
ется борьба за доли секунды, когда это достижимо, а
достижимо это крайне редко. Он скромно признался,
что не способен предложить нечто подобное для фут-
бола или тенниса, хотя косвенно и высказался за но-
вый подход к спорту и рассказал о стеклянном мяче,
Токийский центр медицинских исследований (англ.).
218

Некто Лукас
использованном во время баскетбольной встречи в
Наге, который непредвиденно, хотя это и предвиде-
лось, разбился, что побудило виновную команду сде-
лать харакири. Всего можно ожидать от японской
культуры, особенно когда она подражает мексиканс-
кой, но не будем отрываться от Запада и от гофия —
последний начал котироваться очень высоко, к вящей
радости стран-производителей, поголовно принадлежа-
щих к ««третьему миру*. Смерть от удушья семи австра-
лийских детей, решивших заняться прыжками в новом
бассейне в Канберре, показывает, однако, пределы ис-
пользования этого интересного продукта, которым не
следует злоупотреблять непрофессионалам.
СЕМЬИ
— Что мне и нравится, так это трогать себя за
ноги, — говорит сеньора Бракамонте.
Сеньора Синамомо возмущена:
— Когда Ньята была девочкой, её тоже подмывало
трогать себя там и сям. Рецепт простой: по щеке бац,
по другой бац, учиться — кровью мочиться! И раз уж
я помянула кровь, то известно, в кого Ньята пошла, —
откровенничает сеньора Синамомо. — Бабка-то её по
отцовской линии днём одно вино, а вечером только
водка и другие коммунистические безобразия.
— Последствие алкоголизма, — мертвенно бледне-
ет сеньора Бракамонте.
— Уж как я её воспитывала, всё понапрасну. Луч-
ше я ей вино начну давать.
— Ньята у вас очаровашка, — говорит сеньора Бра-
камонте.
— Она сейчас в Тандиле, — говорит сеньора Сина-
момо.
219

Хулио Кортасар
N0^ 5Н1ГГ 1ПР, УСШ 015ТА5ТЕР1;Ь
ловЕкиьгкш1
Возможно, моллюски и не являются неврастени-
ками, но классом чуть повыше — стоит лишь хоро-
шенько оглядеться; со своей стороны я встречал и
кур-неврастеничек и бесконечно неврастеничных со-
бак, есть деревья и цветы, которыми психиатрия бу-
дущего займётся чисто психосоматически, ибо уже
сегодня их форма и цвет кажутся нам, если говорить
начистоту, крайне нездоровыми. Вот почему никого
не удивит моё безразличие, когда, находясь под ду-
шем, я мысленно услышал, как произношу с явно
мстительным удовольствием: «N0^ зЬи! ир, уои
сНз1а51еГи1 АсШекипкиз».
Пока я намыливался, это предостережение ритми-
чески повторялось без какого-либо осмысленного с
моей стороны анализа, становясь как бы частью
мыльной пены. Только под конец, между одеколо-
ном и нижним бельём, я заинтересовался тем, что со
мной происходит, и в этом плане — упомянутым Ад-
бекункусом, которому на протяжение получаса с та-
кой настойчивастью я предлагал замолчать. Это сто-
ило мне целой бессонной ночи, в течение которой я
пытался понять причину моего, пусть и не явно выра-
женного, невроза, неопасного, конечно, но устойчивого,
который не прекращался и мешал мне заснуть, — и я
стал донимать себя вопросом: где должен находить-
ся без умолку тараторящий Адбекункус, которому
нечто, находящееся внутри меня и слышащее его, ка-
тегорически и на английском языке велит замол-
чать?
Я отверг фантастическое и слишком простое пред-
положение, что не было ничего и никого, что бы и кто
бы могло или мог называться Адбекункусом, наделён-
Сейчас же замолчи, противный Адбекункус (англ.).
220

Некто Лукас
ным раздражающей меня говорливостью. То, что речь
идёт об имени собственном, не вызывало у меня ни
малейшего сомнения, — случается, что ты даже ви-
дишь заглавную букву некоторых сложных буквенных
сочетаний. Я знаю за собой умение выдумывать слова,
с виду лишённые какого-либо смысла или наделённые
им по моему разумению, однако, полагаю, никогда я не
вызывал к жизни столь неприятное, гротескное и от-
талкивающее имя, как Адбекункус. Имя худшего из
демонов, эдакого жалкого беса, к которому взывают
почитатели чёрной магии, — имя столь же неприятное,
как и его носитель <Из1а51е{и1 АёЬекипкиз. Но полагать-
ся на эмоции значило остаться в неведении, с другой
стороны, мало способствовали бы получению ответа
сравнительный анализ, мнемотехника или какие-либо
ассоциативные подходы. Я остановился на мысли, что
Адбекункус не имел связи ни с одним из сознательных
существ, — невроз, похоже, заключался как раз в том,
что моя фраза просила замолчать что-то или кого-то,
кто или что является абсолютной пустотой. Сколько раз
некое абстрактное имя порождает образ животного либо
человека, — на этот раз, наоборот, было необходимо,
чтобы Адбекункус замолчал, но как же он замолчит,
если никогда не говорил и не кричал! Как бороться с
этим конгломератом пустоты? Я уснул, немного похо-
жий на него — пустой и отсутствующий.
ЛЮБОВЬ, 1977
И вот, закончив всё, что полагается, встают, прини-
мают душ, пудрятся тальком, душатся, причёсывают-
ся, одеваются, — и становятся мало-помалу теми, кем
не являются.
221

Хулио Кортасар
НОВОСТИ В ОБСЛУЖИВАНИИ КЛИЕНТОВ
1п а 5хт(Иап тооё?1
Люди, пользующиеся кредитом в банке, заметили,
должно быть, что автор этого сообщения отличается
почти маниакальным знанием системы подземного
транспорта в городе Париже, — его одержимость этой
темой свидетельствут о наличии подоплёки, могущей
вызвать определённое беспокойство. Однако можно ли
умолчать о слухах, связанных с рестораном, курсиру-
ющим в метро, что вызывает разноречивые толки в са-
мых различных кругах? Ни одно издание, даже самое
дерзкое, не оповестило пока об этом возможную кли-
ентуру, — власти хранят недопустимое молчание, и
только нарастающий ропот уох рориН2 свидетельству-
ет о наличии недовольства на этой довольно значи-
тельной подземной глубине. Нельзя, чтобы подобное
нововведение ограничилось привилегированным пери-
метром города, возомнившего, что ему всё дозволе-
но, — справедливо и даже необходимо, чтобы Мекси-
ка, Швеция, Уганда и Аргентина также знали ш!ег
аИа3 об опыте, выходящем за чисто гастрономические
рамки.
Идея должна была исходить от «Максима* , так как
именно этому храму паразитизма была выдана лицен-
зия на вагон-ресторан, открытый, мягко говоря, в
полной тайне в середине этого года. Декор и обслужи-
вающий персонал, без каких-либо отклонений от нор-
мы, соответствовали атмосфере любого железнодорож-
ного ресторана, разве что еда здесь была несравненно
лучше за, разумеется, несравненно большую плату, —
одних этих деталей достаточно, чтобы представить себе
1 В манере Свифта (англ.).
2 глас народа (лат.).
3 между прочим (лат.).
222

Некто Лукас
клиентуру. Нет недостатка в тех, кто задаётся недо-
уменным вопросом о целесообразности подобного элит-
ного заведения в обстоятельствах столь замызганного
вида транспорта, как метро, другие (среди них и автор
этих строк) хранят укоризненное молчание, содержа-
щее вопрос, в котором со всей очевидностью заключён
ответ. На этих вершинах западной цивилизации ши-
карный ресторан вряд ли заинтересуется Рольс-Рой-
сом, уныло передвигающимся среди расшитых ливрей
и низких поклонов, в то же время легко понять острое
наслаждение, когда, после спуска по грязным лестни-
цам и просовывания билетика в прорезь турникета,
открывающего доступ на перрон, забитый бессчётным
количеством теснящихся потных людей, только что
покинувших цеха и конторы и спешащих поскорее доб-
раться домой, — когда после ожидания среди беретов,
фуражек и прочих сомнительного происхождения го-
ловных уборов, ты видишь, как подкатывает, наконец,
поезд с вагоном, который простые пассажиры видят
лишь в краткий миг его остановки. Однако наслажде-
ние не ограничивается этим первым необычным пере-
живанием, — за ним следуют другие, о чём мы тут же
и расскажем.
Основополагающая идея столь блистательного начи-
нания уходит корнями в историю: достаточно вспом-
нить посещения развратной Мессалиной римского
квартала Субурры и тайные прогулки Гаруна аль-Ра-
шида по закоулкам Багдада, не говоря о врождённой
тяге истинной аристократии к запретным связям с от-
бросами общества и американской песней «Ье1'з §о
зЫтпип^*1. Высшее парижское общество, принуждён-
ное в силу занимаемого ею положения передвигаться в
личных автомобилях, самолётах и фешенебельных ва-
гонах, открывает для себя нечто соблазнительное на
лестницах, теряющихся в недрах земли, которыми оно
Прошвырнемся по злачным местам (англ.).
223

Хулио Кортасар
пользовалось лишь в крайних случаях и с нескрывае-
мым омерзением. В эпоху, когда французские рабочие
утратили боевой дух, снискавший им славу в истории
нашего столетия, и предпочитают крутить баранку соб-
ственного автомобиля либо уткнуться в экран телеви-
зора в немногие свободные часы, — кого может шоки-
ровать, что буржуазия при деньгах отворачивается от
вещей, грозящих стать общедоступными, и ищет плац-
дарм для наибольшего — с виду — приближения к
пролетариату при одновременном отчуждении от него
в гораздо большей степени, нежели на вульгарной го-
родской поверхности, что не без иронии спешат отме-
тить интеллектуалы из ее собственной среды? Стоит ли
говорить, что концессионеры ресторана вкупе с клиен-
тами, негодуя, отвергли бы идею, которая хоть каким-
то образом выглядела бы смешной, — в конечном счё-
те каждый, накопив деньги, может войти в любой
ресторан, где его обслужат наравне с другими посети-
телями, ведь всем хорошо известно, что у многих ни-
щих, спящих на скамейках в метро, денег пруд пруди,
как у цыган и левых вожаков.
Разумеется, администрация ресторана считается с
этими изменениями, хотя и принимает меры, кото-
рых негласно требует рафинированная клиентура,
учитывая, что деньги не являются единственной це-
лью в подобном заведении, опирающемся на поря-
дочность, хорошие манеры и непременное пользова-
ние дезодорантами. Мы даже можем утверждать, что
этот вынужденный отбор клиентов стал существенной
проблемой для руководителей ресторана, и было дос-
таточно сложно найти простое и одновременно точное
решение. Известно, что перроны метро открыты для
всех и что между вагонами первого и второго класса
нет сколь-нибудь значительной разницы, так что инс-
пектора обычно манкируют надзором, и в часы пик
вагон первого класса может быть набит до отказа, но
никому не придёт в голову разглагольствовать, имеют
224

Некто Лукас
или не имеют отдельные пассажиры право пользовать-
ся им. Поэтому препровождение клиентов в ресторан
и меры для облегчения их входа в вагон представляют
определённые трудности, которые до сегодняшнего дня
всё же как-то преодолевались, при этом администрация
отнюдь не выказывает повышенного интереса к тому,
чтобы ресторан в момент остановок поезда на станци-
ях заполнялся до отказа. В общих чертах метод заклю-
чается в том, чтобы держать двери закрытыми, пока
публика покидает или заполняет обычные вагоны, и
открывать свои двери за несколько секунд до отправ-
ления, — поэтому вагон-ресторан снабжён специаль-
ным звуковым устройством, оповещающим о моменте
открытия и закрытия дверей для удобства выходящих
и входящих сотрапезников. Данная операция должна
осуществляться без заминок, для чего дежурные ресто-
рана действуют синхронно с дежурными по станции: в
считанные секунды они образуют по обе стороны кли-
ентов шпалеру, препятствующую проникновению в са-
лон ресторана какого-нибудь чужака, наивного турис-
та или злокозненного политического провокатора.
Понятно, что стараниями частной рекламы, опове-
щающей лишь узкий круг клиентов, последние знают,
что должны ждать поезд в определённом месте перро-
на, которое меняется каждые пятнадцать дней, чтобы
околпачить проныр, о чём тайно намекается плаката-
ми, рекламирующими сыры, моющие средства и мине-
ральную воду, вывешенными на стенах перрона. Хотя
это и требует больших расходов, администрация пред-
почла также информировать клиентов об этих измене-
ниях посредством специального бюллетеня вместо того,
чтобы помещать в соответствующих местах указатели
и другие необходимые оповещения, учитывая, что мно-
гие безработные и праздношатающиеся молодые люди,
использующие метро как ночлежку, не преминут уст-
роить толкотню возле вагона-ресторана хотя бы для
того, чтобы поглазеть вблизи на отделку салона, что
8 X. Кортасар
225

Хулио Кортасар
несомненно может пробудить их побуждения самого
низкого свойства.
Информационный бюллетень содержит и другие
столь же необходимые для клиентуры сведения, —
крайне важно, чтобы она знала, по какой линии бу-
дет курсировать ресторан во время завтрака и ужи-
на, — линия каждый день другая, что наилучшим
образом разнообразит впечатления посетителей. По-
этому, помимо предлагаемого шеф-поваром перечня
фирменных блюд, публикуется точное расписание на
ближайшие пятнадцать дней, и хотя ежедневная сме-
на линии усложняет для администрации высадку и
посадку клиентов, это позволяет отвлечь внимание
обычных пассажиров, которые могли бы угрожающим
образом концентрироваться у вагона в часы завтрака
и ужина. Кроме тех, кто получает бюллетень, никто
не может знать, пройдёт ли ресторан по станциям ли-
нии от Мэри де Монтрёй до Порт де Севр или по ли-
нии, соединяющей Шато де Венсен с Порт де Нейи, —
и к наслаждению, которое клиенты испытывают от по-
сещения различных участков метро и от знакомства с
различиями, не всегда стёртыми, между станциями,
прибавляется такой важный элемент как безопас-
ность, учитывая непредвиденное воздействие, которое
может произвести постоянное появление вагона-ресто-
рана на станциях, посещаемых одними и теми же пас-
сажирами.
Те, кто трапезничал на любой из линий, сходятся во
мнении, что к наслаждению изысканной кухней добав-
ляется приятный и стократ полезный социологический
опыт. Усаженные напротив окон для непосредственно-
го обозревания перрона, клиенты имеют возможность
наблюдать спектакль, каждый раз иной по форме, на-
пряжению и ритму, в котором действует трудолюби-
вый народ, спешащий поутру к своим повседневным
занятиям, поспешающий в конце трудового дня к доб-
рому заслуженному отдыху, подрёмывающий на ходу
226

Некто Лукас
в толчее перрона. Чтобы способствовать более есте-
ственному характеру этих наблюдений, бюллетень ад-
министрации рекомендует своей клиентуре не глядеть
на перрон неотрывно, — предпочтительнее делать это
между двумя укусами и глотками или в паузах разго-
вора: избыточное исследовательское рвение может выз-
вать несвоевременную и, разумеется, незаслуженную
посетителями реакцию части малокультурных пассажи-
ров, не могущих понять завидную широту взглядов, ко-
торой наделены современные демократии. В частности,
следует избегать пристального изучения перрона, ког-
да на нём преобладают группы рабочих и студентов, —
и, наоборот, можно без риска обозревать перрон, ког-
да там находятся лица в возрасте и умеющие со вкусом
одеваться, — будучи похожими на посетителей вагона,
онм даже могут приветствовать последних, давая по-
нять, что их нахождение в ресторане является поводом
для национальной гордости, если не положительным
свидетельством прогресса.
В последние недели, в связи с тем что сведения об
этом новом виде сервиса проникли почти во все слои
городского общества, на станциях, где останавливает-
ся вагон-ресторан, замечена большая концентрация
полицейских сил, что свидетельствует о внимании офи-
циальных кругов к столь интересному начинанию.
Больше всего полиция активизируется в моменты вы-
хода и входа посетителей ресторана, особенно, когда
речь идёт об одиночках или парах: в этих случаях,
после того как образуется шпалера из дежурных рес-
торана и метро, вооружённые полицейские, число ко-
торых может варьироваться, вежливо препровождают
клиентов к выходу из метро, где тех почти всегда ожи-
дает автомобиль, — эта клиентура придаёт большое
значение скрупулёзной подготовке своих приятных
гастрономических вылазок. Предосторожность более
чем понятна: во времена, когда самое безответственное
и неоправданное насилие превращает в джунгли не
227

Хулио Кортасар
только нью-йоркское, но порою и парижское метро,
разумная предусмотрительность властей заслуживает
всяческих похвал не только со стороны посетителей
ресторана, но и со стороны пассажиров в целом, кото-
рых не очень-то прельщает возможность стать случай-
ной жертвой грязных умыслов со стороны провокато-
ров или умственно больных людей, по преимуществу
социалистов и коммунистов, а порой и анархистов, —
умыслов, коим нет конца, как и надеждам бедняков на
лучшую жизнь.
СМЕХ СМЕХОМ, А НЕ СТАЛО ШЕСТЕРЫХ
Чуть за пятьдесят — все мы мало-помалу начинаем
умирать с другими умершими. Великие маги-волшеб-
ники нашей молодости один за другим покидают этот
мир. Мы уже и не думали о них, они остались где-то
там, в истории, «оОгег ьогсез, оИгег гоот$»х привлекли
наше внимание. Конечно, и там они остались лишь в
виде картин, на которые глядят не так, как прежде, в
виде стихов, которые лишь слабо благоухают в памя-
ти.
И вот (у каждого свои любимые тени, свои вели-
кие посредники) настаёт день, когда первый из них
так страшно заполняет собой газеты и радиопередачи.
Возможно, мы не сразу поймём, что в этот день нача-
лось и наше умирание — я-то догадался об этом в то
вечер, когда в разгар ужина кто-то вскользь упомянул
о сообщении по телевидению: в Мийи-ля-Форе толь
ко что скончался Жан Кокто, — словно частица меня
самого упала на скатерть под ничего не значащие реп-
лики.
А там и другие, всегда одинаково — по радио или
из газет: Луи Армсг-шг, Пабло Пикассо, Стравин-
4Иные голоса — иные комнаты» (англ.).
228

Некто Лукас
с кий, Дюк Эллингтон, а вчера вечером, когда я каш-
лял в гаванской больнице, — вчера вечером голос дру-
га принёс мне в постель сообщение извне: Чарли Чап-
лин! Нет сомнения, я выйду из этой больницы
здоровым, но раз в шесть чуть менее живым.
ДИАЛОГ С НЕОКОНЧЕННЫМИ ФРАЗАМИ
Для чтения на два голоса,
что, разумеется, невозможно
— Не настолько же мы в неведении, чтобы
— Конечно, это главное, но не отыскать
— Но мы искали с того дня, как
— Ну не скажи, так что каждое утро
— Дудки, наступает момент, когда считаешь себя
— Не знаю, я вот до сих пор
— Мало хотеть, ведь нет подтверждения, что
— Видишь, ничего не стоит эта уверенность, что
— Верно, сейчас каждый требует заверения, что
— Как будто поцелуй — расписка, а взгляд
— Под нижним бельём кожа-то не та, что
— Иногда я думаю, не это самое худшее, а слова,
которые
— Или молчание, тут уж
— Мы только успели открыть окно, как
— И эта манера искать под подушкой
— Будто пахнуло духами и
— Ты кричала и кричала, а я
— И нас поволокло этой слепой лавиной до
— Я-то думал услышать то, что всегда
— И притвориться спящей среди скомканных про-
стынь или
— Мы ласкали друг дружку, а тут будильник, будь
он
— Так здорово было подняться и драться за
229

Хулио Кортасар
— Весь липкий, первым завладел чистым полотен-
цем
— Кофе и гренки, список покупок, а уж там
— Всё идёт по-старому, я бы сказал, что
— Именно так, только я сказала бы
— Словно пересказать сон, который после того, как
— Обвести контур, повторить наизусть что-то на-
столько
— Зная в то же время, что
— О да, но надеяться, что встретишься с самим
— Ещё немного джема и
— Спасибо, у меня нет никакого
ЗАКАТОЛОВ
Будь я киношником, я бы занялся охотой на закаты.
Всё до мелочей продумано, за исключением средств,
необходимых для сафари, — закаты ведь не позволяют
отлавливать себя просто так, то есть иногда, поначалу,
всех дел — с гулькин нос, а когда уже махнул было
рукой — все перья наружу, или наоборот — сперва
сплошное хроматическое расточительство, и вдруг ос-
тается один намыленный попугай, и в обоих случаях
предполагаются кинокамера с хорошей цветной плён-
кой, путевые расходы, заблаговременно устроенный
ночлег, наблюдения за небом и выбор наиболее подхо-
дящего горизонта — вещи куда как не дешёвые. И всё
же думаю: будь я киношником, я бы на всё пошёл,
лишь бы охотиться на закаты, вернее, отловить один-
единственный закат — ведь прежде, чем окончательно
остановишься на каком-нибудь закате, надо снять их
штук сорок или пятьдесят, потому что, будь я кино-
шником, я был бы к ним столь же требовательным, как
к слову, женщине или геополитике.
Но всё не так просто, и я лишь тешу себя фантази-
ями об уже пойманном закате, спящем на своей длин-
230

Некто Лукас
нющей спирали в плоской банке. В мои планы входит
не только сама охота, но и возвращение закатов ближ-
ним, которые почти о них забыли, — я подразумеваю
горожан, видящих заходящее солнце, если они его ви-
дят, где-нибудь за зданием почты, учреждением напро-
тив или в подгоризонте телеантенн и уличных фонарей.
Фильм был бы немым или со звуковой дорожкой, на
которой были бы синхронно записанные шумы — ска-
жем, лай собаки или жужжание слепней, а если пове-
зёт — овечий бубенчик или удар волны в случае зака-
та морского.
По опыту и наручным часам я знаю, что хороший
закат может продержаться минут двадцать от климак-
са до антиклимакса, каковые я исключил бы, оставив
лишь само медленное внутреннее развитие, этот ка-
лейдоскоп едва уловимых мутаций, — таким образом
и получился бы фильм из числа фильмов, называе-
мых документальными, которые идут перед Брижит
Бардо, когда люди располагаются поудобнее и глядят
на экран, словно они ещё в автобусе или метро. Моя
лента сопровождалась бы текстом (а может быть, и
голосом за кадром) — скажем, таким: « То, что вы
сейчас увидите, является закатом от 7 июня 1976
года, снятым без перерыва, со штатива, в месте X, на
плёнку М, в течение 2 минут. Уведомляем публику,
что, помимо заката, ничего больше не произойдёт,
ввиду чего советуем чувствовать себя как дома и де-
лать что Бог на душу положит — например, глядеть
на закат, повернуться к нему спиной, разговаривать
с соседями, прогуливаться и т. д. Сожалеем, что не
можем посоветовать закурить — в час заката это осо-
бенно приятно, — но средневековое состояние киноза-
лов, как известно, вынуждает воспретить эту дивную
привычку. В то же время не будет чиниться никаких
препятствий к доброму глотку из карманной фляжки,
которую вы можете приобрести у прокатчиков филь-
ма в фойе».
231

Хулио Кортасар
Трудно предсказать судьбу моей ленты: люди идут
в кино, чтобы забыться, а закат влечет как раз к обрат-
ному — в эту пору мы сами у себя как бы на ладони,
по крайней мере так оно со мной, что приводит к по-
лезным угрызениям совести, только не знаешь, вос-
пользуются ли этим другие.
КАК БЫТЬ ЗАВИСИМЫМ
Только начал — и нате. Читаю первую фразу этого
текста и лезу на стену, не могу я допустить, чтобы За-
ика влюбился в Лил, — на самом деле выяснилось это
несколькими строками дальше, но здесь другое вре-
мя, — вот ты, к примеру, начал читать это вступление
и понял, что я не могу это допустить, и таким образом
узнал авансом, что Заика влюбился в Лил, однако дело
обстоит иначе: тебя ещё здесь не было (а также и тек-
ста), когда Заика уже был моим любовником, — нет
здесь и меня, потому что покамест не в этом смысл тек-
ста, и я не имею ничего общего с тем, что случится,
когда Заика пойдёт с Лил в кино «Либертад» на фильм
Бергмана и между двумя блицами репортёра из дешё-
вой газетёнки обнаружит ногу Лил рядом со своей, и в
соответствии с описанием Стендаля, приступит к свер-
кающей кристализации (Стендаль полагает, что она —
прогрессивная, но это не про Заику). Иными словами
я отвергаю этот текст, где кто-то пишет, что я отвергаю
этот текст, — естественно, я чувствую себя надутым,
оскорблённым, преданным, потому что вовсе не я го-
ворю это, — кто-то мной манипулирует, меня регули-
рует и коагулирует, да ещё вдобавок, я бы сказал, во-
дит меня за нос, разве не ясно написано: «я бы сказал,
водит меня за нос».
И тебя водит (начавшего читать эту страницу, —
вот ведь написано про это), к тому же водит за нос
самоё Лил, которая не только не знает, что Заика мой
232

Некто Лукас
любовник, но не знает и того, что Заика ничего не
смыслит в женщинах, невзирая на кино «Либертад» и
всё такое. Не могу я смириться с тем, что по выходе
из кино они начнут разглагольствовать о Бергмане и
Лив Ульман (начитались, видите ли, воспоминаний
Лив, нашли тему под виски и либидо-эстетическое
братание, подумаешь, драма актрисы-матери, которая
хочет быть матерью, не переставая быть актрисой с
Бергманом за плечами, сто раз сукиным сыном в от-
цовском и супружеском смысле!), — и всё это до
восьми с четвертью, а там Лил говорит: мне домой,
маме немного нездоровится, а Заика: я вас отвезу, у
меня машина запаркована на площади Лавалье, а
Лил: я не против, вы меня напоили, а Заика: разре-
шите, а Лил: о конечно, — мягкая твёрдость обнажён-
ного плеча (так написано, — два прилагательных и
два никаких существительных), и я должен допус-
тить, чтобы они сели в форд, который среди прочих
достоинств имеет ещё и то, что он мой, чтобы Заика
отвёз Лил аж в Сан-Исидро на моём бензине при ны-
нешних-то ценах, чтобы Лил представила ему свою
артистическую мать, специалистку по Фрэнсису Бэко-
ну, а там снова виски и так жаль, что мне снова та-
щиться в центр, а Лил: я буду думать о вас — и путь
покажется вам коротким, а Заика: я вам запишу свой
телефон, а Лил: о спасибо, дорогой.
И ребёнку понятно, никогда я не примирюсь с тем,
что может изменить отлаженный порядок вещей, —
хочу верить, что Заика не был в кино, не знакомился с
Лил, хотя текст и желает убедить меня в этом, а зна-
чит — расстроить. Должен ли я согласиться с текстом
только потому, что он велит мне признать некий текст!
Я лично склонен видеть в нём коварную двусмыслен-
ность (может, да, а, может, и ерун-да), но следующие
фразы везут Заику в центр, где он, как всегда, плохо
паркует машину и поднимается ко мне, зная, что я жду
его в конце этого абзаца, довольно затянувшегося, как
233

Хулио Кортасар
и всё моё ожидание Заики, и после душа и облачения
в оранжевый халат, который я подарил ему на его
день рождения, он решает присесть на диван, где я
читаю с чувством облегчения и любви оттого, что За-
ика решил присесть на диван, где я читаю с чувством
облегчения и любви, — в полночь такой ароматный и
коварный этот «Чивас Ригал», несколько затяжек лёг-
кой сигаретой, я нежно запускаю руку в его вьющие-
ся волосы, чтобы вызвать первый полусонный стон,
без всяких там Лил и Бергмана (до чего же приятно
так именно и прочитать: без Лил и Бергмана) до
поры, когда я начну медленно распускать пояс на
оранжевом халате, моя рука спустится по тёплой
гладкой груди Заики, побродит по зарослям его жи-
вота в поисках первого спазма, обнявшись, мы перей-
дём в спальню и рухнем на кровать, и я найду его
шею, которую мне так нравится сладострастно поку-
сывать, и он какое-то время помурлычет, а потом про-
мурлычет: погоди минуточку, мне надо позвонить.
Позвонить Лил, о( соигзе1, доехал хорошо, спасибо,
пауза, значит, завтра в одиннадцать, пауза, в один-
надцать тридцать, согласен, пауза, конечно, глупыш-
ка, позавтракаем вместе, пауза, я сказал глупышка,
пауза, почему ты на вы, пауза, не знаю, мне кажется,
что мы давно-давно знакомы, пауза, ты моё сокрови-
ще, пауза, — я снова надеваю халат и возвращаюсь в
холл, в «Чивас-Регал», по крайней мере это у меня
есть, и текст считает, что по крайней мере это у меня
есть, что я снова надеваю халат и возвращаюсь в холл
и в «Чивас Ригал», в то время, как Заика продолжает
названивать Лил, бесполезно перечитывать, чтобы
проверить — так оно и есть: я, стало быть, возвраща-
юсь в холл и в «Чивас Ригал», в то время как Заика
продолжает названивать Лил.
конечно (англ.).
234

Некто Лукас
УГОЛ ЗРЕНИЯ
Джону Барту
В смутном Иллионе, на, возможно, тосканских рав-
нинах при закате гвельфов и гибеллинов, а почему бы
и не в землях датчан либо в области Брабанта, густо
политой кровью, — меняющаяся панорама, подобно
свету, который между двумя чёрными тучами ложится
на поле битвы, обнажая и облекая полки и арьегарды,
все эти стычки врукопашную, с клинками и алебарда-
ми, — искажённый вид, открывающийся только тому,
кто верит в бред, кто в дыму, среди беспорядочного
бегства и орифламм, выискивает в этой батальной сце-
не наиболее острый ракурс, кто ищет в ней свой лич-
ный сгусток крови.
Итак — битва, рутинная расточителность, обильно
питающая фантазию и грядущие хроники. Многие ли
видели героя в его звёздный час, окружённого алыми
врагами? Результативное деяние любого аэда или бар-
да — не спеша выбирать и рассказывать. То же отно-
сится к слушающему или читающему: попытаться при-
уменьшить безграничный бред. И, возможно, тогда
вылущится из толпы лицо, в котором зашифрована вся
его жизнь, а Шарлотта Корде перед обнажённым те-
лом Марата вольна выбрать грудь, живот или горло.
Вот и сейчас от костров, приказов и контрприказов, в
завихрении ретирующихся стягов и воинов-ахеян, уст-
ремивших своё наступление на соблазнительный фон
пока ещё не разрушенных стен, рулетка взгляда пере-
катывает глазное яблоко в лунку с цифрой, которая
похерит тридцать пять пустых надежд ради возвеличи-
вания одной судьбы, красной или чёрной — какая раз-
ница.
Вписанный в моментальную сцену герой выдёргивает
в замедленной съёмке меч из тела, единственной опорой
которому теперь служит воздух, с отвращением глядя на
235

Хулио Кортасар
это окровавленное падение. Щитом он закрылся от
нападающих, щит поражает их лица шрапнелью отра-
жённых лучей, а дрожь его руки оживляет на щите
ужимки бронзовых образов. Наверняка враги ринутся
на него, но не упустят из виду то, что он являет им,
готовясь к последей схваке. Ослеплённые (щит, слов-
но зажигательное зеркало, облекает в пламя их фигу-
ры, обезумевшие от сполохов заката и пожаров), они
едва ли могут отличить бронзовые рельефы от мимо-
лётных призраков сражения.
На золотистой этой поверхности смог отобразить
себя в своей кузне и сам кузнец, чеканящий металл и
ублажающий себя в этом концентрическом игрище ков-
кой щита, поднимающего своё выпуклое веко, чтобы
явить среди множества фигур (он являет их сейчас тем,
кто умирает или убивает в безумном противоборстве
битвы) обнажённое тело героя на поляне в густом лесу,
обнимающего женщину, которая погружает руку в его
волосы, как если бы ласкала, а, может быть, и отвер-
гала его. Тела, сблизившиеся в разгар сражения, всю
сцену обволакивает мерное дыхание пышных древес-
ных крон (между стволов — лань, над их головами
трепещет птица), силовые линии как бы сходятся в зер-
кале в другой руке женщины, в котором её глаза (воп-
реки желанию видеть того, кто среди ясеней и папорот-
ников лишает её девственности) в отчаянии стремятся
поймать образ, удерживая его лёгкими и точными дви-
жениями руки.
Коленопреклонённый на берегу ручья, отрок снял
шлем, его тёмные пряди падают ему на плечи. Он толь-
ко что напился, и губы его влажны, пушок на подбо-
родке в каплях, копьё покоится рядом, отдыхая после
долгого похода. Новый Нарцисс, — отрок разглядыва-
ет себя в трепетной ясности у своих ног, но, скорее
всего, видится ему то, что видит его влюблённая па-
мять — недостижимый образ женщины, углублённой в
уединённое созерцание.
236

Некто Лукас
Снова она, теперь уже не молочное тело, сплетён-
ное с тем, которое её вспарывает и проникает, а тело,
хрупко мерцающее в вечернем свете, льющемся из
большого окна, почти в профиль к холсту на мольбер-
те, его лижет заходящее — оранжево-янтарное — сол-
нце. Похоже, её глазам доступен лишь первый план
этого живописного полотна, на котором художник тай-
но и отстранённо воспроизвёл самого себя. Ни он, ни она
не смотрят в глубь пейзажа, где возле источника видны
разметавшиеся тела, погибший в сражении воин — под
щитом, который в последней угрозе сжимает его рука,
и отрок, который вроде бы различает в воздухе стре-
лу, устремив взгляд далеко в даль, которая кишит бе-
гущими с поля боя воинами и переполнена сломанны-
ми штандартами.
Щит уже не отражает солнца, его погасшая поверх-
ность, вроде бы и не бронзовая теперь, удерживает об-
раз кузнеца, который набрасывает контуры битвы, —
кажется, будто он завершает её в самыц её разгар фигу-
рой воина, окружённого врагами, его меч совсем близ-
ко от груди самого блжнего из них, и он воспрял, что-
бы оборонить себя окровавленным щитом, который
почти ничего не отражает из того, что видно в разрывах
пламени в этой яростной бредовой схватке, кроме разве
что обнажённого образа женщины, чьё тело как бы без-
вольно отдаётся неспешным ласкам отрока, который
уронил своё копьё у самого ручья.

III
«N0, по. N0 спте», заЫ 5Ьег1оск
Но1те$, ки^Ыд^. «Оп1у опе о( гЛюзе
^Ыт51са1 ИШе 1па(1еп1з туЫсЬ >уШ Ьарреп
^Ьеп уои Ьауе Гош* пиШой Ьитап Ьет^з
а11 .^Ип^ еасЬ (ЛЬег ^1Йип *Ье зрасе оГ
(етофдое тНез».
5гг АгЫгиг Сопап Ооу1е,
<Тке Ыие СатЪипсЬе*}
ЛУКАС, - ЕГО БРОДЯЧЬИ ПЕСНИ
Ребёнком он слышал её на одной потрескивающей
пластинке, чей многострадальный бакелит уже не вы-
держивал груза ркк-ирз'а2 со слюдяной диафрагмой
и устрашающей стальной иголкой, голос сэра Гарри
Лаудера долетал откуда-то издалека, словно залетал
на пластинку из туманов Шотландии, а вылетал —
уже здесь — в слепящее лето аргентинской пампы.
Песня была механическая и обыкновенная, мать про-
щалась со своим сыном, который отправлялся куда-то
далеко-далеко, и сэр Гарри был той матерью, не слиш-
ком сентиментальной, хотя его металлический голос
(все голоса получались такими в процессе граммзапи-
си) всё же источал определённую меланхолию, к ко-
торой дитя-Лукас той поры приобщился весьма осно-
вательно.
Двадцать лет спустя радио донесло до него фраг-
мент этой песни в виде голоса великой Этель Уотерс.
Грубая неотвратимая рука прошлого вытолкала его на
1 Шерлок Холмс засмеялся: «Нет, нет, — сказал он, — тут не
преступление, а очень мелкий, смешной эпизод, который всегда мо-
жет произойти в такой местности, где четыре миллиона человек тол-
кутся на пространстве в несколько квадратных миль». Сэр Артур
Конан Доил. «Голубой карбункул».
2 Звукосниматель (англ.).
238

Некто Лукас
улицу, втолкнула в Дом Ириберри, — услышав в этот
вечер пластинку, он разрыдался по многим причинам,
один-одинёшенек в своей комнате, упиваясь жалостью
к самому себе и катамаркинской граппой, которая
широко известна как слезоточивое средство. Он пла-
кал, совершенно не отдавая себе отчёта, почему, какой
смутный зов востребовал его посредством песни, кото-
рая сейчас, именно сейчас, явила весь свой смысл, всё
своё пошловатое очарование. В голосе того, кто своей
версией песни «51огту ^еа^ег»1 взял некогда штур-
мом Буэнос-Айрес, старая песня возвращалась к сво-
ему вполне возможному истоку юга Соединённых
Штатов, очищенная от мюзик-холльной тривиальнос-
ти, с какой исполнял её сэр Гарри. Впрочем, кто бы
мог сказать с полной уверенностью — из Шотландии
или с берегов Миссисиппи эта баллада, с первых же
слов окрашенная на этот раз негритянским колори-
том:
5о уои'ге §отб *о 1еауе 1Ье оИ Боте, Лт,
То-с1ау уои'ге ё°т^ адуау,
Уои'ге б<ипб атоп^ *Ье сПу гЫкз тх> йч/е\1...2
Этель Уотерс прощалась со своим сыном, прозор-
ливо предчувствуя беду, которая могла быть искупле-
на разве что возвращением в духе Пер Гюнта, чьи
крылья были переломаны и от чьей гордыни не оста-
лось и следа. Оракул норовил спрятаться за несколь-
кими 2*/3, не имевшими ничего общего с подобными
союзами у Киплинга, эти г( полны самых мрачных
предчувствий:
И 51скпе55 оуег1акез уои,
И оЫ сотрапюп зЬакез уои,
АпЛ 1Ьгои^Ь 11ш т>г1с! уои дуапо'ег а1 а1опе,
1 4штормовая погода» (англ.).
2 4Покидаешь ты, Джим, свой старый дом, / Уезжаешь сегод-
ня ты / Жить среди городской суеты...» (англ.).
3 Если (англ.).
239

Хулио Кортасар
И (петнк уои'уе #э1 по!; апу,
1п уоиг роске& по<: а реппу..,1
//* случилось бы всё это, у Джима всегда оставался
ключ от родного дома:
ТЪеге'з а то1Ьег аЫауз игаШп^
Рог уои а! Ьоте, оИ зчуее! поте.2
Конечно, — доктор Фрейд, паучиха и всё такое. Но
музыка — ничейная земля, где не имеет значения,
фригидна ли Турандот и чистый ли ариец Зигфрид,
комплексы и мифы улетучиваются при свете дня, и
остается один только тихий голос крови, несогласие с
тем, чту мы есть и чем станем:
Апй И уои %еЬ ш 1гоиЫе, Лт,
,1и51; чпИе апй 1е1 те кпочаг...3
В сущности, всё настолько просто, настолько дивно,
настолько — Этель Уотерс. 1и$1 гютИе, и все дела.
Главная проблема — конверт. Какое имя, какой номер
дома надо вывести на конверте, Джим?
ЛУКАС, - ЕГО СТЫДЛИВОСТЬ
Как известно, в нынешних апартаментах гость идёт
в туалет, а другие продолжают говорить о голоде в Би-
афре или о Мишеле Поле Фуко, но возникает ситуация,
когда присутствующие хотели бы забыть о наличии у
них слуха, и однако уши обращаются к священному
месту, которое в нашем избранном обществе помещает-
1 4 Если тебя одолеет недуг, / Если тебя подведет старый друг,
/ Если бродишь ты одиноко, / И не рада тебе ни одна душа, /Ив
карманах нет ни гроша..>.
2 <Ждет тебя твоя мать в истоме, / В твоем старом родимом
доме..>.
3 4И если станешь совсем пропадать, / Ты лишь напиши, дай
об этом знать».
240

Некто Лукас
ся обычно метрах в трёх от беседующих на высшем
уровне, и можно с уверенностью предсказать, что, не-
смотря на усилия, предпринятые отлучившимся гостем
для сокрытия своей деятельности, и собеседниками,
повысившими тон разговора, в какой-то момент прока-
тится один из этих глухих рокотов, которые становят-
ся слышными при наименее уместных обстоятельствах,
или в лучшем случае послышится патетический шорох
туалетной бумаги среднего качества, отрываемой от ро-
зового или зеленоватого рулона.
Если гостем, направившимся в туалет, является
Лукас, его ужас может сравниться лишь с интенсивно-
стью резей, заставивших его запереться в роковом ре-
дуте. Этот ужас — не от нервов, не от комплексов, а
оттого, что Лукас знает наперёд, как поведёт себя же-
лудок, — то есть поначалу всё тихо-мирно, но ближе к
концу, повторяя взаимоотношения пороха и дроби в
охотничьем патроне, прямо-таки отвратительная дето-
нация заставит дрожать зубочистки в стаканчике и ко-
лыхаться пластиковую занавеску душа.
Избежать этого Лукас не в силах, — что он только
не предпринимал: и наклонялся, чуть ли не касаясь
лбом пола, и откидывался назад так, что ноги скребли
по протовоположной стенке, и поворачивался боком,
и — уж это было крайним средством — хватался за яго-
дицы и раздвигал их как можно шире, дабы увеличить
диаметр шумного трубопровода. Бесполезен и такой
способ глушения, как обкладывание ляжек всеми име-
ющимися в туалете подушечками или даже купальными
халатами хозяев дома, — практически всегда то, что
могло быть приятным разрешением от бремени, завер-
шается беспорядочным финальным пердением.
Когда в туалет отлучается кто-нибудь другой, Лу-
кас крайне беспокоится за него, уверенный, что через
минуту-другую раздастся позорное улюлюканье, —
его немного удивляет, что присутствующие не выка-
зывают в связи с этим ни малейшей озабоченности,
241

Хулио Кортасар
хотя очевидно их небезразличие к происходящему, на
что указывает попытка заглушить туалетные события
перезвоном ложечек в чашках и ничем не оправданным
двиганием стульев. Если ничего особенного не проис-
ходит, Лукас по-настоящему счастлив и тут же просит
ещё один коньяк, чем выдаёт себя, — присутствующие
догадываются, какое он испытывал напряжение, как
тосковал во время отправления сеньорой Броджи сво-
их срочных надобностей. Насколько отличаются от нас
дети, размышляет Лукас, с какой простотой, не обра-
щая внимания на именитых гостей, они подходят и во
всеуслышание объявляют: мамочка, хочу какать! Бла-
жен, продолжает размышлять Лукас, безвестный поэт,
сложивший четверостишие, в котором провозглашает-
ся, что: нет большего на белом свете дива, / чем на-
слажденье срать неторопливо, / и большей неги нет на
белом свете, / чем после пребыванья в туалете. До по-
добных вершин мог подняться разве что человек, со-
вершенно избавленый от несвоевременного и взрывоо-
пасного пучения живота, если только туалет в его доме
не находится этажом выше или не является эдакой по-
крытой цинком конурой на приличном расстоянии от
усадьбы.
Настроившись на поэтический лад, Лукас тут же
вспоминает стих Данте, в котором грешники апеюап йсй
си1 (аИо йготЬеМа1, и этой ссылкой в уме на высокий
образец культуры отчасти прощает себя за размышле-
ния, которые не имеют ничего общего с размышления-
ми доктора Беренстейна по поводу закона об удобствах
при сдаче жилья внаём.
4Из зада делали трубу» (итал.).
242

Некто Лукас
ЛУКАС, -
ЕГО НАБЛЮДЕНИЯ НАД ОБЩЕСТВОМ
ПОТРЕБЛЕНИЯ
Так как у прогресса ни-конца-ни-краю, в Испании
стали продавать пакеты с тридцатью двумя спичечны-
ми коробками, на каждом из которых воспроизведено
по фигуре из полного шахматного комплекта.
Тут же один смекалистый сеньор выбросил в прода-
жу набор шахмат, каждая из тридцати двух фигур кото-
рого может служить кофейной чашечкой. Почти одновре-
менно Базар Два Света выпустил в продажу кофейные
чашки, которые предоставляют относительно мягкотелым
дамам большой выбор достаточно твёрдых бюстгальте-
ров, после чего Ив Сен-Лоран незамедлительно скумекал
лифчик, позволяющий подавать два яйца всмятку этим
довольно возбуждающим воображение способом.
Жаль, что до сих пор никто не нашел дополнитель-
ного применения яйцам всмятку — это и обескуражи-
вает тех, кто кушает их, испуская тяжелые выдохи, —
так рвётся цепь радостных превращений, которая оста-
ется простой цепочкой, к слову сказать, довольно-таки
дорогой.
ЛУКАС, - ЕГО ДРУЗЬЯ
Их реестр огромен и разнообразен, но поди пойми,
почему сейчас ему взбрело на ум думать исключитель-
но о Седронах, а думать о Седронах — значит думать
о стольких вещах, что не знаешь, с чего начать. Един-
ственная выгода для Лукаса заключается в том, что он
знает не всех Седронов, а лишь троих, но кто ведает, в
конце концов, выгода ли это. Похоже, что количество
братьев сводится к скромной цифре шесть или девять;
как бы там ни было, он-то знаком с тремя, и — дер-
жись крепче, Каталина, сейчас поскачем.
243

Хулио Кортасар
Эти трое Седронов состоят из музыканта Таты (по
метрике он Хуан, хотя — попутно: не глупо ли связы-
вать рождение с метрикой стихосложения?), из кино-
шника Хорхе и из художника Альберто. Общаться с
каждым из них порознь — дело уже серьезное, но,
когда они все в куче и приглашают тебя на пироги, тут
уж они, ни дать ни зять, смерть в трех томах.
Представь: ты приходишь на одну из парижских
улиц и слышишь доносящийся с верхнего этажа кузнеч-
ный шум, и, если тебе попадётся по дороге один из со-
седей, ты увидишь на его лице характерную трупную
бледность существа, присутствующего при событии, да-
леко превосходящем мерки этого строгого и обморочно-
го народа. Нет ни малейшей необходимости выяснять,
на каком именно этаже обретаются Седроны, — грохот
приводит тебя к двери, которая не столь похожа на
дверь, как другие, и, помимо этого, производит впечат-
ление раскаленной докрасна от того, что творится за
ней, а потому не следует стучать очень часто, ибо у тебя
могут обуглиться костяшки. В общем-то, эта дверь все-
гда лишь прикрыта, так как Седроны то и дело выбега-
ют и вбегают, да и к тому же — для чего закрывать
дверь, если через неё хорошо тянет на лестницу?
То, что происходит внутри, не поддаётся сколь-ни-
будь связному описанию: едва ты переступил порог,
тут же обнаруживается крошка, которая хватает тебя
за колени и замусливает полы твоего плаща слюной, а
малыш, поднявшийся на библиотечную антресоль,
плюхается тебе на загривок, словно камикадзе, так что,
если у тебя и было экзотическое соображение заявить-
ся с бутылкой красненького, от неё мгновенно остаёт-
ся броская лужа на ковре. Естественно, это мало кого
волнует, потому что тут же из разных комнат выбе-
гают жены Седронов, и пока одна из них стаскивает
повисших на тебе сорванцов, другие вытирают зло-
счастное бургундское тряпками, которые, по всей ви-
димости, можно отнести к эпохе Крестовых походов.
244

Некто Лукас
Для полноты картины появляется Хорхе и подробно
пересказывает две-три новеллы, которые собирается
экранизировать, Альберто удерживает двух мальчи-
шек, но вооружённых луком и стрелами и, что намно-
го неприятней, отменной меткостью, а тут и Тата пока-
зывается из кухни в переднике — последний был
когда-то белым и теперь величественно завязан под
мышками, придавая Тате поразительное сходство с
Марком Антонием или типами, которые паразитируют
в Лувре либо работают статуями в парках. Первейшая
новость, одновременно объявленная десятью-двенадца-
тью голосами, заключается в том, что в производстве
пирогов заняты жена Таты и Тата ЫтзеК1 и что рецепт
значительно усовершенствован Альберто, который
высказывает мнение, что оставлять Тату и его жену
одних на кухне — значит способствовать ужаснейше-
му из катаклизмов. Что касается Хорхе, то он вовсе не
самоустранялся от того, что грядет, ибо ответствен за
щедрые порции вина, тут вся компания, завершив
предварительную толкотню, рассаживается на крова-
ти, на полу и вообще всюду, где нет рыдающих или пи-
сающих карапузов, которые делают это где-то побли-
зости.
Вечер в компании Седронов и их самоотверженных
жён (я говорю «самоотверженных», потому что, будь
я женой, да к тому же одного из Седронов, я давно бы
хлебным ножом положил добровольный конец своим
страданиям, но они не только не страдают, но сами ещё
почище Седронов, и это меня радует — хорошо, если
бы кто-то время от времени заколачивал в них гвоздь,
а уж жёны, я полагаю, заколачивают без передышки),
вечер в компании Седронов — своего рода южноаме-
риканская квинтэссенция, и здесь становится понятным
и логичным то остолбенелое восхищение, с которым ев-
ропейцы знакомятся с музыкой, литературой, живописью
Собственной персоной (англ.).
245

Хулио Кортасар
и кино (или театром) нашего континента. Сейчас, думая
об этом, я вспоминаю рассказ ребят из группы «Кила-
пайун», столь же сумасшедших хронопов, как Седро-
ны, но ещё и музыкантов, а неизвестно, лучше это или
хуже. Во время гастролей в Германии (Восточной, но,
думается, для данного примера это не имеет значения)
ребята из «Килапайуна» решили зажарить мясо по-чи-
лийски на открытом воздухе и, к своему удивлению,
узнали, что в этой стране нельзя наладить пикник в лесу
без разрешения властей. Добиться разрешения, отметим
это, было нетрудно, и в полиции отнеслись к нему столь
серьезно, что к моменту, когда запалили костер и рас-
положили мясо бедных животных на соответствующих
решётках, появилась машина пожарной части — эта
часть рассыпалась по лесной окрестности и в течение
пяти часов следила за тем, чтобы огонь не распростра-
нился на почитаемые вагнеровские ели и другую преоб-
ладающую в тевтонских лесах растительность. Если па-
мять мне не изменяет, некоторые из этих пожарных под
конец не уронили чести своей корпорации и плотно за-
кусили, так что день этот был ознаменован не столь уж
частым содружеством форменной и штатской одежды.
Конечно, пожарная форма не такая сукина дочь, как все
остальные формы, и в тот день, когда с помощью мил-
лионов килапайунов и седронов мы отправим на свалку
все южноамериканские униформы, мы оставим лишь
пожарную, а, может быть, придумаем для них фасон по-
интереснее, чтобы им было веселее тушить пожары и
спасать несчастных опозоренных девчонок, которые ре-
шились броситься в реку за неимением лучшего.
Между тем пироги улетучиваются со скоростью, до-
стойной едоков, поглядывающих друг на друга со зве-
риной ненавистью, потому что этот — семь, а другой
только пять, и вот у кого-то в руках блюдо замирает, а
какой-то идиот предлагает кофе, как будто это продукт
питания. Наименее заинтересованными кажутся детиш-
ки, количество которых так и останется для Лукаса за-
246

Некто Лукас
гадкой, потому что, едва один исчезнет за кроватью или
в коридоре, два других сваливаются со шкафа или со-
скальзывают по какому-нибудь шлангу, шлёпнувшись
как раз посредине блюда с пирогами. Детвора выказы-
вает деланное пренебрежение к достославному арген-
тинскому яству, давая понять, что каждого мать предус-
мотрительно накормила полчаса назад, но, если учесть
скорость исчезновения пирогов, придётся признать, что
последние являются важным элементом в контактах дет-
ского организма и окружающей среды, и, если бы царь
Ирод побывал здесь этим вечером, нам пропел бы дру-
гой петух — Лукас вместо двенадцати пирогов мог бы
съесть семнадцать, естественно, с интервалами, необхо-
димыми для того, чтобы спосылать в погребок за парой
литров вина, которое, как известно, осаживает протеин.
Поверх, снизу и меж пирогов царит ор, в котором
можно различить высказывания, вопросы, протесты,
хохот, всеобщее проявление радости и нежных чувств,
по сравнению со всем этим военный совет индейцев-
техуэльче или мапуче показался бы бдением у гроба
профессора права с проспекта Кинтаны. Время от вре-
мени доносятся удары в потолок, в пол и в две смеж-
ные стены, и почти всегда именно Тата (ответственный
съёмщик) сообщает, что это просто соседи, так что нет
совершенно никаких оснований беспокоиться. Никого
нисколько не смущает, что уже час ночи, а потом и
полтретьего, когда мы спускаемся с лестницы вчетве-
ром, распевая: на каждом углу ждёт кафешка с ми-
лонгой. Было достаточно времени, чтобы разрешить
большинство проблем нашей планеты, мы договори-
лись взяться за тех, кто того стоит; и уточнили как,
записные книжки наполнились телефонами и адреса-
ми, названиями кафе и других заведений, а назавтра
Седроны разлетятся: Альберто возвращается в Рим,
Тата выезжает со своим квартетом в Пуатье, а Хорхе —
чёрт его знает куда, но с неизменным экспонометром в
руке, — ищи-свищи его потом. Нелишне добавить, что
247

Хулио Кортасар
Лукас возвращается домой с ощущением, будто у него на
плечах тыква, полная слепней, типа «Боинг-707*, и не-
сколько соло с наложениями Макса Роача. Но что такое
похмелье по сравнению с чем-то горяченьким, на чём он
лежит, похожим на пирог, а выше нечто погорячее —
сердце, которое выстукивает: вот суки, вот суки, ну и
суки, какие суки, сдохла бы сука, которая их родила.
ЛУКАС, - ЕГО ЧИСТКА ОБУВИ, 1940
Лукас заходит в салон чистки обуви, что недалеко
от Площади Мая, значит, так, на левую туфлю поло-
жишь чёрную пасту, а жёлтую — на правую. Это как?
Сюда чёрную, я сказал, сюда жёлтую. Но сеньор! Па-
рень, сюда чёрную и баста, дай сосредоточиться на
скачках.
Подобные вещи никогда не были лёгкими, в сущнос-
ти, всех делов-то, но вспоминаются Коперник и Гали-
лей, этакая основательная тряска смоковницы, заставля-
ющая всех столбенеть с разинутыми ртами. Конечно,
всегда находится дежурный остряк, который из глуби-
ны салона говорит соседу, эти лидеры, брат, уж не зна-
ют, что и придумать, и тогда Лукас, оторвавшись от
вполне приемлемой ставки на четвёртую (жокей Пала-
дино), почти задушевно справляется у чистильщика: по
сраке, как тебе кажется, лучше вмазать жёлтой или чёр-
ной?
Чистильщик уже и не знает, какой туфле отдать пред-
почтение, с чёрной он покончил, а приступить ко второй
не решается, именно не решается. Жёлтой, размышляет
вслух Лукас, что одновременно является распоряжением
чистильщику, жёлтой лучше, цвет динамичный и муже-
ственный, а ты чего ждёшь? Иду, сеньор, — тот, что в
глубине, начинает приподниматься, чтобы подойти
уточнить насчёт сраки, но депутат Польятти, который
не случайно является президентом клуба *\]пюпе е
248

Некто Лукас
Ъепегю1еп2а»х включает своё зажигательное красноречие:
сеньоры, хватит кипятиться, у нас и без того термометры
лопаются, невероятно, как приходится потеть в этом го-
роде, дело яйца выеденного не стоит, а о вкусах не спо-
рят, да и учтите, что каталажка как раз напротив, и «по-
лики» всю эту неделю ходят на взводе после давешней
студентиады или молодёжни, как называем это мы, у ко-
торых бури первого периода существования в далёком
прошлом. Оно самое, доктор, поддакивает один из депу-
татских лизунов, какие уж тут пути развития. Он меня
оскорбил, говорит тот, что из глубины салона, я имел в
виду гомиков в целом. И того хуже, говорит Лукас, в
любом случае минут через пятнадцать я буду на углу.
Спасибочки, говорит тот, что из глубины, как раз напро-
тив участка! Так-так, говорит Лукас, не только записал
меня в лидеры, но ещё и считает плутом. Сеньоры, вос-
клицает депутат Польятти, этот эпизод уже принадлежит
истории, для дуэли нет оснований, пожалуйста, не зас-
тавляйте меня предъявлять свои полномочия и всё такое.
Оно самое, доктор, говорит лизун.
Так что Лукас выходит на улицу в туфлях, которые
сияют, как подсолнух, слева, и как Оскар Питерсон —
справа. Никто не домогается Лукаса по прошествии
четверти часа, что даёт ему не столь уж малозначащее
успокоение, которое он тут же отмечает кружкой ян-
тарно-жёлтого пива и крепкой чёрной сигаретой, разу-
меется, ради цветового баланса.
ЛУКАС, - ЕГО ПОДАРКИ
КО ДНЮ РОЖДЕНИЯ
Купить торт в кондитерской «Два китайца» было
бы слишком просто, Глэдис догадалась бы, хотя она и
чуть близорука, и Лукас считает вполне оправданным
<Союз и благоволение» (шпал.).
249

Хулио Кортасар
потратить полдня, чтобы самому изготовить подарок
для той, которая заслуживает не только этого, но и го-
раздо большего, а уж это-то во всяком случае. С само-
го утра он носится по кварталу, покупая наилучшую
муку и тростниковый сахар, после чего внимательней-
шим образом перечитывает рецепт торта «Пять звёзд»,
шедевр доньи Гертруды, матери всех добрых-застолий,
и вскоре кухня его квартиры превращается в подобие
лаборатории доктора Мабузе. Друзья, забегающие к
нему, чтобы переброситься скачечными прогнозами,
незамедлительно уходят, почувствовав первые призна-
ки удушья, — Лукас просеивает, процеживает, взбал-
тывает и распудривает различные тонкие ингредиенты
с таким усердием, что воздуху уже трудно справиться
со своими прямыми обязанностями.
Лукас — мастер своего дела, к тому же торт не для
кого-нибудь, а для Глэдис, значит, он будет слоёный (не
легко сделать хорошее слоёное тесто), между слоями —
изысканные конфитюры, чешуйки венесуэльского минда-
ля, тёртый кокосовый орех, даже и не тёртый, а размо-
лотый в обсидиановой ступке на атомы, снаружи укра-
шен наподобие картин Рауля Сольди, но с выкрутасами,
в значительной степени вдохновлёнными Джэксоном
Поллоком; нетронутым останется только место, отведён-
ное под надпись чЛИШЬ ДЛЯ ТЕБЯ», чей ошеломля-
ющий рельеф лучше инкрустировать вишенками и ман-
дариновыми корочками в сиропе, — и всё это Лукас вы-
писывает шрифтом «баскервиль», четырнадцатого кегля,
что придает надписи почти возвышенный характер.
Нести торт «Пять звёзд» на подносе или блюде Лу-
кас считает пошлостью, достойной банкета в «Жокей-
клубе», и он осторожно помещает его на белый картон-
ный круг чуть больше торта. Незадолго до торжества
он надевает костюм в полоску и появляется в перепол-
ненной гостями прихожей, неся круг с тортом в правой
руке — что уже равно подвигу, — а левой дружески от-
страняет зачарованных родственников и более чем чет-
230

Некто Лукас
верых просочившихся чужаков — все они клянутся,
что скорее тут же и умрут геройской смертью, нежели
откажутся от дегустации блистательного дара. Вот по-
чему за спиной Лукаса образуется что-то вроде корте-
жа, в котором то и дело раздаются крики, аплодисмен-
ты и звуки сглатываемой слюны, а появление всех в
гостиной очень напоминает провинциальную постанов-
ку «Аиды». Понимая всю торжественность момента,
родители Глэдис складывают руки в довольно баналь-
ном, но вполне уместном жесте, и гости прерывают бе-
седу, сразу утратившую всякий интерес, дабы пробить-
ся поближе к торту со всеми зубами наружу и глазами,
обращенными к небесам. Счастливый, удовлетворён-
ный, чувствуя, что долгие часы труда завершаются
чем-то близким к апофеозу, Лукас решается на фи-
нальное действие в этом Великом Предприятии: его
рука, взмывшая в жесте дароносца, довольно риско-
ванно описывает кривую перед страждущими взорами
публики и швыряет торт прямо в лицо Глэдис. Всё это
занимает приблизительно столько же времени, сколь-
ко необходимо Лукасу для ознакомления с текстурой
брусчатки, что сопровождается ливнем пинков, весьма
напоминающим потоп.
ЛУКАС, - ЕГО МЕТОДЫ РАБОТЫ
Иногда он долго не может заснуть, и вместо того,
чтобы пересчитывать овечек, он мысленно отвечает на
письма, потому что у его больной совести такая же бес-
сонница, как у него. На вежливые поздравления, на стра-
стные и интеллектуальные послания, — на все эти пись-
ма он начинает отвечать с закрытыми глазами, достигая
больших стилистических новаций с пышными отступле-
ниями, что доставляет ему немалое удовольствие как из-
за их неожиданности, так и точности, а это, разумеется,
делает ночное бдение ещё более продолжительным. Но
251

Хулио Кортасар
к моменту, когда он засыпает, вся корреспонденция
упорядочена.
Разумеется, утром он встаёт разбитым, и, что ещё
неприятнее, должен садиться за написание писем, ко-
торые продумал ночью, каковые получаются корявее,
холоднее, тупее, если не идиотичнее, так что, с учётом
избыточной усталости, и этой ночью спать ему не при-
дётся, к тому же пришла новая вежливая, страстная и
интеллектуальная корреспонденция, и, вместо того,
чтобы пересчитывать овечек, Лукас снова начинает на
них отвечать с таким совершенством и элегантностью,
которые заставили бы Мадам де Савинье старательно
его ненавидеть.
ЛУКАС, - ЕГО ДИСКУССИИ
С ЕДИНОМЫШЛЕННИКАМИ
Начало почти всегда одинаковое: впечатляющее
внутрипартийное соглашение по множеству вопросов
при большом взаимном доверии, но в какой-то момент
нелитературные члены, любезно обратившись к членам
литературным, в тридесятый раз поставят перед ними
вопрос о направленности, о понятности для наибольше-
го числа читателей (или слушателей, или зрителей, но
в основном — о да! — читателей).
В подобных случаях Лукас склонен отмалчиваться,
ибо его книжонки уже высказались за него, но порою
на него всё же более или менее дружески наседают (что
и говорить — нет дружественнее тумака, чем от луч-
шего дружка), Лукас делает кислое лицо и выдавлива-
ет из себя, скажем, такое:
— Друзья, вопрос подобный никогда
не стал бы ставить, я вас уверяю,
писатель, твердо верящий в своё
предназначенье носовой скульптуры,
252

Некто Лукас
летящей с носом корабля вперед,
наперекор ветрам и соли. Точка.
А ставить он его не стал бы, ибо
{поэт,
рассказчик
и бытописатель,
то бишь, мечтатель, выдумщик, художник,
оракул, мифотворец и т. п.,
своей первейшею задачей ставит
язык как средство, чьё посредство нас
связует постоянно со средой.
Короче на два тома с приложеньем, —
вы недвусмысленно хотите, чтобы
{поэт,
рассказчик
и бытописатель,
отверг идею продвигаться с носом,
чтоб Ыс еЬ пипс1 (переведите, Лопес!)
застыл и паче чаянья не вышел
за семантические и к тому же
за синтаксические и, конечно,
за познавательные и притом
параметрические рамки смысла,
понятного обычным людям. Хм.
Иначе говоря, чтоб воздержался
от поиска того, что за пределом
отысканного, или чтоб искал,
подыскивая тут же объясненье
искомому, чтоб сысканное стало
подробно завершенным изысканьем.
На это предложенье
отвечу я, друзья:
как можно — быть в движенье,
всё время тормозя? (А вышло лихо!)
Научные законы отвергают
Здесь и сейчас (лат.).
253

Хулио Кортасар
возможность столь двояких побуждений,
скажу еще прямее: нет пределов
воображению, как нет пределов
глаголу! Закадычные враги —
язык и выдумка! От их борьбы
рождается на свет литература, —
диалектическая встреча Музы
с Писцом, неизреченного — со словом.
Не хочет слово быть произнесённым,
пока ему мы шею не свернём,
так Муза примиряется с Писцом
в редчайший миг, который мы зовём
Вальехо или, скажем, Маяковский.
Устанавливается довольно пещерное молчание.
— Допустим, — говорит кто-то, — но перед лицом
исторической конъюнктуры каждый писатель и худож-
ник, если только он не законченный башне-слоново-
костист, должен, более того — обязан канализировать
свою направленность в сторону наибольшего удобопо-
нимания.— Аплодисменты.
— Я и раньше догадывался, — скромненько заме-
чает Лукас, — что подобных писателей подавляющее
большинство, поэтому меня и удивляет столь упорное
стремление довести большинство подавляющее до аб-
солютного! Что вы, рас-так-так, всего боитесь?! Ведь
только обиженных и подозрительных может раздра-
жать опыт, прямо скажем, передовой и посему труд-
ный (трудный в первую голову для самого писателя и
лишь во вторую голову для читающей публики, и это
я подчеркиваю особо), — разве не очевидно, что только
немногие могут развить подобный опыт? Не свидетель-
ствует ли это, понимаете, что некоторые слои считают то,
что не сразу ясно, преступно тёмным? Не кроется ли
здесь тайное, а подчас и низменное побуждение урав-
нять шкалу ценностей, чтобы кое-кто мог хоть как-то
удержаться на плаву?
254

Некто Лукас
— Есть только один ответ, — говорит кто-то, — вот
он: ясность трудно достижима, в силу чего тёмное ста-
новится стратегией, чтобы под видом трудного прота-
щить лёгкое. — Запоздалые овации.
— Мы можем спорить с вами много лет, — хрипит
Лукас, —
но камнем преткновенья будет снова
и снова сложная проблема слова.
(Кивки.) Никто не вступит, лишь Поэт,
и то порой, на белую арену
бумаги, над которой вьётся дым
неведомых законов, да, законов
капризного соитья смысла с ритмом,
когда внезапно посреди рассказа
или строфы всплывает Атлантида.
От этого защиты нет, поскольку
об этом знанье нет у нас познаний,
сия фатальность позволяет нам
плыть под водой действительности и,
взнуздав какое-либо междометье,
нащупать ритм, открыть сто островов, —
пираты ремингтонов (или перьев),
вперёд на штурм глаголов и наречий,
пусть по лицу крылом нас подлежаще
бьёт существительное-альбатрос!
Или, говоря проще, — заключает Лукас, сытый по
горло, как и его товарищи, — предлагаю, ну, скажем,
пакт.
— Никаких сделок! — ревёт без которого в этих
случаях не обходится.
— Просто пакт. Для вас рггтит ьюеге, йегпйе
{Ио$о{агех подсознательно ассоциируется с ююеге в
прошедшем времени; в чём нет ничего плохого и что,
пожалуй даёт единственную возможность взрыхлить
почву для философии, творчества и поэзии во времени
Сначала жить, потом философствовать (лат,).
255

Хулио Кортасар
будущем. И я надеюсь упразднить удручающее нас раз-
ногласие пактом, смысл которого в том, что вы и мы
одновременно откажемся от наших наиболее впечатля-
ющих достижений, дабы общение с ближним достигло
своего максимального объёма. Мы откажемся от слово-
творчества на самом сверхзвуковом и разреженном уров-
не, а вы — от науки и технологии в их соответственно
сверкзвуховых и разреженных формах, то есть от ком-
пьютеров и реактивных самолетов. Если вы препятству-
ете нашему поэтическому наступлению, с какой стати вы
должны лакомиться от пуза научным прогрессом?!
— А вот это уж дудки, — говорит который в очках.
— Естественно, — язвит Лукас, — смешно было бы
ждать иного ответа. А уступить всё-таки придётся. Итак,
мы будем писать проще (это только так говорится, пото-
му что проще мы не можем), а вы упраздните телевиде-
ние (чего вы тоже не можете). Мы двинемся в направле-
нии прямой коммуникабельности, а вы откажетесь от
автомобилей и тракторов — картошку вы и с лопатой смо-
жете сажать. Представляете, что будет означать это двой-
ное возвращение к простоте, к тому, что будет понятно
сразу всем, к единению с природой без посредников?!
— Предлагаю предварительно-немедленную дефе-
нестрацию единодушия, — говорит которого перекоси-
ло усмешкой.
— А я голосую против, — говорит Лукас, вертя бо-
кал с пивом, которое всегда в подобных случаях поспе-
вает вовремя.
ЛУКАС, - ЕГО ТРАВМОДУРАПИИ
Однажды Лукасу удалили аппендикс, а так как хи-
рург был не ахти, шов загноился, положение было —
хуже не бывает, потому что помимо нагноения в духе
самого сочного техноколора, Лукас чувствовал себя
разбитым, как отбивная. Тут к нему заявляются Дора
256

Некто Лукас
и Селестино и говорят: мы прямо сейчас отправляемся
в Лондон, валяй с нами на недельку, не могу, хрипит
Лукас, дело в том, что, подумаешь, говорит Дора, я
тебе сменю компресс, по дороге купим обогащенную
кислородом воду и пластыри, в итоге все садятся на
поезд, пересаживаются на (еггу\ и Лукасу кажется,
что настал его смертный час, — хотя шов совершенно
не болит, имеючи всего три сантиметра в ширину, так
ведь Лукас мысленно воображает, что у него творится
под брюками и трусами, и когда они, наконец, добира-
ются до отеля, и он осматривает себя, то обнаружива-
ет: нагноение, какое было в клинике, исчезло, тут Се-
лестино и говорит: видишь, а заодно ты получаешь
картины Тернера, игру Лоуренса Оливье и мечту всей
моей жизни — $1еак апй кШпеу рге$2.
На другой день, прошагав уйму километров, Лукас
абсолютно здоров, Дора на всякий пожарный наклады-
вает ему ещё пару пластырей, только бы не скулил, с
этого дня Лукас уверовал, что постиг секреты травмо-
дурапии, которая, как он убедился, заключается в том,
чтобы делать противоположное тому, что велит Эску-
лап, Гиппократ и доктор Флеминг.
Не один раз отличающийся добротой Лукас с пора-
зительными результатами применил свой метод к род-
ным и друзьям. Например, когда тётя Ангустиас схва-^
тила простуду в натуральную величину, днями и ночами
чихая носом, с каждым разом всё больше походившим
на нос утконоса, Лукас вырядился Франкенштейном и
подстерёг её за дверью с улыбкою трупа. Издав леденя-
щий кровь вопль, тётя Ангустиас грохнулась в обморок
на подушки, прозорливо подложенные под неё Лука-
сом, и когда родственники вывели её из обалдения, тётя
настолько была занята рассказом о случившемся, что и
не подумала больше чихать, при этом несколько часов
1 паром (англ.).
2 мясо и пирог с почками (англ.).
X. Кортасар
257

Хулио Кортасар
кряду она и остальные члены семейства только и дела-
ли, что гонялись за Лукасом с палками и велосипедны-
ми цепями. Когда доктор Фета установил в доме мир и
все сели рядком обсудить за пивом произошедшее, Лу-
кас как бы невзначай заметил, что тётя напрочь избави-
лась от насморка, на что тётя без малейшего намёка на
логику, необходимую в подобных случаях, ответила: это
не повод, чтобы кровный племянник вёл себя, как пос-
ледний сукин сын.
Подобные вещи обескураживают, но от поры до вре-
мени Лукас всё же применяет свою безотказную методи-
ку к себе или к другим, как это было, когда дон Креспо
стал жаловаться, что у него не того с печенью, каковой
диагноз он неизменно сопровождал накладыванием руки
на организм и взглядом Святой Тересы у Бернини, Лу-
кас тут же велел его матери послать за капустным рагу с
сосисками и свиным салом, которое дон Креспо любит
почти больше, чем спортивную лотерею, и уже на третьей
тарелке стало видно, что больной сызнова интересуется
жизнью и её увеселениями, после чего Лукас пригласил
его отпраздновать выздоровление катамарковой граппой,
которая осаживает жир. Когда семейство проникается
подобными примерами, имеет место попытка линчевания,
хотя в глубине души все начинают испытывать уважение
к травмодурапии, которую они кличут трапдурией либо
травтодурой, — им всё одно.
ЛУКАС, - ЕГО СОНЕТЫ
С напыженным довольством курицы от поры до
времени Лукас сносит сонеты. И неудивительно: яйцо
и сонет схожи своей строгостью, завершенностью,
гладкостью, хрупкой прочностью. Они эфемерны,
необъяснимы, время и некая неизбежность способ-
ствуют их появлению — таких одинаковых, однооб-
разных, законченных.
258

Некто Лукас
На протяжение своей жизни Лукас снёс несколько
дюжин сонетов, на диво замечательных, среди которых
есть и решительно гениальные. Хотя строгость и замк-
нутость формы не оставляют места для новаций, его
позыв {как в первом, так и последующем смысле) по-
зволил наполнить старый бурдюк новым вином, не го-
воря уже о престарелой маньячке-фифме, которую он
заставил делать работу прямо-таки каторжную, как
например, спаривать страшилу и шиншиллу. Оставив
утомительную внутрисонетную деятельность, Лукас
решил обогатить самоё структуру сонета, что сравни-
мо с чистым безумством, если учесть хитинную пан-
цирность этого четырыадцатилапого краба.
Так появился на свет 2,гррег ЗаппеР, само название
его свидетельствует о преступном потворстве англо-
саксонским проникновениям в нашу литературу, хотя
Лукас и объясняет это тем, что термин «застёжка-мол-
ния» глубоко идиотичен, а «застёжка-змейка» — также
не выход из положения. Читатель, должно быть, дога-
дался, что этот сонет может и должен читаться подоб-
но тому, как расстёгивается и застёгивается ггррег, что
само по себе уже замечательно, хотя чтение снизу
вверх не даёт результата аналогичного чтению сверху
вниз в силу того, что подобная, не столь уж глупая,
идея весьма затруднительна для письменного воплоще-
ния.
Самого Лукаса поражает, что любое из двух прочте-
ний вызывает (по крайней мере у него) ощущение есте-
ственности, ощущение в смысле а как же иначе, ощу-
щение в смысле даже ребёнку понятно, ощущение в
смысле ектепЬагу ту йеаг \\?а1хоп, хотя, если говорить
начистоту, на фабрикацию этого ггррег'г. времени
ушло — с ума сойти. Так как причинность и последова-
тельность — вещи основополагающие в любом дискур-
се, когда необходимо сообщить некий сложный смысл,
«Сонет-молния» (ш&О (молния — в смысле: застежка).
259

Хулио Кортасар
скажем, смысл четверостишия, то чтение его вверх тор-
машками приводит к полной утрате связности (хотя и
порождает новые образы и сочетания) в силу потери
синтаксических связей, которых логика повествования
требует даже от самых нелогичных пассажей. Вот по-
чему для достижения связности и размеренности было
необходимо, чтобы вдохновение Лукаса функциониро-
вало маятникообразно, позволяя ему творить по прин-
ципу вверх-вниз в объёме двух или самое большее трёх
строчек, незамедлительно проверяя, едва они выходи-
ли из-под пера (Лукас сносит сонеты с помощью пера,
что также делает его похожим на курицу), можно ли
после спуска по лестнице, тут же подняться по ней без
каких-либо мерзких спотыканий? Геройство в том, что
четырнадцать ступеней — целая куча ступеней, и в
любом случае этот 2гррег ЗоппеЬ — образец маниа-
кального упорства, которое многократно торпедирова-
лось неуклюжими словами, упадком духа и швыряни-
ем скомканной бумаги — плюх! — в корзину.
Но вопреки всему — осанна! — вот он, 2гррег
8оппеЬ% который ждёт от читателя, помимо восхище-
ния, лишь того, чтобы тот мысленно и дыхательно рас-
ставил паузы и отсутствующие знаки препинания, так
как, буде они торчали бы из сонета, было бы не избе-
жать отвратительного спотыкания на ступенях.
21РРЕК 50ШЕТ
что снизу вверх что скажем сверху вниз
проникновенье в лоно дуализма
подъем и спуск большого альпинизма
упавший и воскресший кипарис
кто в этом раздвоении не скис
тот станет сам поэтом пароксизма
из страшного морского катаклизма
сухим он выйдет на песчаный мыс
конец не отличимый от начала
симметрии унылой низвергатель
что в изумление весь мир поверг
260

Некто Лукас
Нарцисс не отходящий от зерцала
сонетов неустанный созидатель
что сверху вниз что скажем снизу вверх
А ведь работает — а?! А ведь хорош(и) — а?!
Подобного рода вопросы задавал себе Лукас, карабка-
ясь наверх и скатываясь к подножию скользкого и меня-
ющегося четырнадцатистрочия, когда — ты гляди! — не
успел он заважничать, подобно любой самодовольной
курице, снесшей своё яйцо посредством похвального ре-
активного выброса, как прибыл самолётом из Сан-Паулу
его бразильский друг и тоже поэт Гаролдо де Кампос,
которого любая комбинированная семантика приводит в
невероятное возбуждение, в результате чего по проше-
ствии пары дней Лукас с обалдением и изумлением ли-
цезрел свой сонет в переводе на португальский в значи-
тельно улучшенном варианте...
Как всегда воодушевлённый, мышкинообразный
идиот-оптимист Лукас размечтался о новом ггррег
зоппеРе, двойное содержание которого было бы взаимо-
противоречащим и одновременно заключающим в себе
третий смысл. Возможно, ему и удастся его написать, —
на сегодняшний день результатом его усилий является
гора скомканной бумаги, пустые рюмки и полные пе-
пельницы. Но ведь подобными моментами и жива По-
эзия, а там глядишь (или глядите) — и удастся ещё раз
успокоить Виоланту.
ЛУКАС, - ЕГО СНЫ
Иногда он подозревает наличие в них спиральной
стратегии леопардов, которые постепенно сходятся к
центру, к дрожащему от страха, съёжившемуся зве-
рю, то есть смыслу самого сна. Но Лукас просыпается
прежде, чем леопарды набрасываются на свою жертву,
так что ему остаётся один только запах чащи, голода и
когтей, — из этой малости он должен сфантазировать
261

Хулио Кортасар
зверя, что невозможно. Он понимает, охота может ра-
стянуться на многие другие сны, но повод этой непо-
нятной затяжки, этого бесконечного сближения от него
ускользает. Нет ли определённого намерения у самого
сна, не является ли этим намерением зверь? Почему
неизменно остаётся неразгаданным, что это за зверь и с
чем он связан: с сексом, матерью, ростом, кровосмеше-
нием, заиканием, мужеложеством? Разве сон не для это-
го, не для того, чтобы в конце концов показать зверя? Ан
нет, сон, видите ли, для того, чтобы леопарды продолжа-
ли своё бесконечное спиральное кружение, оставив Лу-
касу лишь намёк на поляну в чаще, съёжившееся телог
застоявшийся запах. Безрезультатность сна — сущее на-
казание, может быть, даже авансированный ад, — Лукас
так никогда и не узнает, разорвёт ли зверь леопардов,
занесёт ли с рыком над их головами вязальные спицы
Лукасовой тёти, которая в двадцатые годы так ласково
коснулась одного места, когда однажды вечером в заго-
родном доме мыла ему ножки.
ЛУКАС, - ЕГО БОЛЬНИЦЫ (II)
Головокружение, внезапная нереальность. Вот когда
другая, незамечаемая, потаённая реальность плюхается
жабой на твое лицо где-нибудь посреди улицы (какой
именно?) августовским утром в Марселе. Не части, Лу-
кас, давай по порядку, ведь нужна хоть какая-то связ-
ность. Само собой. Связность. Ладно, по рукам, но по-
пробуем сделать это, ухватив нитку за конец, иначе не
распутать клубка, — известно, что в больницу обычно по-
падаешь в качестве больного, а ещё в качестве сопровож-
дающего, так оно и вышло с тобой три дня назад, точнее,
позавчера перед рассветом, когда карета «скорой помо-
щи» повезла Сандру и тебя с нею, тебя, который держал
её руку в своей, который стал свидетелем её приступа, её
бреда и которому только и хватило времени, чтобы сунуть
262

Некто Лукас
в сумку несколько по ошибке взятых или бесполезных
вещей, тебя, легко одетого, как и подобает в августе в
Провансе, — штаны, рубашка и сандалии, тебя, потратив-
шего битый час на поиск больницы, на вызов «скорой»,
на артачившуюся Сандру и врача, сделавшего успокои-
тельный укол, а там друзья из гостеприимного селеньица
среди холмов помогают санитарам задвинуть носилки с
Сандрой в карету, быстрый утренний туалет, несколько
телефонных звонков, добрые напутствия, белые створки
задней двери захлопнулись, оставив вас в капсуле, если
не в склепе, и вот Сандра тихо бредит на носилках, а ты
рядом подпрыгиваешь при толчках, потому что карета,
прежде чем достигнет шоссе, должна съехать по усыпан-
ной камнями дорожке; темнота, и ты рядом с Сандрой и
двумя санитарами, а потом свет, на этот раз больничный,
трубки и пузырьки и запах «скорой», которая в предрас-
светной мгле среди холмов искала наикратчайший путь к
шоссе, пыхтела, словно выбившись из сил, а после во весь
дух неслась, испуская состоящий из двух нот вой, кото-
рый столько раз слышишь и всегда с тем же спазмом в же-
лудке и желанием не слышать.
Конечно, маршрут был тебе знаком, но Марсель
огромен, больница на окраине, а две ночи без сна не
помогают узнавать все повороты и проезды, карета
«скорой» — белая коробка без окошек, и в ней только
Сандра, санитары и ты, целых два часа езды до ворот,
регистрация, расписки, койка, дежурный врач, чек за
карету «скорой», чаевые, всё почти в приятном тума-
не, спасительной дремоте, Сандра уснула, и ты тоже
можешь прилечь, медсестра принесла тебе раскладное
кресло, которое одним своим видом даёт понять, что
сон в нём будет не горизонтальный и не вертикальный, а
скорее по косой траектории, с коликами в почках и с
ногами на весу. Но Сандра спит, и, значит, всё хорошо,
Лукас выкуривает ещё одну сигарету, и кресло кажет-
ся ему даже удобным, и вот так мы оказываемся в по-
завчерашнем рассвете, палата номер 303, большое окно
263

Хулио Кортасар
с видом на далекие горы и слишком близкие паркинги,
где рабочие неторопливо передвигаются среди труб,
грузовиков и мусорных баков, — всё это и помогает
Сандре и Лукасу воспрянуть духом.
Всё идёт как нельзя лучше, ведь Сандре после сна
полегчало, её взгляд прояснел, она шутит с Лукасом, по-
являются врачи и профессор с медперсоналом, и проис-
ходит то, что должно происходить утром в больнице, на-
деешься тут же выйти и вернуться на холмы, к отдыху,
кефиру и минеральной воде, а там — термометр в Санд-
рин задний проходик, кровяное давление, новые доку-
менты, которые надо подписать в канцелярии, и вот тог-
да-то Лукас, спустившись эти бумаги подписывать, на
обратном пути сбивается с курса, не находя ни коридо-
ров, ни лифтов, — вот тогда-то у него и возникает пер-
вое и пока ещё слабое ощущение, что на лицо плюхнулась
жаба, длится это лишь мгновение, потому что всё пре-
красно, Сандра лежит в постели и просит купить ей сига-
реты (хороший признак) и позвонить друзьям, пусть зна-
ют — всё идёт хорошо, и Сандра очень скоро вместе с
Лукасом вернется на холмы, к покою, и Лукас отвечает:
хорошо, милая, ну конечно, хотя знает: «очень скоро» бу-
дет совсем не скоро, ищет деньги, которые, к счастью,
прихватил с собой, записывает телефоны, и тогда Санд-
ра говорит, что у неё нет пасты (хороший признак) и по-
лотенец — ведь во французские больницы надо являться
со своим полотенцем и своим мылом, а иногда и со своим
столовым прибором, — вот Лукас и составляет список ги-
гиенических покупок, присовокупляя рубашку на смену
для себя и ещё пару трусов, а для Сандры ночную рубаш-
ку и туфли, потому что в карету «скорой» Сандру, само
собой, выносили разутой — кто ночью станет думать о
таких вещах после двух бессонных дней и ночей.
На этот раз Лукас с первой же попытки добирается до
выхода, что не так уж и трудно — на лифте до первого
этажа, там временный проход по дощатому настилу и
просто по земляному покрытию (больницу модернизиру-
264

Некто Лукас
ют, и надо следовать по стрелкам, указующим проходы,
хотя порой они их не указывают или указывают двояко),
затем длиннющий переход, на этот раз взаправдашний,
этакий королевский переход через бесконечные коридо-
ры с конторами и канцеляриями по сторонам, различны-
ми кабинетами, в том числе рентгеновскими, мимо сани-
таров с носилками и с больными, а не то одних санитаров
или одних больных, поворот налево, ещё один коридор
со всеми вышеперечисленными помещениями и ещё
разными, тесная галерея, выводящая на пересечение
коридоров, и, наконец, последняя галерея, ведущая к
выходу. Десять часов утра, и немного сонный Лукас
спрашивает у дежурной в «Справочном», где можно ку-
пить вещи из его списка, дежурная отвечает, что надо
выйти из больницы через левый или правый выход, это
безразлично, и дорога сама приведет к торговым цент-
рам, разумеется, это не близко, так как больница огром-
на и может функционировать лишь на периферии горо-
да, — объяснение Лукас счёл бы безукоризненным, если
бы не был столь оглоушенным, столь не в своей тарелке,
столь в другом контексте всё ещё длящегося пребывания
на холмах, и, стало быть, вот он шаркает в своих санда-
лиях и рубашке, которую он измял, когда ночью ворочал-
ся в предполагающем отдых кресле, сбивается с пути и
выходит к одному из корпусов больницы, возвращается
по внутренним проездам и наконец отыскивает выход —
до этой поры пока всё в норме, если не считать возни-
кающего время от времени ощущения жабы на лице, но
он цепко держится за воображаемый провод, провод,
связывающий его с Сандрой, находящейся там, навер-
ху, в этом невидимом уже корпусе, и ему приятно ду-
мать, что Сандре немного лучше, что он принесёт ей ру-
башку, если найдет, и пасту, и туфли. Он бредёт вниз
по улице вдоль ограды больницы, которая навевает мыс-
ли об ограде кладбищенской, жара разогнала по домам
всех, нет никогошенъки, только автомобили задевают
его на ходу, так как улица очень узкая, без деревьев и
265

Хулио Кортасар
тени, в зените солнце, столь воспетое поэтами и столь
терзающее Лукаса, который чувствует некоторый упадок
сил и одинокость, надеясь увидеть наконец супермаркет
или, на худой конец, две-три лавчонки, но нет ни того,
ни другого, ещё полкилометра, поворот, и убеждаешься,
что мамона не испарилась — сперва завиднелась запра-
вочная станция, а это уже кое-что, лавка (запертая) и
чуть ниже — супермаркет со снующими туда-сюда стару-
хами, обвешанными корзинками, автомобильчики и пере-
полненные стоянки. И вот Лукас блуждает по различным
секциям, находит мыло и пасту, но не находит всего ос-
тального, нельзя вернуться к Сандре без полотенца и ноч-
ной рубашки, он беседует с кассиршей, которая советует
пойти направо, потом налево (не совсем налево, а как бы)
по улице Мишле, где находится супермаркет, торгующий
полотенцами и всем таким. Всё как в дурном сне, Лукас
валится от усталости с ног, стоит ужасающая жара, по-
близости ни одного такси, и каждое новое разъяснение
всё больше удаляет его от больницы. «Мы победим!» —
бормочет про себя Лукас, отирая лицо рукой, и вправду
всё как в дурном сне, бедная лапочка Сандра, и всё же
мы победим, вот увидишь, у тебя будут полотенце, и ноч-
ная рубашка, и туфли, чёрт бы их побрал!
Два-три раза он останавливался, чтобы отереть лицо,
пот какой-то неестественный, он чувствует подобие
страха, жуткую бесприютность посреди (или на окраи-
не) густонаселенного города, второго во Франции, и
опять — словно бы жаба плюхнулась промеж глаз, и он
уже не знает, где находится (в Марселе, конечно, но
где, и это где тоже ведь не то место, где он находится),
всё становится каким-то смешным и нелепым, а взаправ-
дашним — лишь полдень, и встречная женщина гово-
рит: а, вам супермаркет, так вот и идите, потом свернё-
те направо, окажетесь на бульваре, прямо напротив
будет Ле Корбюзье, а рядом супермаркет, а как же*
ночные рубашки там есть, это точно, моя оттуда, не за
что, так что запомните, сперва прямо, а после свернёте.
266

Некто Лукас
Сандалии иа ногах Лукаса словно огненные, штаны
измяты, не говоря уже о трусах, которые словно под
кожу ушли, сперва прямо, потом свернуть, и вдруг СШ
КасИеизе\ а потом ещё раз, и Лукас видит бульвар с
деревьями и через дорогу — знаменитое здание Ле Кор-
бюзье, которое он посетил двадцать лет тому назад, пу-
тешествуя по югу, но тогда за блистательным зданием
не было никакого супермаркета, а за плечами Лукаса —
этих двадцати лет. Но это и не важно, ибо блистатель-
ное здание так же обшарпано и малоблистательно, как
в тот раз, когда он увидел его впервые. И совсем не
важно, что он тащится сейчас под брюхом этого огром-
ного животного из бетона, приближаясь к ночным ру-
башкам и полотенцам. И все же это происходит именно
здесь — именно в этом месте, единственно знакомом
Лукасу на марсельских окраинах, куда он неведомым
образом попал, словно парашютист, выброшенный в два
часа ночи на незнакомую территорию, на больницу-ла-
биринт, и вынужденный блуждать и блуждать, придер-
живаясь инструкций и безлюдных улиц, одинокий пе-
шеход среди автомобилей, похожих на бесстрастные
болиды, и здесь, под брюхом и бетонными лапами того,
что ему только и знакомо и что он может узнать среди
незнакомого, — именно здесь жаба взаправду плюхает-
ся ему на лицо, и вот головокружение, внезапная нере-
альность, и другая, незамечаемая, потаённая реальность
на миг разверзается, как трещина в магме, которая по-
всюду вокруг него, — Лукас таращится, страдает, дро-
жит, принюхивается к правде — Боже, заблудиться,
обливаться потом, вдали от основ и опор, от знакомого
и родного, от дома на холмах, от хлама в закромах, от
милой рутины, более того, вдали от Сандры, которая
где-то близко, но где — снова надо расспрашивать, как
вернуться, и он никогда не найдет такси в этом вражьем
районе, да и Сандра — не Сандра, а горестная зверушка
Лучезарный город (франц.).
267

Хулио Кортасар
на больничной койке, да-да, вот что такое Сандра, весь
этот пот и эта скорбь — это и есть Сандра, которая ма-
ячит где-то неподалёку от его сомнений и рвоты, от пос-
ледней реальности, вот уж чепуха — заблудиться с
больной Сандрой в Марселе, вместо того чтобы быть
счастливым с Сандрой в доме на холмах!..
Конечно, эта реальность продержится недолго, ко-
нечно, Лукас и Сандра выберутся из больницы, и Лу-
кас забудет тот миг, когда он, одинокий и потерянный,
постиг, что нелепо быть не одиноким и не потерянным,
и все же, и все же... И вот он лениво (почувствовал себя
лучше) начинает посмеиваться над этим ребячеством и
вспоминает рассказ, прочитанный чуть ли не столетие
назад, о фальшивом оркестре в одном из кинотеатров
Буэнос-Айреса. Есть что-то общее между типом, кото-
рый выдумал этот рассказ, и им — неведомо что, но
есть, во всяком случае, Лукас пожимает плечами (он и
впрямь делает э.то) и в конце концов находит ночную
рубашку и туфли, жаль, правда, что нет удобных сан-
далий для него — потребность необычная и даже вызы-
вающая для города в самый что ни на есть полдень.
ЛУКАС, - ЕГО ПИАНИСТЫ
Бесконечен список, как бесконечна клавиатура, —
все эти белые и чёрные клавиши из слоновой кости или
чёрного дерева, содружество тонов и полутонов, педа-
ли-форте и педали-пьяно. Точь-в-точь котёнок на кла-
вишах, банальное наслаждение тридцатых годов, не-
много памяти на авось — и вот уже музыка бьёт
фонтаном оттуда и отсюда, — позабытые позавчера и
свежайшие звуки нынешнего утра (и всё это настолько
реально: Лукас корпит над рукописью, а некий пиа-
нист ублажает его с пластинки, которая скрипит и
булькает, словно ей стоит невиданных усилий преодо-
ление сорока годов, прыжок в несуществующую для
268

Некто Лукас
неё атмосферу из того дня, когда записывался «В1ие$
гп ТЫгйь*).
Бесконечен список — «Джелли Ролл» Мортон и
Вильгельм Бакхауз, Моник Хаас и Артур Рубинштейн,
Буд Пауэлл и Дину Липати. Дерзновенные руки Алек-
сандра Браиловского, маленькие ручки Клары Хэскил,
неповторимая манера слушать самоё себя Маргариты
Фернандес, блистательная напористость Фредерика
Гульды в буэнос-айресских обстоятельствах сороковых
годов, Вальтер Гёзекинг, Джордж Арванитас, неоценён-
ный пианист одного из баров Кампалы дон Себастьян
Пьяна и его милонги, Маурицио Роллини и Мариан
Мак-Партлэнд, помимо прочих непростительно забытых
имён и поводов для завершения списка, Шнабель, Инг-
рид Хёблер, ночи Соломона, бар Ронни Скотта в Лон-
доне, где кто-то, возвращаясь к пианино, в тесноте про-
ливает из кружки пиво на волосы жены Лукаса, и этот
кто-то Телониус — Телониус Сфер Монк.
В час смерти, если только достанет времени и ясно-
сти ума, Лукас попросит поставить две вещи: после-
дний квинтет Моцарта и соло на фортепьяно на тему
«I агп'1 доЬ поЪойу»х. А если почувствует, что време-
ни в обрез, то одно только соло на пьяно. Бесконечен
список, но он уже выбрал своё: из глуби времён Эр л
Хайнс придёт побыть с ним, быть с ним.
ЛУКАС, - ЕГО ДОЛГИЕ ПУТЕШЕСТВИЯ
Весь мир знает, что земля удалена от разных светил на
то или иное количество световых лет. Однако лишь не-
многие знают (на самом деле только я), что Маргариту от-
деляет от меня внушительное количество лет улитковых.
Поначалу я думал, что имею дело с годами черепа-
ховыми, но должен был отказаться от этой единицы
Я никого не трогаю (англ,).
269

Хулио Кортасар
измерения как от чересчур оптимистической. При всей
черепашьей медлительности я бы так или иначе добрал-
ся до Маргариты, иное дело — Освальдо, мой особо лю-
бимый улиток, не оставляющий мне в этом смысле ни
малейшей надежды. Не помню уже, когда он начал свой
путь, так незначительно отдаливший его от моего лево-
го башмака, после того как я с особым тщанием сориен-
тировал его по курсу, который привёл бы его к моей
Маргарите. Любовно окружённый свежим салатом-ла-
туком, заботой и вниманием, он довольно обнадежива-
юще двинулся в свой первый путь, внушив мне надеж-
ду, что прежде, чем посаженная на дворе сосна вырастет
выше крыши, серебристые рожки Освальдо попадут в
поле Маргаритиного зрения, растрогав её этим милым
знаком моего внимания, а я бы в это время радовался
на расстоянии, воображая её восторг, волнение её кос и
рук при виде приближающегося улитка.
Возможно, световые годы одной длины, с улитковы-
ми дело обстоит иначе, так что Освальдо рискует утра-
тить моё к нему доверие. Не то чтобы он останавливал-
ся, — по его серебристому следу я имел возможность
удостовериться в правильности неуклонного его продви-
жения, хотя ему приходится карабкаться и спускаться
по бесчисленным стенам и порой преодолевать целиком
какую-нибудь фабрику по производству лапши. Имен-
но это затрудняет проверку его похвальной точности:
дважды я был задержан разъярёнными охранниками, и
должен был несусветно лгать, поскольку правда стоила
бы мне множества тумаков.
Печальнее всего, что Маргарита в своём кресле, обитом
розовым бархатом, ждёт меня совсем с другой стороны
города. Если бы, отвергнув услуги Освальдо, я вел счёт
на световые годы, у нас были бы уже внуки, но, когда
любишь долго и нежно, когда растягиваешь удовольствие
от ожидания, естественней всего выбрать годы улитковые.
В конечном счёте не просто решить, в чём преиму-
щество, а в чём неудобство избираемых нами решений.

мы
ТАК ЛЮБИМ

ПРОСТРАНСТВЕННОЕ ЧУТЬЕ КОШЕК
Хуану Сориано
Когда Алана и Озирис смотрят на меня, в их взгля-
де нет ни малейшего притворства, ни малейшей дву-
личности. Они смотрят открыто и прямо, и я купаюсь
в голубом свете глаз Аланы и зеленых лучах, льющих-
ся из узеньких щелок Озириса. Так же смотрят они
друг на друга, Алана поглаживает черную спинку Ози-
риса, а тот поднимает мордочку от блюдца с молоком
и удовлетворенно мяукает — женщина и кот, узнавшие
друг друга в измерениях, недоступных моему понима-
нию, куда не проникают мои ласки. Давно я уже отка-
зался понять Озириса, мы добрые друзья, но расстоя-
ние между нами непреодолимо; однако Алана — моя
жена, и тут расстояние уже иное, она вроде бы не чув-
ствует его, но как оно мешает моему счастью, когда
Алана смотрит на меня, когда смотрит на меня прямо,
так же как Озирис, и улыбается или рассказывает что-
то, ничего не тая, отдаваясь мне каждым жестом, каж-
дым словом, как в любви, когда все ее тело становится
таким, как ее глаза, — полная преданность, непреры-
ваемая взаимность.
И странно, хотя я отказался от попыток вжиться в
мир Озириса, моя любовь к Алане не может смириться
с чувством чего-то законченного, с положением пары,
неразлучной вовек, с жизнью без всяких секретов.
Позади этих голубых глаз есть что-то еще, под всеми
словами, стонами, молчанием существует другая об-
ласть, дышит другая Алана. Я никогда не говорил ей об
этом, я слишком ее люблю, чтобы расколоть гладкую
поверхность счастья, по которой укатилось в прошлое
уже столько дней, столько лет. Я по-своему упрям и
273

Хулио Кортасар
пытаюсь понять, открыть ее до конца; наблюдаю за
ней, не шпионя; следую за ней, но без недоверия; люб-
лю чудесную, слегка поврежденную статую, незакон-
ченный текст, кусочек неба, вписанный в окно жизни.
Было время, когда мне казалось, что музыка приве-
дет меня к Алане; я видел, как, слушая наши пластин-
ки — Бартока, Дюка Эллингтона, Гала Косту, — она
словно понемногу становилась прозрачнее, музыка об-
нажала ее по-иному, делала ее все больше Аланой, по-
тому что Алана не могла быть только этой женщиной,
которая всегда смотрела на меня открыто и прямо, ни-
чего не тая. Я искал Алану вопреки Алане, за предела-
ми Аланы, чтобы любить еще сильнее; и если вначале
музыка позволила мне различить других Алан, настал
день, когда я увидел, как перед гравюрой Рембрандта
она изменилась еще больше, словно облака на небе
вдруг перестроились и пейзаж, освещенный по-новому,
стал иным. Я почувствовал, что живопись увлекала ее
за границы самой себя — для единственного зрителя,
который следил за мгновенной, никогда не повторяе-
мой метаморфозой, ловил облик иной Аланы, смутно
просвечивающей в Алане. Невольные посредники —
Кейт Джаррет, Бетховен, Анибал Троило — помогли
мне подойти ближе, но перед картиной или гравюрой
Алана еще больше освобождалась от того, чем, по ее
мнению, была, на миг вступала в воображаемый мир,
чтобы, сама того не зная, выйти за свои пределы, пе-
реходя от картины к картине, делясь своими наблюде-
ниями или молча, — колода карт, которые каждое но-
вое впечатление тасовало для того, кто осторожно и
внимательно, чуть позади или держа ее под руку, сле-
дил, как чередуются дамы и тузы, пики и трефы —
Алана.
Что можно было поделать с Озирисом? Дать ему
молока, оставить в покое, пусть удовлетворенно мур-
лычет, свернувшись черным клубком; но Алану я мог
привести в эту картинную галерею, как сделал это вче-
274

Пространственное чутье кошек
ра, еще раз оказался в зеркальном театре, полном
скрытых камер, застывших образов на полотнах пе-
ред этим-другим-образом той, что, одетая в новенькие
джинсы и красную блузку, погасив сигарету у входа,
переходила затем от одной картины к другой, останав-
ливалась точно на том расстоянии, которого требовал
ее взгляд, время от времени оборачиваясь ко мне, что-
бы бросить какое-то замечание или сравнить наши впе-
чатления. Она даже не подозревала, что пришел я сюда
не ради картин, что, стоя чуть позади или рядом, смот-
рел иным взглядом, не имевшим ничего общего с ее.
Она никогда бы не догадалась, что ее медленные, за-
думчивые шаги от картины к картине меняли ее на-
столько, что мне приходилось зажмуриваться и бо-
роться с желанием немедленно схватить ее в объятия,
закружить, завертеть, увлечь за собой, бегом, бегом, на
улицу, домой. Легкая, непринужденная, естественная
в процессе узнавания, радости, открытий, она останав-
ливалась и медлила перед полотном, и ее время отли-
чалось от моего, было чуждо моей судорожной, насто-
роженной жажде.
До тех пор все было лишь смутным предчувстви-
ем — Алана в музыке, Алана перед Рембрандтом. Но
теперь моя надежда оправдывалась почти невыносимо:
с самого прихода Алана отдалась созерцанию картин с
дикой невинностью хамелеона, переходя из одного со-
стояния в другое и ничего не зная о том, что затаив-
шийся зритель подстерегает ее движения — наклон
головы, жест рук или гримаску губ, внутреннюю игру
красок, делающую ее другой, — обнажающие те глу-
бины, где другая всегда была Аланой, прибавленной к
Алане; карты ложились одна на другую, колода соби-
ралась, становилась полной. Идя рядом с ней, продви-
гаясь вперед вдоль стен, я видел, как она вся открыва-
лась навстречу каждой картине; мои глаза множили
ослепительный треугольник, стороны которого тянулись
от нее к картине, от картины ко мне и возвращались к
275

Хулио Кортасар
ней, чтобы подметить перемену, окружающий ее те-
перь иной ореол, а через миг он уступал место новому,
новой тональности, по-настоящему, окончательно рас-
крывал ее суть. Невозможно предвидеть, сколько бу-
дет повторяться это преобразование, сколько новых
Алан наконец приведут меня к синтезу, из которого мы
оба выйдем успокоенные, удовлетворенные, — она,
ничего о том не зная, зажжет новую сигарету, а затем
попросит меня повести ее куда-нибудь выпить по глот-
ку, а я буду отчетливо сознавать, что мои долгие поис-
ки окончены, что отныне моя любовь будет охватывать
видимое и невидимое, будет встречать чистый взгляд
Аланы, не думая о запертых дверях, о скрытых от взо-
ра пейзажах.
Я увидел, как она надолго замерла перед одинокой
лодкой и черными скалами на первом плане; непримет-
ными волнообразными движениями рук она как бы
плыла по воздуху, искала выхода в открытом море,
устремлялась к далеким горизонтам. И меня уже не
могло удивить, что другая картина, где решетка с ря-
дом остроконечных копий преграждала доступ к аллее
деревьев, заставила ее сделать шаг назад, как бы в по-
исках нужного угла зрения, а на самом деле отвергая
эту недоступность, не соглашаясь с ней. Птицы, морские
чудовища; окна, открытые в тишину или впускающие
некое подобие смерти, — каждая новая картина меняла
Алану, окрашивала ее в новые тона, исторгала из нее
новые модуляции, утверждая принятие свободы, поле-
та, больших пространств, протест перед лицом ночи и
пустоты, ее жажду солнца, ее почти пугающее сходство
с фениксом. Я держался позади, зная, что не сумею
выдержать ее взгляд, удивленный вопрос в ее взгляде,
когда она увидит на моем лице потрясенное подтверж-
дение, потому что это был также и я, это осуществлял-
ся мой проект Алана, моя жизнь Алана, именно того я
желал и не мог добиться, скованный рамками города и
собственной осмотрительности, зато теперь вот оно —
276

Пространственное чутье кошек
Алана, вот оно — Алана и я, начиная с этого дня, с
этого мига. Мне хотелось схватить ее, обнаженную,
сжать в объятиях, любить так, чтобы все стало ясно,
чтобы все было сказано между нами, и из бесконечной
ночи любви для нас, знавших уже столько таких ночей,
родилась бы первая заря новой жизни.
Мы достигли конца галереи, я подошел к выходу,
все еще пряча лицо, ожидая, чтобы уличный воздух и
огни вернули мне то, что знала во мне Алана. Я уви-
дел, что она остановилась перед полотном, спрятанным
от меня спинами других посетителей, и надолго засты-
ла, глядя на картину, где были изображены окно и
сидящий на подоконнике кот. В последнем своем пре-
ображении она превратилась в статую, наглухо отде-
ленную от окружающих, от меня, когда я нерешитель-
но приблизился, ища ее взгляд, ушедший в полотно. Я
заметил, что кот — вылитый Озирис, он смотрел
вдаль, на что-то, скрытое от нас стеной. Неподвижный
в своем созерцании, он был менее неподвижен, чем
Алана. И каким-то образом я почувствовал, что треу-
гольник сломался: когда Алана повернула голову ко
мне, треугольника уже не было, она ушла в картину,
но не вернулась, она продолжала стоять рядом с котом,
глядя в окно на то, что не мог видеть никто, кроме них,
на то, что видели только Алана и Озирис всякий раз,
когда открыто и прямо смотрели мне в глаза.

МЫ ТАК ЛЮБИМ ГЛЕНДУ
Поначалу откуда мы могли это знать. Идешь себе в
кино или в театр и получаешь удовольствие, не думая
о тех, кто проделал тот же ритуал, выбрал место и час,
одевался, звонил по телефону, одиннадцатый ряд иля
там пятый, полумрак, музыка, ничейная земля и земля
всех, где каждый — никто, просто мужчина или же»-
щина в своем кресле, быть может, беглое извинение за
то, что опоздал, замечание вполголоса — кто-то его
услышит или пропустит мимо ушей, — почти всегда
тишина, взгляды, устремленные на сцену или на экран,
отталкивающие все здешнее, то, что лежит по эту сто-
рону. И в самом деле, учитывая рекламу, бесконечные
очереди, афиши и рецензии, откуда нам было знать,
что столькие из нас любят Гленду.
На это ушло три-четыре года, и было бы рискован-
но утверждать, кто положил всему начало — Ирасус-
та или Диана Риверо, они сами не помнили, как это
вышло, что в один прекрасный день, где-то в кафе,
куда они зашли с друзьями выпить по рюмочке после
киносеанса, были сказаны или подуманы слова, кото-
рые внезапно сблизили их, и возникло то, что мы поз-
же стали называть ядром, а более молодые — клубом.
От клуба тут не было ничего, просто мы любили Глен-
ду Гарсон, и этого было достаточно, чтобы выделить нас
из тех, кто только восхищался ею. Так же как они, мы
тоже восхищались Глендой, а кроме того, Анук, Мэри-
лин, Анни, Сильваной и еще — почему бы и нет? —
Марчелло, Ивом, Витторио и Дирком, но только мы
одни любили Гленду, и этот факт определил сущность
нашего ядра, оно пошло отсюда, стало нашим секре-
том, который мы доверяли лишь тем, кто в ходе дол-
278

Мы так любим Г ленду
гих бесед постепенно обнаруживал, что тоже любит
Гяенду.
Начавшись с Дианы или Ирасусты, ядро медленно
разрасталось, в год, когда шло «Снежное пламя», нас
было едва ли шестеро или семеро, а когда выпустили
«Полезный дар элегантности», ядро расползлось, и мы
чувствовали, что нас уже невыносимо много и нам гро-
зит снобистское подражательство и преходящий сенти-
ментализм. Мы, самые первые — Ирасуста, Диана и
еще двое-трое, решили повысить требовательность, не
принимать без испытаний, без экзамена, замаскирован-
ного порциями виски и эрудицией напоказ (о, как ха-
рактерны для Буэнос-Айреса, для Лондона, для Мехи-
ко эти полуночные экзамены). К премьере «Непрочных
возвратов» пришлось признать с меланхоличным тор-
жеством, что нас много — тех, кто любит Гленду. Час-
тые встречи в кино, взгляды после сеанса, эти как буд-
то потерянные лица женщин и мучительное молчание
мужчин — все это отличало нас очевиднее, чем какой-
нибудь значок или пароль. Не поддающиеся исследо-
ванию жизненные механизмы приводили нас в одно и
то же кафе в центре, отдельные столики начали сдви-
гаться, неожиданно завелась привычка спрашивать
один и тот же коктейль, и тогда мы могли наконец от-
бросить ненужные сомнения и взглянуть друг другу в
глаза, туда, где еще жил последний кадр с Глендой в
последней сцене последнего фильма.
Двадцать, быть может, тридцать — мы так и не уз-
нали, сколько же нас стало, потому что иногда Гленда
шла месяцами в одном кинотеатре или одновременно в
двух или в четырех, а как-то раз — исключительное
событие — она появилась на сцене в спектакле «Ис-
ступленные», в роли молодой девушки-убийцы, и ее
успех, прорвав все плотины, вызвал взрыв недолговеч-
ного восторга, который мы не принимали всерьез. К
тому времени мы уже знали друг друга, многие из нас
ходили друг к другу в гости, чтобы поговорить о Гленде.
279

Хулио Кортасар
С самого начала Ирасуста молчаливо был признан как
бы президентом, хотя он никогда и не помышлял о вла-
сти. А Диана Риверо разыгрывала неторопливые шах-
матные партии, утверждая или отвергая кандидатов,
гарантируя истинность их призвания, ограждая от про-
лаз и глупцов. То, что зародилось как свободная ассо-
циация, приобретало теперь структуру клана, и на сме-
ну первоначальным, поверхностным беседам пришли
конкретные вопросы: эпизод со споткнувшейся в «По-
лезном даре элегантности», заключительная реплика из
«Снежного пламени», вторая эротическая сцена в «Не-
прочных возвратах». Мы так любили Гленду, что не
могли мириться с чужаками, с восторженными лесби-
янками, с эрудитами от эстетики. Даже возник обычай
(мы так и не узнали откуда) собираться в кафе по пят-
ницам, когда фильм с Глендой шел в центре, а когда
картины повторно показывали в кинотеатрах на окра-
инах, мы выжидали неделю до следующей встречи,
чтобы все успели там побывать; все обязанности были
строго регламентированы и исполнялись беспрекослов-
но, под страхом презрительной улыбки Ирасусты или
этого любезно-убийственного взгляда Дианы Риверо,
которым она обличала отступника, заслужившего тя-
желое наказание.
В тот период наши встречи были полны только
Глендой, ее блистательным присутствием в каждом из
нас, и мы не знали расхождений и сомнений. Лишь
постепенно, поначалу робко и виновато, некоторые,
осмелев, начали высказывать отдельные критические
замечания, недоумения или разочарования от менее
удачной сцены, от проскользнувшей банальности или
шаблонности. Мы знали, что Гленда не виновата в сры-
вах, замутнявших в иных местах великолепную про-
зрачность «Хлыста» или финал «Никогда не знаешь
почему». Мы были знакомы с другими работами этих
режиссеров, знали, откуда брались сюжеты и кто пи-
сал сценарии, с ними мы бывали беспощадны, ибо уже
280

Мы так любим Гленду
чувствовали, что наша любовь к Гленде идет дальше
простого интереса к актрисе и что только ее одну не
портило все, что так несовершенно делали другие. Ди-
ана первой заговорила о нашей миссии, она затронула
это в свойственной ей косвенной манере, не формули-
руя того, что на самом деле было для нее столь суще-
ственно, и мы увидели, как ее радость проявилась в
двойной порции виски, в удовлетворенной улыбке,
когда мы открыто признали ее правоту, признали, что
нам уже мало только кинозалов, кафе, мало того, что
мы так любили Гленду.
Но и тогда не было сказано ясных слов, нам они
были не нужны. Важно было лишь счастье хранить
Гленду в душе каждого из нас, и это счастье могло
быть полным только по достижении совершенства.
Внезапно нам стали невыносимы ошибки, промахи: мы
не могли согласиться с тем, что «Никогда не знаешь
почему» кончается именно так, или что в «Снежное
пламя» включен отвратительный эпизод игры в покер
(Гленда в нем не участвовала, но каким-то образом он
пачкал ее, как рвота, — этот жест Нэнси Филлипс и
недопустимый приход раскаявшегося сына). Как всегда,
Ирасусте выпало четко сформулировать ожидавшую нас
миссию, и в этот вечер мы разошлись по домам, как бы
придавленные взятой на себя ответственностью и вместе
с тем предвкушая будущее счастье — счастье без еди-
ного темного пятнышка, когда образ Гленды не будут
омрачать несовершенство и предательство.
Инстинктивно ядро сомкнуло свои ряды, наша цель
не допускала расплывчатого плюрализма. Ирасуста
сказал о лаборатории, оборудованной в загородном
доме в Ресифе-де-Лобос, лишь тогда, когда она была
уже готова. Мы поровну распределили задания среди
тех, кто должен был отвечать за сбор всех существу-
ющих копий «Непрочных возвратов»— этот фильм
мы выбрали благодаря тому, что в нем было сравни-
тельно мало неудачных моментов. Никому и в голову
281

Хулио Кортасар
не пришло ставить вопрос о деньгах, Ирасуста был
компаньоном Говарда Хыоза по добыче олова в Пичин-
че, с помощью простейшей механики мы получали в
руки необходимую власть, реактивные самолеты, союз-
ников, суммы на взятки. У нас даже не было своей кон-
торы, компьютер компании «Хейгар Лосе* программи-
ровал задания и этапы их выполнения. Через два месяца
после слов Дианы Риверо о нашей миссиилаборатория
была уже в состоянии начать работу; заменяя слабый
эпизод с птицами в 4Непрочных возвратах* на другой,
который возвращал Гленде идеальный ритм и точное
ощущение драматического действия. Картина вышла
уже несколько лет назад, и ее вторичное появление на
международных экранах не сопровождалось никакими
сюрпризами: память любит подшучивать над ее обла-
дателями и умеет убедить их в достоверности замен и
новых вариантов; наверное, даже сама Гленда не по-
чувствовала поправок, но зато отметила — ибо это от-
метили мы все — идеальное совпадение увиденного с
воспоминанием, очищенным от шлака, совпадение с
тем, чего бы она могла пожелать.
Мы работали без отдыха; едва удостоверившись в
эффективности лаборатории, мы тут же завершили
изъятие копий «Снежного пламени» и «Призмы»; за-
тем в стадию переработки вступили другие фильмы,
ритм операций был точнейшим образом определен пер-
соналом «Хейгара Лосса» и лаборатории. У нас воз-
никли трудности с «Полезным даром элегантности»:
богачи из арабских нефтяных эмиратов хранили у себя
копии исключительно для личного пользования, и по-
требовались сложные маневры и особая помощь, что-
бы выкрасть их (к чему употреблять другое слово) и
заменить на другие без ведома владельцев. Лаборатория
работала замечательно, на уровне, который поначалу
казался нам недостижимым, хотя мы и не решались ска-
зать это Ирасусте; как ни странно, скептичнее всех
была настроена Диана, но когда Ирасуста показал нам
282

Мы так любим Г ленду
4Никогда не знаешь почему» и мы увидели настоящий
финал, где Гленда не возвращалась в дом Романо, а
мчалась на своей машине к утесу и потрясала нас своей
великолепной логичнейшей гибелью в бурном потоке,
мы поняли, что в этом мире тоже возможно совершен-
ство и что теперь Гленда совершенна, совершенна для
нас навсегда.
Конечно же, самым трудным было решать, что надо
заменить, что вырезать, как сместить акценты в монта-
же и в ритме фильма, различия в нашем восприятии
Гленды приводили к серьезным стычкам, и примирить
спорщиков удавалось лишь после долгого анализа, а в
иных случаях брало верх мнение большинства в ядре.
Но хотя некоторые из нас, побежденные, смотрели
новый вариант с некой горечью, чувствуя, что он не
вполне отвечает нашей мечте, думаю, никто не остался
разочарованным проделанной работой, мы так любили
Гленду, что результаты всегда были оправданными и
часто превосходили то, о чем думалось вначале. Случа-
лись и тревоги: не обошлось без непременного письма
читателя в газете «Тайме», который выражал удивление
по поводу трех эпизодов в 4Снежном пламени»— ему
казалось, что они шли в ином порядке; а в «Опиньон»
появилась статья одного критика, протестовавшего
против вырезанной сцены в « Призме»— как он пред-
полагал, по причине бюрократического ханжества. Во
всех случаях принимались срочные меры для того, что-
бы избежать возможных последствий; это было не так
уж трудно, люди легкомысленны, они быстро забыва-
ют, или принимают то, что им дают, или устремляются
в погоню за чем-нибудь новеньким, мир кино перемен-
чив, как мир политики, все меняется, за исключением
нас — тех, кто так любит Гленду.
Более опасными по существу были полемики, вспы-
хивавшие в ядре, риск ереси или раскола. Хотя мы чув-
ствовали себя едиными, как никогда, накрепко спаян-
ными нашей миссией, как-то вечером вдруг раздались
283

Хулио Кортасар
аналитические голоса тех, кого не обошла эпидемия
политического философствования, в разгар работы они
принялись ставить перед всеми моральные проблемы,
спрашивали, не глядимся ли мы с мазохистским рвени-
ем в бесконечный ряд зеркал, не вытачиваем ли бес-
смысленные барочные узоры на слоновьем клыке или
на зернышке риса. И было нелегко повернуться к ним
спиной, ибо ядро могло выполнить свою задачу так,
как, скажем, сердце или самолет выполняет свою:
лишь подчиняясь идеальному ритму. Было нелегко
выслушивать критику, обвинявшую нас в эскейпизме,
в растрачивании попусту сил, нужных для решения не
терпящих отлагательств реальных проблем, которые в
наши дни особенно требуют объединения всех усилий.
И тем не менее не было необходимости сурово душить
едва намечавшуюся ересь, даже сами бунтовщики огра-
ничивались отдельными сомнениями, и они, и мы так
любили Гленду, что надо всеми расхождениями по эти-
ческим и историческим пунктам господствовало чув-
ство, которое будет объединять нас всегда: уверенность
в том, что совершенствование Гленды совершенствует
нас самих и совершенствует мир. Мы даже были воз-
награждены с лихвой, ибо один из философов, преодо-
лев период напрасных колебаний, восстановил былое
единодушие: из его уст мы услышали слова о том, что
любая частность тоже имеет историческое значение и
нечто столь неизмеримо важное, как изобретение кни-
гопечатания, родилось из сугубо индивидуального и
частного желания многократно повторить и увекове-
чить имя женщины.
И так мы дожили до дня, когда удостоверились, что
образ Гленды не омрачен теперь ни малейшей тенью;
он изливался с экранов мира таким, каким она сама —
в этом мы были уверены — хотела бы, чтоб он изли-
вался, и, может быть, поэтому нас не слишком удиви-
ло сообщение прессы о том, что она объявила о своем
уходе из кино и со сцены. Невольный и замечательный
284

Мы так любим Г ленду
вклад Гленды в наш труд не мог быть простым совпа-
дением или чудом, очевидно, что-то в ней помимо ее
сознания уловило нашу безыменную любовь и из глу-
бины ее существа донесся единственный ответ, кото-
рый она могла нам дать, ее ответная любовь вырази-
лась в окончательном слиянии с нами, хотя профаны
воспримут это лишь как ее отсутствие. Мы пережива-
ли счастье седьмого дня, мы отдыхали после сотворе-
ния своего мира; теперь мы могли созерцать любое
произведение Гленды, избавившись от постоянного
страха перед грозящими нам завтра новыми ошибками
и несообразностями; теперь мы собирались вместе, не-
весомые как ангелы или птицы, в абсолютности насто-
ящего, быть может, похожего на вечность.
Да, но под теми же небесами Гленды один поэт ска-
зал, что вечность влюблена в преходящие творения
времени, и год спустя Диане выпало узнать об этом и
сообщить всем нам. Обычная и по-человечески понят-
ная новость: Гленда объявляла о своем возвращении на
экран, причины те же, что и всегда: чувство неудовлет-
воренности человека, не занимающегося своим делом,
персонаж точь-в-точь по ней, близкие съемки. Никто
не забудет этого вечера в кафе, как раз после просмот-
ра «Полезного дара элегантности», только что вернув-
шегося в центральные кинотеатры. Собственно, Ирасу-
сте не было необходимости высказывать вслух то, что
все мы ощущали как горечь несправедливости и бунтар-
ства. Мы так любили Гленду, что наше отчаяние не зат-
рагивало ее, чем она виновата в том, что она актри-
са, что она Гленда, весь ужас заключался в порочной
машине, вновь запущенной в ход, в реальности цифр,
столкновении престижей, новых «Оскарах», как неза-
метная трещина раскалывающих наше небо, завоеван-
ное с таким трудом. Когда Диана положила руку на ру-
кав Ирасусты и сказала: «Да, это единственное, что нам
осталось», она знала, что говорила за всех. Никогда еще
ядро не обладало такой страшной силой, никогда еще не
285

Хулио Кортасар
тратилось меньше слов, чтобы придать ей действен-
ность. Мы расстались раздавленные, уже переживая
то, что произойдет в день, о котором лишь один из нас
будет знать заранее. Мы были уверены, что больше не
встретимся в кафе, что отныне каждый найдет себе
одинокий уголок в нашем идеальном царстве. Мы зна-
ли, что Ирасуста сделает все необходимое, нет ничего
проще для такого человека, как он. Мы даже не про-
стились, как обычно, с беззаботной уверенностью, что
вскоре встретимся вновь как-нибудь вечером после
-«Непрочных возвратов» или ««Хлыста». Казалось, мы
заторопились расстаться, бормоча, что уже поздно, что
пора по домам; мы вышли порознь, каждый желал бы
забыть, забыть, пока все не останется позади, но каж-
дый знал, что этого не дано, что предстоит еще однаж-
ды утром раскрыть газету и прочесть эту новость, глу-
пые ({фазы пустых профессиональных некрологов. Мы
никогда ни с кем не будем говорить об этом, мы ста-
нем вежливо избегать друг друга в кино и на улице;
только так ядро сможет сохранить верность, сберечь в
молчании память о выполненном долге.
Мы так любили Гленду, что одарили ее последним
нерушимым совершенством. Поместив ее на недосяга-
емую высоту, мы убережем ее от падения, и верные
почитатели будут и впредь поклоняться ей, не боясь,
что образ ее потускнеет, ибо с креста не сходят живым.

СЛУЧАЙ С МИГАЛАС
В два мы уже у бунгало, и через полчаса, точно как
условились по телефону, появляется молодой управля-
ющий с ключами, показывает, как работают колонка в
ванной, кондиционер, подключает холодильник. Дого-
вариваемся, что поживем здесь десять дней, платим
вперед. Раскрываем чемоданы и вытаскиваем все для
пляжа; устроимся попозже, слишком соблазнителен
вид: у самого холма — Карибское море, все в белых
барашках. Спускаемся по крутой тропинке и даже об-
наруживаем в зарослях кустарника сокращающий путь
проход; между бунгало на холме и морем не более ста
метров.
Вечером, развешивая одежду и раскладывая куп-
ленную в Сен-Пьере провизию, слышим голоса в дру-
гом крыле бунгало. Говорят очень тихо, это не голоса
мартиникийцев, сочные и смеющиеся. Некоторые сло-
ва слышны разборчивее: английский штатников, на-
верное — туристы. Сначала — неприятно; не знаем
сами почему, мы ожидали полного одиночества, хотя
уже видели, что каждое бунгало (их четыре, вокруг
клумбы, бананы и кокосовые пальмы) состоит из двух
половин. Может быть, это потому, что когда мы их
увидели в первый раз, после сложных телефонных
поисков из отеля «Диамант», нам показалось, что
здесь очень пустынно, и в то же время странным об-
разом заселено. Например, хижина-ресторан, в трид-
цати метрах вниз по склону: заброшена, а в баре —
бутылки, бокалы и приборы. И в одном или двух бун-
гало сквозь жалюзи смутно виднелись полотенца,
287

Хулио Кортасар
флаконы лосьонов или шампуней в ванных комнатах.
Молодой управляющий открыл нам совершенно пустое
бунгало, и на невнятный вопрос ответил не менее не-
внятно: главный управляющий в отъезде, а он занима-
ется всем этим из дружбы с хозяином. Тем лучше —
ведь мы искали одиночества и пляж; но, конечно, дру-
гие думали точно так же, и два голоса, женские, севе-
роамериканские, тихонько переговариваются в смеж-
ном с нами крыле бунгало. Перегородки как из бумаги,
но все так удобно, так хорошо устроено. Спим и спим,
редкий случай. А если что и было нам сейчас нужно,
так именно сон.
Друзья: кошка, ласковая попрошайка, другая —
черная, более дикая, но тоже голодная. Птицы здесь
только что на руку не садятся, и зеленые ящерицы
взбегают на столы, охотясь за мошками. Нас кольцом
окружает доносящееся издали блеяние коз; на самой
вершине холма пасутся пять коров и молоденький
бычок, и, соответственно, они мычат. Слышим так-
же собачий лай возле хижин в глубине долины; нын-
че ночью к концерту присоединятся и обе кошки, это
уж точно.
Пляж, по европейским меркам, — пустыня. Моло-
дежь, всего несколько человек, плавает и резвится,
черные и коричневые тела пляшут на песке. Вдалеке
семья — из столицы или немцы, уныло белобрысые,
белокожие, раскладывают полотенца, средства для за-
гара и большие сумки. Мы часами сидим в воде или на
песке, ритуально — крема и сигареты: ни на что дру-
гое мы не способны. Мы еще не чувствуем, как нака-
тываются на нас воспоминания, еще нет этой потребно-
сти перебирать прошлое, возрастающей вместе с
одиночеством и скукой. Как раз наоборот: заблокиро-
вать все, что относится к предыдущим неделям; встре-
чи в Делфте, ночь на ферме Эрика. Если все возвра-
288

Случай с мигалас
щается, мы это отгоняем, как дымок от сигареты: лег-
кое движение руки, и воздух вновь чист.
Две девушки спускаются по тропинке с холма и ус-
траиваются в отдаленной части пляжа, под кокосовы-
ми пальмами. Вычисляем, что это наши соседки по бун-
гало, представляем их себе в приемной офиса или в
начальной школе Детройта, Небраски. Видим, как они
вместе входят в море, спортивно уплывают, медленно
возвращаются, наслаждаясь теплой, прозрачной водой,
всей этой красотой, которая превращается в штамп,
едва начнешь ее описывать — извечный сюжет почто-
вых открыток. На горизонте два парусника, из Сен-
Пьера выходит моторка с водной лыжницей, которая с
достоинством поднимается после каждого падения, па-
дает она часто.
Когда темнеет — после сиесты мы снова идем на
пляж, день клонится к ночи, все небо в больших белых
тучах, — мы говорим, что это Рождество отлично от-
вечает нашему желанию: одиночество, уверенность,
что никто не знает, где мы, исключены все возможные
неприятности, а в то же время и эти дурацкие сборища
в конце года и неизбежные поздравленья — восхити-
тельная свобода: вскрыть пару консервных банок и
приготовить пунш (белый ром, сироп из тростниково-
го сахара и маленькие зеленые лимоны). Ужинаем на
веранде, отделенной бамбуковой перегородкой от сим-
метрично расположенной террасы, откуда — хотя уже
и поздно — снова едва слышно доносятся шепчущие
голоса. Мы замечательно взаимно вежливы с соседями,
мы даже несколько преувеличенно уважаем друг дру-
га. Если девушки с пляжа действительно занимают
наше бунгало, то, быть может, они задаются вопросом,
не живут ли в другом крыле бунгало те две женщины,
которых они видели на пляже. У цивилизации свои
преимущества, мы признаем это между двумя глотка-
ми: ни криков, ни транзисторов, ни мурлыканья де-
шевых песенок. Оставались бы здесь все десять дней,
10 X. Кортасар
289

Хулио Кортасар
чтобы вместо них не поселилось какое-нибудь много-
детное семейство. Христос только что снова родился,
что касается нас — можно лечь спать.
Встать с рассветом, сок гуайявы и кофе в больших
чашках. Ночь была долгой, порывы дождя, откровенно
тропические, внезапный всемирный потоп и внезапное
же раскаяние — конец дождю. Со всех сторон доносил-
ся собачий лай, хотя луны не было; лягушки и птицы;
звуки, которых городскому слуху не определить, но,
возможно, от них те сны, которые мы теперь вспомина-
ем, закуривая первые сигареты. Аебп зотша1. Откуда
эта цитата? Шарль Нодье или Нерваль; иной раз мы не
в силах сопротивляться книжному прошлому, которое
уже почти стерли другие склонности. Мы рассказываем
друг другу сны, в которых какие-то личинки, смутные
угрозы, извлекаемые на свет трупы; не очень-то прият-
но, но это можно было предвидеть, они плетут паутину
или заставляют нас ее плести. Ничего удивительного
после Делфта (но мы решили не воскрешать недавних
воспоминаний, время еще, как всегда, для них наступит.
Забавно — нас не волнуют мысли о Михаэле, о колод-
це на ферме у Эрика — темы уже закрытые, мы не го-
ворим о них или о тех, что им предшествовали, хотя
знаем, что можем снова об этом говорить, и нам не бу-
дет плохо, в конце-то концов наслажденье и упоенье
были вызваны именно ими, и ночь на ферме стоила
цены, которую мы сейчас платим, но в то же время мы
чувствуем, что все это еще слишком близко: подробнос-
ти, голый Михаэль при луне, еще многое другое, чего
хотелось бы избежать вне неизбежных снов; лучше бло-
када, тогда о1Ьег уокез, о1Ьег гоотз2: литература и са-
молеты, какие потрясающие наркотики!).
Болезненный, тяжелый сон, кошмар (лат.).
Иные голоса, иные комнаты (англ.).
290

Случай с мигалас
Море в девять утра уносит последнюю ночную пену,
солнце, соль и песок в нежном союзе омывают тело.
Видим девушек, спускающихся по тропинке, и обе од-
новременно вспоминаем и переглядываемся. Глубокой
ночью, почти засыпая, мы кое-что уяснили себе: в ка-
кую-то минуту в очень тихом разговоре в том крыле
проступили гораздо более отчетливо слышные фразы,
хотя смысл их ускользал. Но нас притягивал отнюдь не
смысл в этом обмене словами, который кончился, едва
начавшись, чтобы снова превратиться в монотонное
сдержанное бормотание, а то, что один из голосов был
мужской.
Сиеста, и до нас снова доносится с другой веранды
приглушенный диалог. Не зная зачем, мы упорствуем
в стремлении идентифицировать девушек на пляже с
голосами в бунгало, и теперь, когда ничто не заставля-
ет думать, что при них есть мужчина, воспоминания
прошедшей ночи затуманиваются, сливаются с други-
ми звуками, тревожившими нас: собаки, резкие поры-
вы ветра и дождя, треск крыши. Городской народ; го-
рожане, легко поддающиеся впечатлениям от иных
звуков, отличающихся от привычных, от тихих мир-
ных дождей.
А к тому же, какое нам дело до того, что происхо-
дит рядом, в бунгало? Если мы здесь, так это потому,
что нам нужно было отделиться от того, что было, и от
тех, кто там был. Конечно, нелегко отказаться от при-
вычек, от условных рефлексов; не признаваясь самим
себе в этом, мы сосредоточили все внимание на том, что
приглушенно доносится из-за перегородки, на диалоге,
который представлялся нам безмятежным и бессодер-
жательным, чисто обыденное мурлыканье. Невозмож-
но различить слова и даже голоса, настолько схожие
по звучанью, что по временам думается, что это не-
надолго прерывающийся монолог. Так и они должны
были бы нас слушать, но, конечно, они нас не слуша-
ют, для этого они должны были бы молчать, для этого
291

Хулио Кортасар
они должны были бы находиться здесь по причинам,
сходным с нашими, они должны были бы так же чутко
прислушиваться, как черная кошка, которая подстере-
гает на веранде ящерицу. Но мы их начисто не интере-
суем. Тем лучше для них. Два голоса сменяют друг
друга, умолкают, снова звучат. И никакого мужского
голоса, хоть они и говорят так тихо, мы бы его все рав-
но распознали.
Ночь наступает, как всегда в тропиках, внезапно,
бунгало едва освещено, но нам это неважно; мы и не
ужинаем толком, горячее — только кофе. Нам не о чем
говорить, и, возможно, поэтому мы развлекаемся, слу-
шая тихое бормотание девушек; открыто в этом не при-
знаваясь, мы подстерегаем мужской голос, хоть и зна-
ем, что никакая машина на холм не поднималась и что
другие бунгало по-прежнему стоят пустые. Мы раскачи-
ваемся в качалках и курим в темноте; москитов нет; ти-
шина, бормотанья, они смолкают, возникают вновь.
Если бы девушки представляли себе нас, им бы это не
понравилось; не то, чтобы мы шпионили за ними, но
они бы увидели нас в виде двух таящихся в потемках
паучих-мигалас. В конечном счете, нас не огорчает, что
другое крыло бунгало занято. Мы искали одиночества,
но теперь думаем, какой же была бы ночь, если бы дей-
ствительно никого не было в другой стороне бунгало,
невозможно отрицать, что ферма, что Михаэль все еще
здесь, рядом. Нужно смотреть друг на друга, разгова-
ривать, лишний раз доставать колоду карт или играль-
ные кости. Лучше уж так. Сидя на стульях с веревоч-
ными сиденьями, слушать почти кошачье мурлыканье,
пока не наступит пора ложиться спать.
Пора ложиться спать, но ночи здесь не приносят
нам ожидаемого: нейтральную зону, где наконец —
или на время, не надо претендовать на большее, чем
возможно — мы были бы укрыты от всего, что начина-
292

Случай с мигалас
ется за окнами. И глупость в нашем случае тоже игра-
ет не последнюю роль: никогда мы не достигли бы
желаемого, если бы не предвидели, что наступит в бли-
жайшее время. Иногда, казалось бы, мы рискуем, за-
гоняя себя в тупик, как сейчас на затерянном островке,
где легко выяснить местонахождение любого; но это
входит в шахматную партию более сложную, в которой
скромный ход пешкой скрывает ходы, решающие игру.
Знаменитая история с украденным письмом объектив-
но абсурдна. Объективно; но подспудно таится истина,
и пуэрториканцы, годами выращивающие марихуану у
себя на нью-йоркских балконах или в самом Централь-
ном парке, знали об этом больше, чем полицейские. Во
всяком случае, мы в курсе всех возможностей, распи-
саний ближайших пароходов и самолетов: до Венесуэ-
лы и Тринидада рукой подать; и это только две воз-
можности, а всего их шесть или семь; с нашими
паспортами для нас открыт любой аэропорт. Этот не-
винный холм, это бунгало для туристов из мелкой бур-
жуазии: прекрасные крапленые карты, которыми мы
всегда умеем воспользоваться в нужный момент. Делфт
очень далеко, ферма Эрика начинает отступать в памя-
ти, стираться, и так же скоро сотрется из памяти коло-
дец и Михаэль, убегающий в лунном свете, Михаэль,
такой белый и голый в лунном свете.
Снова прерывисто воют собаки; от одной из хижин
в ущелье доносятся женские крики, внезапно смолка-
ющие на самой высокой ноте; наступившая тишина
позволяет расслышать, как в смутной тревоге что-то
шепчут в полусне слишком уставшие туристки, не
интересующиеся по-настоящему тем, что их окружает.
Мы слушаем, нам не до сна. В конце концов, зачем этот
сон, если потом — громкий стук дождя по крыше или
пронзительная кошачья любовь, прелюдии кошмаров,
заря, на которой головы, наконец, вмяты в подушки и
293

Хулио Кортасар
ничто их не отягощает вплоть до того времени, когда
солнце взберется на пальмы и надо возвращаться к
жизни.
На пляже, вдоволь наплававшись в открытом море,
мы снова спрашиваем себя о покинутых бунгало. Хи-
жина-ресторан со своими бокалами и бутылками зас-
тавляет вспомнить о таинственной истории с «Мэри
Селест» (такой известной и читаной-перечитаной, но
эти неотступно преследующие возвращения необъясни-
мого, эти моряки, поднявшиеся на судно, дрейфующее
под всеми парусами и без единого человека на борту, с
еще теплой золой в плитах на камбузе, с каютами, где
не было ни следа бунта или чумы. Коллективное само-
убийство? Мы иронически переглядываемся, идея са-
моубийства не из тех, которые могут пробраться к на-
шей манере видеть вещи. Нас бы здесь не было, если
бы когда-нибудь мы с ней согласились).
Девушки на пляж спускаются поздно; долго загора-
ют, прежде чем войти в воду. На пляже они тоже —
мы это замечаем, но никак не комментируем — разго-
варивают вполголоса, и если бы мы сидели поближе,
до нас доносилось бы то же самое доверительное бор-
мотанье: хорошо внушенный воспитанием страх
вторгнуться в чужую жизнь. Вот если бы они хоть на
минуту подошли к нам попросить огонька, узнать, ко-
торый час... Но бамбуковая перегородка, похоже, про-
тянулась до пляжа; знаем, они нас не потревожат.
Сиеста тянется долго, нам не хочется возвращаться
на море, им тоже; мы слышим разговор в комнате, по-
том на веранде. Они одни, конечно. Но почему «конеч-
но»? Ночью все может быть иначе, и мы ее ждем, не
говоря об этом, ничего не делая, покачиваясь в качал-
ках, затягиваясь сигаретой, делая глоток-другой, оста-
вив лишь слабый свет на веранде: жалюзи в гостиной
пропускают его тонкими полосками, которые не нару-
шают темноты, не нарушают тишины ожиданья. Мы,
конечно, ничего не ожидаем. Почему «конечно», поче-
294

Случай с мигалас
му обманываем себя, если единственное наше дей-
ствие — ожидание, как в Делфте, как во многих других
местах? Можно ожидать «небытия» или бормотанья по
ту сторону перегородки, перемену голосов. Попозже по-
слышится скрип кровати, наступит тишина, лай собак
и шелест листвы под порывами ветра. Дождя сегодня
ночью не будет.
Они уезжают, в восемь утра за ними приходит так-
си, черный шофер смеется и шутит, вынося их чемода-
ны, пляжные сумки, большие соломенные шляпы, тен-
нисные ракетки. С веранды видна дорожка, белая
машина-такси, они не могут разглядеть нас среди зеле-
ни, да они даже и не смотрят в нашу сторону.
На пляже полно ребятишек — детей рыбаков, пе-
ред купаньем они гоняют мяч, но нам сегодня пляж
кажется еще пустыннее, ведь девушки сюда больше не
спустятся. Возвращаясь, мы делаем крюк, не думая об
этом — во всяком случае, не решаясь на это отчетли-
во, и проходим мимо другого крыла бунгало, которо-
го всегда избегали. Теперь, кроме нашего крыла, все
действительно пусто. Потянули дверь, открывается
бесшумно, девушки оставили ключ внутри, согласовав
это, разумеется, с управляющим, который придет —
или не придет — попозже убрать бунгало. Нас не
удивляет уже, что все вещи разбросаны, бери кто хо-
чет, так же, как бокалы и приборы в ресторане; ви-
дим смятые простыни, влажные полотенца, пустые
флаконы, средства от насекомых, бутылки из-под
кока-колы и бокалы, журналы на английском, кусоч-
ки мыла. Все такое заброшенное, такое ничье. Запах
одеколона, молодой запах. Спали вот здесь, на этой
огромной кровати на простынях с желтыми цветами.
Обе. И прежде, чем заснуть, разговаривали, разгова-
ривали... Столько разговаривали, прежде чем зас-
нуть.
295

Хулио Кортасар
Сиеста тяжелая, бесконечная, потому что нам не
хочется идти на пляж, пока солнце не начнет садить-
ся. Приготовляя кофе или перемывая тарелки, мы
вдруг ощущаем, к собственному удивлению, что все
так же чего-то ждем, все так же напряженно прислу-
шиваемся, не донесется ли хоть что-нибудь из-за пере-
городки. Нам бы смеяться, но не тут-то было, не сме-
емся. Теперь не смеемся, теперь, когда, наконец, на
самом деле наступило это одиночество, которого мы
так искали и жаждали, теперь не смеемся.
Приготовить ужин — уходит время, усложняем са-
мые простые вещи, лишь бы протянуть время, и ночь
спустилась на холм прежде, чем мы поужинали. Иног-
да мы снова обнаруживаем, что обе смотрим на пере-
городку, ожидая того, что уже так далеко от нас —
бормотанья, оно теперь будет продолжаться в самоле-
те или на судне, в каюте. Управляющий не пришел, мы
знаем, что бунгало стоит открытое и пустое, что там
еще пахнет одеколоном и молодым телом. Внезапно
становится жарче, то ли от молчания, то ли от полного
желудка, или от скуки и досады на то, что мы по-пре-
жнему сидим в потемках, едва покачиваясь в качалках,
покуривая и ожидая. Мы в этом не признаемся, конеч-
но, но сами-то знаем, что мы ждем. Ночные звуки, по-
винуясь земным и звездным ритмам, становятся все
громче; словно бы одни и те же птицы, одни и те же ля-
гушки, что и вчера, заняли прежние места и в тот же
миг завели свое пенье. К тому же хор собак («горизонт
собак», невозможно не вспомнить эти стихи) и коша-
чья любовь в зарослях терзают слух. Вот только не
хватает бормотанья двух голосов в бунгало рядом —
это и есть тишина, тишина. Все остальное ускользает
от слуха, бессмысленно сосредоточенного, словно в
ожиданье, на перегородке. Мы даже не разговариваем,
боясь отпугнуть своими голосами бормотанье, которое
невозможно. Уже очень поздно, но спать нам не хочет-
ся, в гостиной все жарче, нам не приходит в голову
296

Случай с мигалас
открыть обе двери. Мы только курим и ждем, чего
нельзя дождаться; мы даже не забавляемся, как внача-
ле, мыслью о том, что девушки могли бы представлять
нас эдакими паучихами-мигалас, сидящими в засаде;
девушек уже здесь нет, и нельзя приписать им наше
собственное представление, превратив их в зеркало
того, что происходит во тьме, того, что не происходит,
хоть это и нестерпимо.
Потому что мы не можем обманывать себя, каждый
скрип качалки заменяет диалог, и в то же самое время
поддерживает его. Теперь мы знаем, что все было напрас-
но: бегство, путешествие, надежда найти еще такую тем-
ную дыру, без свидетелей, убежище, благоприятное для
того, чтобы все начать сначала (ведь раскаяние не в на-
шей природе, то, что мы сделали, — сделано, и мы нач-
нем сначала, как только узнаем, что находимся в безопас-
ности и возмездие нам не грозит). Все так, словно бы весь
прошлый опыт сразу перестал работать, словно бы поки-
нул нас, как боги покинули Антония в стихотворении
Кавафиса. Если мы еще думаем о стратегии, которая
обеспечила наше прибытие на остров, если мы представ-
ляем себе иногда возможные расписания, бешено звоня-
щие телефоны в других портах и городах, то мы делаем
это с тем же самым остраненным безразличием, с каким
часто цитируем стихи, забавляясь бесконечными уловка-
ми ментальных ассоциаций. Хуже всего, что мы не зна-
ем почему, но перемена произошла сразу после приезда,
после первых же бормотаний по ту сторону перегород-
ки, которую мы легкомысленно считали стеной, что
обеспечит нам одиночество и отдых. То, что к бормота-
ньям присоединился на минуту иной, неожиданный го-
лос, должно было быть всего лишь простой летней загад-
кой, тайной соседней комнаты, словно тайна «Мэри
Селест», ничего не значащей болтовни во время наших
долгих прогулок. Мы даже не придаем этому особого
значения; мы об этом даже никогда не упоминали; толь-
ко знаем, что уже невозможно не обращать внимания на
297

Хулио Кортасар
перегородку, перестать соотносить с нею любое действие,
любое бездействие.
Быть может, именно поэтому глубокой ночью, когда
мы притворяемся спящими, нас не слишком поражает
отрывистый сухой кашель, доносящийся из бунгало, и
то, что кашляет, безусловно, мужчина. Да это по сути и
не кашель, скорее, это невольный сигнал, ненавязчивый
и в то же время отчетливо слышный, такой же, как бор-
мотанья девушек, но теперь это уж точно сигнал, теперь
после бесконечной чужой болтовни девушек — вызыва-
ют нас. Мы поднимаемся, не говоря ни слова, в гости-
ной снова мертвая тишина, только собака воет и воет
где-то вдалеке. Некоторое время мы выжидаем, сколь-
ко — неизвестно, посетитель бунгало тоже молчит,
тоже, быть может, ждет или улегся спать среди желтых
цветов на простынях. Неважно, теперь есть тайное со-
глашенье, не имеющее ничего общего с волеизъявлени-
ем, есть некий срок, не нуждающийся ни в форме, ни в
формулах. В какой-то момент мы подойдем туда; ниче-
го не обсуждая, даже не взглянув друг на друга, мы
знаем, что думаем о Михаэле, о том, как Михаэль тоже
вернулся на ферму Эрика, вернулся без всякой видимой
причины, хотя ферма, по его представлению, уже была
пустой, как и бунгало девушек. Так же вернулся и по-
сетитель девушек, который, как и Михаэль, как и дру-
гие, возвращаясь, как мошки, возвращаясь, не знали,
что их ждет, что на этот раз они приходят совсем на
другое свиданье.
Ложась спать, мы, как всегда, надели ночные рубаш-
ки, теперь они лежат на полу, словно белые студенис-
тые пятна, а мы, голые, идем к дверям и выходим в сад.
Нужно всего лишь пройти вдоль изгороди, разделяю-
щей два крыла бунгало; дверь по-прежнему заперта, но
мы знаем, что это не так, что достаточно тронуть защел-
ку. В доме темно, мы входим вместе; мы идем, впервые
за долгое время поддерживая друг друга.

ЗАПИСИ В БЛОКНОТЕ
Что касается учета пассажиров, то сама тема возник-
ла — сейчас уместно вспомнить об этом, — когда мы
разговаривали о неопределенности всякого бессистемно-
го анализа. Хорхе Гарсиа Боуса сначала заговорил о
метро в Монреале, а потом уже перешел непосредствен-
но к линии «Англо» в Буэнос-Айресе. Он, правда, не
сказал, но я подозреваю: это как-то связано со специаль-
ными исследованиями, которые проводила его фирма,
если только она занималась учетом. Каким-то особым
способом — по незнанию своему я могу охарактеризо-
вать его только так, хотя Гарсиа Боуса настаивал на его
необыкновенной простоте, — было установлено точное
количество пассажиров, в течение недели ежедневно
пользующихся метро. Поскольку интересно было узнать
наплыв людей на разных станциях линии, а также про-
цент тех, кто ездит из конца в конец или по определен-
ному участку дороги, учет производился с максималь-
ной тщательностью у каждого входа и выхода, от
станции 4 Примера Хунта» до «Пласа де Майо»; в те
времена — я говорю о сороковых годах — линия «Анг-
ло» еще не соединялась с сетью новых станций подзем-
ки, и это облегчало дело.
В понедельник намеченной недели общая цифра
была самой большой; во вторник — приблизительно
такой же; в среду результаты исследований были нео-
жиданными: из вошедших в метро ИЗ 987 человек на
поверхность вышли 113 983. Здравый смысл подсказы-
вал ошибку в расчетах, поэтому ответственные за про-
ведение операции объехали все места учета, выискивая
возможные упущения. Старший инспектор Монтесано
(сейчас у меня есть данные, о которых не знал Гарсиа
299

Хулио Кортасар
Боуса, — я добыл их позже) самолично прибыл «на-
качать» сотрудников, занимавшихся учетом. Не колеб-
лясь ни секунды, он «пропахал» подземку из конца в
конец, а рабочие и машинисты поездов должны были
при выходе предъявлять ему удостоверения. Все это
заставляет меня думать, что старший инспектор Мон-
тесано уже смутно догадывался о том, что хорошо изве-
стно теперь нам обоим. Нет необходимости добавлять,
что никто не обнаружил мнимой ошибки, из-за которой
предполагались (и одновременно исключались) четве-
ро исчезнувших пассажиров.
В четверг все было в порядке: сто семь тысяч трис-
та двадцать восемь жителей Буэнос-Айреса, как обыч-
но, появились, готовые к временному погружению в
подземелье. В пятницу (теперь, после принятых мер,
считалось, что учет ведется безошибочно) число людей,
вышедших из метро, превышало на единицу число во-
шедших. В субботу цифры совпали, и фирма посчитала
свою задачу выполненной. Отклонения от нормы не
были доведены до сведения общественности, так что,
кроме старшего инспектора Монтесано и операторов
счетных машин на «Пласа Онсе», мало кто знал обо
всем происшедшем. Полагаю, однако, что и эти немно-
гие (кроме, я настаиваю, старшего инспектора) сочли
за лучшее забыть об этом, как о простой ошибке в рас-
четах машины или оператора.
Произошло это в 1946 году, может быть, в начале
1947-го. В последующие месяцы мне пришлось часто
ездить по линии «Англо»; поскольку ехать было дол-
го, порой я вспоминал разговор с Гарсиа Боусой и, с
иронией поглядывая на людей вокруг — они либо си-
дели, либо, держась за кожаную ручку, мотались из
стороны в сторону, словно бычьи туши на крюках, —
вот что открыл. Дважды на станции «Хосе Мариа Мо-
рено» мне представилось, как бы это ни было неправ-
доподобно, что кое-кто в вагоне (сначала один муж-
чина, потом две пожилые женщины) был не просто
300

Записи в блокноте
пассажиром, как остальные. Однажды, как-то в чет-
верг вечером, на станции «Медрано» — сразу после
бокса, где победил Хастинто Льянес, — мне показа-
лось, что девушка, дремавшая на второй скамейке
платформы, здесь совсем не для того, чтобы дожидать-
ся следующего поезда. Она, правда, вошла в тот же
вагон, что и я, но только для того, чтобы выйти на
«Рио-де-Жанейро» и остаться там на перроне — будто
засомневалась в чем-то, или очень устала, или была
раздражена.
Об этом я говорю сейчас, когда уже нет ничего не-
выясненного; так бывает, если случится кража: все
вдруг вспоминают, что и в самом деле какие-то подо-
зрительные молодые люди крутились вокруг лакомого
куска. Но в этих расплывчатых фантазиях, которые я
рассеянно сплетал, что-то с самого начала вело меня
все дальше, создавая ощущение чего-то подозрительно-
го; поэтому в тот вечер, когда Гарсиа Боуса вскользь
упомянул о любопытных результатах учета, одно я
соединил с другим и с удивлением, почти со страхом
понял, что картина начинает проясняться. Возможно,
из всех, кто наверху, я был первым, кто знал об этом.
Затем следует смутный период, когда смешиваются
растущее желание утвердиться в своих подозрениях,
ужин в «Пескадито», сделавший близким мне Монте-
сано с его воспоминаниями, осторожные и все более
частые погружения в метро, которое я теперь воспри-
нимал как нечто совершенно другое, как чье-то медлен-
ное, отличное от жизни города дыхание, как пульс,
который почему-то перестал биться для города, как
нечто, переставшее быть только одним из видов го-
родского транспорта. Но прежде чем действительно по-
грузиться (я имею в виду не обычную поездку в метро,
как это делают все люди), я долго размышлял и анали-
зировал. На протяжении трех месяцев, когда я ездил
86-м трамваем, чтобы избежать и подтверждений, и об-
манчивых случайностей, меня удерживала на поверх-
301

Хулио Кортасар
ности одна достойная внимания теория Луиса М. Бо-
диссона. Как-то полушутя я упомянул при нем о том,
что рассказал мне Гарсиа Боуса, и как возможное
объяснение этого явления он выдвинул теорию некоей
разновидности атомного распада, могущего произойти в
местах большого скопления народа. Никто никогда не
считал, сколько людей выходит со стадиона «Ривер
Плейт> в воскресенье после матча, никто не сравнивал
эту цифру с количеством купленных билетов. Стадо в
пять тысяч буйволов, которое несется по узкому кори-
дору, — кто знает; разве их выбежало столько же,
сколько вбежало? Постоянные касания людей друг о
друга на улице Флорида незаметно стирают рукава
пальто, тыльную сторону перчаток. А когда 113 987
пассажиров набиваются в переполненные поезда и их
трясет и трет друг о друга на каждом повороте или при
торможении, это может привести (благодаря процессу
исчезновения индивидуального и растворению его во
множественном) к потере четырех единиц каждые двад-
цать часов. Что касается другой странности — я имею в
виду пятницу, когда появился один лишний пассажир, —
тут Бодиссон всего лишь согласился с Монтесано и при-
писал это ошибке в расчетах. После всех этих предполо-
жений, достаточно голословных, я снова почувствовал
себя очень одиноким, у меня не только не было соб-
ственной теории — напротив, я ощущал спазмы в же-
лудке всякий раз, когда подходил к метро. Поэтому-то
я по собственному усмотрению шел к цели, двигаясь по
спирали, — вот почему я столько времени ездил на
трамвае, прежде чем почувствовал, что могу вернуться
на «Англо», погрузиться в буквальном смысле, и не
только для того, чтобы просто ехать в метро.
Здесь следует сказать, что от них я не видел ни ма-
лейшей помощи, скорее, наоборот, ждать или искать
их поддержки было бы бессмысленно. Они там даже и
302

Записи в блокноте
не знают, что с этих строк я начинаю писать их исто-
рию. Со своей стороны, мне бы не хотелось их выда-
вать, и в любом случае я не назову тех немногих, име-
на которых стали мне известны за несколько недель,
что я прожил в их мире; если я и сделал все это, если
пишу сейчас эти заметки, так только из добрых побуж-
дений — я хотел помочь жителям Буэнос-Айреса, веч-
но озабоченным проблемой транспорта. Но речь теперь
даже не о том, сейчас мне просто страшно спускаться
туда, хотя это и глупо — тащиться в неудобном трам-
вае, когда в двух шагах метро, и все на нем ездят, и
никто не боится. Я достаточно честен, чтобы признать:
если они выброшены из общества без огласки и никто
ими особенно не заинтересуется, мне будет спокойнее.
И не только потому, что чувствую угрозу для своей
жизни, пока нахожусь внизу, — ни на одну минуту я
не ощущаю себя в безопасности, даже когда занимаюсь
своими исследованиями вот уже столько ночей подряд
(там всегда ночь, нет ничего более фальшивого, искус-
ственного, чем солнечные лучи, врывающиеся в ма-
ленькие окна на перегонах между станциями или до
половины заливающие светом лестницы); вполне веро-
ятно, дело кончится тем, что я себя обнаружу, они уз-
нают, для чего я столько времени провожу в метро, так
же как я ©безошибочно различаю их в густой толпе на
станциях. Они такие бледные, но действуют четко и
продуманно; они такие бледные и такие грустные, по-
чти все такие грустные...
Любопытно, что с самого начала мне очень хоте-
лось разузнать, как они живут, хотя узнать, почему
они так живут, было бы важнее. Почти сразу я оста-
вил мысль о тупиках и заброшенных туннелях: их
существование было открытым и совпадало с приливом
и отливом пассажиров на станциях. Между «Лориа» и
«Пласа Онсе» смутно просматривалось нечто похожее
303

Хулио Кортасар
на Наскз1, с кузнечными горнами, запасными путями,
хозяйственными складами и странными ящиками из
темного стекла. Это подобие ада я разглядел в те не-
сколько секунд, что поезд, отчаянно встряхивая нас на
поворотах, приближался к станции, сверкающей осо-
бенно ярко после темного туннеля. Но достаточно было
подумать, сколько рабочих и служащих снуют по этим
грязным ходам, чтобы сейчас же отбросить мысль о
них как о пригодном опорном пункте: разместиться
там, по крайней мере на первых порах, они не могли.
Мне достаточно было понаблюдать в течение несколь-
ких поездок, чтобы убедиться — нигде, кроме как на
самой линии, то есть на перронах станций и в почти
непрерывно движущихся поездах, нет ни места, ни
условий, где они могли бы жить. Отбросив тупики,
боковые ветки и склады, я пришел к ясной и ужасаю-
щей истине методом исключения; там, в этом сумрач-
ном царстве, то и дело возвращалось ко мне осознание
единственной правды. Существование, которое я опи-
сываю сейчас в общих чертах (кое-кто скажет — пред-
полагаемое), было обусловлено для меня жестокой и
непреклонной необходимостью; последовательным ис-
ключением различных вариантов я получил единствен-
но возможный. Они — теперь это было совершенно
ясно — размещались нигде: жили в метро, в поездах, в
постоянном движении. Их существование и циркуляция
их крови — они такие бледные! — обусловлены безы-
мянностью, защищающей их и по сей день.
Поняв это, остальное было нетрудно установить.
Лишь на рассвете или глубокой ночью поезда на «Анг-
ло» идут пустыми, поскольку жители Буэнос-Айреса
полуночники и всегда кто-нибудь да войдет в метро
перед самым закрытием. Возможно, последний поезд и
можно было бы счесть ненужным, просто следующим
в силу расписания, ибо в него никто уже не садится,
Преисподняя (нем.).
304

Записи в блокноте
но мне никогда не доводилось видеть такого. Или нет,
видел несколько раз; но он был по-настоящему пустым
только для меня; его странными пассажирами были те
из них, кто проводил здесь ночь, выполняя нерушимый
устав. Я так и не смог обнаружить место их вынужден-
ного убежища в течение трех часов — с двух ночи до
пяти утра, — когда «Англо» закрыта. Остаются ли они
в поезде, который идет в депо (в этом случае машинист
должен быть одним из них), или смешиваются с ноч-
ными уборщиками? Последнее наименее вероятно, так
как у них нет спецодежды и уборщики знают друг дру-
га в лицо; я склоняюсь к мысли, что они используют
туннель, неизвестный обычным пассажирам, который
соединяет «Пласа Онсе» с портом. Кроме того, почему
в помещении на станции «Хосе Мариа Морено», где на
дверях написано «Вход воспрещен», полно бумажных
свертков, не говоря уже о странном ящике, где можно
хранить что угодно? Очевидная ненадежность этих две-
рей наводит на весьма определенные подозрения; в об-
щем, как бы то ни было, хоть это и кажется невероят-
ным, мое мнение таково: они каким-то образом живут,
как я уже говорил, в поездах или на станциях; в глуби-
не души я уверен в этом в силу какой-то эстетической
потребности, а может быть, благодаря здравому смыс-
лу. Постоянное движение от одной конечной станции к
другой не оставляет им иной сколько-нибудь подходя-
щей возможности.
Я сказал об эстетической потребности, но, возмож-
но, соображения мои носят скорее прагматический ха-
рактер. Их план должен быть гениально простым,
чтобы каждый из них в любой момент их подземного
существования мог действовать четко и безошибочно.
Допустим, как я убедился благодаря своему долготер-
пению, каждый из них знает, что больше одной поезд-
ки в одном и том же вагоне делать нельзя, чтобы не
привлекать к себе внимания; с другой стороны, на ко-
нечной станции «Пласа де Майо» нужно занять место,
305

Хулио Кортасар
поскольку на станции «Флорида» садится очень много
народа и все норовят занять места и ехать так до ко-
нечной. А на 4 Примера Хунта» достаточно выйти,
пройти несколько метров и смешаться с толпой пасса-
жиров, которые едут в противоположную сторону. В
любом случае они играют наверняка, потому что подав-
ляющее большинство пассажиров проезжает только
часть линии. А когда через некоторые время люди сно-
ва поедут на место — лишь полчаса они проводят под
землей и восемь часов на работе, — едва ли они узнают
тех, кто был с ними рядом утром, тем более и вагон, и
поезд уже будут другие. Мне стоило труда удостове-
риться в последнем, соображение это весьма тонкое и
вполне укладывается в рамки схемы, призванной ис-
ключить возможность быть узнанным служителями или
пассажирами, попадающими в тот же поезд (что случа-
ется от двух до пяти раз в зависимости от наплыва
людей). Сейчас я, например, знаю, что девушка, кото-
рая в тот вечер ждала на «Медрано», вышла из преды-
дущего поезда и села в мой, чтобы ехать до «Рио-де-
Жанейро», и что там она сядет в следующий; как и все
они, она располагала точными указаниями до конца
недели.
Они научились спать сидя, причем не больше пят-
надцати минут. Даже тот, кто ездит по «Англо» лишь
время от времени, в конце концов по малейшему изги-
бу пути, легкому повороту привыкает безошибочно уз-
навать, едет ли он от «Конгресо» до «Саэнс Пенья» или
направляется к «Лориа». В них же привычка сильна
настолько, что они просыпаются именно в тот момент,
когда нужно выйти и пересесть в другой поезд. Они
сохраняют достоинство даже во сне — сидят прямо,
чуть склонив голову на грудь. Двадцать раз по пятнад-
цать минут им достаточно, чтобы отдохнуть, кроме
того, у них есть еще те непостижимые для меня три
306

Записи в блокноте
часа, когда «Англо» закрыта. Когда я подумал, что в
их распоряжении есть целый поезд — а это подтверди-
ло мою гипотезу о тупике в ночные часы, — я сказал
себе, что они обрели в своей жизни такую ценность,
как общение, к тому же приятное, если они могут ез-
дить в этом поезде все вместе. Быстро, зато с аппети-
том и в компании поглощаемая еда, пока поезд идет от
одной станции к другой, крепкий сон между двумя
конечными остановками, радость дружеских бесед, а
может, и родственных контактов. Однако я убедился,
что они строго придерживаются правила не собирать-
ся в своем поезде (если только он один, поскольку их
число медленно, но неуклонно растет): они слишком
хорошо знают, что любое узнавание будет для них ро-
ковым и что три лица, увиденные вместе, память удер-
живает лучше, нежели те же лица, увиденные порознь
и в разное время, — во всяком случае, это подтверж-
дает практика допросов.
В своем поезде они видятся только мельком, чтобы
получить новое расписание на неделю, которое Первый
из них пишет на листках из блокнота и каждое воскре-
сенье раздает руководителям групп; там же они полу-
чают деньги на недельное пропитание и там же помощ-
ник Первого выслушивает всех, кому надо что-нибудь
из одежды или что-то передать наверх, а также тех, кто
жалуется на здоровье. Программа состоит в следую-
щем: надо так состыковать поезда и вагоны, чтобы
встречи стали практически невозможны, и судьбы их
расходятся до конца недели. Итак, можно сказать — а
к этому я пришел после напряженных раздумий, пос-
ле того, как представил себя одним из них, как стра-
дал и радовался вместе с ними, — так вот, можно ска-
зать, что они ждут воскресенья так же, как мы наверху
ждем нашего: оно приносит отдых. Почему Первый выб-
рал именно этот день? Вовсе не из уважения к тради-
ции — это как раз могло бы меня удивить; просто он зна-
ет, что по воскресеньям в метро ездят другие пассажиры,
307

Хулио Кортасар
а значит, шансов быть узнанным меньше, чем в поне-
дельник или в пятницу.
Осторожно соединив куски мозаики, я разгадал
первичную фазу операции и начал с поезда. Те четве-
ро, согласно результатам учета, спустились в метро во
вторник. Вечером того же дня на станции «Саэнс Пе-
нья» они изучали лица проезжающих машинистов в
раме окна. Наконец Первый подал знак, и они сели в
поезд. Теперь надо было ждать до «Пласа де Майо» и,
пока поезд проезжает тринадцать следующих станций,
устроиться как-то так, чтобы не попасть в один вагон
со служителем. Самое трудное — улучить момент, ког-
да, кроме них, в вагоне никого не будет; им помогло
джентльменское распоряжение Транспортной корпора-
ции Буэнос-Айреса, которое отводит первый вагон для
женщин и детей и по укоренившейся привычке жите-
ли города не жалуют этот вагон своим вниманием.
Начиная со станции «Перу» в вагоне ехали две сеньо-
ры, которые говорили о распродаже в «Доме Ламота»
(«Карлота одевается только там»), и мальчик, погру-
женный в неподходящее для него чтение «Красного и
черного» (журнала, а не романа Стендаля). Служитель
был, наверно, в середине состава, когда Первый вошел в
вагон для женщин и негромко постучал в дверь кабины
машиниста. Тот открыл, удивленный, но пока еще ниче-
го не подозревая, а поезд уже приближался к «Пьедрас».
«Лиму», «Саэнс Пенья», «Конгресо» проехали без про-
исшествий. На «Паско» была задержка с отправлением,
но служитель был на другом конце состава и беспокой-
ства не проявил. Перед «Рио-де-Жанейро» Первый
вернулся в вагон, где его ждали трое остальных. Че-
рез сорок восемь часов машинист, одетый в штатс-
кое — одежда была ему немного велика, — смешался
с толпой, выходившей на «Медрано», и, увеличив на
единицу число пассажиров в пятницу, послужил при-
чиной неприятности для старшего инспектора Монте-
сано. А Первый тем временем уже вел состав, тайком
308

Записи в блокноте
обучая этому делу остальных троих, чтобы они могли
заменить его, когда понадобится. Полагаю, они проде-
лали то же самое и с машинистами тех поездов, кото-
рыми завладели.
А завладев поездами, они располагали подвижной
территорией, где могли действовать в относительной
безопасности. По-видимому, я никогда не узнаю, чем
Первый брал машинистов — вынуждал их или подку-
пал — и как ускользал от возможного разоблачения,
когда встречался с другими служащими, получая зар-
плату или расписываясь в ведомости. Я могу лишь
строить смутные догадки, постигая один за другим ме-
ханизмы их жалкого существования и внешнюю сторо-
ну поведения. Тяжело было думать, что едят они, как
правило, то, что продается в станционных киосках,
пока я не понял, что самое жуткое в их жизни — это
отсутствие привязанностей. Они покупают шоколадки
и медовые пряники, сладкие молочные и кокосовые
пастилки, халву и питательные карамельки. Едят их с
безразличным видом человека, привыкшего к лаком-
ствам, но, когда едут в одном из своих поездов, на пару
решаются купить огромный медовый пряник с ореха-
ми и миндалем, пропитанный сладким молоком, и едят
его стыдливо, маленькими кусочками, испытывая удо-
вольствие, как от настоящей еды. Полноценное пита-
ние — неразрешимая для них проблема: сколько раз
их будет мучить голод, и сладкое станет противно, и
воспоминание о соли тяжелой волной поднимется во
рту, наполняя все их существо мучительным наслажде-
нием, а после соли вспомнится вкус недостижимого
жаркого и супа, пахнущего петрушкой и сельдереем.
Как раз в то время на «Пласа Онсе» устроили закусоч-
ную, и порой запах горячих колбасок и сандвичей с
мясом проникал вниз. Но они не могли посещать ее,
потому что закусочная помещалась по другую сторону
турникетов, на платформе, откуда поезда отправляют-
ся на «Морено».
309

Хулио Кортасар
Не меньшие трудности были связаны с одеждой.
Брюки, юбки, нижние юбки изнашиваются быстро.
Медленнее — пиджаки и блузки, но их надо время от
времени менять хотя бы из соображений безопасности.
Однажды утром, когда я, пытаясь лучше понять их
порядки, наблюдал за одним из них, я открыл способ,
каким они поддерживают отношения с теми, кто навер-
ху. Происходит это так: они приезжают по одному на
указанную станцию в указанный день и час. А сверху
является кто-нибудь со сменой одежды (позже я убе-
дился, что обслуживали их полностью: белье регуляр-
но отдавалось в стирку, а костюм или платье время от
времени в чистку), и двое садятся в один и тот же ва-
гон подошедшего поезда. Там они могут поговорить,
сверток переходит из рук в руки, а на следующей стан-
ции они переодеваются — и это самое трудное — в
грязном туалете. На следующей станции тот же чело-
век ждет их на перроне, они вместе едут до ближайшей
остановки, и человек поднимается наверх со свертком
ношеной одежды.
Уже когда я был уверен, что знаю почти доско-
нально этот мир, я вдруг по чистой случайности об-
наружил, что они не только меняют белье и одежду,
но у них есть еще и склад, где весьма ненадежно хра-
нятся кое-какие носильные и другие вещи для непред-
виденных ситуаций, возможно, чтобы на первых по-
рах снабдить новичков, число которых определить не
берусь, но думаю, оно велико. Один мой приятель
показал мне как-то под арками Кабильдо старика, по-
видимому букиниста. Я искал тогда старый номер
журнала «Сур»; и к моему удивлению, а возможно,
потому что я был готов принять неизбежное, букинист
посоветовал мне спуститься на станцию метро 4 Перу»
и повернуть налево от платформы, в проход, где все-
гда полно народа и, как полагается в метро, очень
душно. Там-то и были беспорядочно навалены груды
книг и журналов. «Сур» я не нашел, но зато увидел
310

Записи в блокноте
неплотно прикрытую дверцу в соседнее помещение;
какой-то мужчина стоял спиной ко мне, затылок и
шея у него были бледные-бледные, какие бывают
только у них; на полу, мне показалось, лежали какие-
то пальто, платки, шарфы; букинист принимал этого
человека за бродячего торговца или перекупщика вро-
де его самого; я не стал разубеждать старика и купил
у него «Трильсе» в прекрасном издании. Что же каса-
ется одежды, я узнал нечто ужасающее. Поскольку у
них есть лишние деньги и они стремятся их истратить
(думаю, в тюрьмах нестрогого режима происходит то
же самое), то удовлетворяют свои капризы с неверо-
ятным упорством, поразившим меня. Однажды я сле-
дил за молодым блондином, которого видел всегда в
одном и том же коричневом костюме; он менял толь-
ко галстуки, для чего два-три раза в день заходил в
туалет специально для этого. В полдень он выходил
на станции «Лима», чтобы в киоске на платформе ку-
пить еще один галстук, он долго выбирал, все не реша-
ясь, это был его праздник души, его субботняя радость.
Заметив, что карманы его пиджака оттопырены — там
были галстуки, — я почувствовал, как меня охваты-
вает ужас.
Женщины покупают платочки, маленькие безде-
лушки, брелоки — все, что помещается в киоске и в
сумочке. Иногда они выходят на станции «Лима» или
«Перу» и остаются на платформе посмотреть витрины,
где выставлена мебель, долго разглядывают шкафы и
кровати, смотрят, подавляя робкое желание купить их,
а когда покупают газету или «Мирабель», надолго уг-
лубляются в объявления о распродаже, рекламу духов,
модной одежды, перчаток. Они едва ли не готовы за-
быть инструкции, предписывающие сохранять безраз-
лично-отрешенный вид, когда видят матерей, везущих
своих детей на прогулку; две из них крепились не-
сколько дней, но в конце концов встали со своих мест
и начали ходить около детей, почти касаясь их; я бы
311

Хулио Кортасар
не очень удивился, если бы они погладили ребенка по
головке или дали ему конфету; в буэнос-айресском
метро обычно такого не увидишь, да, наверно, и ни в
каком ином.
Долгое время я спрашивал себя, почему Первый
спустился с тремя другими именно в тот день, когда
производили подсчет пассажиров. Зная его методы —
но не зная еще его самого, — я счел бы ошибкой при-
писать ему мелкое тщеславие, желание вызвать скан-
дал, если станет известно несоответствие в цифрах.
Гораздо больше сообразуется с его тонким умом другое
предположение: в эти дни внимание персонала метро
вольно и невольно было занято подсчетом пассажиров.
Захват поезда представлялся поэтому более реальным,
и даже возвращение наверх подмененного машиниста
не могло привести к опасным последствиям. Только
через три месяца происшедшая в парке «Лесама» слу-
чайная встреча бывшего машиниста со старшим инс-
пектором Монтесано и выводы, молча сделанные пос-
ледним, смогли приблизить его и меня к истине.
Тогда — это, кстати, было совсем недавно — они
владели тремя поездами, и думаю, хотя и не уверен, у
них есть свой человек в диспетчерской на «Примера
Хунта». После случившегося самоубийства рассеялись
мои последние сомнения. В тот вечер я следил за од-
ной из них и видел, как она вошла в телефонную буд-
ку на станции «Хосе Мариа Морено». Перрон был по-
чти пуст, и я прислонился к боковой перегородке, будто
бы устал после рабочего дня. Первый раз я наблюдал
кого-то из них в телефонной будке и не удивился таин-
ственному и немного испуганному виду девушки, ее се-
кундному замешательству, тому, что она огляделась по
сторонам, прежде чем войти в кабину. Услышал я не-
много: всхлипывание, щелчок открываемой сумочки,
сморкание — и потом: «Как там канарейка, ты пригля-
312

Записи в блокноте
дываешь за ней? Даешь ей по утрам семя и немножко
ванили?» Незначительность разговора поразила меня,
да и голос совсем не походил на тот, каким дают ука-
зания, в нем слышались слезы, он пресекался. Я сел в
поезд раньше, чем она могла меня заметить, и сделал
полный круг, продолжая изучать, как они встречают-
ся и меняют одежду. Когда я снова оказался на «Хосе
Мариа Морено», она уже застрелилась (сначала, гово-
рят, перекрестившись); я узнал ее по красным туфлям
и светлой сумочке. Собрался народ, многие толпились
около машиниста и служителя в ожидании полиции. Я
увидел двоих из них (они такие бледные) и подумал,
что случившееся послужит испытанием на прочность
замыслов Первого, потому что одно дело занять чье-то
место под землей и совсем другое — столкнуться с по-
лицией. Последующая неделя не принесла ничего но-
вого — обычное самоубийство, из тех, что случаются
едва ли не ежедневно, никого не заинтересовало; вот
тогда я и стал бояться метро.
Я понимаю, что должен еще многое узнать, может
быть самое главное, но страх сильнее меня. Теперь я
только подхожу к входу на «Лиму» — это моя стан-
ция, — вдыхаю спертый воздух «Англо», который чув-
ствуется и наверху, слушаю шум поездов. А потом
сижу в каком-нибудь кафе как последний дурак и
спрашиваю себя: неужели я не сделаю двух шагов, ко-
торые остались до полного их разоблачения? Я уже
столько узнал и смог бы принести пользу обществу,
если бы сообщил о происходящем. Мне, например,
известно, что в последние недели у них было восемь
поездов и что число таких, как они, быстро растет.
Новичков пока трудно распознать, поскольку кожа
обесцвечивается медленно и, кроме того, они, без со-
мнения, принимают меры предосторожности. Едва ли
в планах Первого есть просчеты, и мне представляется
невозможным установить точно их количество. Чутье
подсказывало мне, когда еще у меня хватало смелости
313

Хулио Кортасар
спускаться и следить за ними, что большинство поез-
дов полно ими, что обычных пассажиров становится
все меньше и меньше; и я не удивляюсь, почему газе-
ты кричат, что нужны новые линии, что поездов не
хватает и надо принимать срочные меры.
Я повидался с Монтесано и кое-что ему рассказал,
надеясь услышать о том, что известно ему. Однако мне
показалось, он не поверил, возможно, он сам напал на
след, а более вероятно, предпочитает вежливо не вни-
кать во что-либо выходящее за рамки его воображения,
не говоря уже о воображении начальства. После того
как он со словами: 4 Вы устали, вам бы неплохо попу-
тешествовать* — похлопал меня по плечу, я понял, что
бесполезно дальше говорить с ним, еще обвинит меня,
будто я отравляю ему жизнь своими шизофренически-
ми фантазиями.
А попутешествовать я мог только по «Англо». Меня
немного удивило, что Монтесано не принимает ника-
ких мер, по крайней мере, против Первого и тех тро-
их, не рубит верхушку этого дерева, корни которого
все глубже и глубже проникают сквозь асфальт в зем-
лю. Затхлый воздух, лязг тормозов останавливающего-
ся поезда — и вот на лестницу хлынул поток усталых
людей, обалдевших от тесноты в битком набитых ваго-
нах, где они простояли всю дорогу. Я должен бы по-
дойти к ним, оттащить по одному в сторону и все
объяснить каждому, но в этот момент я слышу шум
приближающегося поезда и меня охватывает страх.
Когда я узнаю кого-нибудь из их агентов, кто спуска-
ется или поднимается со свертком одежды, я скрываюсь
в кафе и долго не решаюсь выйти оттуда. За стопкой
джина я думаю о том, что, как только мужество вернет-
ся ко мне, я спущусь и установлю их количество. По-
моему, сейчас в их руках все поезда, сотрудники мно-
гих станций и частично ремонтных мастерских.
314

Записи в блокноте
Продавщица кондитерского киоска на станции «Лима»
могла бы заметить, что товаров у нее расходится все
больше. С трудом подавив спазмы в желудке, я спус-
тился на перрон, повторяя себе, что в поезд садиться
не буду, не буду смешиваться с ними; всего два вопро-
са—и наверх, а там я в безопасности. Я опустил мо-
нетку в автомат, подошел к киоску и, делая покупку,
заметил, что продавщица пристально смотрит на меня.
Красивая, но такая бледная, очень бледная. В отчая-
нии я бросился к лестнице и, спотыкаясь, расталкивая
всех, побежал наверх. Сейчас мне кажется, я никогда
больше не смогу спуститься туда — меня уже знают,
кончилось тем, что меня узнали.
Я провел в кафе целый час, прежде чем решился
снова ступить на верхнюю ступеньку лестницы, посто-
ять среди людей, снующих вверх-вниз, хотя на меня и
поглядывали, не понимая, почему я застыл там, где все
движется. Невероятно — неужели, завершив анализ их
общих методов, я не сделаю окончательного шага, ко-
торый позволит мне разоблачить их самих и их наме-
рения? Не хочется думать, что страх до такой степени
владеет мной; возможно, я решусь, возможно, будет
лучше, если я, ухватившись за лестничные перила, буду
кричать, что знаю все об их планах, знаю кое-что о Пер-
вом (я скажу это, пусть Монтесано и не понравится,
если я нарушу ход его собственного расследования) и
особенно о том, чем все это может кончиться для жи-
телей Буэнос-Айреса. Я все пишу и пишу, сидя в кафе.
Ощущение, что я наверху и в безопасности, наполняет
мою душу покоем, который тотчас исчезает, едва я
спускаюсь и дохожу до киоска. И все же я чувствую,
что так или иначе спущусь, я заставлю себя спуститься
по лестнице шаг за шагом, но будет лучше, если я
прежде закончу свои записи и пошлю их префекту или
начальнику полиции, а копии — Монтесано, потом
315

Хулио Кортасар
заплачу за кофе и обязательно спущусь, хотя не знаю
пока, как я это сделаю, где я возьму силы, чтобы спу-
ститься ступенька за ступенькой сейчас, когда меня
знают, сейчас, когда меня в конце концов узнали, но
это уже неважно, записи будут закончены, и я скажу:
господин префект или господин начальник полиции,
кто-то ходит там, внизу, кто-то ходит по перрону и,
когда никто, кроме меня, не видит и не слышит, захо-
дит в едва освещенную кабину и открывает сумочку. А
потом плачет, совсем недолго плачет, а потом, госпо-
дин префект, говорит: «Как там канарейка, ты пригля-
дываешь за ней? Даешь ей по утрам семя и немножко
ванили?»

ГАЗЕТНЫЕ ЗАМЕТКИ
Хотя и не считаю нужным говорить об
этом, первая заметка подлинная, а вто-
рая — выдумана.
Скульптор живет на улице Рике, нельзя сказать, что
это лучшее место, но в Париже выбирать особенно не
приходится, если ты аргентинец и скульптор — два
способа нажить себе в этом городе неприятности. На
самом деле мы знакомы мало, с тех осколков времени,
которым уже двадцать лет; тогда он позвонил, чтобы
поговорить о книге репродукций его самых известных
работ, и попросил меня написать сопровождающий
текст; я сказала ему то, что всегда следует говорить в
подобных случаях: пусть он покажет мне свои скульп-
туры, а потом посмотрим, вернее, посмотрим, а потом...
Я пришла к нему вечером, и вначале мы просто
пили кофе и обменивались любезностями, оба мы чув-
ствовали то, что неизбежно чувствуешь, когда один
показывает другому свои произведения и приближает-
ся момент, которого почти всегда боишься — либо сей-
час зажжется костер взаимопонимания, либо придется
признать, осторожно подбирая слова, что дрова были
сырыми и от них больше дыма, чем огня. Он уже по
телефону рассказал мне о своих работах, о серии ма-
леньких скульптур, посвященных насилию на всех по-
литических и географических широтах, где обитает
человек, который человеку — волк. Мы кое-что знали
обо всем этом, два аргентинца, на которых снова на-
хлынул прилив воспоминаний, — страх был с нами
всегда, он разрастался от телефонных звонков, писем,
внезапного долгого молчания. Пока мы разговаривали,
скульптор убирал со стола; потом усадил меня в удоб-
ное кресло и начал показывать скульптуры; он ставил
их так, чтобы свет падал правильно, позволял мне не то-
ропясь их рассмотреть, а потом медленно поворачивал;
317

Хулио Кортасар
теперь мы почти не разговаривали, слово перешло к
ним, но это было наше слово. Они появлялись одна за
другой, пока не набралось что-то около дюжины: ма-
ленькие, нитевидные, глиняные или гипсовые, создан-
ные из проволоки или из бутылок, которые преобра-
зил терпеливый труд десяти пальцев и шпателя,
вырастающие из пустых консервных банок и из пред-
метов, разглядеть которые в сплетенье тел и голов, рук
и плеч мне помогали только пояснения скульптора.
Вечер переходил в ночь, с улицы лишь изредка доно-
сился шум от тяжелых грузовиков да сирен скорой
помощи.
Мне понравилось, что в его скульптурах не было
никакой рассудочности или слишком явного назида-
ния, что в каждой фигурке таилась какая-то загадка и
что иногда нужно было долго ее рассматривать, чтобы
понять, какая разновидность насилия в ней выражена;
его скульптуры показались мне одновременно наивны-
ми и хрупкими, в них совершенно не чувствовалось
стремления ужаснуть или спровоцировать человека на
проявление лучших чувств. Даже пытка, — крайнее
проявление насилия, воплощение страха беспомощно-
сти и одиночества, — была представлена без той пороч-
ной тяги к деталям, хорошо знакомой по плакатам,
рассказам и фильмам, всплывавшим в моей памяти —
тоже порочной, тоже слишком склонной впитывать и
воспроизводить увиденное ради какого-то темного удо-
вольствия. Я подумала, что если писать текст, который
нужен скульптору; если я напишу текст, который тебе
нужен, — сказала я, — то он будет похож на эти фи-
гурки, я не дам себя увлечь легкости, с которой обыч-
но пишут о таких вещах.
— Это уже твое дело, Ноеми, — сказал он. — Я
знаю, это нелегко, в наших воспоминаниях столько
крови, что иногда чувствуешь себя виноватым, ставя ей
барьеры, удерживая ее, чтобы тебя не затопило с голо-
вой.
318

Газетные заметки
— Кому ты говоришь... Посмотри эту вырезку из
газеты, я знакома с женщиной, подписавшейся под ста-
тьей, и знаю еще кое о чем по рассказам друзей. Это
произошло три года назад, а могло бы произойти вче-
ра или происходит в этот самый момент в Буэнос-Ай-
ресе или Монтевидео. Я как раз собиралась идти к
тебе, когда получила письмо от своего друга и в кон-
верте нашла эту заметку. Прочти, пока я пью кофе,
хотя на самом деле это и не обязательно после того, что
ты мне показал, но, знаешь, мне станет лучше, если ты
тоже ее прочтешь.
И вот что он прочел:
Автор этих строк, Лаура Беатрис Бонапарте
Бруштейн, проживающая на улице Атояк, дом 26,
округ 10, Колония Куаутемок, Мехико-5, Д. Ф.,
хочет сделать достоянием общественности следую-
щее заявление:
1. Аида Леонора Бруштейн Бонапарте, родилась
21 мая 1951 года в Буэнос-Айресе, Аргентина, по
профессии преподаватель начальной ступени.
О том, что случилось: В десять часов утра 24 де-
кабря 1975 года она была схвачена отрядом Аргентин-
ской армии (Батальон 601) на своем рабочем месте, в
Вилья Мисериа Монте Чинголо, недалеко от Буэнос-
Айреса.
Днем раньше в этом городке была перестрелка,
в результате которой погибло свыше сотни человек,
включая местных жителей. Моя дочь после задер-
жания была отвезена в воинские казармы Батальо-
на 601.
Там она, как и остальные женщины, подверглась
жестоким истязаниям. Те, кто выжил после пыток,
были расстреляны той же самой рождественской
ночью. В их числе — и моя дочь.
Захоронение погибших участников перестрелки
и задержанных гражданских жителей, в том числе и
моей дочери, было отложено на срок около пяти дней.
319

Хулио Кортасар
Тела всех погибших, включая и мою дочь, с помо-
щью экскаваторов были доставлены в комиссариат
г. Ланус и оттуда на кладбище Авельянеды, где
были захоронены в братской могиле.
Я не хотела смотреть на скульптора, молча читавше-
го эту заметку, и предпочла разглядывать последнюю
скульптуру, которая все еще стояла на столе. Впервые
я расслышала тиканье настенных часов, которое доно-
силось из прихожей — единственное, что можно было
услышать в этот час, когда улица становилась все пус-
тынней — тихий звук, как будто ночной метроном пы-
тается продолжить бег времени внутри черной дыры, в
которую мы оказались заброшены вдвоем, которая объе-
диняет комнату в Париже и бедняцкий квартал в Буэ-
нос-Айресе, презирает календари и оставляет нас лицом
к лицу с «этим», с тем, что мы могли обозначить только
как «это», когда все определения уже истрачены, все
проявления ужаса излишни и грязны.
— Те, кто выжил после пыток, были расстреля-
ны той же самой рождественской ночью, — прочел
скульптор вслух. — Может быть, им дали поесть сдо-
бы и выпить сидра, ты помнишь, в Аушвице детям раз-
давали карамельки, прежде чем запереть их в газовых
камерах.
Видимо, он заметил что-то на моем лице и жестом
попросил прощения, а я опустила глаза и закурила
новую сигарету.
Меня официально уведомили об убийстве моей
дочери в суде номер 8 города Ла-Плата 8 января
1976 года. После этого меня направили в комиссари-
ат города Ланус, где после трех часов расспросов
сообщили местонахождение могилы. Там мне позво-
лили видеть только отрубленные руки моей дочери,
помещенные в склянку с номером 24. То, что оста-
320

Газетные заметки
валось от ее тела, я получить не смогла, так как это
была военная тайна. На следующий день я отправи-
лась на кладбище Авельянеды, чтобы найти участок
номер 28. Комиссар полиции сказал мне, что там я
найду «только то, что от нее осталось, поскольку то,
что было захоронено, телами назвать нельзя». Мо-
гила представляла собой участок свежей земли пять
на пять метров, где-то в глубине кладбища. Я могу
указать местонахождение могилы. Было ужасно
представить, что таким способом убито и похороне-
но более ста человек, среди них и моя дочь.
2. Узнав об этих кошмарных событиях и об этой
неописуемой жестокости, я, проживающая на ули-
це Лавалье, 730, шестой этаж, округ 7, Буэнос-Ай-
рес, в январе 1976 года подала в суд на Аргентинс-
кую армию за убийство. Я обратилась в тот же
гражданский суд номер 8. Ла-Плата.
— Ну, да все это никому не нужно, — бросил
скульптор, рассекая рукой воздух. — Никому не нуж-
но. Ноеми, я месяцами делаю вот эти вот куски дерь-
ма, ты пишешь книги, эта женщина сообщает о звер-
ствах, мы устраиваем конгрессы и круглые столы в
знак протеста, мы почти начинаем верить, что что-то
меняется, и вдруг — тебе хватает двух минут чтения,
чтобы снова увидеть истину, чтобы...
— Я сейчас думаю о том же самом, — перебила я,
злясь, что приходится говорить об этом. — Но если я
принимаю все это близко к сердцу, то как будто посы-
лаю им телеграмму, что я с ними, и потом, ты ведь сам
понимаешь: завтра ты проснешься и примешься за но-
вую скульптуру, и будешь знать, что я сижу за своей
машинкой, и подумаешь, что нас много, хотя на самом
деле нас мало, и что неравенство сил никогда не было
причиной, чтобы молчать. Проповедь окончена. Ты все
прочитал? Мне пора уходить, че.
Он покачал головой и указал мне на кофейник.
11 X. Кортасар
321

Хулио Кортасар
Я поступила в соответствии с законом, но потом
произошли следующие события:
3. В марте 1976 года Адриан Сайдой, аргенти-
нец, 24-х лет, служащий, жених моей дочери, на
одной из улиц Буэнос-Айреса был убит полицейс-
кими, которые и сообщили о случившемся его отцу.
Тело его не было возвращено отцу, доктору Аб-
рахаму Сайдону, так как представляло собой воен-
ную тайну.
4. Сантьяго Бруштейн, аргентинец, дата рожде-
ния 24 декабря 1918 года, отец моей убитой доче-
ри, о которой речь шла в пункте первом, профес-
сор биохимии, лаборатория в г. Морон.
О том, что случилось: И июня 1976 года в 12
часов дня в его квартиру на улице Лавалье, 730, 6-
й этаж, кв. 9, вошла группа военных, одетых в
штатское. Мой муж после инфаркта был прикован
к постели и находился под присмотром медсестры,
по прогнозам врачей ему оставалось жить около
трех месяцев. Военные спросили его обо мне и на-
ших детях и добавили: <Как смеет еврейская сука
подавать на Аргентинскую армию в суд за убий-
ство?*. Затем его заставили встать и, избивая, по-
грузили в автомобиль, не позволив взять с собой
лекарства.
Свидетели происшедшего передали, что для его
задержания понадобилось около двадцати армейс-
ких и полицейских машин. О моем муже мы боль-
ше не имели никаких сведений. Из неофициальных
источников удалось узнать, что он скоропостижно
скончался, не выдержав первых же пыток.
— А я здесь, за тысячи километров, обсуждаю с
издателем, на какой бумаге печатать фотографии моих
скульптур, в каком формате и с каким переплетом.
— Слушай, дорогой, а я в эти дни пишу рассказ, где
речь идет — о чем бы ты думал? — о нси-хо-лати-чес-
ких проблемах девушки в момент полового созревания.
322

Газетные заметки
Не надо самого себя истязать, мне кажется, истязаний
и пыток нам и так хватает.
— Я знаю, Ноеми, знаю, черт тебя дери. Но ведь это
всегда так, всегда приходится признавать, что все про-
изошло совсем в другом месте, в другое время. Мы ни-
когда не были и никогда не будем там, где, возможно...
(Мне вспомнилось что-то, что я читала в детстве,
может быть, у Опостена Тьерри, о том, как какой-то
святой обратил в христианство Хлодвига и его народ,
и когда он описывал Хлодвигу бичевание и распятие
Христа, король вскочил со своего трона и, потрясая
копьем, закричал: «Ох, если бы я с моими франками
был там!» — невозможность желаемого, бессильный
гнев, такой же, как гнев скульптора, снова погрузив-
шегося в чтение.)
5. Патрисиа Вилья, аргентинка, родилась в Бу-
энос-Айресе в 1952 году, журналист, работала в
агентстве «1п1ег Ргезз 5егуке», сестра моей невес-
тки.
О том, что случилось: Она и ее жених, Эдуар-
до Суарес, также журналист, в сентябре 1976 года
были арестованы и отправлены в Генеральное уп-
равление федеральной полиции Буэнос-Айреса.
Спустя неделю после ареста, ее матери в ответ на
официальный запрос с прискорбием сообщили, что
произошла ошибка. Их тела не были возвращены
родственникам.
6. Ирене Моника Бруштейн Бонапарте де Гинз-
берг, двадцати двух лет, артистка балета, замужем за
Марио Гинзбергом, техником-строителем, двадцати
четырех лет.
О том, что случилось: 11 марта 1977 года в 6
часов утра в их квартиру вошел объединенный от-
ряд армии и полиции, обоих супругов забрали и
оставили их детей, Викторию, двух лет и шести
месяцев, и Уго Робетро, одного года и шести меся-
дев, одних не пороге дома. Мы немедленно подали
323

Хулио Кортасар
жалобу о нарушении прав неприкосновенности
личности, я — в аргентинское консульство в Ме-
хико, отец Марио, тесть моей дочери, — в Буэнос-
Айресе.
Я просила помочь отыскать мою дочь Ирене и ее
мужа Марио и написала обо всех этих ужасных со-
бытиях в ООН, Организацию американских госу-
дарств, Атпе$1у 1п1;егпа1юпа1, Европарламент,
Красный Крест и т. д.
Тем не менее до сих пор я не получила сведений
о местонахождении дочери и ее мужа. У меня оста-
ется твердая надежда, что они все еще живы.
Не имея возможности вернуться в Аргенти-
ну из-за описанных мной преследований нашей
семьи, и поскольку все законные меры ни к чему
не привели, я, как мать, обращаюсь ко всем
организациям и лицам, борющимся за защиту
прав человека, с просьбой принять необходимые
меры, чтобы ко мне вернулись моя дочь Ирене и
ее муж Марио, то есть, чтобы им была сохране-
на жизнь и свобода. Лаура Беатрис Бонапарте
Бруштейн. (Газета «Эль пайс», октябрь 1978, пе-
репечатано в «Денунсиа», декабрь 1978.)
Скульптор отдал мне статью, мы не проронили ни
слова, так как оба просто падали от усталости; я по-
чувствовала, что он доволен моим согласием поуча-
ствовать в его книге, только теперь я поняла, что он
все время сомневался, так как обо мне ходит слава
очень занятой женщины, возможно даже эгоистич-
ной — в любом случае, писательницы, по уши погру-
женной в свои дела. Я спросила, есть ли поблизости
стоянка такси, и вышла на пустынную, холодную и
слишком широкую на мой взгляд улицу Парижа. По-
рыв ветра заставил меня поднять воротник пальто,
было тихо, я слышала сухой стук своих каблуков, от-
бивающих ритм, в котором усталость и навязчивые
мысли заставляют улавливать какую-то повторяющу-
324

Газетные заметки
юся мелодию или строчку из стихотворения, мне по-
зволили видеть только руки моей дочери, отрублен-
ные и помещенные в склянку с номером 24, мне по-
зволили видеть только отрубленные руки моей
дочери, я резко встряхнула головой, стараясь ото-
гнать от себя волны этих строк, заставляя себя ды-
шать глубоко, думать о своей завтрашней работе; я
никогда не вспомню, почему я перешла на противо-
положную сторону улицы, в этом не было никакой
необходимости, ведь улица выходила на площадь
Шапель, где я надеялась поймать такси, и было все
равно, идти по одной или по другой стороне, я пере-
шла, потому что перешла, потому что у меня не оста-
валось сил даже чтобы спросить себя, зачем я это де-
лаю.
На ступеньках одного из подъездов, почти не отли-
чимого от подъездов других домов, таких похожих
один на другой в этом исключительно темном кварта-
ле, сидела девочка. То, что в этот час, в этой пустыне
и одиночестве на ступеньках сидит маленькая девочка,
поразило меня много меньше, чем ее поза: это было
белое пятнышко, поджатые коленки и закрытое ручон-
ками лицо, что-то, что вполне могло оказаться собакой
или оставленным у дверей ящиком для мусора. Ниче-
го не понимая, я посмотрела вокруг: тускло мерцали
фары удалявшегося грузовика, по другой стороне ули-
цы шел прохожий, ссутулившись, пряча голову в под-
нятый воротник пальто и засунув руки в карманы. Я
остановилась, чтобы разглядеть девочку получше: жид-
кие косички, белая юбка, розовый свитер, а когда она
отняла руки от лица, стали видны глаза и щеки, и даже
полутьма не могла скрыть блестящие ручейки слез, сте-
кающие до самого рта.
— Что с тобой? Что ты здесь делаешь?
Я услышала, как она глубоко задышала, сглатывая
слезы и сопли, и, поднимая голову, всхлипнула. Малю-
сенький красный носик, дрожащий изгиб рта. Я по-
325

Хулио Кортасар
вторила свои вопросы, кажется, говорила что-то еще,
нагибаясь, пока не оказалась совсем рядом с ней.
— Моя мама, — проговорила она, прерывисто
дыша. — Папа делает маме больно.
Может быть, она еще что-то хотела сказать, но ее
руки потянулись ко мне, обхватили меня и она зары-
дала у меня на плече; от нее пахло потом, мокрыми
трусиками.
Я хотела взять девочку на руки, но она отстрани-
лась и поглядела в темноту закоулка. Она куда-то по-
казывала пальцем, затем пошла, и я пошла за ней,
смутно различая каменную арку, а дальше, в полутьме,
какой-то сад. Девочка молча прошла арку; это был не
сад, а, скорее, огород с рядами проволоки, разделяющи-
ми засеянные участки, света хватало, чтобы разглядеть
рахитичные кустики, колышки, за которые цеплялись
растения, и куски ветоши — подобия пугал; в центре
виднелась низкая лачуга с заплатами из жести и кон-
сервных банок и с оконцем, отбрасывающим зеленова-
тый свет. В окнах пятиэтажек, окружавших огород, не
горело ни огонька, черные стены уходили ввысь и там
сливались с низким пасмурным небом.
Девочка шла между двух клумб по узкому проходу,
ведущему к двери в лачугу; она быстро обернулась,
чтобы удостовериться, иду ли я следом, — и вошла
внутрь. Я, по всей вероятности, остановилась на поро-
ге и даже почти повернула обратно, убеждая себя, что
девочке просто приснился страшный сон и теперь она
возвращается в кроватку — все доводы рассудка под-
сказывали мне, что абсурдно и даже рискованно захо-
дить в такое время в чужой дом; так я, наверное, и
рассуждала, входя в приоткрытую дверь. Девочка жда-
ла меня в большой прихожей, заваленной садовым ин-
струментом и всяким хламом. Из-под внутренней две-
ри проникал луч света, девочка показала мне пальцем
туда, быстро, почти бегом дошла до двери и начала
осторожно ее открывать. Я стояла рядом, прямо на
326

Газетные заметки
лицо мне падал желтый луч света из понемногу расши-
рявшейся щелочки, я уловила запах паленого, услыша-
ла что-то вроде приглушенного стона, — он длился,
длился, прекращался и снова длился; моя рука толк-
нула дверь, и перед моими глазами предстала грязная
комната, сломанные табуретки, стол с бутылками из-
под пива и вина, стаканами и скатертью из старых га-
зет, кровать в глубине и на ней — обнаженное тело,
привязанное за руки и за ноги к железному каркасу
кровати, с кляпом из замызганного полотенца во рту.
Спиной ко мне на лавке сидел папа девочки и делал
больно ее маме; он никуда не спешил, медленно под-
носил сигарету ко рту, не торопясь выпускал дым из
носа, а горящую сигарету втыкал женщине в грудь, и
пока не отнимал сигареты от груди, из-под полотенца,
что закрывало рот и все лицо женщины, кроме глаз,
доносились стоны. Прежде чем я поняла, что являюсь
частью происходящего, прошло достаточно времени,
чтобы папа отнял сигарету от тела женщины, снова
поднес ее ко рту, как следует раскурил, смакуя вкус
отменного французского табака, достаточно, чтобы я
рассмотрела тело женщины, все в ожогах от живота до
шеи, фиолетовые и красные пятна, поднимавшиеся от
бедер и промежности до грудей, куда снова уже опус-
калась сигарета; с элегантностью эстета он отыскивал
на коже женщины место, где не было еще ожогов.
Вопль и судороги тела на кровати, скрипевшей от со-
трясений, заставили меня сделать то, что я сделала и
что сама себе никогда не смогу объяснить; между муж-
чиной и мной стоял сломанный табурет, я увидела, как
он поднялся в воздух и обрушился на голову папе; его
тело и табурет покатились по полу почти одновременно.
Я подалась назад, чтобы и самой не упасть — все силы
я вложила в то, чтобы взмахнуть табуретом и опустить
его, и теперь силы меня покидали, я стояла, качаясь
посреди комнаты; я помню, что поискала, на что бы
опереться и ничего не нашла, что ошалело обернулась
327

Хулио Кортасар
и увидела закрытую дверь; девочки в комнате уже не
было, а мужчина на полу казался бесформенным пят-
ном, скомканной тряпкой. То, что произошло после, я,
наверное, видела в каком-нибудь фильме или читала в
книге, я была там и в то же время как бы не была, но
я была настолько проворна и целеустремленна, что в
кратчайшее время, если, конечно, все происходило во
времени, отыскала на столе нож, перерезала веревки
на теле женщины, сдернула полотенце с ее лица и уви-
дела в тишине, как она поднимается; потом — в пол-
нейшей тишине, будто бы это было нужно и даже не-
обходимо, — понемногу приходя в себя, она взглянула
на лежащее тело мужчины, который уже начал шеве-
литься, так же молча взглянула на меня, подошла к
нему и схватила за руки, я держала ноги; двойным
усилием мы бросили его на кровать, скрутили теми же
веревками, крепко связанными заново, мы привязыва-
ли его к кровати и затыкали рот кляпом в тишине, в
которой, казалось, что-то вибрирует на сверхзвуковой
частоте. Что было дальше, не знаю: вижу женщину,
голую, ее руки, рвущие одежду на мужчине в клочки,
расстегивающие брюки, спускающие их до щиколоток,
вижу ее глаза в моих, одну пару глаз, вылезших из
орбит, и четыре руки, рвущие и стаскивающие жилет,
рубашку и плавки; сейчас, когда мне нужно это вспом-
нить и описать, моя дурацкая натура и упрямая память
заставляют меня вспомнить другую сцену, непонятным
образом пережитую, хотя и никогда не виденную —
отрывок из рассказа Джека Лондона, в котором охот-
ник на севере делает все возможное, чтобы умереть
легкой смертью, а рядом, превратившись в окровавлен-
ный сверток, все еще сохраняющий остатки сознания,
визжит и корчится его товарищ, истязаемый женщина-
ми из индейского племени, которые продлевают его
жизнь, состоящую из судорог и воплей, убивают не
убивая, с изысканной изощренностью выдумывая все
новые пытки, не описанные нигде, — так же как и мы,
328

Газетные заметки
нигде не описанные, но делающие то, что нужно, то,
что мы должны были делать. Бесполезно теперь спра-
шивать, почему я стала участницей происходившего,
по какому праву и какова была моя роль в том, что
свершалось на моих глазах, которые, несомненно, все
видели и, несомненно, все помнят, так же как вообра-
жение Лондона должно было видеть и помнить то, что
его рука была не в силах описать. Знаю только, что
девочки с нами не было с тех пор, как я вошла в ком-
нату, и что теперь мама делала больно папе, но кто
знает, может быть, не только мама, но и все призраки
этой ночи, призраки, пришедшие со страниц статьи,
руки, отрубленные и помещенные в склянку с номером
24, из неофициальных источников удалось узнать, что
он скоропостижно скончался, не выдержав первых же
пыток, полотенце во рту, сигареты в руках, и Викто-
рия, двух лет и шести месяцев, и Уго Робетро, одного
года и шести месяцев, оставленные одни на пороге дома.
Откуда мне знать, сколько это продолжалось, как
объяснить, что и я, считавшая, что живу на другом бе-
регу, как поверить, что и я была на том же берегу, что
и отрубленные руки и братские могилы, на том же бе-
регу, что и замученные и расстрелянные рождественс-
кой ночью девушки; потом оставалось только выйти из
дома, пересечь огород, задевая за ряды проволоки,
раскровенив коленку, выбраться на промерзшую пус-
тынную улицу, добраться до площади Шапель и почти
сразу же поймать такси, которое и доставило меня к
одному за другим стакану водки и ко сну, от которого
я очнулась в полдень, лежа поперек кровати, одетая, с
кровоточащим коленом и той головной болью — поис-
тине даром небес, — какую приносит водка, когда пе-
реливается из бутылки в глотку.
Я работала весь день, казалось и неизбежным и
немыслимым быть способной до такой степени сосредо-
точиться; поздно вечером я позвонила скульптору — его,
кажется, удивил мой столь скорый звонок, я рассказала
329

Хулио Кортасар
ему о том, что со мной произошло, выпалила все на
одном дыхании, он не прерывал меня, хотя время от
времени я слышала, как он покашливает или пытается
вставить какой-то вопрос.
— В общем, как видишь, — закончила я, — как
видишь, мне не понадобилось много времени, чтобы
выполнить свое обещание.
— Не понимаю, — сказал скульптор. — Если ты
имеешь в виду свой текст...
— Да, именно его. То, что я сейчас рассказала, и
есть мой текст. Я пришлю тебе его, как только перепе-
чатаю начисто, не хочу оставлять его у себя.
Спустя два или три дня, проведенных в зыбком за-
бытьи из-за таблеток, выпивки и пластинок, любых
вещей, способных послужить мне баррикадой от мира,
я вышла, чтобы купить еды — холодильник был пуст,
и Мимоза жалобно мяукала у кровати. В почтовом
ящике я нашла письмо, конверт был надписан круглым
почерком скульптора. Внутри лежали листок бумаги и
вырезка из газеты, я начала читать по пути к рынку и
только много позже заметила, что, вскрывая конверт,
оторвала и потеряла кусок заметки. Скульптор благо-
дарил меня за текст к альбому, так необычно, видимо,
только я и могла написать, против всех правил, при-
нятых при составлении альбомов по искусству, хотя
для него это было неважно, как, впрочем, и для меня.
Еще был постскриптум: 4 В тебе погибла великая акт-
риса, хотя, по счастью, не пропала замечательная пи-
сательница. В тот вечер я на какой-то момент поверил,
что ты рассказываешь о том, что с тобой действитель-
но произошло, а потом случайно прочел номер "Франс
Суар" и понял, какую историю ты пережила как сугу-
бо личную. Писатель, разумеется, может возразить,
что даже если он черпает вдохновение из реальнос-
ти, — хотя бы и из полицейской хроники, — все равно
то, что он делает с этой реальностью, переносит ее в
другое измерение, придает ей иную ценность. В любом
330

Газетные заметки
случае, дорогая Ноеми, мы с тобой добрые друзья, так
что необязательно было заранее согласовывать со мной
текст и демонстрировать по телефону свои актерские
дарования. Но это не главное, ты сама понимаешь,
насколько я тебе благодарен за сотрудничество, и я так
счастлив, что...»
Я взглянула на заметку и увидела, что по неосторож-
ности порвала ее — конверт и кусок статейки, прикле-
ившийся к нему, валялись где-то на улице. Текст ее был
в духе «Франс Суар» и ее стиля: ужасная драма в при-
городе Марселя, зловещая находка, садистское пре-
ступление, лудильщик был привязан к кровати, с кля-
пом во рту, тело, и так далее, соседи тайком, зная о
постоянных истязаниях, девочка, соседи подозревают,
что стала беспризорницей, полиция ищет сожительницу,
леденящее кровь зрелище предстало перед... — здесь
заметка обрывалась: скульптор, слишком обильно смо-
чив липкую полосу на конверте, проделал то же самое,
что и Джек Лондон, Джек Лондон и моя память; но
фотография лачуги сохранилась целиком, и это был тот
самый домик посреди огорода, ряды проволоки и зап-
латы из жести, окружающие его высокие стены со свои-
ми слепыми глазами, соседи тайком, зная о постоянных,
соседи подозревают, что стала беспризорницей — строч-
ки заметки хлестали меня по лицу.
Я взяла такси и поехала на улицу Рике, понимая,
что все это — глупость и делая это, поскольку именно
так и делаются глупости. В свете дня улица не имела
ничего общего с моими воспоминаниями, и хотя я шла,
оглядывая каждый дом, и перешла на противополож-
ную сторону точно как запомнила, я не увидела ни
одного подъезда, похожего на подъезд из той ночи,
свет солнца все искусно скрывал, словно самая надеж-
ная маска, подъезды, но того подъезда нет как нет,
никакого прохода вглубь, к огороду — просто потому,
что огород этот находился в пригороде Марселя. Но
девочка была; сидела на ступеньках какого-то дома и
331

Хулио Кортасар
играла с тряпичной куклой. Едва я заговорила с ней,
она бросилась бежать и шмыгнула в ближайший
подъезд; раньше чем я позвонила, на порог вышла при-
вратница. Я спросила ее насчет социальной помощи
для девочки — конечно, за девочкой приедут, да, имен-
но она, привратница, нашла ее на улице, сегодня утром
приходили двое устанавливать личность девочки, и
скоро приедет сотрудница из социальной помощи.
Хотя я уже знала ответ, я спросила фамилию девочки,
потом пошла в кафе и на обороте письма скульптора
написала конец своей истории, потом подсунула пись-
мо скульптору под дверь — нужно, чтобы он узнал и
концовку, чтобы его скульптуры сопровождались пол-
ным текстом.

ТАНГО ВОЗВРАЩЕНИЯ
Случай-убийца стоит
на углу первой же улицы.
На повороте ждет час-нож.
Марсель Беланже.
«Нагота и ночь*
Ты начинаешь фантазировать, увлекаемый соб-
ственным воображением; толчком могли послужить
слова Флоры, или скрип открываемой где-то двери,
или крик ребенка — и вот странная потребность разу-
ма призывает тебя заполнить пустоту, сплетая слож-
ную паутину, создавая нечто новое. Но как тут не ска-
зать, что выдуманная паутина, пожалуй, то и дело,
нить за нитью, совпадает с хитросплетениями жизни,
впрочем, говоришь это скорее от страха, потому что,
если не верить в это хоть немного, не останется сил
противостоять этим самым жизненным хитросплетени-
ям. Так вот, именно Флора рассказала мне, вскоре
после того как мы с ней сошлись, — она, разумеется, не
работает больше у сеньоры Матильды (так она всегда
называла ее, хотя уже не было нужды в подобных зна-
ках уважения со стороны служанки на все руки), — и я
любил слушать воспоминания о прошлом приехавшей в
столицу провинциалки из Ла-Риохи, с большими испу-
ганными глазами и маленькими грудками, которые в
результате сослужили ей куда большую службу, чем
умение орудовать метлой и примерное поведение. Мне
нравится сочинять для себя, исписывать тетради одну
за другой, сочинять стихи и даже целый роман, мне
нравится сам процесс, и, завершая его, я чувствую
освобождение, как после любви, когда приходит сон, а
на другой день уже что-то новое стучится в твое окно,
писать и, значит, открыть все двери, и пусть войдет, и
так одну тетрадь за другой; работаю я в больнице и не
заинтересован в том, чтобы кто-нибудь читал все, что я
333

Хулио Кортасар
пишу: ни Флора, ни кто другой; мне нравится, когда
тетрадь кончается — будто ты уже опубликовал это,
опубликовать же по-настоящему у меня как-то не до-
ходят руки, опять что-то стучится в мое окно, и снова
все повторяется: то больница, то новая тетрадь. Фло-
ра рассказала мне множество всяких историй из своей
жизни, не подозревая, что я еще раз мысленно пере-
сматривал их перед сном, а некоторые из них попали в
тетрадь, попали Эмилио и Матильда — жаль было бы,
если бы такое осталось только в слезах и обрывочных
воспоминаниях Флоры, она никогда не говорила мне
об Эмилио и Матильде без того, чтобы в конце не рас-
плакаться; на несколько дней я оставлял ее в покое,
предложив сменить тему, а через некоторое время сно-
ва начинал вытягивать из нее ту самую историю, и
Флора бросалась рассказывать, будто уже позабыла
вое, что говорила мне раньше, начинала сначала, и я
не перебивал — она часто вспоминала вес новые под-
робности, одна мелочь дополняла другую, я же стежок
за стежком сшивал разрозненные и только угадывае-
мые куски в единое целое, над чем я ломал голову в
бессонные ночи или сидя перед своей тетрадью; нако-
нец, наступил день, когда уже невозможно было от-
личить то, что рассказывала мне Флора, от того, что
насочиняли мы с ней вдвоем, потому что мы оба, каж-
дый на свой лад, как все, хотим, чтобы все было со-
вершенным и законченным, чтобы для каждой мело-
чи нащлось свое место и цвет и была поставлена точка
в конце той линии, которая ведет свое начало от чьей-
нибудь ножки, какого-нибудь слова или какой-то лес-
тницы.
Человек я обязательный, поэтому начну с самого
начала, кроме того, когда я пишу, я стараюсь предста-
вить себе то, о чем пишу, я вижу все происшедшее —
то утро, когда Эмилио Диас прибыл в Эсейсу из Ме-
хико и поселился в гостинице на улице Кангажжо, как
провел два-три дня, обходя улицы, кафе и приятелей
334

Танго возвращения
былых времен, избегая некоторых встреч, но особенно
и не скрываясь, поскольку тогда ему не в чем было
себя упрекнуть. Наверно, он медленно бродил по Ви-
лья-дель-Парке, гулял по Мелинкуэ и улице генерала
Артигаса, подыскивал гостиницу или пансион подешев-
ле и не спеша обживался, днем потягивая мате у себя в
комнате, а вечера просиживая в тавернах или кино. В
нем не было ничего от призрака, хотя он говорил мало
и с немногими, носил башмаки на каучуке, одевался в
черную куртку и терракотового цвета брюки, он быст-
ро взглядывал на собеседника и так же быстро отводил
глаза, в этом было что-то, что хозяйка пансиона назы-
вала таинственным; в нем не было ничего от призрака,
но издалека чувствовалось, что одиночество окружает
его словно потусторонняя тишина, похожая на белый
шейный платок, на дым сигареты, иногда слетающий с
его тонких губ.
В первый раз Матильда увидела его — в этот новый
первый раз — из окна спальни наверху. Флора пошла
за покупками и взяла с собой Карлитоса, чтобы тот не
мешал своим хныканьем отдыхать во время сиесты;
стояла невыносимая январская жара, Матильда дыша-
ла воздухом у окна и красила ногти в любимый цвет
Хсрмана, хотя Херман был в Катамарке, причем по-
ехал на машине. Матильду раздражало, что до центра
или Белырано надо добираться без машины, отсутствие
Хермана было для нее привычным, а вот когда не была
машины, она теряла покой. Он обещал купить еще
одну, специально для нее, после слияния фирм, она
ничего не понимала во всех этих торговых операциях,
кроме того, что фирмы, по-видимому, еще не слились;
не пойти ли вечером в кино с Перлой, надо извиниться
перед ней, они поужинают где-нибудь в центре, что же
касается гаража — Херман просто не хочет этим зани-
маться, у Карлитоса на ногах сыпь, и надо бы показать
его педиатру, при одной мысли об этом делается еще
жарче, Карлитос со своими истериками пользуется тем,
335

Хулио Кортасар
что нет отца — некому надавать ему оплеух, мальчиш-
ка становится невыносимым, когда Херман уезжает,
все время что-то канючит, Флора с трудом утихомири-
вает его ласками и мороженым, кстати, после кино мож-
но будет зайти с Перлой в кафе-мороженое. Она увиде-
ла его у дерева — в это время улицы пустынны, — в
надежной тени густой листвы; на фоне дерева вырисо-
вывался его силуэт, дымок сигареты окутывал лицо.
Матильда отпрянула от окна, ударившись спиной о
кресло, чтобы не вскрикнуть, зажала рот рукой, пах-
нущей лаком, и отступила к противоположной стене
комнаты.
«Мило», — подумала она, если это называется «по-
думать», когда за одну секунду тебя вырвало твоим
прошлым и ушедшими вместе с ним образами. «Это
Мило». Когда она снова была в состоянии посмотреть
в окно, на противоположном углу не было никого, вда-
леке шли два мальчика, играя с черной собакой. «Он
меня увидел», — поняла Матильда. Если это был он,
то он увидел ее, он был здесь, чтобы видеть ее, он был
здесь, а не на каком-нибудь другом углу, под другим
деревом. Да, он видел ее, раз он был, значит, знал, что
она дома. И то, что он ушел в тот момент, когда она
его узнала, видел, как она отступила, зажимая рот ру-
кой, было хуже всего; теперь на углу пусто, не оста-
лось и сомнений, ничего уже не решавших, полная
определенность и угроза, одинокое дерево и ветер в
листве.
Она снова увидела его, когда наступил вечер, Кар-
литос играл с электрической железной дорогой, Фло-
ра внизу напевала какую-то чепуху, оживший дом, ка-
залось, защищал ее, вновь будил сомнения, она
говорила себе, что Мило повыше и покрепче, возмож-
но, это просто привиделось ей в забытьи сиесты, в сле-
пящем свете. Она то и дело отходила от телевизора и с
возможно более далекого расстояния смотрела в окно,
и только со второго этажа, потому что прямо выгля-
336

Танго возвращения
нуть на улицу было страшно. Когда она снова увидела
его, он стоял почти на том же месте, только по другую
сторону дерева; уже смеркалось, и контуры фигуры
расплывались, растворялись среди других, тех, что
шли мимо, разговаривая, смеясь, — Вилья-дель-Пар-
ке, воскресшая от летаргического сна, отправлялась в
кафе и кино, в квартале постепенно начиналась обыч-
ная вечерняя жизнь. Это был он, и нечего сомневать-
ся, его совсем не изменившаяся фигура, жест, которым
он подносил сигарету ко рту, концы белого платка; это
был Мило, которого она убила пять лет назад, по воз-
вращении из Мехико, Мило, почивший согласно фаль-
шивой бумаге, она достала ее с помощью подкупа и с
большими трудностями в одной из адвокатских контор
Ломас-де-Саморы, у нее там был друг детства, за деньги
делавший все, что угодно, и из дружеских чувств тоже,
как в данном случае; Мило, сраженный сердечным при-
ступом по ее прихоти, — и все ради Хермана, потому
что Херман такой человек, для которого другое не го-
дится, ради Хермана и его карьеры, его коллег, его
клуба, его родителей, ради Хермана — чтобы выйти за
него замуж, чтобы была семья, свой дом, и Карлитос,
и Флора, и машина, и дача в Мансанаресе, Херман и
его деньги, и чувство уверенности; она решилась тогда
почти не размышляя, по горло сытая нищетой и ожи-
данием, после второй встречи с Херманом в доме Ре-
канати, поездка в Ломас-де-Самору для разговора по
душам, сначала он сказал «нет», это, мол, чудовищно,
он никогда не пойдет на такое, не возьмет греха на
душу, ну ладно, через две недели, хорошо, согласен,
Эмилио Диас умер в Мехико от сердечного приступа,
что было, кстати, почти правдой, ведь они с Мило
были как неживые в те последние месяцы в Койоакане,
пока самолет не вернул ее на круги своя в Буэнос-Ай-
рес, ко всему тому, что когда-то тоже было связано с
Мило, еще до их отъезда в Мехико, где все начало по-
немногу разваливаться среди взаимного молчания, и
337

Хулио Кортасар
обманов, и бесполезных примирений, которые ни к
чему не вели, просто наступали антракты между дей-
ствиями, и снова «ночь длинных ножей».
Прислонившись к дереву, Мило не отрываясь смот-
рел на окна дома, и сигарета у него во рту медленно
догорала. «Как он узнал?» — подумала Матильда, бе-
зуспешно пытаясь ухватиться за какую-то другую
мысль, кроме «Он здесь!», которая опережала и сопро-
вождала любую другую. Так и вышло, он в конце кон-
цов узнал, что умер для Буэнос-Айреса, для Буэнос-
Айреса он умер в Мехико; унизительным было узнать
это, волна гнева будто ударила его, исказив лицо, она
же заставила его сесть в самолет и вернуться, чтобы
навести предварительные справки, пробираясь сквозь
путаницу сведений, полученных, может, у Чоло и Ма-
рины, может, у матери Реканати, у стариков на лавоч-
ках, в ближайших кафе; сначала догадки и вот — дос-
товерная новость: она вышла замуж за Хермана
Моралеса, так-то, дружище, да что вы мне говорите,
ведь это невозможно, говорю тебе, вышла замуж, в цер-
кви и все такое, те самые Моралесы, знаешь, текстиль-
ная промышленность, недвижимость, одним словом,
уважаемые люди, старина, уважаемые, но как же эта
возможна, да ведь она сама сказала, все поверили, что
ты... не может такого быть, приятель. Да, этого дей-
ствительно не могла быть, и потому было еще хуже,
была Матильда, которая следила за ним из-за занавес-
ки, время, неподвижно застывшее в настоящем, а в нем
было все — Мехико, и Буэнос-Айрес, и послеобеден-
ная жара, и сигарета, которую он то и дело подносил к
губам; в какой-то момент снова пусто на углу, никого,
Флора зовет ее, потому что Карлитос не хочет мыться,
звонит обеспокоенная Перла; что-то с желудкам, схо-
ди одна или с Негрой» у меня сильные боли, я лучше
лягу г а завтра тебе позвоню, и все это время — нет, не
может быть, они бы предупредили Хермана, если б
знали, это не они показали дом, не может быть, не они,
зза

Танго возвращения
мамаша этих (Чжанати тут же позвонила бы Херману из
одного желания разыграть трагедию, первой объявить
асу — она всегда считала ее неподходящей женой для
Хермана, представляешь, какой кошмар, двоемужество,
я всегда говорила — ей нельзя доверять, но, может, ник-
то и не звонил Херману или, скорее всего, звонили, но и
контора, и Херман так далеко, наверняка мамаша Река-
нати ждет его, чтобы сообщить лично, чтобы ничего не
упустить, она, и никто другой; от кого Мило узнал, где
живет Херман, не мог же он найти их дом случайно,
не мог случайно стоять здесь под деревом и курить? И
если его сейчас там нет, это ничего не значит, и закры-
вать двери на все запоры тоже бесполезно, Флора даже
немного удивилась: единственным надежным средством
было снотворное, после многих часов раздумий она про-
валилась в забытье, прерываемое снами, Мило в них не
было, а утром — ее крик, когда она почувствовала
руку Карлитоса, он хотел сделать ей сюрприз, плач
обиженного Карлитоса, Флора тащит его на улицу,
закрой дверь как следует, Флора. Встать и снова его
увидеть там — он стоит неподвижно и не отрываясь
смотрит на ее окна, — отпрянуть назад, а немного поз-
же следить за ним из кухни, и ничего больше, сообра-
зить наконец, что находишься в запертом доме и что
так больше продолжаться не может, когда-нибудь при-
дется выйти, для того хотя бы, чтобы отвести Карли-
тоса к педиатру или встретиться с Перлой, которая
каждый день звонит, проявляет нетерпение и ничего не
понимает. Удушливым оранжевым вечером — Мило,
прислонившись к дереву, в черной куртке в такую
жару, тонкий дымок вьется будто нитка. Или одно де-
рево, но все равно там Мяло, все время Мило, в лю-
бую минуту, за исключением тех немногих, коща дей-
ствует снотворное или телевизор работает до конца
последней программы.
На третий день без предупреждения пришла Перла,
чай с печеньем, тут же Карлитос, Флора улучила момент,
339

Хулио Кортасар
чтобы сказать Перле наедине: так же нельзя, сеньоре
Матильде нужно отвлечься, она целыми днями сидит
взаперти, ничего не понимаю, сеньорита Перла, гово-
рю вам, хоть меня это и не касается; и Перла холодно
улыбается ей: ты права, моя дорогая, знаю, ты любишь
Матильду и Карлитоса, думаю, ее угнетает отсутствие
Хермана; а Флора свое, опустив голову: сеньоре нуж-
но отвлечься, я все время ей говорю, хоть меня это и
не касается. Чай и всегдашние сплетни, в поведении
Перлы нет ничего, что могло бы вызвать подозрения,
но как же тогда Мило смог... невозможно представить
себе, что мамаша Реканати столько времени молчит,
если знает, даже ради удовольствия дождаться Херма-
на и поклясться ему именем господним или чем-нибудь
в этом роде: она обманула тебя, чтобы притащить к
алтарю, — именно так бы и сказала эта ведьма, и Хер-
ман падает с облаков на землю, нет, не может быть, не
может быть... Впрочем, может быть, а сейчас ей не
осталось ничего другого, как удостовериться, что все
это ей приснилось, достаточно подойти к окну, только
не с Перлой: еще чаю, завтра мы пойдем в кино, я тебе
обещаю, заезжай за мной на машине, не знаю, что на
меня нашло все эти дни, лучше приезжай за мной на
машине, и поедем в кино, — окно там, рядом с крес-
лом, только не с Перлой, подождать, когда Перла уй-
дет, и тогда — на углу Мило, спокойно прислонившись
к стене, будто ждет компанию, черная куртка и шей-
ный платок, и опять никого до следующего прихода
Мило.
На пятый день она увидела, что он идет за Фло-
рой — та пошла за покупками, — и все, что произой-
дет, будто уже случалось, что-то вроде недостающих
страниц в брошенной ею книге, Матильда ничком ле-
жит на диване — читать уже не нужно, потому что все
свершилось еще до того, как было написано, в жизни
все произошло прежде, чем должно было произойти в
книге. Она видела, как они возвращаются болтая, у
340

Танго возвращения
Флоры смущенный и как будто недоверчивый вид, она
прощается на углу и быстро переходит улицу. Перла
приехала за ней на машине, Мило нет, не было его и
когда они возвращались поздно вечером, но утром она
увидела, что он ждет Флору — та собралась на рынок,
он сразу же подошел к ней, и Флора подала ему руку,
они улыбнулись друг другу, он взял у нее корзинку, а
потом нес ее обратно с зеленью и фруктами, провожая
Флору до дома; она видела их на тротуаре с балкона,
но Флора все не приходила, они задержались побол-
тать у дверей. На другой день Флора пошла за покуп-
ками и взяла с собой Карлитоса, она видела, как все
трое улыбаются и Мило гладит Карлитоса по голове,
вернулся Карлитос с вельветовым львом и сказал, что
это подарок Флориного жениха. Так у тебя есть жених,
Флора? — они вдвоем в гостиной. Не знаю, сеньора, он
такой милый, мы встретились так неожиданно, он про-
водил меня, когда я ходила за покупками, он так добр с
Карлитосом, это не помешает вам, сеньора, правда?
Сказать ей: нет, не помешает, это твое дело, но будь
осторожна, ты еще так молода; и Флора, опустив гла-
за: конечно, сеньора, он только провожает меня, и мы
разговариваем, у него ресторан в Альмагро, его зовут
Симон. А у Карлитоса журнал с картинками: мне его
купил Симон, мама, он Флорин жених.
Позвонил из Сальты Херман, сказал, что приедет
через десять дней: дорогие мои, у меня все в порядке. В
словаре было написано: «Двоебрачие — брак, заключен-
ный вторично супругом, считающим себя вдовцом». Го-
ворилось о мужчине, женатом на двух женщинах, или
о женщине, которая замужем за двумя мужчинами. Еще
там было «допустимое двоебрачие» — если первый
брак был заключен с женщиной, потерявшей невин-
ность, если женщина занималась проституцией или
если было объявлено об аннулировании первого бра-
ка. И еще: «Двоеженец — тот, кто женится вторично
при жизни первого супруга». Она взяла словарь, сама
341

Хулио Кортасар
не зная почему, как будто это могло что-то изменить,
ведь она знала — уже ничего не изменишь, невозмож-
но выйти, на улицу и поговорить с Мило, невозможно
выглянуть в окно и позвать его, помахав рукой, невоз-
можно сказать Флоре, что Симон — никакой не Си-
мон, невозможно отобрать у Карлитоса вельветового
льва и журнал, невозможно все рассказать Перле,
только стоять здесь и смотреть на него, зная, что бро-
шенная на диван книга дописана до последнего слова,
и ничего нельзя изменить, читай она ее или нет, или
даже сожги, или запрячь в самый дальний угол библио-
теки Хермана. Десять дней, и тогда все; допустим,
Херман вернулся в свою контору и к своим друзьям, а
мамаша Реканати или Чоло, да любой из друзей Мило,
из тех, что дали ему адрес дома: мне нужно поговорить
с тобой, Херман, дело серьезное, старина, — и пойдет,
и пойдет, одно за другим, но сначала Флора с порозо-
вевшими щеками: сеньора, вам не помешает, если Си-
мон зайдет сегодня вечером на минутку выпить кофе в
кухне? Разумеется, ей не помешает, как это может по-
мешать, если на минутку и при ярком свете, Флора
имеет право принимать его в кухне и угощать кофе так
же, как Карлитос играть с Симоном, который принес
ему веревочного утенка, умеющего ходить, и все такое.
Оставаться наверху и услышать стук в дверь, Карлитос
принес утенка: Симон мне сказал, что он за «Ривер» —
какое вранье, — мама, а я за «Сан-Лоренсо», посмотри,
что он мне подарил, посмотри, он умеет ходить, ну
смотри же, мам, как настоящий утенок, это Симон мне
подарил, Флорин жених, почему ты не спустишься
поздороваться с ним?
Теперь она могла смотреть в окно без долгих и бес-
полезных мер предосторожности, Мило не стоял боль-
ше под деревом, он приходил каждый день в пять ча-
сов и полчаса проводил в кухне с Флорой и почти
всегда с Карлитосом, иногда Карлитос возвращался до
его ухода, и Матильда знала почему, знала, что в ко-
342

Танго возвращения
роткие минуты, когда они остаются одни, готовится то,
что должно произойти, то, что было уже здесь, в той
книжке на диване, это назревает и в кухне, в любом
другом доме, у мамаши Реканати или у Чоло; прошла
неделя, и из Кордовы позвонил Херман, подтвердил,
что скоро приедет, Карлитосу — медовые пряники, а
для нее — сюрприз: он возьмет пять дней отпуска, и
они смогут вместе провести время, походить по ресто-
ранам, поездить верхом в Мансанаресе. Вечером она
позвонила Перле, просто чтобы слышать чей-то голос,
висеть на телефоне больше часа было невозможно —
Перла догадалась бы, что тут нечисто, с Матильдой
что-то происходит: тебе надо сходить к врачу на Гра-
сиэла, с тобой что-то странное, Матильда, послушайся
меня. Когда она повесила трубку, то даже не подошла
к окну, знала, что нынешней ночью это уже не нужно,
она не увидит в сумерках Мило на углу. Спустилась в
кухню, чтобы побыть с Карлитосом, пока Флора кор-
мила его ужином, слушала его протесты по поводу
супа, потом Флора смотрела на нее в ожидании, что
она вмешается и поможет ей хотя бы затащить его в
постель, поскольку Карлитос упирался, не желая ухо-
дить из гостиной, — он играл с утенком и смотрел теле-
визор. Первый этаж был как бы чужой территорией,
она никак не могла понять, почему Херман настаивал
на том, чтобы спальня Карлитоса была рядом с гости-
ной, так далеко от них, но Херман не терпел шума по
утрам, когда Флора собирала Карлитоса в школу, а
Карлитос орал или пел; она поцеловала его в дверях
спальни и вернулась в кухню, хотя там совершенно
нечего было делать, посмотрела на дверь в комнату
Флоры, подошла к ней и взялась за ручку, немного
приоткрыла и увидела постель Флоры, шкаф, оклеен-
ный фотографиями Мерседес Сосы и разных исполни-
телей рока, ей показалось — Флора вышла из спальни
Карлитоса, она быстро закрыла дверь, стала что-то
искать в холодильнике. Я приготовлю грибы, сеньора
343

Хулио Кортасар
Матильда, вам понравится, и принесу ужин через пол-
часа, чтобы вам уже больше не выходить, а на слад-
кое — тыкву, как готовят у нас в деревне, на редкость
удачно вышло, сеньора Матильда.
Лестница была освещена слабо, но широких ступе-
нек немного, она поднималась, почти не глядя под
ноги, из неплотно прикрытой двери спальни — полоса
света, бликами отражаясь на натертом полу лестничной
площадки. Уже столько дней она ела за маленьким сто-
ликом у окна, гостиная внизу уныло-торжественна без
Хермана, на подносе все умещается, и Флора такая
проворная, похоже, ей даже нравилось, что сеньора
Матильда ест у себя наверху, когда сеньор в отъезде,
она ненадолго оставалась с ней, и они разговаривали,
Матильда хотела, чтобы Флора ела вместе с ней, но
Карлитос все скажет Херману, а Херман — сразу
лекцию о дистанции и уважении, да Флора и сама
боится, ведь дело кончается именно тем, что Карли-
тос всегда все узнает и тут же докладывает Херману.
А сейчас о чем говорить с Флорой, когда все, что оста-
лось, — это найти бутылку, спрятанную за книгами, и
выпить одним махом полбокала виски — перехватило
дыхание, задохнулась, — потом снова налить и вы-
пить, почти у окна, открытого в ночь в ничто, где
ничего не произойдет, где под деревом уже не появит-
ся тень, огонек сигареты не будет подниматься и опус-
каться в руке, будто неразгаданный знак, такой по-
нятный.
Она выбросила грибы за окно, пока Флора готови-
ла поднос с десертом, догадалась, что Флора прибли-
жается, по какому-то раздражающему позвякиванию,
которое всегда сопровождало ее, когда она поднима-
лась по лестнице, она похвалила грибы, сказала, что
сладкое из тыквы, судя по внешнему виду, замечатель-
ное, попросила крепкий двойной кофе и пачку сигарет
из гостиной. Жарко, сеньора Матильда, на ночь надо
оставить все окна открытыми, перед сном я все опрыс-
344

Танго возвращения
каю от насекомых, у Карлитоса я это уже сделала, он
моментально уснул, вы видели сегодня, как он упирал-
ся, он соскучился по отцу, бедняжка, Симон каждый
вечер рассказывает ему сказки. Вам что-нибудь нужно,
сеньора Матильда? Слушаю вас, я бы хотела пораньше
лечь спать, если вы не возражаете. Она, разумеется,
разрешила, прежде Флора никогда не спрашивала об
этом, — заканчивала работу и закрывалась у себя в
комнате, слушала радио или шила; с минуту она смот-
рела на нее, и Флора улыбнулась, довольная, взяла
поднос с чашкой и пошла искать жидкость от насеко-
мых: лучше я оставлю ее здесь на комоде, сеньора
Матильда, вы сами опрыскаете перед сном, что уж го-
ворить, пахнет противно, так что лучше вы сделаете
это перед тем, как лечь спать. Она закрыла дверь, лег-
кое позвякивание спустилось с лестницы, затем завер-
шающий звон посуды; ночь началась как раз в тот мо-
мент, когда Матильда шла в библиотеку за бутылкой,
чтобы поставить ее у кресла.
Свет низко опущенной лампы едва доходил до по-
стели в глубине спальни, виднелся столик и диван с
брошенной на нем книгой, но теперь ее там не было,
Флора решила ее убрать на полку — она валяется так
давно. За вторым бокалом виски Матильда услыхала,
как где-то далеко часы бьют десять, подумала, что ни-
когда раньше не слышала этих часов, сосчитала уда-
ры и взглянула на телефон, лучше всего позвонить
Перле, хотя нет, сейчас Перле не надо, она может не
так истолковать звонок, или ее нет дома. Может, Аль-
сире? Позвонить Альсире и сказать ей, сказать только
ей, что она боится, глупо, конечно, но на всякий случай,
пусть твой Марио не уезжает на машине, что-нибудь
в этом роде. Она не слыхала, как открылась входная
дверь, но все равно можно быть абсолютно уверен-
ной, чтб входная дверь открыта или вот-вот откроет-
ся, и ничего нельзя сделать, нельзя выйти на лестнич-
ную площадку с ночником в руке и пойти в гостиную,
345

Хулио Кортасар
нельзя позвонить в колокольчик и позвать Флору,
аэрозоль здесь, вода — запить таблетку или просто
попить — тоже здесь, постель разобрана и ждет ее.
Она подошла к окну и посмотрела на пустынную ули-
цу, возможно, выгляни она раньше, она увидела бы,
как идет Мило, как он переходит дорогу и исчезает под
балконом, впрочем, могло быть еще хуже, она бы зак-
ричала, желая задержать Мило, не дать ему войти в
тот момент, когда Флора открывала ему дверь, чтобы
принять у себя в комнате, в этом случае Флора еще
опаснее, чем Мило, Флора все узнает, будет мстить за
Мило, который сейчас мстит ей, Матильде, она выва-
ляет ее в грязи, тут же Херман, разразится жуткий
скандал. Но сделать уже ничего нельзя, нет ни малей-
шей возможности, нельзя даже прокричать правду, в
этой полной безысходности оставалась одна нелепая
надежда, что Мило придет только ради Флоры, что
какое-то невероятное стечение обстоятельств сделало
для него Флору превыше всего остального, что эта
улица все равно что любая другая для него, для Мило,
вернувшегося в Буэнос-Айрес, может, он и не знает,
что это дом Хермана, не знает, что сам он умер в Ме-
хико, и не ее он пришел искать здесь, ложась с Фло-
рой в постель. Шатаясь от выпитого виски, она дошла
до кровати, сдернула с себя одежду, прилипавшую к
телу, голая бросилась на кровать и поискала капсулу с
таблетками — последнее розово-зеленое убежище на
расстоянии вытянутой руки. Таблетки вынимались с
трудом, и Матильда не глядя высыпала их на ночной
столик, мутными глазами обвела книжный шкаф, где
была книга, она очень хорошо видела ее, лежа ничком,
на единственной пустой полке, куда Флора положила
ее, даже не закрыв, видела малайский нож, который
Чоло подарил Херману, хрустальный шар на салфетке
из красного бархата. Она была уверена, что дверь уже
давно открыта, Мило вошел в дом, в комнату Флоры,
наверное, он разговаривает с ней, а может, уже разде-
346

Танго возвращения
вает ее, для этой самой Флоры единственная причина
его прихода — добиться своего, раздеть ее, ласкать,
целовать: оставь меня, не надо, не трогай меня — Фло-
ра сопротивляется, — не сегодня, Симон, я боюсь, ос-
тавь меня; а Симон медленно, настойчиво подталкива-
ет ее к постели, целует волосы, ласкает под кофтой ее
груди, прижимается ногой к ее бедру и, будто играя,
снимает туфли, что-то шепчет на ухо и целует все бли-
же к губам: я люблю тебя, моя дорогая, дай я тебя раз-
дену, дай я посмотрю на тебя, какая ты красивая, —
гасит лампу, окутывая ее темнотой и ласками; Флора
в слезах отдается ему, страх, что услышат наверху, се-
ньора Матильда или Карлитос, — да кет же, мы гово-
рим шепотом, — одежда, брошенная как попало, слив-
шиеся губы, стоны: не надо так, Симон, пожалуйста,
не надо, ведь это первый раз; Симон: я знаю, дорогая,
лежи так, молчи, молчи, не надо кричать, любовь моя,
не надо кричать.
Она вскрикнула, а потом заплакала в объятиях Си-
мона, ласкавшего ее, все повторяя «мама», «мама*,
будто жаловалась, задыхаясь от беззвучных сладких
слез, «любимый мой, любимый», блаженная истома
соединившихся тел, горячее дыхание ночи. Много поз-
же — две сигареты; Флора, опираясь локтем на подуш-
ку, шепчет как во сне, надеясь, что Симон с улыбкой
слушает ее, все полно стыдливости, слова, планы, он
целует ее груди, рука его медленно ласкает живот —
пусть она засыпает: поспи немного, я пойду в ванную
и вернусь, света не надо, я вижу в темноте, как кошка,
я знаю куда; а Флора: чтб ты, а если тебя услышат; а
Симон: не будь глупышкой, говорю тебе, я вижу в тем-
ноте, как кошка, я знаю, где дверь, поспи немного,
пока я не приду, засыпай спокойно.
Он закрыл дверь, и этот звук присоединился к дру-
гим, мешавшим тишине ночи, голый, прошел кухню и
гостиную, подошел к лестнице и поставил ногу на ниж-
нюю ступеньку, проверив ее на прочность. Отличное
347

Хулио Кортасар
дерево, отличный дом у Хермана Моралеса. На тре-
тьей ступеньке он увидел полоску света из-под двери
спальни; он прошел остальные четыре ступеньки, взял-
ся за ручку двери и открыл ее рывком. Удар о комод
разбудил чутко спавшего Карлитоса, он сел на крова-
ти и заплакал — мальчик часто просыпался по ночам,
и Флора вставала его успокаивать, давала ему попить,
пока Херман не проснулся и не стал ругаться. Она
знала — надо утихомирить его, пока сеньора Матиль-
да не забеспокоилась, надо утихомирить его, потому
что Симон еще не вернулся, закутавшись в простыню,
она побежала в комнату Карлитоса — он сидел в изно-
жье кровати, глядя в темноту, и кричал от страха, она
взяла его на руки, шепча ему, что все хорошо, что она
здесь, сейчас она принесет ему шоколадку, она оставит
гореть свет, и вдруг услышала непонятный крик, выш-
ла в гостиную с Карлитосом на руках, на лестнице го-
рел верхний свет, она подошла к ней и увидела их —
они, шатаясь, стояли в дверях, два обнаженных тела,
слившиеся воедино, оседали на пол, на площадке они
поскользнулись и, сплетенные, кубарем покатились по
лестнице, пока не замерли неподвижно на ковре гости-
ной, Симон — с ножом в груди, Матильда, как впос-
ледствии показало вскрытие, — приняв смертельную
дозу снотворного, убившего ее через два часа, как раз
когда я приехал на «скорой помощи» и делал Флоре
укол, поскольку с ней была истерика, Карлитосу я дал
успокоительного и попросил медсестру побыть с ним,
пока не придет кто-нибудь из родственников или дру-
зей.

клон
Кажется, все завертелось из-за Джезуальдо — имел
ли он право делать то, чтб сделал, или должен был
наказать самого себя, вместо того чтобы мстить жене.
В перерыве между репетициями спустились в бар отеля
немного отдохнуть, Паола спорила с Лючо и Роберто,
остальные играли в канасту или разошлись по комнатам.
Он прав, настаивал Роберто, что тогда, что сейчас,
жена его обманула и он ее убил, танго втроем, Паоли-
та. Брось заливать, говорит Паола, что втроем — это
понятно, и сейчас есть женщины, которые устраивают
себе танго, но не всем приходится платить той же моне-
той. Тут надо смотреть глубже, робко вставляет Лючо,
не всегда просто понять, почему изменяют и почему
убивают. В Чили — возможно, говорит Роберто, вы
там все такие утонченные, а мы, из Ла-Риохи, — нож
в сердце, и все дела. Они смеются, Паола хочет джина
с тоником, конечно, надо понять, чтб за этим кроет-
ся, — Карло Джезуальдо застал свою жену в постели
с другим мужчиной и убил их или приказал, чтобы их
убили, вот суть, известная полиции, йазЬ1 в половине
первого, до остального же (хотя в остальном-то и заклю-
чается, без сомнения, настоящая суть) надо доискивать-
ся, а это нелегко через четыре столетия. О Джезуальдо
есть большая библиография, напоминает Лючо, — если
тебя интересует, можешь покопаться, когда в марте
вернемся в Рим. Прекрасная мысль, соглашается
Паола, остается выяснить, вернемся ли мы в Рим
вообще.
Краткое телеграфное сообщение в газете (англ.).
349

Хулио Кортасар
Роберто молча смотрит на нее, Лючо опускает голо-
ву, потом зовет официанта, снова заказывает выпить.
Ты имеешь в виду Сандро? — говорит Роберто, видя,
что Паола опять не то ушла в Джезуальдо, не то сле-
дит за мошкой в синем небе. Конкретно нет, говорит
Паола, но ты сам, надеюсь, видишь, у нас что-то не
так. Пройдет с ним это, говорит Лючо, покапризнича-
ет и перестанет, дальше этого у Сандро не зайдет. Да,
соглашается Роберто, но отдуваться приходится всей
группе, мы репетируем мало и плохо, в конце концов
это становится заметным. Вот именно, говорит Лючо,
поём как в судорогах, все время боимся сбиться. Мы
ухе сбились в Каракасе, говорит Паола, хорошо еще,
что публика почти не знает Джезуальдо, исполнение
Марио они приняли за новое решение темы. Хуже бу-
дет, если кто-нибудь из нас сделает то же самое с Мон-
теверди, бормочет Роберто, его-то уж знают наизусть,
будьте спокойны.
Продолжает оставаться невероятным, но единствен-
ная постоянная пара в ансамбле — это Франка и Ма-
рио. Издалека глядя на Марио, беседующего с Сандро
за партитурой и двумя бутылками пива, Паола сказала
себе, что эти скоропалительные связи, парочки на при-
ятный момент — все это достаточно поверхностно, вот,
скажем, где-то в конце недели Карен с Лючо (или Ка-
рен с Лили, за Карен это водилось — уже знали, а
Лили — по доброте душевной или просто чтобы знать,
как это, хотя Лили с Савдро тоже — безграничная
широта Карен и Лили, кроме всего). Да, надо при-
знать, единственная постоянная пара, которая заслу-
живает этого названия, — Франка и Марио, с кольцом
на пальце и всем прочим.
Что касается ее самой, как-то раз в номере отеля в
Бергамо она, едва прикрытая кружевами, оказалась в
белоснежной, как лебедь, постели вместе с Роберто —
350

Клон
быстрая интерлюдия без утра, они, как и раньше, дру-
зья — так естественно, между двумя концертами» чуть
ли не между двумя мадригалами: Карен и Лючо, Ка-
рен и Лили, Сандро и Лили. И все между собой друзья,
потому что на самом-то деле настоящие пары составля-
лись после окончания гастролей, в Буэнос-Айресе или
Монтевидео, где ждали жены и мужья, и дети, и дом,
и собака, до следующих гастролей, жизнь как у моря-
ков, с неизбежным, как у моряков, «между делом»,
ничего серьезного, современные люди. До поры до вре-
мени. Теперь все изменилось, с некоторых пор. Что-то
со мной не то, подумала Паола, какие-то обрывки
фраз. Мы все время в напряжении, <1атп И1. Ну-ка,
быстро посмотреть другими глазами на Марио и Санд-
ро, которые спорят о музыке, как будто под этим под-
разумевается совсем другой спор. Но нет, об этом они
не говорят, именно об этом они наверняка не говорят.
Итак, единственная настоящая пара — Франка и Ма-
рио, пусть сейчас вовсе и не об этом говорят Марио и
Сандро. Хотя это, конечно, подразумевается, подразу-
мевается, как всегда.
Втроем они пойдут на пляж в Ипанеме, вечером
группа поет в Рио, и надо пользоваться моментом.
Франка любит гулять с Лючо, у них одинаковая мане-
ра смотреть на вещи, будто слегка касаясь их взглядом,
как пальцами, им так весело друг с другом. Роберто в
последнюю минуту отвертится — жаль, что он все вос-
принимает всерьез и требует слушателей, — они оста-
вят его в тени за чтением «Тайме*, будут играть в мяч
на песке» плавать и разговаривать, пока задремавший
Роберто видит во сие Сандро, медленное разрушение
связи Сандро с группой, его приступы упрямства, при-
чинявшие всем остальным немало зла. Сейчас Франка
Черт побери (англ.).
351

Хулио Кортасар
бросит бело-красный мяч, Лючо подпрыгнет, чтобы
поймать, при каждом броске они будут смеяться, как
ненормальные, трудно сосредоточиться на «Тайме»,
трудно сохранить слаженность, когда дирижер теряет
контакт с группой, как это происходит с Сандро, и Фран-
ка в этом не виновата, как, без сомнения, не виновата и в
том, что мяч попал прямо в бокалы с пивом сидящих в
тени людей и надо бежать извиняться. Отложив
«Тайме», Роберто вспомнит о разговоре с Паолой и
Лючо в баре; если Марио не решится на что-нибудь,
если не скажет Сандро, что Франка никогда не перей-
дет в другой ансамбль, — все полетит к черту, Сандро
не только плохо дирижирует на репетициях, он и петь
стал плохо, в нем нет собранности, которая передава-
лась группе, обеспечивая единство и ту особую окрас-
ку тембра, о которой столько говорили критики. Мяч
в воде, оба бегут, Лючо первый, за ним Франка броса-
ется с головой в воду. Да, Марио должен бы понять (не
может быть, что он до сих пор не понял) — группа
полетит к чертям самым непростительным образом,
если он не решится пресечь это, пока не поздно, но чтб
значит «поздно» и чтб пресечь, если ничего не про-
изошло, разве кто-нибудь может сказать, что что-то
произошло?
Они начинают подозревать — я знаю, но чтб я могу
сделать, это как болезнь, я не могу посмотреть на нее,
не могу сделать ей знак вступать, чтобы снова не почув-
ствовать сладкой щемящей боли, все зыбко и скользит
как песок, на сцену врывается ветер, я будто плыву по
реке. Ах, если бы дирижировал кто-нибудь другой из
нас, если бы Карен или Роберто дирижировали, а я мог
раствориться в ансамбле, просто тенор среди прочих
голосов, тогда, может быть, может быть, наконец... Ты
же видишь, у нас теперь всегда так, говорит Паола, ты
грезишь наяву, посередине самого растреклятого Дже-
352

Клон
зуальдо, когда надо все рассчитать до миллиметра, что-
бы не получилось вразнобой, — именно тогда ты начи-
наешь витать в облаках, черт бы тебя побрал. Детка,
говорит Лючо, приличные женщины не поминают чер-
та. Но под каким предлогом совершить замену, как по-
говорить с Карен или Роберто, если ничего не расска-
зывать? Вряд ли они согласятся. Я давно дирижирую
ансамблем, да и не делаются такие замены, и всё тут,
не говоря уж о технике. Вчера вечером было очень тя-
жело, был момент, когда я подумал — в антракте они
мне всё скажут, было заметно, что им уже невмоготу.
Если разобраться, у тебя есть причины распуститься,
говорит Лючо. Если разобраться — да, но он же идиот,
говорит Паола, Сандро — самый музыкальный из всех
нас, без него мы уже не будем тем, что мы есть. Чем
мы были, шепчет Лючо.
Еще бывают вечера, когда все уходит куда-то беско-
нечно далеко и начинается старинный праздник, сна-
чала немного сдержанно, но вот уже все кружится в
ликующем вихре каждой мелодии, слышится церков-
ное пение, мало-помалу заполняющее все вокруг, тру-
сишь, натягивая перчатки, резко говорит Роберто, и
поднимаешься на ринг, зная, что сейчас тебе будут
бить морду. Очень изящное сравнение, отзываются
Лючо и Паола. Он прав, все дерьмово, петь — для
меня всегда было как любовь, а сейчас наоборот, ка-
кая-то никому не нужная дребедень. Теперь ты со сво-
ими сравнениями, смеется Роберто, но это правда, мы
изменились, вот смотри, однажды в какой-то научной
фантастике я нашел точное слово: мы — клон. Мы —
чтб? (Паола). Я тебя понимаю, вздыхает Лючо, дей-
ствительно так: пение, жизнь, даже мысли — все по-
вторяется в каждом из нас восьмерых. Как у трех муш-
кетеров? — спрашивает Паола, один за всех и все за
одного? Именно, моя девочка, подтверждает Роберто,
12 X. Кортасар
353

Хулио Кортасар
но сейчас это называют «клон» — более тонко. Мы
пели и жили как один человек, шепчет Лючо, не то что
сейчас — тащимся на репетиции, на концерты нога за
ногу, программа тянется бесконечно, бесконечнейше.
И постоянный страх, говорит Паола, каждый раз бо-
юсь, что кто-нибудь опять собьется, смотрю на Сандро
как на спасителя, а этот кретин уставится на Франку, а
та, что еще хуже, когда может, смотрит на Марио. Пра-
вильно делает, говорит Лючо, если она и должна на
кого смотреть, так это на Марио. Правильно-то пра^
вильно, только все летит к черту. Медленно, постепен-
но, то есть что может быть хуже? — кораблекрушение
замедленной съемкой, говорит Роберто.
Джезуальдо стал почти манией. Потому что они,
конечно, любили его, раз исполняли его неисполняе-
мые мадригалы, вкладывая в работу все силы, изучая
текст в поисках лучшего способа соединить стихи и
мелодию, как это сделал князь Венозы в своей мрач-
ной, гениальной манере. Каждый голос, каждый звук
должны найти для себя такую форму выражения, ко-
торая отвечала бы сути мадригала, а не была бы одним
из механических воспроизведений, великое множество
которых они слушали на пластинках, сравнивая, изу-
чая, чтобы самим стать немного Джезуальдо, князем-
убийцей, повелителем музыки.
Они тогда много спорили, почти всегда Роберто и
Паола, Лючо более спокойный, зато .всегда попадал в
точку, каждый по-своему чувствовал Джезуальдо, с тру-
дом подчиняясь версии другого, однако минимально, но
отклоняясь от желаемого, Роберто был прав, клон рас-
падался, чем дальше, тем больше, каждый сам по себе,
со своим несогласием и настойчивостью; Сандро обыч-
но прекращал дискуссию, никто не оспаривал его вос-
приятие Джезуальдо, кроме Карен и иногда Марио, на
репетициях они были единственными, кто вносил пред-
354

Клон
ложения и находил недостатки, Карен — почти злобно
(старая безответная любовь — предположение Паолы),
и Марио — блистая сравнениями, примерами, знанием
законов композиции. Подобно восходящей модуляции,
разногласия длились часами, наконец, шли на уступки
друг другу или приходили к временному соглашению.
Каждый мадригал, который они включали в репертуар,
был новой борьбой мнений, возвращением, может быть,
в ту ночь, когда князь вынул из ножен кинжал, глядя
на обнаженных спящих любовников.
Лили и Роберто слушают Сандро и Лючо, которые
упражняются в эрудиции после двух стаканов виски.
Они говорят о Бриттене и Веберне и, наконец, как все-
гда, о ди Венозе: вот эти акценты нужно сделать ярче,
вот здесь «О У01, 1горро {еНа»1 (Сандро), наоборот,
здесь мелодия льется, неся в себе джезуальдовскую не-
досказанность (Лючо). Один — да, другой — нет, надо
так, а не этак, пинг-понг ради удовольствия получить
очко, колючие слова. Увидишь, когда начнем репетиро-
вать (Сандро), сомневаюсь, что будет удачно (Лючо),
хотелось бы мне знать почему, но Лючо сыт по горло,
открыл было рот, чтобы сказать то, что могли бы ска-
зать Роберто и Лили, если бы Роберто, сжалившись, не
перебил Лючо, предложив Лили выпить еще, Лили со-
гласилась, другие тоже, побольше льда.
Но возвращается одержимость, своего рода «сап1из
йггпиз»2, на которой держится жизнь группы. Сандро —
первый, кто это чувствует, музыка тогда становится для
них центром, а вокруг — свет восьми жизней, восьми
участников, восьми маленьких планет вокруг солнца
Монтеверди, солнца Жоскена Депре, солнца Джезу-
1 «О вы, слишком счастливые» (итал.).
2 Мелодия, неизменная в одном из голосов, как основа для со-
четания других (лат.).
355

Хулио Кортасар
альдо. А тут Франка, которая вот-вот вознесется в рай
звуков, зеленые глаза внимательно ждут момента
вступления, следят за едва уловимыми указаниями
ритма — она невольно искажает, нарушает, не желая
того, единство клона, — Роберто и Лили оба думают
об этом, пока Лючо и Сандро вновь возвращаются, уже
успокоившись, к проблеме «О уо1, 1горро ГеИа», пы-
таясь найти путь к познанию, на который они навер-
няка выберутся после третьего стакана виски за вечер.
Почему он убил ее? Опять за свое, говорит Роберто
Лили, он застал ее голой в объятиях другого, как в танго
Риверо, весьма в духе ди Венозы было всадить кинжал
лично или приказать своим палачам, а затем, спасаясь от
мести братьев убитой, укрываться в своих дворцах, спле-
тая на протяжении многих лет изысканную паутину мад-
ригалов. Роберто и Лили развлекаются, выдумывая де-
тали драматического и эротического характера, потому
что им надоела проблема «О У01, 1горро ЫкЬ, — деба-
ты на эту тему, полные глубоких познаний, все еще про-
должаются рядом с ними, на диване. Сандро понял, что
ему сейчас скажет Лючо, это носится в воздухе; если ре-
петиции пойдут так и дальше, с каждым разом исполне-
ние будет все более механическим, точное воспроизведе-
ние партитуры и текста — больше ничего, Карло
Джезуальдо без любви и ревности, Карло Джезуальдо
без кинжала и мести — в конце концов, всего лишь при-
лежный мадригалист среди стольких прочих.
— Давай репетировать с тобой, — предложит Санд-
ро на следующее утро. — В самом деле лучше, если
сегодня будешь дирижировать ты, Лючо.
— Не валяйте дурака, — скажет Роберто.
— Вот именно, — скажет Лили.
— Давай репетировать с тобой, посмотрим, что по-
лучится, и, если остальные не возражают, так будет и
дальше.
356

Клон
— Нет, — скажет Лючо, покраснев и ненавидя себя
за то, что покраснел.
— Дело не в том, чтобы сменить дирижера, — ска-
жет Роберто.
— Вот именно, — скажет Лили.
— Он справится, — скажет Сандро, — справится,
и всем будет лучше.
— Я ни за что не буду, — скажет Лючо. — Не по-
нимаю, чего ты добиваешься. Я думаю так же, как все,
но я знаю свои возможности.
— Просто прелесть этот чилиец, — скажет Роберто.
— Вот именно, — скажет Лили.
— Решайте сами, — скажет Сандро, — я пошел
спать.
— Утро вечера мудренее, — скажет Роберто.
— Вот именно, — скажет Лили.
Он искал его после концерта — не то чтобы все
прошло плохо, но опять эта натянутость как скрытая
угроза опасности, ошибки, Карен и Паола поют без
воодушевления, Лили бледна, Франка почти не смот-
рит на него, мужчины какие-то собранные и отсутству-
ющие одновременно; у него самого что-то с голосом,
дирижировал равнодушно, но чем дальше подвигалась
программа, тем больше его охватывал страх, гонду-
расская публика восторженна, недостаточно, чтобы
просто не было дурного привкуса во рту, вот поэтому
он искал Лючо после концерта; там, в баре гостини-
цы, вместе с Карен, Марио, Роберто и Лили они
пили, почти не разговаривая, коротая время с помо-
щью пресных анекдотов, Карен и Марио сейчас же
ушли, но Лючо, казалось, не спешил расставаться с
Лили и Роберто, заставил себя остаться, молча потя-
гивая из спасительного стакана. В конце концов будет
лучше, если мы вернемся ко вчерашнему разговору,
сказал Сандро, как в воду головой бросился, я искал
357

Хулио Кортасар
тебя, чтобы повторить то, что я уже говорил. А-а,
сказал Лючо, а я тебе отвечу то, что уже ответил. Ро-
берто и Лили опять стараются все сгладить, есть дру-
гие варианты, дружище, зачем настаивать на Лючо.
Как хотите, мне все равно, говорит Сандро, выпив
виски залпом, поговорите между собой, когда реши-
те — скажете. Я голосую за Лючо. Я — за Марио,
сказал Лючо. Да не в голосовании дело, чтоб вас...
(Роберто раздражен, Лили согласна с ним.) Ладно,
время у нас есть, следующий концерт в Буэнос-Ай-
ресе через две недели. Я двину в Ла-Риоху повидать
старушку (это Роберто), а Лили: мне нужно купить
сумку. Ты ищешь меня, чтобы сказать мне это, гово-
рит Лючо, прекрасно, но есть вещи, которые требу-
ют объяснений, у каждого из нас свои соображения,
у тебя, разумеется, тоже, настал момент, когда надо
поставить вопрос ребром. Во всяком случае не сегод-
ня, отрезал Роберто (Лили туда же: падаю от уста-
лости; Сандро бледен, смотрит, не видя, на пустой
стакан).
«Ну и наворотил он дел, — подумала Паола после ни
к чему не приведших переговоров и консультаций с
Карен, Роберто и еще кое с кем, — следующий концерт
мы завалим, тем более в Буэнос-Айресе, не знаю поче-
му, но что-то мне говорит — мы провалимся, конечно,
семья поддержит, на худой конец поживу с матерью и
сестрой, пока что-нибудь не подвернется».
«По-видимому, у каждого на уме свое, — подумал
Лючо, сам он говорил немного, пытаясь прозондиро-
вать почву у остальных. — И каждый будет стараться
делать по-своему, раз уж нет единства клона, как ска-
зал бы Роберто, но в Буэнос-Айресе мы сожжем за со-
бой мосты, у меня предчувствие. Все зашло слишком
далеко».
358

Клон
СЬегсЬег 1а (етте. Ьа Ьтте?1 Роберто понимает,
что скорее надо искать ее мужа, если уж говорить о
чем-то надежном и определенном; Франка, как
обычно, ускользнет, будто рыба в аквариуме, огром-
ные невинные зеленые глаза — выглядит она, в об-
щем, ни в чем не виноватой, значит, надо искать
Марио и найти его. Окутанный дымом сигареты,
Марио, кажется, улыбается: старый друг, конечно,
имеет право, верно, все так и есть, это началось в
Брюсселе полгода назад, — Франка сказала мне сра-
зу же. А ты? Роберто из Ла-Риохи — нож в сердце,
и точка. М-да, я Марио Спокойный, мудрый люби-
тель тропического табака и огромных зеленых глаз,
я ничего не могу сделать, старина, что сделано, то
сделано. «Но она», — хочет сказать Роберто и ниче-
го не говорит.
А вот Паола — наоборот, кто может помешать Пао-
ле в час истины? Она тоже разыскала Марио (накану-
не они прибыли в Буэнос-Айрес, до концерта остава-
лась неделя, первая после перерыва репетиция —
настоящий провал, что Жанекен, что Джезуальдо —
все одно, выступали отвратительно). Делай же что-ни-
будь, Марио, не знаю что, но делай хоть что-нибудь.
Единственное, что можно делать, — это не делать ни-
чего, сказал Марио, если Лючо откажется дирижиро-
вать, не вижу, кто бы мог заменить Сандро. Ты приду-
рок. Да, но не буду. Значит, надо полагать, что ты
делаешь это сознательно, закричала Паола, ты не толь-
ко позволяешь, чтобы у тебя все проплывало мимо
носа, мало этого, ты и нам ничем не хочешь помочь. Не
повышай голоса, сказал Марио, я прекрасно тебя слы-
шу, поверь...
Ищите женщину. Женщину? (Франц.)
359

Хулио Кортасар
Так и было, как я тебе рассказываю, я выкрикнула
ему это в лицо, а теперь видишь, чтб мне ответил
этот... Тихо, детка, говорит Роберто, рогоносец — сло-
во нехорошее, если бы ты про меня так сказала, здо-
рово бы заработала. Я не то хотела сказать, Паола не-
много раскаивается, никто не знает, спят они или нет,
в конце концов, какая разница, спят или смотрят друг
на друга так, будто занимаются этим прямо посреди
концерта, — не в этом дело. Ты несправедлива, гово-
рит Роберто, уж кто смотрит, кто совершенно ушел в
себя, летит, как мотылек на свет, так это ненормаль-
ный идиот Сандро, никто не может упрекнуть Франку
в том, что он сверлит ее глазами, как только увидит
перед собой. А Марио? — не унимается Паола. Как он
может терпеть? Думаю, он верит ей, говорит Роберто,
он любит ее, и ему не нужно приставать к ней как пи-
явка или ходить с убитым видом. Допустим, соглаша-
ется Паола, тогда почему он отказывается дирижиро-
вать, хотя Сандро первый, кто его об этом попросил, и
Лючо просил, и все мы?
Поскольку месть — тоже искусство, в поисках ее
формы стремятся найти что-нибудь утонченно-прекрас-
ное. «Все-таки любопытно, — думает Марио, — чело-
век, способный вместить в себя целый мир звуков и
вернуть его нам, создав мадригалы, мстит так жестоко,
так по-мужицки; ему дано сплетать звуки в искусные
кружева, а он наблюдает, как падают его жертвы, как
они медленно истекают кровью, он вынашивает эту пыт-
ку, будто мадригал, неделями, даже месяцами». Он
смотрит на Паолу, отрабатывающую пассаж «РокЬе
ГауМа зе^е»1, и дружески улыбается ей. Он прекрасно
знает, почему Паола снова заговорила о Джезуальдо,
почти все они смотрят на него, опускают глаза и пере-
4 Ибо неутолимая жажда* (итал.).
360

Клон
водят разговор на другую тему. 5е1е, говорит он ей, не
напирай так на $е!е, Паолита, жажду почувствуют
сильнее, если ты произнесешь это слово тихо, не забы-
вай, какое было время, тогда много чего говорили без
слов и даже много чего делали.
Видели, как они вместе вышли из отеля, Марио об-
нимал Франку за плечи, Лючо и Роберто наблюдали из
бара, как они не торопясь удаляются в обнимку, Фран-
ка — обхватив Марио за талию, он что-то говорит ей,
слегка наклонив голову. Они сели в такси, и вереница
машин центральных улиц медленно зазмеилась дальше.
— Знаешь, старик, я ничего не понимаю, — сказал
Роберто, обращаясь к Лючо, — вот клянусь тебе, я
ничего не понимаю.
— О чем я тебе и говорю, дружище.
— Это никогда не было так ясно, как сегодня утром,
по одному взгляду все было понятно, если уж говорить
только о взглядах, эти бесплодные попытки Сандро все
скрыть — до этого дурака поздновато дошло, что та-
кие вещи надо скрывать, — так теперь она — первый
раз она пела для него, и только для него.
— А мне Карен показала на них, ты прав, в этот раз
она на него так смотрела, просто пожирала глазами,
такими глазами можно что хочешь сделать.
— Вот теперь и думай, — сказал Роберто, — у нас
никогда не было так плохо за все время, что мы высту-
паем вместе, а через шесть часов концерт, и какой кон-
церт, здесь нам не простят, сам знаешь. Так вот, с од-
ной стороны, дело сделано — это очевидно,
чувствуешь это кожей или печенкой, не знаю чем, от
меня такие вещи не укрываются.
— Почти то же самое говорят Карен и Паола, разве
что печенку не упоминают, — сказал Лючо. — Я такие
вещи чувствую меньше вас, но в этот раз все было до-
статочно прозрачно даже для меня.
361

Хулио Кортасар
— И с другой стороны, существует Марио, всем
довольный, который идет с ней за покупками или про-
пустить стаканчик, — образцовые супруги.
— Теперь уже не может быть, чтобы он не знал.
— И позволял бы ей эти ужимки дешевой потаску-
хи.
— Пошли, Роберто.
— Иди ты к дьяволу, чилиец, дай хоть немного от-
дохнуть.
— Это ты правильно делаешь, — сказал Лючо. —
Перед концертом надо.
— Перед концертом, — сказал Роберто, — я толь-
ко о нем и думаю.
Они посмотрели друг на друга — как все перепута-
лось, — оба пожали плечами и закурили.
Никто их не видит, но тем не менее они почувству-
ют себя неловко, столкнувшись в вестибюле, Лили
посмотрит на Сандро, будто собираясь что-то сказать,
но не решится, помедлит у витрины, а Сандро, вяло
помахав рукой в знак приветствия, отвернется к ки-
оску с сигаретами и попросит «Кэмел*, затылком чув-
ствуя взгляд Лили, расплатится и ринется к лифтам,
Лили в это время отлепится от витрины и близко
пройдет мимо него, будто из других времен, из дру-
гой промелькнувшей встречи, которая снова ожила
сейчас и причиняет боль. Сандро пробормочет «при-
вет» и опустит глаза, открывая пачку сигарет. Сквозь
двери лифта он увидит, как она остановится у входа
в бар, повернется к нему. Он старательно закурит
сигарету и поднимется переодеться для концерта.
Лили подойдет к стойке и попросит коньяку, не слиш-
ком подходящего в такое время, как и две сигареты
«Кэмел» подряд, когда впереди у тебя пятнадцать
мадригалов.
362

Клон
Как всегда в Буэнос-Айресе, друзья, и не только в
зале, но и за кулисами, и в артистической, встречи,
приветствия, рукопожатия, наконец-то вернулись, ста-
рина, какая ты красивая, Паолита, познакомься — это
мама моего жениха, Роберто, друг мой, что-то ты рас-
толстел, привет, Сандро, читал, читал, что о вас пишут
в Мехико; доносится шум переполненного зала, Марио
здоровается со старым приятелем, который спрашивает
его о Франке, она где-то тут, публика рассаживается по
местам, еще десять минут, Сандро не очень усердно
пытается всех собрать, Лючо старается отделаться от
двух прилипчивых чилийцев — собирателей автогра-
фов, Лили почти бегом, все это очень мило, но со все-
ми переговорить невозможно, Лючо рядом с Роберто,
он поглядывает по сторонам и что-то быстро говорит
Роберто, в ту же секунду Карен и Паола в один голос:
где Франка? Все на сцене, но куда девалась Франка?
Роберто к Марио, Марио: откуда я знаю, мы расста-
лись в центре в семь, Паола: где Франка? За ней —
Лили и Карен, Сандро смотрит на Марио: говорю тебе,
она возвращалась сама, наверно, вот-вот придет; оста-
ется пять минут, Сандро подходит к Марио и Роберто,
который безучастно молчит, чтб происходит, ты дол-
жен знать, а Марио: говорю тебе, не знаю, он бледен,
смотрит в пространство, распорядитель что-то говорит
Сандро и Лючо, беготня за кулисами, ее нет, сеньор,
никто не видел, чтобы она приходила, Паола сжимает
голову руками, ее корежит, будто сейчас вырвет, Карен
поддерживает ее, и Лючо: ну, пожалуйста, Паола,
возьми себя в руки — две минуты, Роберто смотрит на
Марио, безмолвного и бледного, может быть, такой же
безмолвный и бледный был Карло Джезуальдо, когда
вышел из спальни, в программе пять его мадригалов,
нетерпеливые аплодисменты, но занавес не поднимает-
ся, ее нет, сеньор, мы везде посмотрели, она не прихо-
дила в театр, Роберто вплотную подходит к Сандро и
Марио: ты это сделал, где Франка? — во весь голос,
363

Хулио Кортасар
недоуменный шум по другую сторону занавеса, импре-
сарио бьет лихорадка, он перед зрителями: господа,
просим минуту терпения, истерический крик Паолы,
Лючо с усилием сдерживает ее, Карен поворачивается
спиной и медленно, шаг за шагом, уходит, Сандро,
кажется, без сил, Роберто поддерживает его, похоже-
го, на манекен, и смотрит на бледного, неподвижного
Марио, Роберто понял, что здесь это должно было про-
изойти, здесь, в Буэнос-Айресе, здесь, Марио, не бу-
дет концерта, уже никогда не будет концерта, после-
дний мадригал они поют в ничто, без Франки, они его
поют для публики, которая их не слышит и начинает
растерянно расходиться.
ПОЯСНЕНИЯ НА ТЕМУ
О КОРОЛЕ И МЕСТИ ПРИНЦА
Когда нужно что-то написать как под диктовку —
это для меня просто; поэтому иногда по точно вырабо-
танным правилам я разрабатываю параллельный вари-
ант какого-то сюжета, который в обычном виде мог бы
показаться сухим и однообразным. В данном случае
такой «разработкой» является точная подгонка расска-
за, которого я еще не написал, к пьесе «Музыкальное
приношение» Иоганна Себастьяна Баха.
Известно, что тема этих вариаций в формах канона
и фуги была предложена Баху Фридрихом Великим и
что после сымпровизированной в его присутствии фуги
маэстро — неблагодарный и ершистый — написал
«Музыкальное приношение», где заданная тема трак-
туется в невероятно сложной и разнообразной манере.
Состав инструментов для этой вещи Бах не указал, за
исключением «Трио-сонаты» для флейты, скрипки и
клавира; долгое время даже порядок частей зависел от
воли музыкантов, исполняющих это произведение. В
своем случае я использовал вариант Миллисент Силь-
364

Клон
вер для восьми современных Баху инструментов, кото-
рый позволяет детально изучить разработку каждого
пассажа и который был записан группой «Лондон хар-
псикорд ансамбль» на пластинку «Сага Х1Д 5327».
Когда я выбрал именно эту трактовку (или она меня
выбрала, поскольку мысль написать рассказ, точно со-
ответствующий течению музыки, пришла мне в голову,
пока я слушал), я решил — пусть пройдет время, нич-
то не должно торопить процесс сочинительства и кажу-
щегося забывания — отвлечения, сны, разного рода
случайности неуловимо ткут свой будущий ковер. Я
отправлялся на пляж с фотокопией обложки пластин-
ки, где Фредерик Йонс дает анализ основных частей
«Музыкального приношения»; смутно начинал выри-
совываться рассказ, который вначале казался мне
слишком «от ума». Правила игры были рискованны-
ми: восемь инструментов должны быть представлены
восемью персонажами, восемь звуковых рисунков, пе-
рекликающихся, чередующихся или противостоящих
друг другу, должны соотноситься с чувствами, поведе-
нием и отношениями восьми человек. Изобразить ли-
тературный дубликат «Лондон харпсикорд ансамбль»
мне показалось довольно глупым — ведь скрипач или
флейтист не подчиняют свою частную жизнь музыкаль-
ным темам, которые исполняют; в то же время понятие
общности, объединенности должно было каким-то об-
разом присутствовать с самого начала. Стоило чуть
расширить рамки рассказа, и восемь человек уже не
составляли бы столь активную группу, если бы не
были связаны между собой какими-то отношениями и
контактами «до того», как начался рассказ. Случайный
разговор напомнил мне историю Карло Джезуальдо,
гениального мадригалиста и убийцы своей жены; вмиг
все прояснилось, и восемь инструментов представились
мне восемью исполнителями вокального ансамбля; с пер-
вых слов должна быть очевидна связь между ними, все
они должны знать друг друга, любить или ненавидеть
365

Хулио Кортасар
«до того* и, кроме всего, должны, разумеется, испол-
нять мадригалы Джезуальдо, положение обязывает.
Вообразить драматическую ситуацию в таком контек-
сте не составляло труда: последовательно наложить его
соответствующим образом на «Музыкальное приноше-
ние» — это и содержало в себе вызов, то есть, я хотел
сказать, удовольствие, о котором автор и свидетель-
ствует прежде всего.
Такова литературная кухня в общих чертах; глубин-
ные процессы выявятся в свое время — так бывает
почти всегда. Итак, состав инструментов Миллисент
Сильвер соответствует восьми певцам, а вокальный
регистр каждого из них совпадает с музыкальным ин-
струментом. Получилось следующее;
Флейта: Сандро, тенор.
Скрипка: Лючо, тенор.
Гобой: Франка, сопрано.
Английский рожок: Карен, меццо-сопрано.
Альт: Паола, контральто.
Виолончель: Роберто, баритон.
Фагот: Марио, бас.
Клавир: Лили, сопрано.
Персонажей своих я представил латиноамериканца-
ми, в основном из Буэнос-Айреса, где у них должен
быть последний сольный концерт после продолжитель-
ных гастролей в разных странах. Я представил их в
начале кризиса, еще непонятного (скорее для меня, чем
для них), единственное, что было ясно, — появилась
трещина, разрушавшая тесную спаянность группы мад-
ригалистов. Я написал первые абзацы «на глазок», но
менять ничего не стал, по-моему, я никогда не менял
расплывчатого начала стольких своих рассказов, пото-
му что чувствовал, что предам в себе что-то, и я понял
невозможность воспроизведения «Музыкального при-
ношения» средствами рассказа, если не знать точно,
366

Клон
когда какие инструменты звучат, то есть какие персо-
нажи в какой сцене действуют, до самого конца. И тог-
да с удивлением, которое, к счастью, я еще способен
испытывать, когда пишу, я увидел, что в финале уча-
ствуют все персонажи, кроме одного. И этот один с
первых уже написанных мною страниц должен явить-
ся причиной, тогда еще неопределенной, той самой тре-
щины, разрушающей единство, которое другой персо-
наж назовет «клоном». В ту же секунду вынужденное
отсутствие Франки и история Карло Джезуальдо, зав-
ладевшая моим воображением, стали мухой и паутиной
в материи рассказа. Теперь я мог продолжать — все
окончательно сложилось.
Что касается самого написания: фрагменты располо-
жены в том порядке, в каком их дает трактовка «Му-
зыкального приношения» Миллисент Сильвер; затем
каждый пассаж должен совпадать с соответствующей
музыкальной формой (канон, трио-соната, каноничес-
кая фуга и т. д.), а все персонажи, заменяющие собой
инструменты, должны соответствовать им в суперсте-
пени. Так что будет полезно (полезно для интересую-
щихся, а все, что вызывает интерес, почти всегда полез-
но) указать здесь последовательность, как это делает
Фредерик Йонс, и состав инструментов, выбранных
госпожой Сильвер:
«Терцет»: скрипка, альт и виолончель.
«Бесконечный канон»: флейта, альт и фагот.
«Канон в унисон»; скрипка, гобой и виолончель.
«Канон в обращении»: флейта, скрипка и альт.
«Канон в увеличении и в обращении»; скрипка, альт
и виолончель.
«Спиральный канон восходящей модуляции»: флей-
та, английский рожок, фагот, скрипка, альт и виолон-
чель.
«Трио-соната»: флейта, скрипка и сопИпио (виолон-
чель и клавир);
367

Хулио Кортасар
1. Ьаг§о
2. А11е§го
3. Ап<3ап1е
4. А11е§го
«Бесконечный канон»; флейта, скрипка и сопЫпио.
«Канон ракоходный»: скрипка и альт.
«Канон загадочный»;
а) Фагот и виолончель,
в) Альт и фагот,
с) Альт и виолончель,
(1) Альт и фагот.
«Канон четырехголосный»; скрипка, гобой, виолон-
чель и фагот.
«Фуга каноническая»: флейта и клавир.
«Секстет»; флейта, английский рожок, фагот, скрип-
ка, альт и виолончель, в сопровождении клавира.
(В финале, озаглавленном «Секстет», клавир, ис-
полняющий сопктио, является седьмым участником.)
Поскольку пояснения получились почти такими же
пространными, как и рассказ, у меня нет сомнений,
продолжать их или нет. Я абсолютно несведущ в воп-
росах вокальных ансамблей, так что у профессионалов
будет масса поводов для ликования. В самом деле, по-
чти все, что я знаю о музыке и музыкантах, я нашел
на обложках пластинок, которые я прочитываю всегда
с большим вниманием и пользой. Это относится также
и к ссылкам на Джезуальдо, мадригалы которого я слу-
шаю с давних времен. Что он убил жену — это точно;
что до остального, других возможных совпадений у
меня в тексте, — спросите у Марио.

ГРАФФИТИ
Антонио Тапьесу
Так часто все начинается, да и заканчивается, как
игра, — представляю, как приятно тебе было увидеть
рядом с твоим рисунком другой: ты счел это случайно-
стью или чьей-то шуткой и только во второй раз понял,
что это неспроста, и тогда рассмотрел новый рисунок
как следует и даже вернулся чуть позже, чтобы погля-
деть сызнова, улучив с обычной предосторожностью
момент, когда на улице ни души, а на углу ни одной
патрульной машины, — тогда-то ты с безразличным
видом и приблизился, но не стал пялиться на это граф-
фити, а с противоположного тротуара, наискосок,
скользнул взглядом, словно бы заинтересовался сосед-
ней витриной, и тут же удалился.
Сам-то ты начал свою игру со скуки, а вовсе не из
протеста, не из-за обстановки в городе, комендантско-
го часа и недвусмысленного запрета расклеивать пла-
каты и писать на стенах. Просто тебя забавляло рисо-
вать цветными мелками (термин «граффити», столь
отдающий искусствоведением, тебе не нравился) и вре-
мя от времени наведываться, чтобы поглядеть, а если
повезет — подгадать к приезду муниципального грузо-
вика и к бесполезной ругне уборщиков, стирающих
твои рисунки. Им было наплевать, что рисунки эти
были не политические, — запрет распространялся на
всё и вся, и, если бы какой-нибудь малыш отважился
намалевать дом или собаку, они бы и их соскоблили,
сыпля ругательствами и угрозами. В городе совершен-
но утратили понимание, чего еще можно не бояться,
потому, наверное, ты и развлекался пересиливанием
своей боязни: выбрав подходящее время и место, ты
набрасывал очередной рисунок.
369

Хулио Кортасар
Ты ни разу не попался, так как действовал с умом,
и часы до прибытия грузовиков с уборщиками были
исполнены для тебя невыразимой чистоты, чуть ли не
надежды. Разглядывая свою работу на расстоянии, ты
замечал людей, бросавших на нее быстрые взгляды на
ходу — разумеется, никто не останавливался, но не
было ни одного, кто бы не поглядел на рисунок, —
была ли это абстрактная композиция в два цвета, про-
филь птицы или две переплетенные фигуры. Только
раз ты сделал подпись черным углем: «Мне тоже боль-
но». Она не продержалась и двух часов — на этот раз
полицейский уничтожил ее своими руками. Потом ты
ограничивался лишь рисунками.
Когда рядом появился еще чей-то рисунок, ты по-
чти испугался: неожиданно опасность удвоилась, кто-
то решился, как ты, поразвлечься у порога тюрьмы,
если не преисподней, в довершение ко всему это была
женщина. Да, женщина, — ты не смог бы это дока-
зать, но было что-то более верное, нежели все доказа-
тельства, — штрих, расположенность к ярким мелкам,
нерв. Возможно, ты просто вообразил это, так как
был одинок, вообразил, чтобы скрасить свое одиноче-
ство, — ты восхищался ею, боялся за нее, надеялся,
что ее безумный поступок не повторится, а когда
вновь увидел ее рисунок рядом со своим, чуть не вы-
дал себя — так захотелось рассмеяться и остаться око-
ло него, будто полицейские были слепцами или идио-
тами.
Отныне все стало другим, более таинственным,
прекрасным и одновременно угрожающим. Пренеб-
регая службой, ты стал отлучаться, в надежде как-
нибудь застать ее, теперь ты выбирал для рисунков
улицы, которые мог бы обежать сразу, без останов-
ки, — ты появлялся там на рассвете, под вечер, а
иногда и ночью. Ты пережил пору невыносимых про-
тиворечий, разочарований, ты искал, искал ее рисун-
ки рядом с твоими — но улицы были пустынны, и
370

Граффити
еще более пустынными делали их твои напрасные
поиски. Однажды ночью ты впервые увидел ее само-
стоятельный рисунок — она сделала его красным и
синим мелками на дверях гаража, использовав факту-
ру выщербленных досок и шляпки гвоздей. Рисунок,
несомненно, принадлежал ей, о том свидетельствовали
каждая линия, весь колорит, но, помимо этого, сквози-
ла в рисунке то ли мольба, то ли вопрос — своеобраз-
ный призыв к тебе. И ты снова пришел сюда затемно,
после того как патруль забелил неровную поверх-
ность доски, и на нетронутой части гаражной двери
ты бегло набросал пейзаж с парусами и гаванью —
если не вглядываться, могло показаться, что это слу-
чайная игра света и тени, но она бы вгляделась. Этой
ночью ты чудом ускользнул от двух патрулей, а по-
том в своей комнатенке все наливал и наливал себе
джину и разговаривал с ней — говорил все, что при-
ходило на ум, словно бы создавал новые яркие ри-
сунки гавани с парусами, — ты воображал ее смуг-
лой и молчаливой, ты выбирал для нее губы и груди,
как бы даже был с нею.
Тут тебя осенило, что раз она ждала ответа, то дол-
жна бы вернуться к своему рисунку, как ты возвращал-
ся каждый раз к своим, и, хотя после покушений на
рынке обстановка стала более чем опасной, ты решил
держаться поближе к гаражу и, кружа по кварталу,
выпил бессчетное число кружек пива в баре на углу.
Вот уж абсурд, вряд ли она остановилась бы, увидев
твой рисунок, — любая из множества женщин, прохо-
дивших мимо, могла быть ею.
На рассвете следующего дня ты выбрал серую ка-
менную ограду и нарисовал белый треугольник, окру-
жив его пятнами, напоминающими дубовые листья, —
из того же бара на углу ты мог посматривать на ограду
(дверь гаража уже замазали, и около нее то и дело по-
казывались взбешенные патрули); к вечеру ты поки-
нул бар, но не ушел совсем, а стал бродить поблизости,
371

Хулио Кортасар
меняя пункты наблюдения и покупая в лавках всякую
мелочь, чтобы не вызвать лишних подозрений. Была
глубокая ночь, когда ты услышал сирену и по глазам
полоснуло светом фар. Рядом с оградой возникла ка-
кая-то кутерьма — забыв осторожность, ты бросился
туда, и выручила тебя только случайность: автомобиль,
выехавший из-за угла, при виде полицейской машины
резко затормозил, он-то тебя и загородил, но ты успел
услышать крик, заметить борьбу, пинки, черные воло-
сы, в которые вцепились руки в перчатках, а потом
мелькнули голубые джинсы, ее втолкнули в машину и
увезли.
Много позже (было ужасно, испытывая дрожь в
теле, думать, что во всем виноват твой рисунок на се-
рой ограде) ты смешался с прохожими и мог взглянуть
на сине-оранжевый набросок, словно бы это — ее имя
и ее рот, и вся она; рисунок был изувечен, полицейс-
кие успели заляпать его, перед тем как ее увести, но
того, что осталось, было достаточно, чтобы понять: она
хотела ответить твоему треугольнику другой фигурой —
кругом или даже спиралью, красивой и полной формой,
неким «да», или «всегда», или «сейчас».
Ты-то знал — у тебя было достаточно времени, что-
бы представить себе в подробностях все, что могло
произойти в центральном полицейском участке: прав-
да мало-помалу просачивалась в город, люди были на-
слышаны о судьбе узников, и, если один из них снова
встречался на улице, от него шарахались — они согла-
сились бы лучше не встретить его, оставить, как и мно-
гих других, в забвении, которое никто не отважился
нарушить. Все ты знал, в ту ночь тебе не помог даже
джин — оставалось разве что кусать пальцы, топтать
цветные мелки, прежде чем ты забылся в опьянении и
бессвязных рыданиях.
Но дни шли, и ты понял, что уже не можешь жить
по-другому. Ты снова отлучался с работы, снова бро-
дил по улицам, исподтишка оглядывал стены и двери,
372

Граффити
на которых ты и она рисовали. Все чистенько, безуп-
речно чистенько — хоть бы какой-нибудь цветок, на-
рисованный бездумным школяром, который прихватил
в школе мел и не может противиться соблазну. И ты
тоже не смог противиться искушению: месяц спустя,
встав засветло, ты снова пришел на улицу, где нахо-
дился злополучный гараж. Патрулей не было, стены
были образцово чистыми, только кот украдкой погля-
дел на тебя с порога соседнего подъезда, когда ты дос-
тал мелки и на том же месте, где она оставила свой
рисунок, выплеснул на доски зеленый крик и красную
вспышку признательности и любви, заключив рисунок
в овал, который был также твоим призывом к ней и
надеждой. Шаги на углу обратили тебя в паническое
бегство, ты метнулся за гору пустых ящиков, — это
был пьяный, он шатался и напевал что-то; увидев кота,
он хотел дать ему пинка и рухнул лицом вниз, как раз
под рисунком. Успокоившись, ты медленно побрел
домой и с первыми лучами солнца заснул, как не спал
давно.
В то же утро ты рассмотрел гараж издалека — ри-
сунок еще не смыли. Ты вернулся в полночь — почти не
понимая, что делаешь, — он был все еще там. Волнения
в предместьях (от сведущих людей ты уже слышал об
этом) нарушили однообразие полицейских маршрутов, к
ночи ты снова пришел на него поглядеть, как глядели
на него многие в течение этого дня. Потом ты наведал-
ся в три ночи — улица была пуста и темна. На этот раз
ты различил другой рисунок — только ты мог обнару-
жить его, такой он был маленький, чуть выше и левее
твоего. Ты приблизился к нему со смешанным чувством
надежды и страха и увидел оранжевый контур и фио-
летовые пятна, словно намечавшие отекшее лицо, выва-
лившийся глаз, расплющенные пинками губы. Да, ко-
нечно... Что еще она могла нарисовать тебе? Что еще
имело бы смысл нарисовать сейчас? Хоть как-то она
должна была проститься с тобой и сказать, чтобы ты
373

Хулио Кортасар
продолжал рисовать дальше. Хоть что-то, говорила
она, я должна оставить тебе, прежде чем вернуться в
свое убежище, где нет зеркал, в свою щель, куда я могу
забиться, укрывшись в полной темноте, о стольком
вспоминая, и порою, точно так же, как я думала о тво-
ей жизни, думать, что ты продолжаешь рисовать, вы-
ходишь по ночам, чтобы рисовать, рисовать, рисо-
вать...

ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ Я СОЧИНЯЮ
Перед сном я всегда сочиняю истории — и когда
сплю один, тогда постель кажется больше, чем она
есть, и ужасно холодная, и когда Ньягара спит рядом,
шепча во сне что-то приятное, будто тоже сочиняет
какую-нибудь историю, сколько раз мне хотелось раз-
будить ее, чтобы узнать, что там у нее за история (шеп-
чет она только во сне, и это никоим образом историей
не назовешь), но Ньягара всегда возвращается с рабо-
ты такая усталая, что было бы несправедливо и неэтич-
но будить ее, когда она только что заснула и кажется —
ей больше ничего не нужно, она спряталась в раковину
шепота и духов, так что пусть спит, — я рассказываю
истории самому себе, точно так же, как в те дни, когда
у нее ночная смена и я сплю один на этой кошмарно
огромной кровати.
Истории, которые я сочиняю, бывают самые раз-
ные, но почти всегда главную роль в них играю я, что-
то вроде Уолтера Митти буэнос-айресского образца,
который представляет себя в ситуациях необычных,
нелепых или полных напряженного драматизма, доста-
точно вымученного, потому что тот, кто рассказывает
истории, развлекает себя либо мелодрамой, либо
стремлением казаться утонченным, а то еще юмором,
который вводит сознательно. А поскольку, кроме Уол-
тера Митти, есть еще Джекиль и Хайд, то уже впору
говорить о вреде, который приносит англоязычная ли-
тература, невольно, разумеется, подобные истории по-
чти всегда такие условные, будто и печатать их будут
в какой-то воображаемой типографии. Мысль записать
их по утрам кажется мне неприемлемой, и потом —
может человек позволить себе маленькую роскошь,
375

Хулио Кортасар
тайное излишество, другие из этого просто не вылеза-
ют. И еще — я суеверен, всегда говорю себе, что, если
запишу на бумаге хоть одну из тех историй, которые я
сочиняю, она будет последней, мне трудно объяснить
почему, для меня это все равно что нарушить закон и
понести наказание; итак, невозможно представить себе,
что перед сном, лежа рядом с Ньягарой или один, я не
рассказываю себе историю, а тупо считаю слонов или,
того хуже, перебираю события прошедшего дня, мало
чем примечательные.
Все зависит от настроения в данный момент, мне
никогда не приходило в голову заранее выбирать исто-
рию определенного типа, только я погашу свет или мы
погасим, как я завернусь в другую, прекрасную накид-
ку из темноты, которую дарят мне мои веки, — и исто-
рия тут как тут; начало почти всегда захватывающее:
это может быть пустынная улица, по которой издалека
едет машина, или физиономия Марсело Масйаса, уз-
навшего, что его повысили по службе — вещь сама по
себе немыслимая, если учесть его некомпетентность, —
или это может быть какое-нибудь слово, звук, который
повторится пятьдесят раз и послужит толчком для со-
здания еще неясных образов будущей истории. Меня
самого иногда удивляет, что какой-нибудь эпизод, про
который можно сказать, что он, допустим, из области
бюрократии, послужит толчком для вечерней истории
эротического или развлекательного характера; без со-
мнения, я наделен воображением, хоть и проявляется
оно только перед сном, — мир фантазий моих так ши-
рок и разнообразен, что я сам не перестаю удивляться.
Вот, например, Дилия, поскольку именно Дилия по-
явится в этой истории, и именно потому, что меньше
всего можно представить себе в этой истории такую
женщину, как Дилия.
С давних пор я решил не спрашивать себя, почему
Дилия, или Мухаммед Али, или транссибирский эксп-
ресс, или любые другие подмостки, где ставятся исто-
376

Истории, которые я сочиняю
рии, которые я сочиняю. Если я в этот момент вспоми-
наю о Дилии уже вне истории, а в связи с чем-то дру-
гим, не имевшим и не имеющим отношения к истории,
с чем-то, что уже не есть история, то, возможно, имен-
но поэтому она заставляет меня поступать так, как я не
хотел и не мог поступать в историях, которые я сочи-
няю. Место действия той самой истории (лежу один,
Ньягара придет из больницы в восемь утра) — горы,
дорога, по которой страшно ехать, приходится вести
машину осторожно, на каждом повороте освещая фа-
рами то и дело возникающие перед глазами ловушки,
полночь, и я — в этом огромном грузовике, которым
так трудно управлять, на дороге, круто обрывающей-
ся вниз. Мне всегда представлялась завидной доля во-
дителя грузовика, по-моему, это одна из самых про-
стых форм обретения свободы, переезжай себе с места
на место в грузовике, который для тебя как дом: есть
матрас для ночевки где-нибудь на дороге, под деревь-
ями, лампа — при ее свете можно почитать, консервы,
пиво в банках, транзистор — послушать джаз среди
полной тишины — и, наконец, чувство, что остальной
мир не знает о тебе, никто не знает, что мы выбрали
именно эту дорогу, а не другую, и столько возможно-
стей, и деревни, и дорожные приключения, даже на-
падения и опасные случайности, они-то всегда и есть
лучшая часть истории, как и полагается по Уолтеру
Митти.
Иногда я спрашиваю себя, почему водитель грузо-
вика, а, скажем, не пилот и не капитан трансатланти-
ческого лайнера, зная в то же время, что ответ прост,
проще некуда, и что я должен все больше и больше
скрывать это при свете дня, водитель грузовика — это
человек, который разговаривает с другими водителями,
это места, по которым он ведет свой грузовик, так что,
когда я сочиняю историю вольную, она часто начинает-
ся в грузовике, пересекающем пампу или какой-нибудь
другой воображаемый ландшафт, вот как сейчас, Анды
377

Хулио Кортасар
или Скалистые горы, во всяком случае, какая-то изви-
листая дорога, по которой я ночью поднимался в горы,
как вдруг увидел неясный силуэт Дилии у подножия
скал, резко вырванных из мрака светом фар, у фиоле-
товых камней, делавших фигурку Дилии совсем малень-
кой и потерянной, она махала рукой — так просит о
помощи человек который долго шагал по дороге с рюк-
заком за спиной.
Если главный герой историй, которые я сочиняю, —
водитель грузовика, значит, ему неизбежно встретится
женщина, которая попросит подвезти, как это делала
Дилия, в общем, это давно известно, истории подобного
рода почти всегда полны фантазии, где ночь, грузовик и
одиночество — тот необходимый набор, который приве-
дет к недолговечному счастью в конце пути. А иногда
нет, иногда с гор спускалась лавина, и я неведомо как
спасался от нее, или тормоза отказывали на спуске, и
тогда все начинало кружиться в вихре сменяющих друг
друга видений, это заставляло меня открыть глаза и
остановиться, попытаться заснуть, обняв за талию теп-
лую во сне Ньягару, чувствуя себя человеком, только
что избежавшим опасности. Когда же по ходу истории
на обочине дороги появляется женщина, она всегда —
незнакомка, неожиданные повороты истории могут
предположить какую-нибудь рыжеволосую девушку
или мулатку, возможно увиденную когда-то в фильме
или журнале, но забытую среди повседневной суеты до
тех пор, пока моя история не поставит передо мной ее
неузнанной. Но увидеть Дилию — это, мало сказать,
сюрприз, целый скандал, потому что Дилии нечего
было делать на этой дороге и в какой-то степени пор-
тить историю своим жестом — нечто среднее между
мольбой и угрозой. Дилия и Альфонсо — наши с Нья-
гарой приятели, с которыми мы видимся время от вре-
мени, вращаемся мы на разных орбитах, нас объединя-
ет только верность университетским временам, общие
темы разговоров, вкусы, иногда мы вместе ужинаем у
378

Истории, которые я сочиняю
них или у нас, мы наблюдаем со стороны их супружес-
кую жизнь, основные составляющие которой, кроме
всего прочего, — маленький ребенок и приличные дохо-
ды. Какого черта делать Дилии здесь, в этой истории, где
можно представить любую другую девушку, но не Ди-
лию, ведь с самого начала было ясно, что по дороге я
встречу девушку, и тут произойдут разные вещи, кото-
рые могут произойти, когда мы доберемся до равнины
и наконец остановимся после длительного напряжения
бесконечных поворотов; все так ясно с первого появле-
ния — ужин в компании других шоферов в деревенс-
ком трактире у подножия гор, история, в которой нет
ничего особенного, зато приятная, в ней есть свои ва-
рианты и свои незнакомки, а теперь незнакомка была
непохожа на прочих — это была Дилия, и не было ни
малейшего смысла в том, что она стоит тут, на поворо-
те дороги.
Может, если бы рядом была Ньягара, шепчущая и
сладко посапывающая во сне, я бы не стал подвозить
Дилию, перечеркнул бы ее, и грузовик, и всю историю —
достаточно было открыть глаза и сказать Ньягаре:
-«Странно, но я чуть было не переспал сейчас с одной
женщиной, и это была Дилия*, — и Ньягара, возмож-
но, в свою очередь открыла бы глаза, поцеловала меня
в щеку, сказала бы, что я глупый, или в шутку отосла-
ла бы меня к Фрейду, или спросила, хотел ли я когда-
нибудь Дилию, ну, может, когда был пьян, чтобы ус-
лышать от меня правду, хотя тогда снова будет Фрейд
или что-нибудь в этом роде. Но я чувствовал себя та-
ким одиноким в своей истории, таким одиноким, каким
я там действительно и был — водитель грузовика в
полночь, на извилистой горной дороге, у меня не хва-
тило духу проехать мимо, я медленно затормозил, от-
крыл дверцу и помог Дилии залезть в машину, она чуть
слышно прошептала «спасибо» — от усталости ее кло-
нило в сон — и вытянулась на сиденье, положив под
ноги дорожный мешок.
379

Хулио Кортасар
Правила игры в историях, которые я сочиняю, со-
блюдаются с первой минуты. Дилия-то была Дилия, но
я в истории был шофером, Дилия знала только это, мне
бы в голову никогда не пришло спросить ее, что она
тут делает среди ночи, или назвать ее по имени. В об-
щем, эта история была необыкновенна тем, что какая-
то девушка приняла облик Дилии: это ее прямые свет-
лые волосы, ясные глаза, ее ноги, сразу возникшие у
меня в памяти, — слишком длинные для такого роста,
как у жеребенка; кроме этого, история была как вся-
кая другая — ни имен, ни прежних отношений, неожи-
данный случай, только и всего. Мы обменялись двумя-
тремя словами, я дал ей сигарету и сам закурил, мы
стали спускаться по откосу, как это полагается делать
на груженой машине. А Дилия тем временем располо-
жилась поудобнее, закурив после стольких часов ходь-
бы по горам, среди затерянности, тяжелого забытья,
может быть, страха.
Я подумал, что она сейчас заснет и что мне прият-
но представлять ее себе так, пока мы не доедем до
равнины, подумал, может, было бы любезно с моей
стороны предложить ей перебраться в кузов и лечь на
настоящую кровать, но ни одна история мне этого де-
лать не позволяла, потому что любая девушка посмот-
рела бы на меня с этаким выражением горечи и гне-
ва, представив себе мои ближайшие намерения, и
почти во всех случаях дернула бы ручку дверцы —
бегство было неизбежным. В историях, как и в пред-
полагаемой реальной жизни водителя грузовика, так
быть не может — надо разговаривать, курить, стано-
виться друзьями и после всего получить согласие,
обычно спокойное, на остановку где-нибудь в лесу
или в каком-нибудь укрытии, согласие на то, что про-
изойдет потом, но теперь, уже без горечи и гнева,
просто принять то, что уже принято после разговоров,
сигарет и первой бутылки пива, выпитой прямо из
горлышка между двумя виражами.
380

Истории, которые я сочиняю
Однако я дал ей заснуть, история развивалась сво-
им путем, мне всегда нравилось это в историях, кото-
рые я сочиняю, — подробное описание каждого шага
и каждого действия, длиннющий фильм, от которого
чем дальше, тем больше получаешь удовольствия, оно
разливается по всему телу, оно в словах и в молчании.
Я, правда, спросил себя, почему именно Дилия в эту
ночь, но тут же отступил — мне вдруг показалось та-
ким естественным, что рядом со мной дремлет Дилия,
выкуривая время от времени сигарету или шепча что-
нибудь вроде «почему здесь, в горах», и что история
хитро запутывается среди зевков и отрывочных фраз,
поскольку не было ни одного разумного объяснения,
почему Дилия здесь, в самом глухом месте дороги, в
полночь. Был момент, когда она замолчала и посмот-
рела на меня, улыбаясь своей девчоночьей улыбкой,
которую Альфонсо называл подкупающей, и я сказал
ей, как меня зовут, во всех историях — Оскар, а она
сказала «Дилия» и прибавила, как всегда прибавляла,
что имя идиотское и виновата в этом ее тетка, люби-
тельница сентиментальных романов, а я подумал: по-
чти невероятно, что она меня не узнала, в истории я
был Оскаром, и она меня не узнала.
Дальше все было так, как всегда подсказывает мне
моя история — сам я так рассказывать не умею: толь-
ко отдельные фрагменты, связующие нити, возможно
невероятно угаданные, фонарь, освещающий складной
столик в кузове грузовика, остановленного под деревь-
ями в укромном уголке, шипение яичницы; после сыра
и сладкого Дилия смотрит на меня так, будто хочет что-
то сказать, но решает не говорить, поскольку не нужно
ничего объяснять перед тем, как выйти из машины и
затеряться под деревьями, я стараюсь разрядить обста-
новку с помощью кофе, который уже почти готов, и
стопки граппы; глаза Дилии, с каждым глотком она
прикрывает их перед очередной фразой, моя неосто-
рожная привычка ставить лампу на табуретку рядом с
381

Хулио Кортасар
матрасом, надо принести еще одно одеяло — ночью
будет холодно, — сказать ей, что пойду проверю двер-
цы на всякий случай, никогда не знаешь, что может
случиться на этих пустынных дорогах, а она опускает
глаза и говорит: 4 Знаешь, ты не уходи спать в кабину,
не будь идиотом», — а я отворачиваюсь, чтобы она не
видела моего лица, на котором мелькает смутное удив-
ление тому, что это говорит Дилия, хотя, с другой сто-
роны, это всегда случалось так или иначе — то малень-
кая индианочка говорила «давай спать на полу», то
цыганка укрывалась в кабине, а я обнимал ее за талию,
и относил в кузов, и укладывал в постель, даже если
она плакала и сопротивлялась, а Дилия — нет, Дилия
медленно идет от столика к постели, на ходу расстеги-
вая молнию на джинсах, в истории я могу видеть это
движение, хоть и стою спиной, я иду в кабину, чтобы
дать ей время, чтобы подтвердить — да, все будет как
должно быть, как было не раз, одно следует за другим
в непрерывном, напоенном запахами повторении, мед-
ленное движение от неподвижного силуэта, освещенно-
го фарами на повороте дороги, до Дилии, сейчас почти
скрытой шерстяным одеялом, и тогда последнее — по-
гасить лампу, и останется только неясная пепельная
ночь, заглядывающая в заднее окошко жалобными
вскриками ночной птицы где-то рядом.
В этот раз история длилась бесконечно, потому что
ни я, ни Дилия не хотели, чтобы она кончалась, быва-
ют истории, которые мне хотелось бы продолжать, но
девушка-японка или холодно-надменная туристка из
Норвегии ее прекращают, несмотря на то что мне ре-
шать, подошла ли история к моменту, когда больше нет
ни сил, ни желания ее продолжать, потому что после
наслаждения начинаешь постепенно ощущать незначи-
тельность происшедшего — тут надо изобрести какую-
то альтернативу или неожиданную случайность, чтобы
история могла жить дальше, вместо того чтобы погру-
жаться в сон с последним небрежным поцелуем или
382

Истории, которые я сочиняю
затихающими, уже ненужными всхлипываниями. Но
Дилия не хотела, чтобы история кончалась, с первого
ее движения, когда я скользнул к ней под одеяло, я
почувствовал, вопреки ожиданию, что она сама ищет
меня, и после первых взаимных ласк понял, что исто-
рия только начинается, что ночь истории будет такой
же длинной, как та, в которой я ее сочиняю. Есть толь-
ко одно, ничего другого нет, только слова, которыми
история рассказана; слова как спички, стоны, сигаре-
ты, улыбки, мольбы, просьбы, кофе на рассвете, глу-
бокий сон, в котором смешалась ночная роса, и снова
ласки, и снова отдаление, до первого солнечного луча,
проникшего сквозь окошко и ласкающего спину Ди-
лии, распростертой на мне, — он ослепил меня, когда
я крепко прижимал ее к себе, чтобы еще раз почувство-
вать, как она раскрывается мне навстречу, вскрикивая
и ласкаясь.
На этом кончилась история, без непременных про-
щаний в ближайшем придорожном селении, как это
почти всегда бывает, — от истории я перешел ко сну,
чувствуя только тяжесть тела Дилии, которая тоже за-
сыпала и все еще что-то шептала, как вдруг Ньягара
сказала мне, что завтрак готов и что вечером мы идем
в гости. Я чуть было ей все не рассказал, но что-то
меня остановило, может, руки Дилии, пришедшие ко
мне из ночи и не пустившие слова, которые бы все ис-
портили. Да, я прекрасно спал, да, понятно, в шесть
встречаемся на площади, на углу, и идем к Марини.
Альфонсо как-то говорил нам, что у Дилии серьез-
но заболела мать и она поехала к ней в Некочеа, Аль-
фонсо пришлось возиться с малышом: масса забот, те-
перь увидимся, должно быть, когда вернется Дилия.
Больная умерла через несколько дней, и Дилия два ме-
сяца вообще никого не хотела видеть; мы отправились к
ним ужинать, прихватив коньяк и погремушку для малы-
ша, и все было хорошо, Дилия — при своих функциях,
от утки до апельсинов, Альфонсо — у столика для игры
383

Хулио Кортасар
в канасту. Ужин протекал очень мило, как и должно
быть, — Альфонсо с Дилией умеют жить, разговор
хоть и начался с тяжелого, с матери Дилии, но тему
быстренько прикрыли, а потом будто мягко раскрылся
занавес и мы вернулись в наше обычное настоящее, все-
гдашние развлечения с привычными шутками и своим
гвоздем программы, среди всего этого так приятно бы-
вает провести вечер. Было уже поздно, и мы достаточ-
но выпили, когда Дилия коснулась поездки в Сан-
Хуан, ей необходимо было успокоиться после смерти
матери, к тому же вечные проблемы с этими родствен-
никами, которые всегда все усложняют. Мне показа-
лось, она говорит это для Альфонсо, хотя Альфонсо,
должно быть, знал, в чем дело, потому что спокойно
улыбался, наливая нам коньяк, — поломка машины
среди гор, кромешная тьма и нескончаемое ожидание
на обочине дороги, где каждая пролетавшая птица та-
ила в себе опасность, а вокруг полно страшных призра-
ков времен детства, наконец, огни машины, страх, что
шофер тоже может испугаться и проехать мимо, слепя-
щий свет фар, пригвоздивший ее к крутому обрыву, и
тут — волшебный скрип тормозов, уютная кабина,
путь к долине, разговор, может быть не очень нужный,
но все-таки чувствуешь себя как-то лучше.
— Все это ее травмировало, — сказал Альфонсо. —
Ты ведь мне это уже рассказывала, дорогая, каждый
раз я узнак5 все новые подробности твоего освобожде-
ния, о твоем святом Георгии Победоносце, спасающем
тебя от ночного чудовища-дракона.
— Это не так просто забыть, — сказала Дилия, —
оно возвращается и возвращается ко мне, не знаю по-
чему.
Она-то, может, и нет, Дилия, может, и не знает, но
я — да, я залпом выпил коньяк и снова налил себе,
Альфонсо даже удивленно поднял брови, он не пред-
полагал за мной такой несдержанности. С другой сто-
роны, его шутки были более чем похожи на правду, он
384

Истории, которые я сочиняю
сказал Дилии, чтобы она решилась наконец закончить
свой рассказ, первая часть ему хорошо известна, но
ведь есть еще и вторая, это так обычно и понятно —
грузовик, ночь и все то, что так естественно в нашей
жизни.
Я пошел в ванную и посидел там немного, не реша-
ясь посмотреть в зеркало, чтобы не увидеть нечто
ужасное — собственное лицо, каким оно бывает, когда
я сочиняю историю, а сейчас я именно такой, здесь, в
этот вечер, это начинает медленно заполнять мое
тело — то, о чем я никогда не думал как о возможном
на протяжении стольких лет знакомства с Дилией и
Альфонсо, две наши дружеские пары, вместе по праз-
дникам и в кино, поцелуи в щечку... Сейчас все было
по-другому, Дилия была для меня иной — снова жела-
ние, но теперь уже реальное; из гостиной до меня до-
несся голос Дилии, они с Ньягарой смеялись, грозя
надрать Альфонсо уши за его занудную ревность.
Было уже поздно, мы выпили еще коньяку по после-
дней, сверху послышался плач малыша, и Дилия побе-
жала наверх, принесла его на руках: он весь мокрый,
поросенок этакий, я пойду в ванную, переодену его, —
Альфонсо в восторге, поскольку у него есть еще пол-
часа времени обсудить с Ньягарой преимущества Ви-
ласа против Борга: детка, еще коньяку, — в общем, все
уже прилично набрались.
А я — другое, я пошел за Дилией в ванную, она по-
ложила сынишку на столик и что-то искала в стенном
шкафу. И вышло так, будто она поняла, когда я ска-
зал ей: «Дилия, я знаю вторую часть», когда я сказал ей:
«Я понимаю, это невозможно, но ты же видишь, я знаю»;
Дилия отвернулась, чтобы раздеть малыша, я чувствовал,
что она наклонилась над ним не просто, чтобы расстег-
нуть крючки и вытащить пеленку, а словно придавлен-
ная неожиданной тяжестью, от которой надо освободить-
ся, она и освободилась, когда, выпрямившись и глядя
мне прямо в глаза, сказала: «Да, это было, это идиотизм
13 X. Кортасар
385

Хулио Кортасар
и не имеет никакого значения, но это было, я переспа-
ла с шофером, пойди скажи Альфонсо, если хочешь,
все равно он на свой манер убежден в этом, он не ве-
рит и все-таки совершенно уверен».
Вот так и было — ни я ей ничего не сказал, ни она
меня не поняла, даже если и сказала все это, а ведь я
ничего у нее не спрашивал, наоборот, сказал ей то, чего
она знать не могла, будучи на своей половине истории.
Я чувствовал, что мои глаза, будто пальцы, скользят
по ее лицу, шее, груди, которую черная блузка обни-
мала именно так, как это делали мои руки всю ночь,
всю историю. Острое желание охватило меня, я чув-
ствовал полное право привлечь ее к себе, искать под
блузкой ее грудь, сжать ее в первом объятии. Я уви-
дел, как она повернулась спиной и снова склонилась,
но теперь ей было легко, она освободилась от молча-
ния; она быстро вынула пеленку, запах детской мочи
дошел до меня вместе с шепотом Дилии, успокаиваю-
щей ребенка, я видел ее руки — они искали вату, по-
том положили ее между поднятыми ножками малыша,
видел, как ее руки мыли ребенка, вместо того чтобы
быть со мной, как это было в темноте грузовика,
столько раз служившего мне в историях, которые я
сочиняю.

ЛЕНТА МЕБИУСА
Это необъяснимо. Все больше отдалялась она
от тех мест, где каждая*, вещь замкнута стро-
гими очертаниями и гранями, каждая имеет
свое твердое и неизменное имя. Все глубже
погружалась в тихую, зыбкую, бездонную
глубину, где медленно плывут смутные и про-
хладные, как утренний туман, облака.
Кларисса Лиспектор. 4Дикое сердгр»
1п тетопат /. М. у К. А.1
Кто знает, возможно, ей и достаточно было, как
она это сделала потом, упрямо задаться такой целью,
и она увидела бы, почувствовала бы себя со стороны
так же отчетливо и ясно, как выглядела и чувствова-
ла, крутя педали велосипеда, катящегося в глубь леса,
еще по-утреннему прохладного, свежего, по тенистым
тропинкам между высокими папоротниками, где-то в
одном из уголков Дордони, который потом стяжает
недолгую и сомнительную славу на страницах газет и
в радиопередачах, представила бы себе молчание де-
ревьев и этот рассеянный и невозмутимый, вечный
полусвет, сквозь который она, Жанет, скользила свет-
лым пятном; металлически позвякивала ее непрочно
прикрепленная к алюминиевой раме фляга, в упругую
пустоту уходили педали, а легкий ветерок трепал,
расстегивал блузку, сжимал груди — двойная ласка в
этом беззвучном скольжении меж двойного ряда дере-
вьев и папоротников, внутри светящегося зеленого
тоннеля, пахнущего грибами, мохом, сыростью — ка-
никулы.
Памяти X. М. и Р. А. (лат.).
387

Хулио Кортасар
Лес был тот и не тот, во всяком случае это был
другой лес для Робера, которого гнали с ферм,
который был грязен, потому что провел ночь,
прижимаясь к подстилке из жухлых шершавых
листьев; луч солнца, пробившийся сквозь кроны
кедров, упал ему в лицо, и он тер глаза, смутно
пытаясь сообразить, что делать дальше — оста-
ваться ли в этих краях или спуститься в долины,
где, возможно, его ждала кое-какая работа и кув-
шин молока, а потом он снова сможет вернуться
на большие дороги или затеряться все в тех же
лесах, вечно голодный, одолеваемый бессильной,
сводящей скулы яростью.
На узцом перепутье Жанет затормозила в нереши-
тельности: налево, или направо, или по-прежнему пря-
мо, настолько зелено и свежо все было кругом, будто
вся земля раскрылась перед ней огромной доверчивой
ладонью. Она выехала из лагеря, как только рассвело,
потому что воздух в спальне был спертый от тяжелого
дыхания, от обрывков чужих кошмаров, от запаха
грязных тел, а до полуночи они, разбившись на ком-
пании, весело распевали и жарили кукурузу, прежде
чем одетыми свалиться без сил на походные холщовые
койки — девочки в одной половине, мальчики в дру-
гой, недовольные этими идиотскими правилами, уже
полусонные, но все еще продолжающие безобидно под-
шучивать над девчонками.
В поле, перед тем как въехать в лес, она останови-
лась выпить молока из фляжки, нет, никогда не надо
утром встречаться с ночной компанией, у нее тоже
были свои идиотские правила — ехать по Франции,
пока есть деньги и время, фотографировать, запол-
нять свой дневник в апельсиновой обложке, девятнад-
цать английских лет, и уже немало исписано дневни-
ков, немало накручено миль, склонность к большим,
открытым пространствам, глаза, как то и подобает, го-
388

Лента Мебиуса
лубые, светлые распущенные волосы, высокая, атле-
тично сложенная воспитательница детского сада, пи-
томцы которой, по счастью, разбросаны сейчас по
прибрежным деревушкам, по счастью, далекой роди-
ны. Налево, как ей показалось, начинался легкий те-
нистый склон, один поворот педали — и велосипед
покатился сам. Становилось жарко, она все грузнее
оседала на седле, по телу выступила испарина, при-
шлось остановиться, расстегнуть лифчик, поднять
руки, чтобы ветерок освежил тело под блузкой. Было
не больше десяти, лес наполнялся медленным, глубо-
ким шумом; быть может, прежде чем выехать на до-
рогу, неплохо было бы сесть под каким-нибудь дубом,
слушая болтовню карманного приемника, или попол-
нить дневник новыми записями, что, надо сказать,
довольно часто прерывались начальными строчками
стихов или не всегда удачными мыслями, которые за-
печатлевал карандаш, чтобы затем медленно, со сты-
дом вымарать их.
Заметить его с тропинки было непросто. Он
уснул на земле, не заметив стоящего шагах в
двадцати сарая, и теперь ему казалось глупым
спать на сырой земле: сквозь широкие щели в со-
сновых досках, из которых были сколочены сте-
ны, виднелся пол, усыпанный сухой соломой, и
почти целая, не протекающая крыша. Жаль, но
спать уже не хотелось; не двигаясь, он разгляды-
вал сарай, и его даже не удивило, когда он уви-
дел затормозившую на тропинке велосипедистку,
словно в растерянности глядевшую на полускры-
тое деревьями сооружение. Жанет еще не успела
его заметить, а он уже знал все, все о себе и о
ней, и это все слилось в одно головокружитель-
ное бессловесное чувство, — в глубине его при-
таилось свернувшееся, как зародыш, будущее.
Она медленно повернула голову, одной ногой
389

Хулио Кортасар
стоя на земле, велосипед наклонен, и встретилась
с ним взглядом. Оба моргнули одновременно.
Единственное, что можно сделать в подобных слу-
чаях, не частых, но возможных, это сказать Ыицоиг и
спокойно проехать дальше. Жанет сказала Ъощоиг и
подтолкнула велосипед, чтобы развернуть его; нога ее
уже оттолкнулась от земли, готовая нажать на педаль,
когда Робер шагнул наперерез и схватил руль рукой с
черной каемкой под ногтями. Все смешалось в каком-
то отчетливом бреду: и опрокинувшийся велосипед, и
первый протестующий, полный ужаса крик, беспомощ-
но бьющиеся в воздухе ноги, руки, обхватившие ее
плотным кольцом, мелькающие щербатые доски стен,
животный и одновременно юный запах потной кожи,
темная трехдневная щетина, ожог поцелуя на шее.
Он совсем не хотел сделать ей плохо, он во-
обще никогда никому не делал плохо, чтобы по-
лучить то немногое, что давали ему в колонии, и
так было всегда, все двадцать пять лет, когда он
медленно, по буквам, писал свое имя — Робер, а
потом еще медленнее — фамилию, и все было
быстро, как то движение, которым он хватал ос-
тавленную без присмотра бутылку молока или
сохнувшие на траве возле дома брюки, — все
могло быть одновременно медленно и моменталь-
но, и вслед за решимостью пришло желание, что-
бы все это тянулось как можно дольше, чтобы эта
девчонка не дралась так глупо, ведь он совсем не
хочет сделать ей плохо, чтобы она поняла, что ей
все равно никуда не деться, и никто ей не помо-
жет, и лучше уж ей вести себя тихо, тихо и спо-
койно, как он, прижавший ее к соломе и шептав-
ший ей на ухо, чтобы замолчала, не была дурой,
пусть подождет, пока он разберется со всеми эти-
ми пуговицами и крючками, но она билась, как
390

Лента Мебиуса
припадочная, и все кричала что-то на непонятном
языке, кричала и кричала — а ведь могут услы-
шать.
Все было не совсем так, хотя был и ужас, и оцепе-
нение, когда этот дикий зверь набросился на нее, и
Жанет старалась вырваться и убежать; но теперь это
было уже невозможно, и ужас внушал ей не столько
сам этот обросший, волосатый зверь, потому что он
был все же не зверем — он шептал ей что-то на ухо, и
когти его не впивались в ее тело, его поцелуи делали
ей больно, и небритая щетина кололась, но это были
поцелуи, — а оцепенение она чувствовала потому, что
ей приходилось подчиниться натиску этого человека,
который все же был человеком, а не диким мохнатым
зверем; и оно, это оцепенение, в каком-то смысле под-
стерегало ее всегда — начиная с того первого кровоте-
чения, как-то вечером, в школе, и лотом, когда миссис
Мэрфи, с ее валлийским акцентом, читала наставления
классу, и потом, когда в пансионате втихомолку обсуж-
дали сообщения полиции, где все было так похоже и
непохоже на происходящее, под аккомпанемент Мен-
дельсона или без него, в тех розовых книгах, которые
рекомендовала миссис Мэрфи, с пригоршнями риса,
дождем сыплющегося на новобрачных, а потом — тай-
ные обсуждения эпизода первой ночи в 4 Фанни
Хилл», долгое молчание ее лучшей подруги после
свадьбы и ее неожиданные слезы у нее на груди, это
было ужасно, Жанет, хотя потом приходят и радости
материнства, рождение первенца, смутные воспомина-
ния о первой совместной прогулке, нет, нехорошо все
так преувеличивать, Жанет, когда-нибудь ты сама уви-
дишь, но уже слишком поздно, навязчивая идея, это
было так ужасно, Жанет; последний день рождения,
велосипед и планы путешествия в одиночку, пока,
пока, а там, быть может, девятнадцать лет и вторые
каникулы во Франции, Дордонь, август.
391

Хулио Кортасар
Ведь могут услышать, он крикнул ей это в
лицо, хотя уже знал, что она все равно не пой-
мет, глаза у нее выкатились из орбит, и она умо-
ляла о чем-то на чужом языке, брыкалась, стара-
ясь встать, и на мгновение е**у показалось, что
она еще что-то хочет ему сказать, что это не толь-
ко мольбы и оскорбления; он расстегнул блузку,
и рука его слепо шарила, спускаясь все ниже, он
буквально пригвоздил ее к соломе, навалившись
всем телом, упрашивая только, чтобы она так не
кричала, что нельзя больше так кричать, кто-ни-
будь может прийти, оставь меня, не ори, оставь
меня сейчас же, пожалуйста, не ори.
Как же было не отбиваться, если он не понимал,
если слова, которые она пыталась произнести на сво-
ем языке, захлебывались, мешаясь с его лепетом и по-
целуями, и он не мог понять, что речь вовсе не о том,
что как бы ужасно ни было то, что он собирался с ней
сделать, что он делал, что это было не то, как объяс-
нить ему, что она еще ни разу, про «Фанни Хилл»,
чтобы он хотя бы подождал, у нее в сумке есть крем
для лица, что так не может быть, не может быть без
того, что она увидела в глазах своей подруги, ее му-
тило от сознания невыносимости, — ужасно, Жанет,
это было так ужасно. Смяв юбку, его рука сорвала
трусики, она сжалась и сквозь последние всхлипыва-
ния пыталась объяснить, остановить его у края, что-
бы все было по-другому, но он уже вплотную налег на
ее судорожно стиснутые бедра, пронзительная боль
ожгла ее, как раскаленное железо, она застонала
больше от ужаса, чем от боли, словно это было еще не
все, словно пытка только начиналась, его руки зажи-
мали ей рот, скользили по лицу, — и противиться
второму натиску у нее уже не хватило ни дыхания, ни
голоса, ни слез.
392

Лента Мебиуса
После короткой борьбы он проник в нее, хотя
она продолжала отчаянно сопротивляться и ему
пришлось еще и еще раз навалиться всей тяжес-
тью, погрузившись до конца, так, что каждая
пядь его тела касалась ее обнаженной кожи, и
тогда наслаждение настигло его, как удар хлыс-
та, и, бормоча что-то бессвязно-благодарное, он
обмяк в бесконечном слепом объятии. Подняв
лицо от выемки плеча, он поискал глазами глаза
Жанет, чтобы сказать ей, чтобы поблагодарить,
что она наконец замолчала; он никак не мог по-
нять, почему она отбивалась так яростно, сопро-
тивлялась так, что ему пришлось быть жестоким,
приложить всю свою силу, теперь же он не пони-
мал, почему она вдруг сдалась, почему так резко
умолкла. Жанет глядела на него; одна нога ее
медленно, безвольно разогнулась. Робер стал от-
деляться, отделяться от нее, не отводя взгляда от
ее — он вдруг это понял — невидящих глаз.
Ни слез, ни дыхания. Дыхание перехватило разом,
темнота взорвалась в черепной коробке, тела уже не
было, последнее, что она ощутила, была боль — раз,
за ним другой, а потом истошный крик вдруг прервал-
ся на середине, потому что не хватило воздуха, она
выдохнула, а вдоха не последовало, все застлало кро-
ваво-красной пеленой, клейкое безмолвие обволокло
ее, — что-то длилось, перестав быть, что-то было, но
иначе, словно все продолжалось, но иначе, по ту сто-
рону воспоминаний и чувств.
Невидящие, широко раскрытые глаза смотре-
ли сквозь него. Оторвавшись от нее, стоя на ко-
ленях, он что-то говорил ей, в то время как руки
неловко возились, приводя в порядок одежду,
пытаясь застегнуть крючок, разгладить рубашку,
заправить юбку под кушак. Полуоткрытые губы
393

Хулио Кортасар
застыли в крике, слюна розовой струйкой стека-
ла по подбородку, руки скрещены на груди,
пальцы скрючены, грудь не дышала, и не дышал
голый живот, блестящая капелька крови стекала
по ляжке. Когда он вскочил на ноги и услышал
крик, ему показалось на мгновение, что это
вскрикнула Жанет, но, стоя над ней и дергаясь,
как кукла на ниточках, он разглядел наконец
темные отметины на горле и дико, неестественно
свернутую набок голову, которая придавала ей
сходство с издевательски глядящей на него, рас-
сыпавшейся по земле марионеткой, у которой
разом перерезали нити, на которых она держа-
лась.
Иначе, и, возможно, так было с самого начала, во
всяком случае уже не здесь, она перенеслась в некую
полупрозрачную, просвечивающую среду, где ничто не
имело твердой оболочки и где то, чем была она, не оп-
ределялось мыслями или предметами, где она была
ветром, будучи Жанет, или Жанет, будучи ветром, или
водой, или пространством, но неизменно ясным; без-
молвие было светом, а может быть, наоборот, или они
были одно, но время светилось, и это значило быть
Жанет, чем-то неуловимым, без тени воспоминаний,
которые могли бы нарушить или остановить это струе-
ние времени внутри стеклянных бликов и переливов,
плавное движение пузырька в массе плексигласа, кру-
жение прозрачной рыбки в необъятном световом аква-
риуме.
Наткнувшийся на велосипед сын лесоруба
увидел сквозь щели в стенах сарая лежащее на-
взничь тело. Жандармы установили, что убий-
ца не тронул вещей Жанет — сумки и чемодан-
чика.
394

Лента Мебиуса
В этой неподвижной среде не было ни до, ни после,
одно стеклянно переливающееся безотносительное сей-
час, так же как не было разницы между содержащим и
содержимым — струя воды в воде, — и вдруг словно
мгновенный толчок, мощный гизЬ1 увлек ее, так что
она даже не ощутила перехода, а только один этот го-
ловокружительный гизЬ, стремящийся одновременно
во всех плоскостях трепещущего от скорости простран-
ства. Иногда она вычленялась из бесформенности, об-
ретая несколько бблыпую определенность, тоже без-
относительную и все же ощутимую, настал момент,
когда Жанет перестала быть водой воды или ветром
ветра, когда она впервые ощутила себя, ощутила огра-
ниченной, замкнутой — кубом куба, неподвижной ку-
бичностью. В этом состоянии куба, выпавшего из смя-
тенного светового потока, стало обнаруживаться нечто
вроде длительности, не «до» и не «после», и все же
некое более ощутимое «сейчас», первый росток времени,
существующий в ярком и насыщенном настоящем — куб
во времени. Имей она возможность выбора, она, пожа-
луй, предпочла бы состояние куба, сама не зная поче-
му; скорей всего потому, что в потоке постоянных изме-
нений это было единственное состояние, при котором
ничего не менялось, как если бы она оказалась в кем-
то предустановленных границах, в уверенности кубичес-
кого постоянства, в настоящем, которое предполагало
нечто настоящее, почти ощутимое, в настоящем, содер-
жавшем нечто, что могло оказаться временем или зас-
тывшим пространством, хранящим траектории любых
перемещений. Но состояние куба могло смениться го-
ловокружительными перемещениями и до, и после, и
во время нахождения в другой среде, и тогда она сно-
ва обращалась в бесконечное скольжение сквозь стек-
лянную толщу прозрачных глыб, в поток, несущийся
из никуда в никуда, свивалась воронками смерчей,
порыв (англ,).
395

Хулио Кортасар
трепетала листвой необъятного леса, невесомая, как
слюни дьявола, — а сейчас, в том сейчас, которому нич-
то не предшествовало, в сухой данности этого здесь и
сейчас, быть может опять улавливая сближение куби-
ческих граней, сиюминутные границы этого здесь и
сейчас были в каком-то смысле передышкой.
Суд состоялся в Пуатье, в конце июля 1956
года. Адвокатом Робера выступал мэтр Роллан;
смягчающие обстоятельства: раннее сиротство,
годы в колонии, вынужденное бродяжничество —
не произвели впечатления на присяжных. В со-
стоянии тупого оцепенения подсудимый выслу-
шал смертный приговор, оглашенный под апло-
дисменты публики, в числе которой было немало
туристов-англичан.
Постепенно (хотя о каком «постепенно» может идти
речь вне времени — так, слова) возникали новые со-
стояния, которые, возможно, уже возникали, хотя
«уже» означает «до», а никакого «до» не было; сейчас
(впрочем, не было и никакого «сейчас») хозяйничал
ветер, а в новом «сейчас» она обращалась в нечто сле-
по ползущее, пресмыкающееся, и в этом состоянии
каждое «сейчас» было мучительно, прямая противопо-
ложность состоянию ветра, поскольку все обращалось
в одно пресмыкающееся движение в никуда; будь ей
доступна мысль, ее сознанию, наверное, представилась
бы гусеница, совершающая путь по свернутому в возду-
хе листу, проползающая сначала по одной его стороне,
потом по другой, и снова — бесчувственно, слепо, бес-
конечно — лента Мебиуса, переползание с одной сто-
роны на другую, незаметное, поскольку границы меж-
ду плоскостями нет и нельзя сказать, на какой из них
находишься сейчас, быть может на обеих, и так без
конца,— медлительнейшее, мучительное движение,
ползком, там, где нет даже меры медлительности и
396

Лента Мебиуса
страдания, а только само чувство движения ползком,
медленное и мучительное. Или другое (хотя какое
«другое» там, где невозможно сравнение), быть жаром,
с головокружительной скоростью мчаться по ветвя-
щимся трубопроводам, электрическим контурам или
цепям, молниеносно пробегать по траекториям матема-
тических построений или музыкальных партитур, пе-
рескакивая из знака в знак, из ноты в ноту, бешено
крутиться в мозгу вычислительной машины, быть са-
мими построениями, партитурами или контурами, час-
тью, осознающей себя целым, или целым, сознающим
себя частью, и снова яростно мчаться сквозь мгновенно
меняющиеся созвездия знаков или нот, бесформенных,
беззвучных. В каком-то смысле это было мучительно —
быть жаром. Теперь состояния куба и волны обособи-
лись, исключая возможность быть жаром или гусени-
цей, поскольку состояние куба не было жаром, а жар
не был кубом или волной. Пребывая теперь (это «те-
перь» стало чуть больше «теперь», в нем появился отте-
нок начальное™) в состоянии куба, Жанет перестала
быть им, ощущая себя в состоянии куба, а позже (по-
скольку первый оттенок временных различий подразу-
мевал «позже»), пребывая в состоянии волны, она пе-
рестала быть им, ощутив себя в состоянии волны. И во
всех этих сдвигах крылись проблески временной про-
тяженности; появилась разница между во-первых и во-
вторых, стало возможно отличить состояние волны от
состояния жара, которые следовали одно за другим,
вытесняемые состоянием ветра или листвы, а затем
вновь состоянием куба, причем каждый раз Жанет все
больше становилась Жанет: во времени, в том, что не
было Жанет, но что преображалось из состояния куба
в состояние жара или возвращалось в состояние гусени-
цы, потому что всякий раз каждое из состояний дела-
лось все отчетливее и определеннее, все ограниченнее не
только во времени, но и в пространстве, — и нужно
было совершить некий переход, чтобы из блаженной
397

Хулио Кортасар
кубичности перенестись в горячечную круговерть фор-
мул, или стать трепетом тропической листвы, или по-
теряться в холодных стеклянных бликах, кануть в
мальстрем плавящегося, пузырящегося стекла, или
обернуться гусеницей, мучительно ползущей по изог-
нутым плоскостям или одолевающей грани многогран-
ников.
Апелляция была отклонена, и в ожидании ис-
полнения приговора Робера перевели в Санте.
Только милость президента могла спасти его от
гильотины. Осужденный проводил время, играя
в домино с надзирателями, без конца курил,
спал. Спал он много и беспокойно: надзиратели
видели в глазок, как он мечется во сне на своей
койке.
Наверное, именно во время этих переходов и стала
давать знать о себе пробуждающаяся память; трепеща
листвой или переходя из состояния куба в состояние
гусеницы, она узнала о чем-то, что некогда было Жанет;
воспоминания прерывались то здесь, то там, стремясь
укорениться; в какой-то миг она узнала, что она —
Жанет, потом припомнилась Жанет в лесу, на велоси-
педе, Констанс Майерс и плитка шоколада на мельхи-
оровой тарелочке. Пока она находилась в состоянии
куба, воспоминания начинали срастаться, проступали
смутные, но все же очертания: Жанет в лесу, Жанет на
велосипеде, образы молниеносно сменялись, постепен-
но делаясь отчетливее, складываясь в ощущение лич-
ности, первое тревожное предчувствие, вот мелькнула
крыша из прогнивших досок, а она — на спине и судо-
рожно пытается сбросить придавившую ее тяжесть, ей
больно, страшно, колючий подбородок трется о ее
губы, щеки, что-то ужасное, отвратительное вот-вот
должно случиться, что-то сопротивляется, стараясь
объяснить, что так нельзя, так не может быть,— и
398

Лента Мебиуса
здесь, у черты, за которой должно было произойти
невозможное, память останавливалась, и, низвергаясь
по спирали, все быстрее и быстрее, до тошноты, она пе-
реставала быть кубом, чтобы раствориться в волне,
жаре или, наоборот, стать тягучим, ползущим, слепым
движением, и уже не было ничего, кроме этого: волна
или стеклянные блики, и так до новой перемены. И
когда она вновь впадала в состояние куба и начинала
смутно припоминать сарай и шоколад, колокольни и
лица соучениц, то, как ни слабы были ее силы, она
старалась задержаться в кубичности, продлить это со-
стояние, в котором была некая определенность, помо-
гавшая шаг за шагом вспоминать, заново узнавать себя.
Снова и снова возвращалась она к своим последним
ощущениям: раздирающая губы колючая щетина, бес-
полезное сопротивление рукам, срывающим с нее
одежду, — и снова все мгновенно терялось в бликах,
листве, облаках, каплях, порывах ветра и молниенос-
ных электрических разрядах. В состоянии куба она не
могла преодолеть черту, вплоть до которой все было
сплошным оцепенелым ужасом, но если бы ей были
даны силы, она употребила бы их на то, чтобы заце-
питься за ту точку, где начиналась Жанет чувствую-
щая, Жанет, противящаяся бесконечным переменам.
Из последних сил борясь с тяжестью, прижимающей ее
к соломе на полу сарая, упрямо стараясь объяснить,
что нет, что это не должно произойти вот так, с крика-
ми, на гнилой соломе, она снова соскользнула в подвиж-
ное состояние, в котором все было текуче, струилось,
самозарождаясь в своем протекании, как клуб дыма, бу-
тон дыма, свивающийся и развивающийся внутри само-
го себя, в бытие волны, в непостижимый ряд превра-
щений, уже столько раз застававших ее врасплох, туда,
где она была то безвольно колышущимися водоросля-
ми, то медузой. И вот, словно пробудившись ото сна
без сновидений, очнувшись ото сна утром в своей ком-
нате в Кенте, она снова была Жанет, и с ней снова
399

Хулио Кортасар
было ее тело, беглый набросок ее тела: рук, спины и
волос, развевающихся в стеклянистом мареве, но все
было прозрачным, она не видела своего тела, сознавая
лишь, что оно плавает в волнах воды или дыма, — и
тогда Жанет выбросила вперед руку и оттолкнулась
сведенными ногами, как пловец, впервые окончатель-
но обособившись от обволакивающей ее, струящейся
массы, она плавала в воде или в дыме, она была своим
телом и радовалась каждому гребку, дававшему почув-
ствовать, что она наконец свободна от череды беско-
нечных метаморфоз. Она все плавала и плавала, и ей
не нужно было видеть себя, чтобы наслаждаться сво-
бодой своих движений, тем, что теперь мышцы ее рук
и ног сами определяют, в какую сторону ей двигаться.
И снова — состояние куба, снова ангар и мучительная,
ожившая память до того момента, когда тяжесть стано-
вилась невыносимой, момента пронзительной боли,
красной пелены перед глазами, черта пройдена — и
она уже снова медленно, ползком двигалась вперед,
правда, теперь она уже ощущала, сколь отвратительно
медленно ее движение; и снова — жар, порыв урага-
на, снова — раскат волны, дарящий Жанет ее тело, и,
когда, в конце бесконечности, все снова сгустилось в
состояние куба, за чертой ее ждал уже не ужас, а же-
лание, образы и слова, пока она была кубом, радость
тела в бытии волны. Теперь она уже понимала, и, вер-
нувшись к себе, невидимая, Жанет почувствовала, что
хочет Робера, хочет, чтобы сарай повторился, но уже
не так; она хотела Робера, из-за которого она была здесь
и сейчас, поняла, как нелепо было все, что произошло в
ангаре, и почувствовала влечение к Роберу, — упиваясь
скольжением в стеклянистых волнах и в клубах облаков
в высоте поднебесья, она позвала его, устремив к нему
свое раскинувшееся тело, позвала его вкусить в радос-
ти и чистоте то, что было грязно и нелепо растрачено
на вонючей соломе сарая.
400

Лента Мебиуса
Нелегко адвокату, защитнику сообщать кли-
енту, что последняя надежда на помилование не
оправдалась; когда мэтр Роллан вышел из каме-
ры, его стошнило; Робер сидел на краю койки,
пристально глядя в невидимую точку.
От чистого ощущения к мысли, от текучести волн к
жестким граням куба, по частям составляя нечто, что
снова было Жанет, — желание прокладывало себе
путь, не похожий на прочие. К Жанет возвращалась
воля; сначала ощущения и память в ней не имели внут-
реннего стержня, который определял бы их форму,
теперь, вместе с желанием, к Жанет возвращалась
воля, что-то в ней напрягало, натягивало, как лук, ее
тело, кожу, сухожилия, внутренности, устремляя ее
навстречу невозможному, распоряжаясь и командуя
сменой внутренних и внешних состояний, мгновенно
захлестывающих и отпускающих ее; воля ее была же-
ланием, прокладывающим путь сквозь потоки, мелька-
ющие созвездия и медленное копошение, и Робер был
конечной точкой пути, целью, которая имела теперь
имя и даже осязаемый облик в состоянии куба и кото-
рая до, или после, или во время сладостного свободно-
го скольжения сквозь напластования стеклянных волн
разрешалась призывом, зовом, ласкающим звуки про-
износимого имени. Не видя, она ощущала себя; не спо-
собная отчетливо мыслить, она лишь испытывала же-
лание, и это желание было Робером, оно было Робером
в некоем состоянии, недостижимом, но к которому
воля Жанет стремилась изо всех сил, — Робер-состо-
яние, в которое Жанет-воля, Жанет-желание стара-
лась проникнуть, как раньше — в состояние куба,
ограниченность и жесткость которого делали все бо-
лее возможным простейшие умственные операции;
мелькали обрывки слов и воспоминаний: вкус шокола-
да и упругое давление ступни на хромированную пе-
даль, сцена насилия, крики о помощи — везде теперь
401

Хулио Кортасар
гнездилось желание наконец уступить, рыдая от на-
слаждения, счастья и благодарности, — желание Ро-
бера.
Его невозмутимость была столь внушительна,
тихий голос и вежливое обращение так поража-
ли надзирателей, что они подолгу оставляли его
одного, лишь изредка заглядывая в глазок, что-
бы угостить сигаретой или предложить партию в
домино. Впав в оцепенение, в каком-то смысле
никогда не покидавшее его, Робер не ощущал
хода времени. Он послушно давал брить себя,
принимал душ в сопровождении двух надзирате-
лей, иногда спрашивал о погоде в Дордони — не
идет ли там дождь.
Яростный, страстный взмах руки, отчаянный тол-
чок — и волна стеклянных бликов выбросила ее в зам-
кнутое, холодное пространство, как если бы живая
морская волна ввергла бы ее в тенистый грот, в клубы
крепкого сигаретного дыма. Сидя на койке, Робер тупо
смотрел в пространство, и забытая «жиган» дымилась
в пальцах. Жанет не удивилась, удивление здесь ров-
ным счетом ничего не значило; прозрачная переборка,
алмазный куб, вписанный в кубическое пространство
камеры, где Робер сидел в лучах электрической лам-
почки, ограждали Жанет от любого посягательства. Ее
тело выгнулось, как лук без тетивы, натянутый до пре-
дела внутри алмазного куба, чье прозрачное безмолвие
было несокрушимо, и ни разу Робер не взглянул в ту
сторону, где, казалось, и не было ничего, кроме спер-
того воздуха камеры да тяжелых клубов сигаретного
дыма. Жанет-зов, Жанет-воля, прорвавшиеся в новое
измерение, тщетно пытались преодолеть свою инопри-
родность; Жанет-желание металась, меняя форму, как
тигр из полупрозрачной пены, тянула белые лапы
дыма к зарешеченному оконцу и бессильно таяла, сви-
402

Лента Мебиуса
ваясь тонкой струйкой. Зная, что в любой момент она
снова может обратиться в гусеницу, в трепет листвы,
перетекание песчинок или физических формул, Жанет-
желание вложила последние силы в свой зов, она при-
зывала Робера, старалась, дотянувшись, коснуться его
щеки, волос, звала его к себе. Робер исподлобья, быс-
трым взглядом окинул дверь, закрытый глазок. Потом
молниеносным движением выхватил спрятанную под
одеялом, связанную из разорванной простыни верев-
ку. Прыжок — и он уже стоял у окна, просовывал,
завязывал узел. Жанет взвыла, призывая его, но ее
вопль, безмолвный, разбился об алмазные грани куба.
Следствие показало, что, надев петлю, преступник
всей своей тяжестью рухнул на пол. Рывок должен
был быть настолько силен, что он потерял сознание и
не сопротивлялся удушью; в последний раз надзира-
тель заглядывал в камеру всего минуты за четыре пе-
ред этим. И — всё, на самой высокой ноте вопль ее
осекся, куб начал затвердевать; а потом она снова ста-
новилась то жаром, мчащимся по змеевикам, то оказы-
валась глубоко в толще земли, вгрызаясь в неподатли-
вые комья, медленно буравя их, прорывалась вверх,
где смутно зеленели пласты древней глины, превраща-
лась в волну, испытывая раскованную радость первых
движений, причем эта радость теперь имела имя, спи-
раль раскручивалась, отчаяние превращалось в надеж-
ду, и переходы из состояния в состояние были уже не
страшны, будь то трепет листвы или контрапункт зву-
ков, — Жанет-желание повелевала ими, стальной дро-
жью моста перекидываясь над пропастью. Находясь в
одном из, проходя через одно или через все состояния
сразу... Робер. В какой-то миг, когда она будет Жанет-
жаром или Жанет-волной, Робер может оказаться вол-
ной, жаром или кубом во вневременном «сейчас», нет,
не Робером, а кубичностью или жаром, ведь и Робера
бесконечные «сейчас» будут медленно превращать из
жара в волну, и Робер будет возвращаться к ней
403

Хулио Кортасар
постепенно, рассеиваемый, и распыляемый, и собирае-
мый в одной временной точке, переходящей в протя-
женность, а Жанет-желание будет жадно искать новых
состояний, еще не Робера, снова становиться жаром
без Робера, цепенеть гранями куба без Робера, мягко
погружаться в текучую среду, где уже первые движе-
ния были Жанет, сознающей, ощущающей себя Жа-
нет, — и если где-нибудь однажды Робер... и если где-
нибудь однажды наверняка в нежной зыби стеклянных
волн чья-то рука коснется руки Жанет, то это будет
рука Робера.

ВНЕ ВРЕМЕНИ

ПИСЬМО В БУТЫЛКЕ
ЭПИЛОГ К РАССКАЗУ
Дорогая Гленда, это письмо не отправится к вам
обычным путем, потому что так, как все, мы не можем
ничего отправлять друг другу, не можем участвовать
в общем ритуале конвертов и почты. Лучше вообра-
зим, будто я положил письмо в бутылку и бросил ее в
волны залива Сан-Франциско: на этих берегах высит-
ся дом, из которого я вам пишу; или представим, буд-
то я привязал письмо к шее одной из тех чаек, что
пролетают, подобные рассекающему воздух бичу, пе-
ред моим окном и бросают мимолетную тень на кла-
виатуру моей машинки. Но письмо в любом случае ад-
ресовано вам, Гленда Джексон, в какую-то частицу
мира, возможно, по-прежнему в Лондон; есть и дру-
гие письма в бутылке, есть и рассказы, их много, ко-
торые вплетаются в эти неспешные, колдовские зеа-
сЬапдез ', какие Шекспир описал в своей 4Буре»;
годы и годы спустя их вычеканили на плите, под ко-
торой покоится сердце Перси Биши Шелли на клад-
бище Гая Секста в Риме.
Так, думаю я, и передаются глубинные вести, тяже-
лые бутылки, плывущие по неспешным волнам; так же
неспешно станет пролагать себе путь это письмо, что
ищет вас под вашим истинным именем, не под именем
Гленды Гарсон, которая тоже была вами, но которую
стыд и нежность изменили, не изменяя, точь-в-точь как
и вы меняетесь, не изменяясь, от одного фильма к дру-
гому. Я пишу той женщине, что дышит под множеством
масок, включая и ту, которую я выдумал, дабы не оскор-
блять вас; я пишу вам, потому что и вы послали мне
Букв.: изменения погоды на море (англ.).
407

Хулио Кортасар
весть, которая пробилась сквозь маски писателя, и мы
с вами заслужили право на разговор, потому что сегод-
ня, вопреки всем законам вероятностей и воображения,
ко мне пришел ваш ответ в бутылке, вами лично брошен-
ной в море: она разбилась о скалы этого залива и всего
меня заполнила наслаждением, под которым кроется
какой-то непонятный страх — он не заглушает наслаж-
дения, он делает наслаждение паническим, выводит за
рамки плоти и времени, как, собственно, и вы и я все-
гда хотели, каждый по-своему.
Нелегко писать вам это, потому что вы ничего не
знаете о Гленде Гарсон, но вместе с тем получилось
так, что я вынужден почему-то объяснять вам то, на
чем сам уж не знаю как, основан ваш ответ; все проис-
ходит в различных планах, все удваивается, и любой
обычный контакт приводит к абсурду; мы и пишем, и
действуем ради посторонних, не ради нас самих, и по-
этому мое письмо принимает форму текста, который
прочтут посторонние, а вы, может быть, никогда, а
может, все-таки прочтете его в какой-то далекий день,
точно так же, как и ваш ответ был уже известен посто-
ронним, в то время как я получил его всего каких-ни-
будь три дня назад, совершенно случайно, во время
прогулки. И коли дело обстоит так, следует оставить
попытки общаться без посредников; сказать вам что-то
я могу лишь снова обращаясь к тем, кто любит литера-
туру; к тем, кто прочтет этот рассказ, соотнеся его с
прежним, почитая его кодой к тому, что уже закончи-
лось совершенно и бесповоротно, как и должны кон-
чаться сюжетные произведения. И если я нарушаю
норму, если каким-то мне одному ведомым путем по-
сылаю вам весть, которую вы, возможно, никогда не
прочтете, то именно вы понуждаете меня к этому,
именно вы, вероятно, просите меня вам написать.
Узнайте же то, что вы никак не могли знать и тем
не менее знаете. Ровно две недели тому назад Гильер-
мо Шавельсон, мой мексиканский издатель, вручил
408

Письмо в бутылке
мне первые экземпляры книги, которую я писал в пос-
леднее время и которая названа по одному из расска-
зов, включенных в нее, — «Мы так любим Гленду».
Рассказы написаны, разумеется, по-испански, их пере-
ведут на другие языки в ближайшие годы, а на этой
неделе они едва начали свое путешествие по Мексике,
и вы уж никак не могли их прочесть в Лондоне, где,
ко всему прочему, меня почти не читают, тем более по-
испански. Я должен поговорить с вами об одном из
них, одновременно чувствуя, — в чем и заключается
двусмысленный ужас всей ситуации, — что это совер-
шенно бесполезно, потому что вы неким странным об-
разом, каковой только из самой новеллы можно понять,
рассказ уже знаете; вопреки всему на свете, вопреки
даже здравому смыслу, ответ, который я только что
получил, мне это доказывает и заставляет меня делать
то, что я делаю, вопреки абсурду, если только это аб-
сурд. Гленда, а я думаю, что это не абсурд, хотя ни вы,
ни я не знаем, что это такое.
Итак, вы должны помнить, хотя вы не можете по-
мнить того, чего никогда не читали, потому что на этих
страницах еще не высохла типографская краска, что в
рассказе говорится о кружке приятелей из Буэнос-Ай-
реса: объединенные мимолетным клубным братством,
они разделяют нежную, восторженную любовь к вам,
к актрисе, которая в рассказе носит имя Гленда Гарсон,
но чья карьера на подмостках и в кино описана доста-
точно ясно, чтобы любой, хоть сколько-нибудь этого
достойный, смог бы узнать вас. Рассказ очень простой:
друзья так любят Гленду, что им представляется вопи-
ющим малейшее отклонение от совершенства, каковое
предполагает, в каковом нуждается всякая великая
любовь — однако иные посредственные режиссеры умуд-
ряются извратить то, что вы, несомненно, искали, когда
ставился фильм. Как любое повествование, предполага-
ющее катарсис, кульминацию в очистительной жертве,
этот мой рассказ уходит от очевидности к поискам
409

Хулио Кортасар
более глубокой и сокровенной правды: так, члены клу-
ба делают все для того, чтобы заполучить копии наиме-
нее совершенных фильмов, и работают над теми эпизо-
дами, где простое изъятие или едва заметное изменение
монтажа могут исправить непростительные промахи
оригинала. Думаю, что вас, как и моих друзей, не за-
нимает презренная практическая невозможность опера-
ции, которая описывается в рассказе без назойливых
подробностей; попросту преданность идее и деньги де-
лают свое дело, и в один прекрасный миг члены клуба
завершают свою работу и вступают в счастливый седь-
мой день творения. Счастливый еще и потому, что в
этот самый миг вы объявляете о своем уходе из театра
и кино, тем самым, не догадываясь ни о чем, навсегда
закрываете тему и придаете совершенство работе, ко-
торую время и новые ваши труды могли бы осквер-
нить.
Не догадываясь... Ах, Гленда: я — автор рассказа,
но теперь уже не могу безоговорочно утверждать того,
что казалось мне таким ясным тогда, когда я этот рас-
сказ писал. Сейчас ко мне пришел ваш ответ, и нечто,
не имеющее ничего общего с рассудком, заставляет
меня признать, что уход Гленды Гарсон был странным,
почти вынужденным, неразрывно связанным с дея-
тельностью никому не известного, далекого клуба. Но
я продолжаю пересказывать мой рассказ, хотя теперь
его конец мне кажется ужасным, поскольку я вынуж-
ден изложить его вам, и избежать этого невозможно,
поскольку так написано в рассказе, поскольку об этом
знают все в Мексике вот уже десять дней, а главное,
поскольку и вы сами это знаете. Все очень просто: че-
рез год Гленда Гарсон решает вернуться в кино, и дру-
зья по клубу читают эту новость с удручающей уверен-
ностью в том, что они уже не смогут повторить работу,
которую ощущают завершенной, окончательно сделан-
ной. Им остается лишь один способ защитить совер-
шенство, не сорваться с вершины счастья, достигнуто-
го

Письмо в бутылке
го такими трудами: Гленда Гарсон не сможет снимать-
ся в объявленном фильме, члены клуба сделают для
этого все необходимое, раз и навсегда.
Это, как видите, один рассказ среди многих, с не-
ким привкусом фантастического и невероятного; по-
добная атмосфера царит и в других рассказах книги,
которую издатель вручил мне накануне моего отъезда из
Мексики. То, что вся книга названа так, а не иначе, свя-
зано попросту с тем, что ни один из других рассказов
не отзывался во мне той немного ностальгической влюб-
ленностью, какую ваше имя и ваш образ пробуждают
во мне с тех пор, как однажды вечером, в театре «Ол-
двич» в Лондоне я увидел ваши волосы, шелковым би-
чом хлещущие обнаженный торс маркиза де Сада; сам
не знаю, в какой момент я выбрал заглавие для книги,
отделив рассказ от остальных и выплеснув все его со-
держимое на обложку; точно так же для вашего после-
днего фильма, который я посмотрел три дня тому на-
зад здесь, в Сан-Франциско, кто-то выбрал название
Нор$со1сЬ, и этот кто-то знает, что это слово означает
4Игра в классики». Письма в бутылке достигли своего
назначения, Гленда, но приплыли они не тем морем,
которое бороздят корабли и над которым летают аль-
батросы.
Все свершилось в единый миг — а я-то думал с иро-
нией, будто приехал в Сан-Франциско, чтобы прочесть
курс для студентов Беркли; думал, будто мы все поза-
бавимся тем, как странно совпало название фильма и
романа, который мы, наряду с прочими произведения-
ми, собирались обсуждать. И когда, Гленда, я увидел
фотографию главной героини, то впервые испугался.
Приехать из Мексики с книгой, носящей ваше имя, и
найти ваше имя в титрах фильма, озаглавленного так
же, как одна из моих книг, само по себе уже означало
ловкий ход судьбы, которая не раз уже так вот играла
со мной; но и это было еще не все, все было пустяками
до того момента, когда бутылка разлетелась на осколки
411

Хулио Кортасар
в темноте зала, и я получил ответ, повторяю, ответ,
потому что я не могу и не хочу верить, будто вы замыс-
лили месть.
Нет, это не месть, это зов за пределы всего допус-
тимого, приглашение к путешествию, которое может
осуществиться лишь на территории, лежащей за грани-
цами всех территорий. Фильм, совершенно ничего не
стоящий, поставлен по шпионскому роману, который
не имеет ничего общего ни с вами, Гленда, ни со мной,
потому-то я и почувствовал, что за глупым и уютно
пошлым сюжетом скрывается нечто иное, немыслимое:
вам явно нечего было мне сказать, и в то же время
было что-то: ведь теперь вы были Глендой Джексон, и
раз вы согласились сниматься в фильме с таким же,
как у моего романа, названием, я не мог не почувство-
вать, что это вы сделали будучи Глендой Гарсон, шаг-
нув с порога той истории, в какой я вас так назвал. И
то, что фильм никак не был с этим связан, то, что это
была шпионская комедия, довольно скучная, заставля-
ло меня признать очевидное: тут — шифр, тайнопись,
из тех, что придают словам на странице заранее огово-
ренной газеты или книги некий скрытый смысл, несут
послание тому, кто знает ключ. Так оно и было, Глен-
да, в точности так. Нуждается ли в доказательствах та,
что сама направила мне это послание? Это все я гово-
рю для посторонних, которые прочтут мой рассказ и
увидят ваш фильм, для читателей и зрителей, которые,
сами того не ведая, возведут мосты между нами: толь-
ко что изданный рассказ, только что выпущенный
фильм, а теперь это письмо, которое каким-то непонят-
ным образом заключает в себе и, подведя черту, соеди-
няет то и другое.
Кратко изложу концовку, которая нам уже мало
интересна. По ходу фильма вы любите шпиона, кото-
рый решил написать книгу под названием Норзсо1сЬ,
чтобы разоблачить грязные интриги ЦРУ, ФБР и КГБ,
милейших организаций, на которые он работал и кото-
412

Письмо в бутылке
рые теперь стараются прикончить его. С преданнос-
тью, истоком которой является нежность, вы помогае-
те ему инсценировать несчастный случай, после чего
враги считают его погибшим; потом вас обоих ждут
мир и спокойствие в каком-то уголке Земли. Ваш друг
публикует свой Норзсо1;сЬ — это, разумеется, не мой
роман, но если какой-то издатель бестселлеров опубли-
кует эту книгу в моей стране, она непременно будет
называться «Игра в классики». В конце фильма есть
кадр — экземпляры книги в витрине; точно так же,
вероятно, выглядел мой роман в североамериканских
книжных магазинах, когда «Пантеон Букс» издал его
несколько лет назад. В рассказе, который только что
появился в Мексике, я понарошку убил вас, Гленда
Джексон, а в этом фильме вы содействуете столь же
символической ликвидации автора книги Норзсо^сЬ. В
этом фильме вы, как всегда, молодая и красивая, а ваш
друг — старый писатель, как и я. С моими друзьями
по клубу я решил, что только с исчезновением Гленды
Гарсон навсегда утвердится совершенство нашей люб-
ви; а вы тоже знали, что ваша любовь должна исчез-
нуть, чтобы свершиться без помех. И теперь, у преде-
лов того, что я написал в смутном страхе перед чем-то
столь же смутным, я отлично знаю, что в весточке ва-
шей нету мести, есть лишь неисчислимо прекрасная
симметрия: героиня моего рассказа соединяется с геро-
ем вашего фильма потому, что вы так захотели, потому,
что лишь это двойное подобие смерти из-за любви мог-
ло их сблизить. Здесь, на территории, неподвластной
компасу, мы с вами, Гленда, глядим друг на друга —
я, у себя, дописывая письмо, а вы где-нибудь еще, ду-
маю, что в Лондоне, накладывая грим, готовясь выйти
на сцену или изучая роль для следующего фильма.
Беркли, Калифорния, 29 сентября 1980 года

В КОНЦЕ ЭТАПА
Остановиться она захотела, наверное, потому, что
солнце уже припекало и бессознательная легкость, с
которой ведешь машину в первые утренние часы, сме-
нилась дремотой и жаждой. Этот городок с ничего не
говорящим названием был для Дианы очередной точ-
кой на карте провинции на порядочном расстоянии от
города, в котором она думала ночевать, а площадь,
которую кроны платанов укрывали от солнца автостра-
ды, оказалась чем-то вроде скобок, между которыми
она укрылась со вздохом облегчения, остановившись
возле кафе среди деревьев.
Официант принес ей анисовой со льдом и спросил,
не склонна ли она будет несколько позже поесть, ни-
каких хлопот она не доставит, обслуживают до двух.
Диана сказала, что хотела бы осмотреть городок и за-
тем вернуться. «Смотреть особенно нечего», — сооб-
щил ей официант. Она собиралась было ответить, что
она и не особенно-то жаждала, но вместо этого попро-
сила черных маслин и почти залпом выпила высокий
фужер анисовой, искрившейся на солнце. Она ощутила
прохладу, увидела людей, играющих в карты, двух
мальчиков с собакой, старуху возле газетного киоска —
и все как бы вне времени покачивалось в летнем маре-
ве. «Как бы вне времени», — подумала она, провожая
взглядом руку одного из игроков, которая замерла с
картой в воздухе на какое-то время, а потом с побед-
ным свистом обрушилась на стол. Она давно не ис-
пытывала потребности остановить мгновение, чтобы
полюбоваться прекрасной вещью, ощутить полноту
жизни в чарующей заторможенности времени, в трепет
которой она подчас окуналась. «Занятно, что жизнь,
414

В конце этапа
оказывается, можно иногда принять без оговорок, —
подумала она, глядя на собаку, вытянувшуюся на зем-
ле, — в том числе принять, ничего, в сущности, не
принимая, уехать чуть ли не до приезда, уничтожить
все то, чему так и не удалось пока уничтожить меня».
Сигарета догорала во рту, хотя она прекрасно понима-
ла, что все кончится тем, что она обожжет губы, вы-
хватит ее и растопчет, как уже сделала с теми годами,
когда, потеряв голову, пыталась во что бы то ни стало
наполнить жизнь чем-то, кроме сигарет, удобной чеко-
вой книжки и послушного тебе автомобиля. «Потерян-
ный», «пропащий*, — повторила она, — дивный мотив
Дюка Эллингтона, который я, впрочем, забыла, — ста-
ло быть, девочка, дважды потерянный, и сама-то девоч-
ка пропащая, а сорок — это всего лишь способ лить
слезы из глубины самого слова».
Спохватившись и мысленно обругав себя, она по-
просила счет и пошла прогуляться, чтобы открыть для
себя то, что не очень-то открывалось чувствам и вооб-
ражению. Ты ли все это видишь, или оно на тебя смот-
рит, как бы то ни было — вот магазинчик невзрачного
антиквариата, а вот старинный фасад Музея изящных
искусств. Персональная выставка, неизвестный худож-
ник с труднопроизносимым именем. Диана купила би-
лет и вошла в первый зал непритязательного здания,
комнаты которого несли отпечаток перемен, внесенных
в их планировку отцами города. Ей вручили проспект
с обычным набором расплывчатых сведений о творчес-
кой биографии, по большей части провинциальной, —
мнения критиков, хвалебные отзывы; она оставила его
на одной из консолей и стала рассматривать картины,
которые поначалу приняла за фотографии. «Слишком
большие, впрочем, для цветных снимков», — подумала
она, поразившись их размерам. Разобравшись, она ис-
кренне заинтересовалась столь патологическим стрем-
лением к совершенству в деталях; и вот уже они каза-
лись ей картинами, основанными на фотографиях,
415

Хулио Кортасар
чем-то очень интимным, существующим лишь для дво-
их; и, хотя освещены залы были неплохо, ее не поки-
дало сомнение, не были ли эти полотна срисованы с
фотографий и не свидетельствовали ли они о реалис-
тической маниакальности, приводящей художника к
весьма опасному порогу.
В первом зале висело четыре или пять картин, в ко-
торых повторялся мотив стола, пустого или почти пус-
того, высвеченного мощным, целенаправленным лучом
солнца. На нескольких полотнах был еще и стул, на
других стулу сопутствовала лишь его собственная тень,
которая вытянулась по полу, выдержавшему резкий
удар луча. Войдя во второй зал, она увидела на карти-
не нечто новое — фигуру человека, стоящего на грани-
це комнаты и неотчетливо видного дворика; изображен-
ный со спины человек выходил из комнаты, в которой
на переднем плане был неизменный стол на равном рас-
стоянии от человека с картины и от Дианы. Нетрудно
было заметить или убедить себя в том, что дом везде был
один и тот же; да еще видневшаяся в отдалении длин-
ная зеленеющая галерея, что была на картине с силуэ-
том человека, стоящего лицом к двери-окну. Любо-
пытно, что силуэт человека был несколько более
расплывчатым, чем пустые столы: казалось, что он
случайно, от нечего делать, забрел в этот просторный
заброшенный дом. И еще тишина, не потому только,
что, кроме Дианы, в маленьком музее не было ни души,
но еще и потому, что полотна излучали одиночество,
которое темный силуэт мужчины только усиливал. «Все
дело в свете, — подумала Диана, — в этом свете, мате-
риальность которого ощущаешь, свете, губительном для
вещей». Хотя и колорит был напоен тишиной, мучили
эти черные задние планы, резкость контрастов, благода-
ря которым в тенях чудились траурные полотнища, дре-
мотные драпировки катафалков.
Вступив во второй зал, она с удивлением обнаружи-
ла в нем, помимо новой серии плотен с голыми стола-
416

В конце этапа
ми и силуэтом человека, картины на другие сюжеты:
одиноко стоящий телефон, некую пару. Она осмотре-
ла их также, но как бы скользя по ним взглядом, ибо
притягательность дома со столами в пустых комнатах
была настолько мощной, что остальные картины вос-
принимались как нечто вспомогательное, орнаменталь-
ное, как если бы речь шла не о музее, а о картинках,
развешанных в доме с декоративной целью. Ей было
приятно ощутить себя, испытать томное блаженство,
отдавшись волнам воображения, нехитрым бесам полу-
денной жары. Она вернулась в первый зал, чтобы удо-
стовериться, что ее не подвела память, однако оказа-
лось, что на одной из картин на столе, о котором она
вдруг вспомнила и который считала пустым, была ваза
с кистями. Голым же стол был на картине, висевшей на
противоположной стене, и Диана пристально в нее
вгляделась, пытаясь рассмотреть сквозь открытую
дверь, в глубине, то ли край камина, то ли еще одну
дверь. У нее уже не оставалось сомнений, что все эти
комнаты относились к одному и тому же дому, напо-
миная бесконечный ряд автопортретов, в которых ху-
дожник не без удовольствия познает самого себя, —
кто знает, не в этом ли самом человеке в черном (на
одной из картиц — в длинном плаще), упорно повора-
чивающемся спиной к гостю, пожалуй незваному, про-
сто заплатившему за вход и блуждающему по пустым
комнатам.
Она снова вернулась во второй зал и направилась к
закрытой двери, которая вела в следующий. Любезный
и одновременно смущенный голос заставил ее обер-
нуться: хранитель в униформе — бедняга, в такую-то
жару — сообщал ей, что музей в полдень закрывается,
однако в полчетвертого снова откроется.
— А много еще осталось? — спросила Диана, в
которой вдруг проснулась антипатия к музеям: отя-
желели глаза, переевшие впечатлений и отторгающие
новые.
14 X. Кортасар
417

Хулио Кортасар
— Нет, сеньорита, всего один зал. Да и там только
одна картина, так как художник хотел, чтобы она ви-
села одна. Хотите ее увидеть? Я могу обождать.
Глупо было отказываться, Диана прекрасно это по-
нимала, когда сказала, что не хочет, и они обменялись
шутками о ланче, который имеет обыкновение осты-
вать, если опаздываешь. «Нового билета можете не
покупать, — сказал ей хранитель, — я вас запомнил*.
На улице, прожигаемая насквозь отвесно падавшими
лучами, она мысленно выругалась: не до такой же сте-
пени надо было заинтересоваться гиперреализмом, или
чем там еще был этот неведомый художник, надо было
взять с разбегу и эту последнюю картину, наверное луч-
шую. Но нет, художник выделил ее из остальных, тем
самым подчеркнув, что она чем-то отличалась, быть
может, была выполнена в другой манере или в другое
время, стоило ли разрушать ощущение полноты и не-
проницаемости, в которое она погружалась. Уж лучше
было вообще не входить в этот последний зал, не под-
даваться добропорядочной одержимости туристов, убо-
гой страсти досматривать музеи до конца. Вдалеке она
увидела кафе и подумала, что пора бы и поесть; она не
была голодна, но всегда, когда она путешествовала с
Орландо, полдень был для Орландо поворотным мо-
ментом, и церемония ланча таинственным образом ос-
вящала превращение утра в день — в это мгновение
Орландо отказывался продолжать путь, сворачивая в
ближайшее кафе. Однако голода она не испытывала, а
воспоминания об Орландо приглушались; пойти в про-
тивоположном кафе направлении не означало бунта
или измены ритуалу. Ничто не мешало вспоминать о
чем угодно, отдаться инерции бесцельной прогулки, да
и смутным воспоминаниям о том лете, проведенном с
Орландо в горах: о пляже, который, пожалуй что кол-
довским образом, вновь давал о себе знать палящими
лучами, прожигавшими спину и затылок; об Орландо
на пляже, продуваемом соленым ветром; и о ней самой,
418

В конце этапа
плутавшей тем временем по безымянным и безлюдным
улочкам, рассеянно глядя на открытые ворота причуд-
ливой формы, с тайным умыслом обнажившими двори-
ки, колодцы со свежей водой, глицинии и дремавших
на камнях кошек. И вновь ей почудилось, что не она
осматривала городок, а он ощупывал ее взглядом, что
брусчатка дороги тихо скользила назад, как бы свора-
чивая в прошлое, что она где-то застыла, а все окру-
жающее проплывало за спину, будь то жизнь или Бог
знает какой городок. Перед ней была маленькая пло-
щадь с двумя убогими скамейками, еще одна улочка, за
нею поля и дворики с весьма условными изгородями,
бездонное одиночество полудня, безжалостного к те-
ням и к времени. В казавшемся заброшенным дворике
не было деревьев, и ничто не мешало вглядеться в
широко открытую дверь старого дома. Не решаясь по-
верить, Диана смутно различила в полумраке ту самую
галерею с одной из картин музея, оказавшись при этом
как бы по ту сторону картины, вне дома, в то время как
прежде она, находясь в доме, смотрела наружу. Если
чему и стоило удивляться, так это удивительной легко-
сти, с какой она не колеблясь вступила в дворик и по-
дошла к двери: в конце концов, почему бы и нет, если
за билет она заплатила, если некому было ее остано-
вить, когда она пересекала дворик, входила в двойные
открытые двери, проходила по галерее, ведущей в
первую пустую комнату, в окно которой беспрепят-
ственно проникал золотящийся ярый луч, что, раско-
ловшись о стену, очерчивал контуры голого стола и
единственного стула.
Ни удивления, ни страха, ни даже попытки объяс-
нить все чистой случайностью — к чему эти унизитель-
ные самооправдания, если вот уже вторая дверь откры-
вается, и Диана оказывается в комнате с высоким
камином, и неизбежный стол развернул перед ней свою
заботливо выпестованную тень. Диана машинально
взглянула на небольшую белую скатерть и три стакана,
419

Хулио Кортасар
повторы уже несколько удручали, напористый луч все
так же разрезал полумрак. И только дверь в глубине
комнаты закрыта и таила в себе что-то новое и неожи-
данное в веренице неукоснительно оправдывавшихся
ожиданий. После недолгого колебания она решила, что
дверь была закрытой по той единственной причине, что
она не вошла в последний зал музея, и, увидев то, что
за нею скрыто, она всего лишь завершит осмотр. В
конце концов, во всем есть какой-то тайный расчет, все
одновременно слишком непредсказуемо и абсолютно
ожидаемо, поэтому бояться или удивляться было так
же нелепо, как свистеть или вопрошать, нет ли кого-
нибудь в доме.
Закрытость двери, впрочем, оказалась мнимой, она
легко поддалась, и за ней все было так же: тот же луч
желтого света, разбивающегося о стену, стол, быть
может еще более голый, чем предыдущие, его длинное
и уродливое отражение, как будто кто-то резко сорвал
и бросил на пол черную скатерть, или вот еще на что
он похож — на окоченевшее тело на четырех лапах, с
которого только что сняли одежды, темнеющие теперь
подле него. Достаточно было взглянуть на стены и на
окно, чтобы признать все ту же пустующую сцену,
впрочем уже без двери, ведущей в новые помещения
дома. Вначале она не заметила стоящего возле стола
стула, затем дополнила им картину, — столы без сту-
льев или со стульями в различных, но столь похожих
одна на другую комнатах. Несколько разочарованная,
она подошла к столу, села и закурила, играя кольцами
дыма, который пробивался, рисуясь, сквозь столб го-
ризонтального света, как бы наперекор пустоте, царя-
щей во всех комнатах, на всех полотнах; вторя ему,
что-то быстро прошелестело за спиной Дианы, будто
птичий писк или скрип сухих деревянных панелей;
конечно же, незачем замедлять шаг в предыдущей ком-
нате, чтобы разглядеть слабые тени, которые отбрасы-
вали на стену три стакана, стоящие на столе, незачем
420

В конце этапа
и ускорять шаг, надо идти, не поддаваясь панике, но и
не оглядываясь.
В переулке какой-то парень спросил ее, который
час, и Диана подумала, что надо бы поторопиться, если
она хочет успеть поесть, однако официант, оказалось,
ждал ее под платанами, пригласил и проводил на са-
мое прохладное место. Есть, в сущности, не было ни-
какого смысла, но в мире Дианы почти всегда подчи-
нялись этому обряду, и Орландо утверждал, что уже
пора, да и время надо было как-то скоротать. Она за-
казала какое-то блюдо и белого вина, ожидание было
довольно долгим, хотя в кафе никого больше не было;
не заказав кофе и не расплатившись, она уже знала,
что вернется в музей — какая-то скрытая в ней темная
сила побуждала ее к этому, — хотя лучше было бы
принять все как есть и даже не удивляться, но если она
этого не сделает, то будет корить себя до конца того
жизненного этапа, когда все примет привычные очер-
тания — музеи, отели и экскурсы в прошлое. И хотя
сомнения ее не покидали, она понимала, что воспряну-
ла бы разумом, как довольный пес, удостоверившись в
окончательной симметрии, в том, что картина, висев-
шая в последнем зале, покорно воспроизводила после-
днюю комнату дома; да и все остальное нетрудно было
бы прояснить, поговорив со служителем музея: в кон-
це концов, тьма художников в точности воспроизводи-
ла свои модели, и немалое число столов осело в Лувре
или Метрополитене, будучи сколками реальности,
ставшей забвением и пылью.
Она не торопясь прошла два первых зала (во втором
была пара, разговаривавшая шепотом, хотя никого, кро-
ме них, там не было). Диана остановилась перед несколь-
кими картинами и впервые почувствовала, что край луча.
задел и ее, как некая невозможность, которую она, нахо-
дясь в пустом доме, отказывалась признать. Она уви-
дела, что пара двинулась к выходу, и задержалась,
чтобы остаться одной, прежде чем направиться к двери
421

Хулио Кортасар
последнего зала. Картина висела на левой стене, нуж-
но было дойти до середины зала, откуда изображенные
на ней стол и стул с сидящей на нем женщиной были
особенно хорошо видны. Как и тот человек с некото-
рых других полотен, изображенный со спины, жен-
щина была в черном, однако сидела она вполоборота,
так что можно было бы видеть ее профиль, если бы
не каштановые волосы, падавшие со лба до самых
плеч. Казалось бы, она ничем не отличалась от всего
остального и вписывалась в полотно так же, как и
мужчина, который переходил с картины на картину;
была элементом того же колдовского мира, проявле-
нием единого эстетического волеизъявления. И в то
же время в ней было нечто, что объясняло ее изоли-
рованность в отдельном зале. Кажущиеся подобия
вызывали теперь иные чувства, и росла убежденность,
что женщина отличается от человека с других полотен
не только полом: левая рука, безвольно повисшая
вдоль тела, едва уловимый наклон туловища, вес ко-
торого падал на невидимый отсюда локоть, — все это
говорило Диане об отчужденности, куда более прон-
зительной, чем задумчивость или забытье. Женщина
была мертва, ее волосы, висящая рука, неподвиж-
ность были насыщеннее и неизбывнее, чем все, что
было на других полотнах: смерть была кульминацией
тишины, одиночества дома и его обитателей, каждого
из столов, теней и галерей.
Она не помнила, как снова оказалась на улице, на
площади, как села в машину и выехала на раскаленную
автостраду. Набрав скорость, она затем ее сбавила и
обрела способность думать, лишь когда сигарета обо-
жгла губы, да и стоит ли думать о чем-либо, когда под
рукой столько забытых Орландо кассет с музыкой, им
любимой, и которую она теперь время от времени слу-
шала, подчиняясь агрессии тягостных воспоминаний,
питаемых одиночеством, навязчивостью пустующего
рядом с нею сиденья. Город был в часе езды, хотя ка-
422

В конце этапа
залось: до него, как и до всего остального, часы и сто-
летия, как, например, до забвения, или до огромной
ванны с горячей водой, которая ждет ее в отеле, или до
виски в баре, или до вечерней газеты. Все взаимоотра-
жаемо, как и всегда в ее жизни, «новый этап — всего
лишь реплика предыдущего, отель, который окажется
четным в ряду отелей или нечетным, и тогда следующий
этап дополнит пару; и снова кровати, бензоколонки,
соборы, недели. Все то же должно было повториться и
в музее, с маниакальной методичностью: вереница ве-
щей, вереница столов, вплоть до пронзительного фи-
нального надлома, исключения, которое в одно мгно-
вение разрушало этот доведенный до совершенства
сговор о чем-то, что уже никак не могло продлиться, —
ни в разуме, ни в безумии. Абсурдно было бы искать
логику в ходе бредовых событий, в их отупляющей
повторяемости, и в то же время с отвращением созна-
вать, что в их полном осуществлении она вновь могла
бы обрести внутренний покой, могла бы найти этому
вздору место в своей жизни, могла бы встроить его в
иные ее сцепления, в иные ее этапы. Но как бы то ни
было, мысленно она все время была там и не могла,
смирившись, продолжать путь, всем своим существом
она тянулась к оставшемуся позади городку, обратно,
убеждая себя в том, что все это чушь собачья, что не
было никакого дома или что дом, пожалуй что, и был,
а вот в музее была выставка то ли абстрактных рисун-
ков, то ли исторических полотен, которые никаких осо-
бых чувств вызвать не могут. Бегство — расхожий спо-
соб принять неприемлемое, слишком поздно закрывать
дверь промелькнувшей искрящейся жизни, смиренное
равнодушие повседневности при восходе солнца или
при позывных радионовостей. При первой возможнос-
ти развернуться она отъехала вправо и через мгновение
уже мчалась по автостраде в обратном направлении,
сбавив скорость только при появлении окружавших
городок полей. Она проехала площадь, вспомнив, что
423

Хулио Кортасар
слева был тупичок, в котором можно было оставить
машину, прошла по пустому переулку; из кроны пла-
тана доносился треск цикады, заброшенный дворик
был все там же, огромная дверь оставалась открытой.
Незачем было останавливаться в первых двух комна-
тах — солнце прожигало их с таким же безжалостным
упорством, столы были на своих местах, дверь в третье
помещение, наверное, закрыла она сама, когда выходи-
ла. Она уже знала, что ее нужно было только толкнуть,
беспрепятственно войти и увидеть незыблемые стол со
стулом. Снова сесть, чтобы закурить сигарету (кучка
пепла от первой сигареты все еще томилась на краю сто-
ла, окурок надо было бы выбросить), опереться локтем,
чтобы укрыться от льющегося из окна светового пото-
ка. Она отыскала в сумочке зажигалку, проследила
взглядом за первым колечком дыма, извивающегося в
лучах солнца. Если то потрескивание было все-таки пе-
нием птицы, — на этот раз никакого пения не доноси-
лось. Сигарет еще было много, можно было опереться
локтем и позволить взгляду растворяться во мраке у
дальней стены. Конечно же, она в любой момент могла
уйти, но могла и остаться; наверное, это так красиво —
луч, который медленно плывет по стене, мало-помалу
удлиняя тень и ее самой, и стола, и стула, или же на-
всегда замирает, луч, застывший вместе со всем осталь-
ным, с нею и с недвижным дымом.

ВТОРАЯ ПОЕЗДКА
Это малыш Хуарес познакомил меня с Циклоном
Молиной как-то вечером после боя, вскоре Хуарес от-
правился в Кордову, нашел там работу, но я время от
времени встречался с Циклоном в кафе «Майпу», ко-
торого теперь уже нет, почти каждую субботу после
бокса. Возможно, мы стали говорить о Марио Прадасе
с самого первого раза, Хуарес был таким фанатом
Марио, просто сам не свой, но не больше Циклона,
потому что Циклон был у Марио партнером по спар-
рингу, когда Марио готовился к поездке в Штаты, и
помнил столько всего про Марио, и как он бил, и как
пригибался до самой земли, и его великолепный удар
левой, и его спокойное мужество. Все мы следили за
карьерой Марио, и стоило нам встретиться после бок-
са в кафе, как непременно кто-нибудь вспоминал про
Марио, и все за столом затихали, парни молча затяги-
вались сигаретами, а потом начинались рассказы, мно-
го раз уже слышанные, уточнения, иногда споры по
поводу дат, противников и матчей. Тут Циклону было
что рассказать, больше, чем другим, потому что он был
партнером по спаррингу у Марио Прадаса, и ко всему
прочему тот относился к Циклону по-дружески, нельзя
забывать, что Марио устроил ему первый дополнитель-
ный матч в Луна-парке во времена, когда на ринге
жаждущих сделать карьеру было больше, чем в мини-
стерском лифте.
— Я тогда продул по очкам, — говаривал Циклон,
и мы все смеялись, казалось забавным, что он так
скверно отплатил за услугу, которую ему оказал Марио.
Но Циклон ни на кого не обижался, тем более на меня,
после того как Хуарес сказал ему, что я не пропускаю ни
425

Хулио Кортасар
единого матча и знаю все о чемпионах мира начиная с
Джека Джонсона, что твоя энциклопедия. Может, по-
этому Циклону нравилось субботними вечерами встре-
чаться со мной в кафе с глазу на глаз и говорить о
спорте. Ему нравилось слушать о временах Фирпо, для
него все это было чистой мифологией, и он смаковал,
как ребенок, каждую новую деталь; о Гиббонсе и Тан-
ни, о Карпентье, я ему рассказывал о том о сем, мне и
самому нравилось вытаскивать на свет Божий воспоми-
нания, все это нисколечки не интересно ни супруге
моей, ни дочурке, сам понимаешь. А кроме того, Циклон
все время так и выступал в дополнительных матчах, вы-
игрывал и проигрывал более-менее поровну, не продви-
гаясь наверх, он был из тех, кого публика знала, но не
особо любила, редкие голоса ободряли его посреди дол-
гого скучного матча. Тут уж ничего не поделаешь, и он
это знал, у него был плохой удар, ему не хватало тех-
ники, а в нынешние времена всякий дурак драться
умеет; я, конечно, ему об этом не говорил, но считал
его приличным боксером, который зарабатывал себе
несколько песо, сражаясь в меру сил, у него никогда
не менялось настроение, выигрывал он или проигры-
вал, он был как пианист в баре или актер на вторых
ролях, ну, ты меня понимаешь, делал свое дело как
будто бы отрешенно, никогда я не замечал, чтобы он
как-то по-другому вел себя после матча, он приходил
в кафе, если не был слишком побит, мы попивали пив-
ко, а он ждал замечаний и принимал их с добродуш-
ной улыбкой, излагал мне свою версию боя, прочув-
ствованную на ринге, иногда совсем не похожую на
мою, увиденную снизу, мы веселились или молчали,
судя по тому, как шли дела, и пивом либо отмечали
праздник, либо залечивали раны, эй, Циклон, парниш-
ка, милый мой дружок. И именно с ним должно было
это случиться, но почему бы и нет, в такие вещи и
веришь, и не веришь, это и случилось с Циклоном, он
сам так и не понял, что это было, а началось всё без
426

Вторая поездка
предупреждения, после того как он проиграл один бой
по очкам, а второй едва-едва свел вничью, как-то осе-
нью, а в котором году, не припомню, давно это было.
Знаю только, что перед тем, как это началось, мы
снова говорили о Марио Прадасе, а Циклон мне давал
сто очков вперед, когда мы заговаривали о Марио, уж
он-то о Марио знал больше, чем кто бы то ни было,
хотя и не смог поехать с ним в Штаты на чемпионат
мира, тренер выбрал только одного партнера по спар-
рингу, потому что в Штатах боксеров пруд пруди, и
выбор пал на Хосе Каталано, и все же Циклон был в
курсе всего благодаря друзьям и газетам, знал о каж-
дом бое, выигранном Марио, вплоть до самого после-
днего, знал и о том, что случилось после, никто из нас
не мог этого забыть, но Циклону было хуже всех, у
него прямо рана какая-то открывалась в голосе и во
взгляде, когда он об этом вспоминал.
— Тони Джарделло, — говорил он. — Тони Джар-
делло, выблядок.
Никогда я не слышал, чтобы он оскорблял тех, кто
его самого побил, во всяком случае так, по-матерному,
не оскорблял. То, что Джарделло одолел Марио Пра-
даса, не укладывалось у него в голове, и чем больше
он узнавал о бое, чем больше деталей складывал воеди-
но, читая газеты и выслушивая очевидцев, тем сильнее
в глубине души не признавал поражения, молча искал
объяснение, которое изменило бы все застрявшее в па-
мяти, а главное, изменило бы и дальнейшее, то, что
произошло, когда Марио не смог оправиться от нокау-
та, который за десять секунд перевернул всю его
жизнь, заставил неудержимо покатиться вниз, два-три
с трудом выигранные или сведенные вничью боя с ти-
пами, которые раньше не выстояли бы против него и
четырех раундов, а через несколько месяцев — забве-
ние и смерть, да и умер-то он, как собака, от болезни,
в которой врачи ничего не смогли понять, там, в Мен-
досе, где не было ни болельщиков, ни друзей.
427

Хулио Кортасар
— Тони Джарделло, — твердил Циклон, устремив
взгляд на пиво. — Что за выблядок.
Однажды я собрался с духом и сказал ему, что ник-
то никогда не сомневался в победе Джарделло, и луч-
шее тому доказательство — то, что вот уже два года он
остается чемпионом мира и трижды защищал это свое
звание. Циклон выслушал и ничего не сказал, я никог-
да больше не повторял этого, но должен признаться,
что и он больше не ругался, будто бы что-то осознал.
Тут я немножко путаю даты, должно быть, именно тог-
да и состоялся этот бой, — чуть ли не главный за не-
имением лучшего в тот вечер, — с Агинагой, левшой,
и Циклон, пробоксировав, как всегда вяло, первые три
раунда, на четвертом ворвался на ринг, словно ехал на
велосипеде, и через сорок секунд левша повис на ка-
натах. Этим вечером я надеялся встретить Циклона в
кафе, но он, конечно, пошел праздновать с друзьями
или отправился домой (он был женат на девчонке из
Лухана и очень ее любил), так что не удалось ничего
обсудить. Ясно, что после этого я не удивился, когда в
Луна-парке ему устроили перворазрядный бой с Рохе-
лио Коджио, знаменитостью из Санта-Фе, и хотя я ни-
чего хорошего для Циклона не ждал, все же пришел за
него болеть, и клянусь тебе, едва мог поверить своим
глазам, то есть вначале все было как обычно, и Коджио
к началу четвертого раунда намного опережал, и мне
уж показалось, будто тот бой с левшой был чистой слу-
чайностью, как вдруг Циклон бросился в атаку, без
оглядки, так, за здорово живешь, и вот Коджио уже
висит на нем, как на вешалке, народ вскочил на ноги,
не понимает ничего, а Циклон в два приема уложил
противника на восемь секунд, а потом, почти что сра-
зу, вырубил боковым ударом, который, наверно, слы-
шен был на площади Мая. На-кося, выкуси, как гово-
рится.
В этот вечер Циклон явился в кафе с кодлой при-
спешников, которые вечно толкутся вокруг победите-
428

Вторая поездка
лей, но, попраздновав с ними чуточку и сфотографиро-
вавшись, подошел к моему столику и сел, будто хотел,
чтобы его оставили в покое. Он вроде бы и не устал,
хотя Коджио здорово рассек ему бровь, удивило меня
другое — то, что он смотрел как-то по-особому, слов-
но спрашивая о чем-то меня или себя самого; время от
времени он потирал правое запястье и снова смотрел на
меня, точно чокнутый. Я-то, что говорить, был так
изумлен увиденным, что ждал, когда он заговорит сам,
но в конце концов вынужден был высказать свое мне-
ние, думаю, Циклон понял, что мне до сих пор не ве-
рится, левша и Коджио меньше чем за два месяца, да
таким манером, просто слов нет.
Помню, кафе потихоньку пустело, хотя хозяин да-
вал нам сидеть, сколько мы хотим, и после того, как
опускал металлическую штору. Циклон чуть ли не зал-
пом выпил очередной стакан пива и потер поврежден-
ное запястье.
— Должно быть, это Алесио, — сказал он, — сам
за собой не замечаешь, но наверняка это советы Але-
сио.
Он говорил это, будто затыкал дыру пальцем, сам в
свои слова не веря. Я был в курсе, что он поменял тре-
нера, и, конечно, мне тогда показалось, что с этим-то
все и связано, однако теперь, по зрелом размышлении,
чувствую, что и тогда вовсе не был с Циклоном согла-
сен. Разумеется, такой тренер, как Алесио, мог многое
сделать для Циклона, однако этот нокаут не с неба же
свалился. Циклон разглядывал свои руки, потирал за-
пястье.
— Сам не знаю, что со мной творится, — сказал он
таким тоном, будто ему было стыдно. — Знаешь, ста-
рик, накатывает как-то вдруг, оба раза одно и то же.
— Ты тренируешься, чудак, — ответил я, — вот
сразу и чувствуется разница.
— Допустим, хотя так, сразу... Этот Алесио, он что,
колдун?
429

Хулио Кортасар
— Продолжай в том же духе, — сказал я в шутку,
чтобы вывести его из состояния отрешенности, — по
мне, так тебе теперь сам черт не брат, Циклон.
Так оно и было, после боя с Котом Фернандесом
никто уже не сомневался, что дорога открыта, та же
дорога, которую прошел Марио Прадас два года тому
назад, два-три предварительных боя, заявка на чемпи-
онат мира. Для меня наступило паршивое время, я от-
дал бы все, что угодно, лишь бы поехать вместе с Цик-
лоном, но никак не мог покинуть Буэнос-Айрес; я с
ним проводил каждую свободную минуту, мы часто
виделись в кафе, хотя теперь Алесио следил за ним и
ограничивал в пиве и прочем. Последний раз мы виде-
лись после боя с Котом, хорошо помню, что Циклон
разыскал меня в толчее кафе и попросил погулять с
ним немного в порту. Он сел в машину и не позволил
Алесио поехать с нами, мы вышли в каком-то доке и
стали прохаживаться, глядя на корабли. Как только он
меня пригласил прогуляться, я понял, что Циклон хо-
чет мне что-то сказать; я стал ему расписывать бой, как
Кот держался до последнего, но и это тоже было слов-
но затыкать дырки пальцем, потому что Циклон глядел
на меня, не очень-то слушая, кивал головой и помал-
кивал, Кот, да, Кот не простой противник.
— Сперва у меня душа в пятки ушла, — признался
я. — Тебе, чтобы разогреться, время надо, а это опасно.
— Да знаю я, черт. Алесио рвет и мечет каждый раз,
думает, это я нарочно или же в поддавки играю.
— Скверно это, че, тут тебя могут ущучить. И тог-
да...
— Угу, — кивнул Циклон, усаживаясь на бухту ка-
ната, — тогда я напорюсь на своего Тони Джарделло.
— Это точно, кум.
— Что говорить, Алесио прав, и ты прав тоже. Ник-
то ничего не понимает, видишь ли. Я и сам не пони-
маю, почему мне нужно ждать.
— Ждать чего?
430

Вторая поездка
— Сам не знаю: пока накатит, — проговорил Цик-
лон и отвернулся.
Не поверишь, но хотя это меня и не застало врасп-
лох, я все же застыл как вкопанный, а Циклон не да-
вал мне времени опомниться, смотрел прямо в глаза,
будто на что-то решаясь.
— Ты догадываешься, — произнес он наконец, — с
Алесио и с другими я не могу об этом говорить, иначе
придется кому-то съездить по морде, не люблю, когда
меня считают чокнутым.
Я сделал то, что делают, когда ничего другого не
остается: положил руку ему на плечо и крепко сжал.
— Ни черта я не догадываюсь, — сказал я, — но
спасибо тебе, Циклон.
— Мы с тобой хоть поговорить можем, — отозвал-
ся Циклон. — Как в тот вечер после Коджио, по-
мнишь? Ты догадался, ты сказал мне: «Продолжай в
том же духе».
— Уж не знаю, о чем это я догадался, просто все
было здорово, об этом я и сказал, наверно, не я
один.
Он посмотрел на меня, давая понять, что дело не
только в этом, потом засмеялся. Мы оба расхохота-
лись, чтобы снять напряжение.
— Дай-ка сигаретку, — попросил Циклон, — пока
Алесио не следит за мной, как за маленьким.
Мы закурили, повернувшись лицом к реке, к тепло-
му, влажному, полуночному ветру.
— Вот видишь, какая штука, — сказал Циклон,
словно бы теперь ему стало легче говорить. — Я ниче-
го не могу поделать, я должен драться и ждать, когда
придет момент. Когда-нибудь меня пошлют в нокаут
всухую, веришь ли, просто страх берет.
— Тебе нужно время, чтобы разогреться, только и
всего.
— Нет, — возразил Циклон, — ты прекрасно зна-
ешь, что это не так. Дай-ка еще сигаретку.
431

Хулио Кортасар
Я ждал, сам не зная чего, а он курил, глядя на реку,
и усталость после боя понемногу испарялась, скоро
нужно будет возвращаться в город. Слова не шли у
меня с языка, хочешь верь, хочешь нет, но после всего
происшедшего я должен был у него спросить, мы не
могли это так оставить, так еще хуже. Циклон прита-
щил меня в порт, чтобы что-то сказать, и мы не могли
это оставить так, видишь сам.
— Не очень понимаю, о чем ты, — сказал я, — но,
наверное, я думаю так же, как ты, иначе совсем непо-
нятно, что с тобой такое творится.
— Что творится, ты уже знаешь, — отозвался Цик-
лон. — А вот что думать об этом, подскажи.
— Не знаю, — с трудом выдавил я.
— Накатывает всегда одинаково, начинается с пол-
ной отключки, мне все без разницы. Алесио что-то кри-
чит в ухо, бьют в колокол, а когда выхожу на ринг,
чувствую себя так, будто все только начинается, не могу
тебе объяснить, все так чудно'. Если бы не противник,
левша там или Кот, я бы мог подумать, будто я сплю
или что-то в этом роде, а потом сам не знаю, что на меня
накатывает — и все заканчивается очень быстро.
— Для противника, ты хочешь сказать, — заметил
я в шутку.
— Да, но и я, когда судья мне поднимает руку, ни-
чего не чувствую, будто вернулся издалека, и лишь
потом понемногу начинаю понимать, что произошло.
— Допустим, — начал я, не зная, что и сказать, —
допустим, что тут такая штука, кто его знает. Но дело
в том, что надо идти до конца и не портить себе кровь,
ища объяснений. Я, по правде говоря, думаю, на тебя
потому и накатывает, что ты сам этого хочешь, и это
здорово, и не надо больше об этом.
— Да, — согласился Циклон, — наверное, я сам
этого хочу.
— Хотя я тебя и не убедил.
— Да тебе и самому с трудом верится.
432

Вторая поездка
— Перестань, Циклон. Ты хочешь одного: послать
в нокаут Тони Джарделло, и это, сдается мне, яснее
ясного.
— Это уж точно, и все же...
— А еще мне кажется, будто ты хочешь сделать это
не только ради себя.
— Ага.
— Потому и дерешься лучше, верно ведь?
Мы шли назад к машине. Мне казалось, будто Цик-
лон своим молчанием признавал реальность того, что
связывало нам языки все это время. В конце концов,
так тоже можно все высказать, причем без страха, по-
нятно, о чем я? Циклон высадил меня на остановке
автобуса, вел он машину медленно, чуть не спал за
рулем. Того гляди, врежется во что-нибудь, пока дое-
дет до дома; я беспокоился, но на следующий день уви-
дел фотографии и интервью, которое взяли у него по-
утру. Рассказывал он журналистам, конечно же, о
предполагаемой поездке в Штаты, о великом матче,
который медленно, но все же приближался.
Я уже говорил тебе, что не смог поехать с Цикло-
ном, но мы, болельщики, обменивались информацией,
не упуская ни единого пустяка. То же самое было во
время поездки в Штаты Марио Прадаса; сначала сооб-
щения о тренировках в Нью-Джерси, бой с Гроссма-
ном, отдых в Майами. Марио прислал открытку в га-
зету «Графико» о том, как ловил акул или что-то в этом
роде, потом бой с Аткинсом, контракт на участие в чем-
пионате мира, статьи в газетах янки, с каждым разом
все более восторженные, и в конце (конечно, печаль-
но, я говорю «в конце», но это так и есть, черт возьми)
встреча с Джарделло, мы не отходим от приемников,
пять раундов вничью, шестой за Марио, седьмой вни-
чью, чуть не в самом начале восьмого голос коммента-
тора захлебывается, повторяет счет секунд, кричит, что
433

Хулио Кортасар
Марио встает, падает опять, новый счет до конца, Ма-
рио в нокауте, а потом — фотографии, и нам дано
вновь пережить свою беду, Марио в углу, и Джардел-
ло кладет перчатку ему на голову, конец, говорю тебе,
конец всему, о чем мы мечтали вместе с Марио, благо-
даря Марио. Что ж тут удивительного, если не один и
не два аргентинских журналиста заговорили о поездке
Циклона, намекая на «символический реванш», так они
это называли. Чемпион, как ни в чем не бывало, ожи-
дал соперников и выбивал их по одному, все склады-
валось так, будто Циклон шаг за шагом повторял ту,
прежнюю поездку, на пути его вставало все то же са-
мое, те же преграды, какие янки воздвигали перед лю-
бым, кто рвался в чемпионы, особенно перед чужаком.
Каждый раз, читая статьи, я думал, что, будь Циклон
со мной, мы бы не стали это обсуждать, просто обме-
нялись бы взглядами, понимая друг друга по-иному, не
так, как все прочие. А Циклон, поди, тоже думал об
этом, даже не читая газет, каждый новый день был для
него репетицией чего-то главного, от чего сосало под
ложечкой, и об этом он ни с кем не хотел говорить, как
говорил бы со мной, притом что и мы ни до чего пут-
ного не договорились. Когда в четвертом раунде он
разделался с первым противником, неким Доком Пин-
тером, я послал ему поздравительную телеграмму, и он
ответил тоже телеграммой: «Продолжаю в том же
духе, целую тебя». Потом он дрался с Томми Бардом,
который в прошлом году выстоял пятнадцать раундов
против Джарделло, Циклон его нокаутировал в седь-
мом раунде, излишне говорить, как бурлил Буэнос-
Айрес, ты еще был сосунком и не помнишь, были та-
кие, что не вышли на работу, на заводах беспорядки,
думаю, нигде не осталось ни капли пива. Фанаты были
так уверены в своем кумире, что насчет следующего
боя не волновались, и были правы, потому что Ганнер
Уильяме едва-едва смог выстоять против Циклона че-
тыре раунда. Теперь началось самое худшее, изматы-
434

Вторая поездка
вающее ожидание до двенадцатого апреля, всю после-
днюю неделю мы каждый вечер встречались в кафе
«Майпу>, приносили газеты, фотографии, делали про-
гнозы, но в день матча я остался дома один, будет еще
время отпраздновать со всей кодлой, теперь я с Цик-
лоном должен быть рядом, рука в руке через радио-
приемник, через что-то такое, от чего у меня стоял ком
в горле, от чего я без конца пил, курил и говорил Цик-
лону всякие глупости, то сидя в кресле, то болтаясь по
кухне, словно неприкаянный пес, и представлял, что
же может думать Циклон, пока ему перевязывают за-
пястья, пока объявляют вес, пока комментатор повто-
ряет все то, что мы знаем наизусть, — воспоминание о
Марио возвращается ко всем нам из того другого вече-
ра, который не может повториться, который мы так и
не приняли, который хотели смыть, как смывается
крепким глотком горечь пережитого.
Ты сам прекрасно знаешь, что произошло, зачем я
буду тебе рассказывать, первые три раунда Джарделло
работал быстро и технично, как никогда, в четвертом
Циклон вошел в ближний бой и сильно потеснил чемпи-
она к концу раунда, в пятом весь стадион повскакал с
мест, и комментатор не успевал рассказывать, что про-
исходит в центре ринга, невозможно было следить за
ударами, он только выкрикивал отдельные слова, и по-
чти в середине раунда прямой удар Джарделло, Циклон
чуть отклонился в сторону и пропустил боковой, кото-
рым Джарделло и отправил его на пол на всю катушку,
голос комментатора плакал и стонал, стакан со звоном
шмякнулся о стену, а в следующий миг бутылка проби-
ла стенку приемника, Циклон в нокауте, вторая поезд-
ка закончилась так же, как первая, снотворные пилюли,
что там еще, в четыре утра скамейка на какой-то площа-
ди. Мать их всех так, старик.
Конечно, что тут обсуждать, ты мне скажешь, что
это — закон ринга и прочее дерьмо, в конце концов,
ты не знал Циклона, и зачем тебе портить кровь. А мы
435

Хулио Кортасар
плакали, знаешь ли, столько народу плакало, пооди-
ночке или всей кучей, и многие думали и говорили, что
в конце концов так лучше, потому что Циклон никогда
бы не смирился с поражением, и гораздо лучше, что все
так кончилось, восемь часов комы в больнице, и все.
Помню, в каком-то журнале написали, что он единствен-
ный из всех нас так ничего и не узнал, ничего себе сказа-
нули, сукины дети. Не стану говорить тебе о том, что
было, когда его привезли, после Гарделя таких похорон
Буэнос-Айрес не видел. Я отошел от толпы фанатов из
нашего кафе, одному было легче, не знаю, сколько вре-
мени прошло, пока я не встретил Алесио на бегах, по
чистой случайности. Алесио как раз вовсю работал с Кар-
лосом Виго, ты знаешь, этот малыш далеко пошел, но
когда мы отправились попить пивка, Алесио вспомнил,
каким другом я был Циклону, и сказал мне об этом,
странно так сказал, не сводя с меня глаз, будто сам не
знал хорошенько, должен ли он был мне это сказать или
говорил лишь потому, что вслед за тем хотел сказать что-
то еще, что-то такое, что грызло его изнутри Алесио был
известным молчуном, а я, думая о Циклоне, предпочел
курить одну сигарету за другой да опять и опять заказы-
вать пива, приятно было ощущать, как идет время, и ты
сидишь рядом с кем-то, кто был добрым другом Цикло-
ну и сделал для него все, что мог.
— Он очень тебя любил, — сказал я Алесио в ка-
кой-то момент, потому что чувствовал: это — правда,
и надо сказать ему, хотя он и сам это знал. — Перед
поездкой он говорил о тебе, словно ты ему родной
отец. Помню, однажды ночью, когда мы были одни, он
попросил сигарету, а потом сказал: «Пока Алесио не
следит за мной, как за маленьким».
Алесио опустил голову, задумался.
— Знаю, — сказал он, — стоящий был парень, ни-
каких проблем, порой загуляет ненадолго, потом вер-
нется тише воды, ниже травы, во всем со мной согла-
шается — а ведь верно говорят, что я та еще зануда.
436

Вторая поездка
— Циклон, ах ты черт...
Никогда не забуду, как Алесио поднял голову и
посмотрел на меня, словно внезапно на что-то решил-
ся, будто настал для него долгожданный момент.
— Не важно мне, что ты думаешь, — сказал он,
подчеркивая каждое слово, со своим акцентом, в кото-
ром до сих пор еще жила его родная Италия. — Но я
расскажу тебе потому, что ты был ему другом. Об од-
ном только тебя прошу, — а если думаешь, что я об-
наглел, не отвечай, знаю, что ты и так никому ничего
не скажешь.
Я смотрел на него, и вдруг вернулась та ночь в
порту, и влажный ветер, обрызгавший лица мне и
Циклону.
— Его привезли в больницу и сделали трепанацию:
врач сказал, что случай серьезный, но его можно спас-
ти. Видишь ли, самым тяжелым оказался удар по за-
тылку, он очень скверно стукнулся о брезент, я это
хорошо видел и слышал треск, несмотря на крики,
слышал треск, так-то вот, старик.
— Ты и впрямь думаешь, что его могли бы спасти?
— Откуда мне знать, видывал я за мою жизнь и худ-
шие нокауты. К двум часам ночи его уже проопериро-
вали, а я ждал в коридоре, нас к нему не пускали, там
стояли еще два или три аргентинца и несколько янки,
но вскоре я остался один с больничной обслугой. Где-то
около пяти за мной пришли, я по-английски не очень-то
кумекаю, но понял, что сделать уже ничего нельзя. Этот
тип из больницы был будто напуган, старый санитар,
негр. А когда я увидел Циклона...
Я думал, что Алесио больше не скажет ни слова,
руки у него дрожали, он сделал глоток, забрызгав пи-
вом рубашку.
— Никогда не видал ничего подобного, братец. Буд-
то бы его пытали, будто кто-то хотел отомстить незна-
мо за что. Не могу тебе объяснить, он был словно по-
лый внутри, из него будто высосали соки, словно вся
437

Хулио Кортасар
кровь из него ушла, прости, что бестолково говорю, но
уж и сам не знаю, как сказать... это было так, будто он
сам захотел выйти из себя, вырваться наружу, понима-
ешь. Будто проткнутый пузырь, будто сломанная кук-
ла — но кем сломанная, зачем. Ладно, уходи, коли
хочешь, не давай мне больше говорить.
Когда я положил ему руку на плечо, то вспомнил,
что и Циклону той ночью в порту, и Циклону тоже
положил руку на плечо.
— Как хочешь, — сказал я. — Мы с тобой этого
никогда не поймем, а если и поймем, то не поверим.
Одно я знаю: это не Джарделло убил Циклона, Джар-
делло может спать спокойно, это сделал не он, Алесио.
Он, конечно, не понимал, как и ты ничего не пони-
маешь, раз сделал такое лицо.
— Все проходит, — сказал Алесио. — Конечно же,
Джарделло не виноват, че, ты мог бы мне этого и не
говорить.
— Знаю, но ты мне рассказал то, что видел, и я по-
честному должен тебя отблагодарить. И я отблагодарю
тебя тем, что скажу тоже кое-что, а потом уйду. Нам
всем очень жалко Циклона, однако есть другой, кто
еще больше заслуживает жалости, Алесио. Поверь мне,
есть другой, которого мне жаль вдвойне, но к чему
продолжать, и Алесио тогда не понял, да и ты сейчас
не понимаешь. Я и сам хорошенько не знаю, что я во
всем этом понял, а рассказываю тебе так, на всякий
случай, никогда ведь не знаешь, вот, по правде гово-
ря, и я сам не знаю, зачем я тебе все это рассказываю,
скорее всего потому, что я — уже старик, и слишком
много болтаю.

САТАРСА
Воля не манна: ан на меня лов.
Чтоб определиться и решить, что делать, Лосано при-
бегает к уловкам вроде теперешней: а1аг а 1а га!а —
«связать крысу», очередной банальный и навязчивый
палиндром, он всегда был одержим этими играми и от-
носится к ним по-особенному, ибо воспринимает все на
манер зеркала, которое лжет и в то же время говорит
правду, — говорит ему правду, потому что показывает
его правое ухо, но и лжет, так как Лаура или кто дру-
гой видят правое ухо Лосано как левое, хотя тут же
признают в нем правое; они просто видят его слева —
мысленная поправка, на которую не способно ни одно
зеркало, и поэтому оно говорит Лосано правду и ложь,
и это издавна приучило его думать как перед зеркалом;
и если а1аг а 1а га1а не дает ему ничего нового, то стоит
задуматься над вариантами, и тогда Лосано замирает,
уставившись в пол, и предоставляет словам играть, а
сам подстерегает их, как охотники из Калагасты подсте-
регают гигантских крыс, чтоб схватить их живьем.
Он может продолжать в таком духе часами, но сей-
час о крысах приходится думать всерьез, и не остается
времени на то, чтоб погрузиться в варианты. Эта почти
нарочитая ненормальность его не пугает, порой он по-
жимает плечами, словно желая стряхнуть с себя нечто,
чего объяснить не умеет; с Лаурой он привык говорить
о крысах как о чем-то вполне естественном, и ведь дей-
ствительно, охота на крыс в Налагаете — обычная шту-
ка, охота на крыс с Йарара и мулатом Иллой. Этим же
вечером им придется вновь поехать к северным хол-
мам, потому что скоро опять будут отправлять крыс,
439

Хулио Кортасар
и эту возможность нужно использовать полностью, в
Налагаете все это знают, и жители устраивают облавы
в горах, не приближаясь, впрочем, к холмам; и кры-
сы, конечно, тоже знают об этом, и с каждым разом все
труднее становится поджидать и ловить их живьем.
По всем этим причинам Лосано отнюдь не кажется
странным, что люди в Налагаете живут теперь почти од-
ной охотой на гигантских крыс; он готовит арканы из
тонкой кожи, когда ему приходит на ум этот палинд-
ром — а1аг а 1а га1а; замерев с арканом в руке, глядя на
Лауру, которая стряпает, напевая вполголоса, он дума-
ет о том, что палиндром лжет и говорит правду, как и
все зеркала; конечно же, нужно связать крысу — это
единственный способ держать их живыми, пока не рас-
суешь по клеткам и не передашь Порсене, который гру-
зит их в машину, идущую по четвергам на побережье,
где ждет пароход. Но ведь это и ложь, потому что ни-
кому еще не удавалось связать гигантскую крысу, разве
что в переносном смысле, — схватив за шею рогатиной
и затягивая петлю аркана, пока не забросишь ее в клет-
ку, держа руки подальше от кровавой пасти и когтей,
полосующих воздух, как осколки стекла. Никто и ни-
когда не свяжет крысу, тем более после той лунной
ночи, когда Илла, Йарара и остальные почувствовали,
что крысы меняют тактику, становятся все опаснее, не-
видимые, скрытые в убежищах, которыми раньше не
пользовались, и что ловить их будет с каждым разом все
труднее, поскольку крысы теперь их знают и даже им
угрожают.
— Еще три или четыре месяца, — говорит Лосано
Лауре, которая ставит тарелки на стол под навесом у
ранчо. — А потом сможем перебраться на ту сторону,
похоже, там стало потише.
— Возможно, — отвечает Лаура, — но лучше впе-
ред не загадывать, сколько раз мы уже ошибались.
— Да. Но не останемся же мы здесь навсегда охо-
титься на крыс.
440

Сатарса
— Уж лучше так, чем перебраться на ту сторону и
самим стать крысами для тех.
Лосано смеется, затягивает другой узел. Им, конеч-
но, не так уж плохо, Порсена платит за крыс поштуч-
но, и этим живут здесь все, — пока будет на них охота,
будет и еда в Налагаете; датская компания, присылаю-
щая из Копенгагена суда, с каждым разом требует все
больше крыс, Порсена считает, что они используют их
для лабораторных опытов по генетике. Хоть на это сго-
дятся, говорит иногда Лаура.
Из колыбели, которую Лосано смастерил из пусто-
го ящика от пива, доносится первый протест Лауриты.
Лосано зовет ее хронометром, хныканье всегда разда-
ется именно в ту минуту, когда Лаура кончает готовить
еду и натягивает на бутылочку соску. С Лауритой им
и часы ни к чему, она указывает время точнее, чем сиг-
налы по радио, — со смехом говорит Лаура, берет ее
на руки и подносит бутылочку с соской; Лаурита улы-
бается, у нее зеленые глаза, и обрубок правой руки
похлопывает по ладони левой, как по барабану, кро-
шечное розовое предплечье заканчивается гладкой по-
лусферой кожи; доктор Фуэнтес (который вовсе не
доктор, но в Налагаете это не важно) сработал отлич-
но, и шрама почти не видно, словно у Лауриты и не
было никогда руки, — руки, которую сожрали крысы,
когда жители Калагасты стали охотиться на них за
деньги, что платили датчане, и крысы отступали до тех
пор, пока однажды не бросились в контратаку; ярост-
ное ночное вторжение вызвало паническое бегство, это
была открытая война, после которой многие отказались
от охоты на крыс, перебивались кое-как при помощи
капканов и ружей, стали опять сажать маниоку или про-
должали охотиться, Порсена платил поштучно, и грузо-
вик отправлялся на побережье каждый четверг; Лосано
первый сказал, что не бросит охоту, сказал прямо здесь,
на ранчо, пока Порсена разглядывал крысу, которую
Лосано забил сапогами, в то время как Лаура мчалась с
441

Хулио Кортасар
Лауритой к доктору Фуэнтесу; но уже ничего нельзя
было сделать, только отрезать искалеченную часть руки,
оставив этот безупречный шрам, чтобы Лаурита могла
придумать свой барабанчик, свою нешумную игру.
Мулата Иллу не тревожит, что Лосано играет слова-
ми, — с ума каждый сходит по-своему, думает он, — но
его настораживает то, что Лосано увлекается и начина-
ет требовать, чтобы все вокруг подстраивалось под его
игры, чтобы Илла, Йарара и Лаура следовали за ним
и в этом, как следовали во многом другом со времени
бегства по северным ущельям после резни. Все эти
годы, думает Илла, — и не сказать уже: «недели* или
«годы», — все было зеленым, бесконечным: сельва, с ее
собственным временем без солнца и звезд, а потом уще-
лья, время красноватого оттенка, время камня, стрем-
нин и голода, прежде всего голода; начиная считать те
дни и недели, он словно чувствовал еще больший голод,
голод — долог — как-то сказал Лосано; тогда они про-
бирались вчетвером, сначала — впятером, но Риос со-
рвался в пропасть, а Лаура едва не померла от холода
на склоне — она была уже на шестом месяце и уставала
мгновенно, — поди узнай, сколько они проторчали там,
отогревая ее костерками из сухой травы, пока она не
смогла идти; порой Илла снова видит Лосано, несущего
на руках Лауру, которая сопротивляется, говорит, что
хватит уже, что она уже может идти, все дальше на се-
вер, до той самой ночи, когда они увидели огоньки Ка-
лагасты и поняли, что теперь все будет хорошо и они
поедят на каком-нибудь ранчо, даже если потом на них
донесут и первый же вертолет их прикончит. Но никто
не донес, тут не знали даже возможных причин для до-
носа, тут все помирали с голоду, как они, пока кто-то
не обнаружил у холмов гигантских крыс, а Порсена не
удумал послать на побережье образчик.
442

Сйтйрсй
— А1аг а 1а га*а — это всего лишь а!аг а 1а гака, —
говорит Лосано. — Здесь только удаль ладу, но нет
никакой силы, потому что это не дает ничего нового и,
кроме того, крысу никто не может связать. Приходишь
к тому, с чего начал, вот она — вечная заковырка с
палиндромами.
— Ага, — поддакивает мулат Илла.
— Но стоит прикинуть во множественном числе,
как все меняется. А1аг а 1аз га1аз — это не то же, что
а1аг а 1а га!а.
— Особой разницы не видать.
— Потому что уже не годится как палиндром, —
продолжает Лосано. — Стоит поставить во множе-
ственном, как все меняется, получается нечто новое,
это уже не зеркало или совсем иное зеркало, которое
показывает тебе что-то, чего ты не знал.
— Ну и что в этом нового?
— А то, что а1аг а 1аз га(а$ дает За1аг§а 1а га!а —
крыса Сатарса.
— Сатарса?
— Это имя, но все имена обособляют и определяют.
Теперь известно, что есть крыса по имени Сатарса. У
них, конечно, у всех есть имена, но теперь есть одна,
которую зовут Сатарса.
— Ну и что тебе это дает?
— Пока не знаю, но я продолжаю. Ночью я решил
попробовать наоборот: переиграть ««связать» на «развя-
зать». И когда я подумал о том, чтоб развязать их —
ёеза1аг1а5, — я прочел слово с конца, и это давало за1,
га!а, $ес1 — «соль», «крыса», «жажда». Совсем новые
вещи, гляди-ка, — жажда и соль.
— Не такие уж новые, — откликается издали Йара-
ра. — Разве что встречаются на пару.
— Положим, — говорит Лосано, — но они подска-
зывают путь, возможно, это единственный способ разом
покончить с крысами. Так, через игру: палиндром — и
ни морд, ни лап\
443

Хулио Кортасар
— Не стоит так быстро кончать с ними, — смеется
Илла. — На что мы тогда будем жить?
Лаура приносит первый мате, замирает, легонько
прислонившись к плечу Лосано. Мулат Илла опять
думает о том, что Лосано чересчур увлекается этими
играми, что как-нибудь он зарвется, перегнет палку, и
все тогда полетит к чертям.
Лосано также размышляет, готовя арканы из кожи, и,
когда они остаются одни с Лаурой и Лауритой, заговари-
вает с ними, — говорит, обращаясь к обеим, словно Лау-
рита тоже его понимает, и Лауре приятно, что он включа-
ет дочь в разговор, что они втроем чувствуют себя ближе
друг другу, пока Лосано рассказывает им о Сатарсе и о
том, как посолить воду, чтобы покончить с крысами.
— Чтобы связать их по-настоящему, — смеется Ло-
сано. — Любопытно, в первом палиндроме, который я
узнал в своей жизни, уже говорилось о веревке, не
знаю, кто там имелся в виду, но, может, уже тогда это
была Сатарса.
— Кажется, ты говорил мне об этом в Мендосе, я
уже подзабыла.
— Манна — как веревка каинам, — произносит Ло-
сано размеренно, почти нараспев, для Лауриты, кото-
рая заливается смехом в колыбельке и играет со своим
белым пончо.
Лаура соглашается: в этом палиндроме и впрямь
говорится о веревке, но в качестве ее здесь фигуриру-
ет мания, которая вдобавок приписывается Каину и
ему подобным.
— А-а, — бросает Лосано, — вечные условности,
чистенькая совесть во всей истории от начала времен,
хороший Авель и плохой Каин, как в старых ковбой-
ских фильмах.
— Про парня и бандита, — почти ностальгически
вспоминает Лаура.
— Впрочем, если б создателя этого палиндрома зва-
ли Бодлер, маниакальность — читай: демоничность —
444

Сатарса
не имела бы отрицательного значения, совсем наобо-
рот. Помнишь?
— Немного, — говорит Лаура. — Род Авеля, ешь,
пей и спи, Господь внимает тебе благосклонный.
— Род Каина, пресмыкаясь живите и в подлости
мрите в трясинах.
— Да, а в одном месте говорится что-то вроде: Род
Авеля, прах твой удобрит дымящуюся землю, а потом:
Род Каина, дорогами влачи в отчаянии семьи, кажет-
ся, так...
— Пока крысы не пожрут твоих детей, — почти
неслышно заканчивает Лосано.
Лаура прячет лицо в ладонях, она так давно научи-
лась плакать беззвучно и знает, что Лосано не станет ее
утешать, а вот Лаурита — да, Лаурите кажется забавным
этот жест, и она смеется, пока Лаура не опускает рук и
не корчит заговорщицкую мину. Наступает время мате.
Йарара считает, что мулат Илла прав, что как-ни-
будь блажь Лосано положит конец этой отсрочке, во
время которой они хотя бы вне опасности, по крайней
мере живут с людьми в Калагасте, хоть и не двигаются
с места, ибо это единственное, что им остается в ожи-
дании, пока время немного вытравит воспоминания о
той стороне и пока те, с другой стороны, тоже подза-
будут, что не смогли схватить их и что в каком-нибудь
затерянном месте они еще живы, и потому виновны, и
потому назначена цена за их головы, в том числе и за
голову бедного Риоса, сорвавшегося с откоса уже
столько времени тому назад.
— Все дело в том, чтобы не идти у него на поводу, —
размышляет Илла вслух. — Не знаю, для меня он все-
гда — главный, есть в нем это, понимаешь, уж не знаю,
что именно, только есть, и этого мне достаточно.
— У него заскок от учебы, — говорит Йарара. —
Вечно думает о чем-то или читает, оттого вся беда.
445

Хулио Кортасар
— Может быть. Не пойму, в чем тут дело, Лаура
тоже ходила на факультет, а ведь с ней все в порядке.
Я думаю, что это не от учебы, — он бесится оттого, что
мы торчим в этой дыре, да еще из-за того, что случи-
лось с Лауритой, бедная девчушка.
— Отомстить, — говорит Йарара. — Отомстить —
вот чего он хочет.
— Все мы хотим отомстить, одни — солдатне, дру-
гие — крысам, где уж тут иметь трезвую голову.
Илла вдруг понимает, что блажь Лосано ничего не
меняет, что крысы продолжают существовать и ловить
их совсем не просто, что жители Калагасты не рискуют
заходить далеко, потому что помнят истории со скеле-
том старика Мильяна и с рукой Лауриты. Но даже и
они помешаны на этих крысах, особенно Порсена со
своим грузовиком и клетками, а те, с побережья, и дат-
чане, — те уж и вовсе психи, швыряют деньги на крыс,
поди узнай зачем. Так не может долго продолжаться,
любой дури порою приходит конец, Лосано сам однаж-
ды сказал: событие — и ты бос, и тогда снова голод, в
лучшем случае — маниока, мрущие дети со вздутыми
животами. А потому уж лучше и вправду быть психами.
— Уж лучше быть психами, — говорит Илла, и
Йарара глядит на него с удивлением, а потом смеется,
почти соглашаясь:
— Главное — не идти у него на поводу, когда он
заводится с этой Сатарсой, и солью, и прочими штука-
ми, все одно ничего не изменишь, а он всегда будет
лучшим охотником.
— Восемьдесят две крысы, — говорит Илла. — Он
побил рекорд Хуана Лопеса, у того было семьдесят
восемь.
— Не трави душу, — отзывается Йарара, — я вон
едва тридцать пять набираю.
— Вот видишь, — говорит Илла, — видишь, во всем,
с какой стороны ни глянь, первым всегда будет он.
446

Сатарса
Никогда не узнаешь толком, откуда берутся ново-
сти; вдруг оказывается, что в лавке турка Абада кто-то
о чем-то сообщил, источник называют редко, но люди
здесь живут так обособленно, что вести для них как
порыв западного ветра, только и приносящего немного
свежести и временами дождя, — ветра редкого, как
новости, и слабого, как дождь, что едва ли спасет по-
севы, всегда желтые, всегда чахлые. Новость, даже
плохая, помогает не падать духом.
Лаура узнает ее от жены Абада, возвращается на
ранчо, рассказывает тихо, словно Лаурита может по-
нять, протягивает еще один мате Лосано; тот не спеша
посасывает его, глядя на пол, по которому медленно
ползет в сторону очага черный таракан. Двинув ногой,
он давит таракана, допивает мате и не глядя возвраща-
ет сосуд Лауре, из рук в руки, как уже столько раз
возвращал столько всего.
— Надо уходить, — говорит Лосано. — Если это
правда, они будут здесь очень скоро.
— И куда же?
— Не знаю, и никто здесь не знает, они тут живут
так, словно, кроме них, нет на земле людей. На грузо-
вике, на побережье, думаю, Порсена не будет против.
— Как в анекдоте, — говорит Йарара, скручивая
сигарету неторопливыми движениями гончара. —
Ехать вместе с крысиными клетками, ну и дела. А по-
том?
— Потом все проще, — отвечает Лосано. — Но для
этого «потом» нужны деньги. Побережье вам не Кала-
гаста, придется платить, чтоб нам дали пробраться на
север.
— Платить, — подхватывает Йарара. — До чего ж
мы дошли — менять крыс на свободу.
— Зато они меняют свободу на крыс, — отрезает
Лосано.
Илла, который в своем углу упрямо и тщетно лата-
ет сапог, откликается смехом, похожим на кашель. Еще
447

Хулио Кортасар
одна игра слов, но порой Лосано бьет прямо в яблочко,
и тогда кажется, что он прав, когда, как одержимый,
крутит и выворачивает все наизнанку, смотрит на мир с
какой-то своей точки зрения. Колдовство бедняка —
назвал это как-то Лосано.
— Еще вопрос — как быть с девчушкой, — говорит
Йарара. — Мы не можем лезть с нею в горы.
— Точно, — отвечает Лосано, — но на берегу мож-
но сыскать рыбака, который доставит нас подальше,
это уже вопрос удачи и денег.
Лаура протягивает ему мате, ждет, но все замолкают.
— Я думаю, вам двоим надо уйти немедленно, —
говорит она, ни на кого не глядя. — Мы с Лосано вык-
рутимся, а вам не стоит откладывать, отправляйтесь
прямо сейчас через горы.
Йарара зажигает сигарету, дым закрывает его лицо.
Плохой табак в Налагаете: от него слезятся глаза и
всех пробирает кашель.
— Ты где-нибудь встречал еще таких ненормаль-
ных? — спрашивает он у Иллы.
— Нет, че. Впрочем, может, она хочет избавиться от
нас.
— Пошли вы к черту, — говорит Лаура, поворачи-
ваясь к ним спиной, не поддаваясь слезам.
— Деньги можно добыть, — замечает Лосано. —
Если мы поймаем достаточно крыс.
— Если поймаем...
— Можно, — настаивает Лосано. — Надо только не
тянуть, отправиться за ними сегодня же. А Порсена
выложит деньги и даст нам уехать на грузовике.
— Согласен, — говорит Йарара, — только ведь сам
знаешь — скоро лишь сказка сказывается...
Лаура ждет и смотрит на губы Лосано, словно так
она может не видеть его глаз, вперившихся куда-то в
пустоту.
— Надо идти к пещерам, — произносит Лосано. —
Не говорить никому ни слова, взять повозку Гусмана
448

Сатарса
и захватить все клетки. Стоит проговориться, как они
пойдут плести про старика Мильяна и не дадут нам
поехать, — вы же знаете, как они к нам относятся.
Старик в тот раз тоже ничего не сказал, отправился на
свой страх и риск.
— Тоже мне пример, — говорит Йарара.
— Потому что он был один, потому что ему не по-
везло, да почему угодно. А нас трое, и мы не старики.
Обложим их у пещеры — а я думаю, что там одна, а
не несколько пещер, — и выкурим всех оттуда. Лаура
разрежет нам эту коровью шкуру, обернем ноги выше
сапог. А с деньгами двинем на север.
— На всякий случай прихватим все патроны, — го-
ворит Илла Лауре. — Если твой муж прав, там хватит
крыс, чтоб набить десять клеток, а остальных постре-
ляем, и пусть гниют себе к чертовой матери.
— Мильян тоже был при ружье, — замечает Йара-
ра. — Впрочем, конечно, старик, да еще в одиночку...
Он достает нож и пробует лезвие пальцем, встает,
снимает со стены шкуру и принимается резать ее ров-
ными полосами. Он справится с этим лучше Лауры,
женщины не умеют орудовать ножом.
Гнедой упрямо тянет влево, но пегий его сдержива-
ет, и повозка, оставляя нечеткий след, движется по
пастбищу прямо на север; Йарара сильней натягивает
вожжи и покрикивает на гнедого, который встряхива-
ет головой, будто не соглашаясь. К подножью скалы
они добираются уже в сумерках, успев издали раз-
глядеть вход в пещеру, темнеющий на фоне белого
камня; две или три крысы, учуяв их, скрываются в
пещере, пока они сгружают проволочные клетки и
расставляют их полукругом около входа. Мулат Илла
берет мачете и принимается валить сухую траву; с по-
возки снимают паклю и керосин; Лосано подходит к
пещере, видит, что может войти, едва наклонив голову.
15 X. Кортасар
449

Хулио Кортасар
Остальные кричат ему, чтобы он не дурил, оставался
снаружи; луч фонаря обегает стены в поисках самого
узкого, непроходимого отверстия — черная дыра ки-
шит красными точками, которые от света начинают
беспорядочно метаться.
— Что ты там делаешь? — доносится голос Йара-
ры. — Вылезай, черт тебя дери!
— Сатарса, — говорит Лосано негромко, обращаясь
к отверстию, откуда следит за ним круговорот крыси-
ных глаз. — Вылезай, Сатарса, вылезай, королева
крыс, вот мы и встретились, я, Лаурита и ты, сучье
твое отродье.
— Лосано!
— Иду, парень, иду, — медленно произносит Лоса-
но, выбирает пару глаз поближе, удерживает их в луче
света, вытаскивает револьвер и стреляет. Сноп крас-
ных искр, и больше ничего, — наверное, промазал.
Теперь дело за дымом, теперь —удачи и чаду, выб-
раться из пещеры и помочь Илле, который наваливает
траву и паклю, ветер им на руку, Йарара подносит
спичку, и все трое замирают около клеток; Илла оста-
вил хорошо видимый проход, чтобы крысы выскакива-
ли из ловушки не обжигаясь, чтобы встретить их пря-
мо перед раскрытыми клетками.
— И этого боялись в Налагаете? — говорит Йара-
ра. — Поди, старый Мильян помер от чего другого и
достался им на закуску уже холодным.
— Ты не очень-то хорохорься, — откликается Илла.
Выскакивает первая крыса, рогатина Лосано стис-
кивает ей горло, аркан поднимает в воздух и забрасы-
вает в клетку; Йарара упускает следующую, но теперь
вылетают четыре или пять, из пещеры доносится визг,
и они едва успевают схватить одну, как уже пять или
шесть тварей мечутся, скользя по-змеиному, пытаясь
миновать клетки и затеряться на выгоне. Поток крыс
вырывается из пещеры красноватой блевотиной, там,
куда вонзаются рогатины, возникают запруды, клетки
450

Сатарса
заполняет какая-то судорожно дрожащая масса, они
чувствуют крыс ногами, а те все лезут, уже верхом
одни на других, полосуют друг друга зубами, лишь бы
спастись от жара в пещере, бросаются врассыпную в
темноте. Лосано, как всегда, самый быстрый, он уже
наполнил одну клетку и наполовину — вторую, Илла
приглушенно вскрикивает и вскидывает ногу, вонзает
ее в бурлящий поток, крыса не отпускает, и Йарара
прижимает ее своей рогатиной, накидывает аркан,
Илла матерится и смотрит на полосу коровьей шкуры
с таким видом, словно крыса все еще кусает его. Под
конец выскакивают самые огромные — эти и на крыс-
то не похожи, — лишь с трудом удается, поймав их
рогатиной, поднять над землей, аркан Йарары рвется,
и крыса улепетывает, волоча обрывок петли, но Лоса-
но кричит, что это не важно, что осталась одна клетка,
вместе с Иллой они наполняют ее и захлопывают уда-
рами рогатин, задвигают засовы, проволочными крю-
ками поднимают клетки и грузят на повозку; лошади
пугаются, и Йарара берет их под уздцы и говорит им
что-то, пока остальные забираются на козлы. Между
тем уже глухая ночь, и костер начинает гаснуть.
Лошади чуют крыс, и поначалу их приходится под-
стегивать; тогда они бросаются в галоп, словно желая
разнести повозку вдребезги, Йарара вынужден попри-
держать их, Илла помогает ему, четыре руки натяги-
вают повод, пока галоп не сменяется неровной рысью,
повозку заносит, колеса врезаются в бурьян и камни,
крысы позади вопят и крошат друг друга, от клеток
уже воняет салом и жидким дерьмом, кони чуют смрад
и ржут, стараясь избавиться от мундштука, вырваться
и убежать; Лосано хватает повод вместе с остальными,
и втроем они понемногу выравнивают ход, взлетают на
лысую гору, видят вдалеке долину, Калагасту — три
или четыре огонька в беззвездной ночи, а слева, от
451

Хулио Кортасар
силы в пятистах метрах, как прореха на поле, — свет
ранчо, скачущий вверх и вниз вместе с повозкой и вне-
запно пропадающий, только они влетают в заросли
сорных трав, которые бьют их колючками по лицу, где
тропа — едва видный след, который лошади находят
вернее, чем люди, отпускающие понемногу повод; кры-
сы вопят и перекатываются при каждом толчке, кони
смирились, но тащат так, словно хотят поскорее доб-
раться до дома, оказаться там, где их избавят наконец
от этой вони и от этих воплей, отпустят на гору встре-
чать свою ночь, когда останется позади то, что их пре-
следовало, гнало и лишало рассудка.
— Ты сразу лети за Порсеной, — поворачивается
Лосано к Йараре, — пусть немедленно идет считать
крыс и несет деньги, надо договориться, чтобы выехать
на грузовике рано утром.
Первый выстрел, одиночный и слабый, кажется
шуточным; Йарара не успевает ответить Лосано, как
треском сухого тростника, расколотого о землю, доно-
сится очередь, едва заглушая вопли в клетках, удар в
бок — и повозка вылетает в бурьян, гнедой слева рыв-
ками пытается высвободиться, Лосано и Йарара спры-
гивают одновременно, Илла — на другую сторону,
распластавшись в зарослях, а повозка с вопящими кры-
сами останавливается в трех метрах от них; упавший
гнедой бьет копытами оземь, пегий ржет и рвется в
узде, не в силах двинуться с места.
— Сматывайся, — говорит приглушенно Лосано.
— Какого черта, — откликается Йарара, — они
добрались раньше, теперь все одно уже поздно.
Илла присоединяется к ним, поднимает револьвер и
вглядывается в заросли, словно выискивая просвет.
Огня ранчо не видно, но они знают, что оно там, сразу
за кустарником, в ста метрах. Слышны голоса, один
выкрикивает какой-то приказ, затем тишина — и новая
очередь, щелканье пуль по кустам, другая — пониже,
вслепую, — не жалеют пуль, сукины дети, будут па-
452

Сатарса
лить до упаду. Под защитой повозки и клеток, упавше-
го коня и второго, который высится, как живая стена,
и ржет, пока Йарара не прицеливается ему в голову и
не добивает, — бедный пегий, такой был красивый,
такой приветливый, — тело его, скользнув вдоль дыш-
ла, заваливается на круп гнедого, который временами
еще вздрагивает; крысы выдают их воплями, захлесты-
вающими ночь, уже никто не заткнет им пасти, надо
пробираться влево, плыть, гребок за гребком, в колю-
чем бурьяне, выбрасывая вперед ружья и упираясь,
чтоб выгадать еще полметра, удаляться от повозки, на
которой теперь сосредоточили огонь, где крысы визжат
и вопят, словно что-то понимают, словно в отместку;
крыс нельзя связать, думает Илла, прав ты был, стар-
шой, чтоб тебя с твоими играми, но ты был прав, мать
твою и твоей Сатарсы, как же ты был прав, так тебя и
растак.
Воспользоваться тем, что кусты редеют, что перед
ним десять метров почти одной травы, проплешина,
которую можно пересечь, перекатываясь с боку на
бок — знакомый прием, — так, перекатом, добраться
до густо заросшей лужайки, вскинуть резко голову,
чтоб охватить все разом, и снова спрятаться, увидев
свет на ранчо и движенье силуэтов, мгновенный блеск
винтовки, услышав голос, выкрикивающий команды,
залп по вопящей и визжащей повозке. Вбок и назад Ло-
сано не смотрит: там только тишина, там Йарара и Илла,
мертвые иль все еще скользящие, как и он, по кустарни-
ку в поисках укрытия, прокладывая тропу бросками
тела, обжигая лицо колючками, слепые и окровавлен-
ные кроты, убегающие от крыс, потому что теперь это
действительно крысы, Лосано видит их, перед тем как
снова нырнуть в бурьян; вопли со стороны повозки
становятся все неистовее, но те, другие крысы — не
там, другие крысы перекрыли ему дорогу на ранчо, и,
453

Хулио Кортасар
хотя свет там еще горит, Лосано знает, что Лауры и
Лауриты на ранчо нет или они там, но это уже не Лау-
ра и Лаурита, потому что туда пришли крысы и у них
хватало времени на то, что они наверняка уже сдела-
ли, и чтоб засесть, поджидая его между повозкой и
ранчо, выпуская очередь за очередью, приказывая, и
подчиняясь, и паля почем зря; и, хотя не имеет уже
смысла пробираться на ранчо, тем не менее еще один
метр, снова перекат, руки обжигают шипы, голова вы-
совывается, чтобы оглядеться, чтобы увидеть Сатарсу,
понять, что этот, раздающий команды, и есть Сатарса,
и все остальные — Сатарса, выпрямиться и выпустить
бесполезный теперь заряд дроби в Сатарсу, который
резко дергается в его сторону, вскидывает руки к лицу
и валится назад, настигнутый дробью, хлестнувшей по
глазам, разворотившей рот; Лосано выпускает второй
заряд в того, кто поворачивает на него пулемет, слабый
ружейный выстрел тонет в треске очереди; хруст кустов
под тяжестью тела Лосано, падающего грудью в шипы,
которые впиваются ему в лицо, в открытые глаза.

НОЧНАЯ ШКОЛА
Что стало с Нито, я не знаю и не хочу знать. Столько
лет прошло и столько всего случилось» может, он все
еще там, а может, умер или занесло его в чужие края.
Лучше не думать о нем, но что поделаешь, иногда снят-
ся мне тридцатые годы в Буэнос-Айресе, те годы, когда
я ходил в так называемую нормальную школу, а быва-
ет, и та ночь, когда мы с Нито забрались в школу; по-
том от сна почти ничего не остается, только Нито как
будто витает в воздухе, я изо всех сил стараюсь забыть-
ся — пусть пропадет-сгинет до следующего сна, — да
без толку, и снова я вижу все, как сейчас.
Мысль о том, чтобы забраться ночью в нашу ненор-
мальную школу (так называли мы ее назло, но были и
другие причины, посерьезнее), — мысль эта пришла в
голову Нито, я хорошо помню: мы сидели в «Жемчу-
жине», в квартале Онсе, и пили «чинзано-биттерк Я
ему сразу сказал, что такое придумать — куриные моз-
ги надо иметь, но, нисматрянаето (так мы писали тог-
да из мести, калечили ошибками язык, чем, верно,
тоже обязаны были школе), Нито стоял на своем: мол,
школа ночью — это потрясающе, забраться, мол, туда
и разведать, что к чему (но зачем разведывать, Нито,
она и без того у нас в печенках сидит); и все-таки
мысль мне понравилась, и я спорил с ним просто так,
ради спора, а в душе все больше и больше склонялся к
его затее.
И наконец я начал сдаваться, потихоньку сдаваться,
у меня школа не слишком сидела в печенках, хотя мы
уже шесть лет с половиной тянули это ярмо, четыре —
ради учительского диплома, и почти три — чтобы стать
преподавателями литературы, для чего приходилось
455

Хулио Кортасар
изучать такие непостижимые вещи, как нервная систе-
ма, диетическое питание и испанская литература, и
последняя была самой непостижимой, потому что к
третьему триместру мы еще не сдвинулись с «Графа
Луканора».
И, может быть, именно потому, что мы бездарно
проводили время, школа нам с Нито казалась немного
странной, было такое чувство, словно нам недодавали
чего-то, что нам хотелось бы узнать получше. Возмож-
но, были другие причины, мне школа виделась не та-
кой нормальной, как о том возвещало ее название, и, я
знаю, Нито думал так же, он сказал мне об этом, едва
мы с ним сблизились, в далекие дни первого года обу-
чения, до краев заполненные робостью, тетрадками и
циркулями. Потом много лет мы больше об этом не
говорили, но в то утро в «Жемчужине» мне показа-
лось, что план Нито шел оттуда, издалека, и потому
постепенно одолел меня, как будто, прежде чем закон-
чить школу и навсегда повернуться к ней спиной, нам
надо было свести с ней счеты и до конца уяснить себе
причину неловкого чувства, возникавшего у нас с Нито
то на школьном дворе, то на школьной лестнице, а у
меня, кроме того, легонько сжимался желудок каждое
утро, с самого первого дня, стоило мне миновать щети-
нившуюся пиками решетку, за которой начинались
торжественная колоннада, желтизна коридоров и два
марша лестницы.
— Кстати, о решетке, надо только дождаться полу-
ночи, — сказал тогда Нито, — и перелезть через нее
там, где, я видел, погнуты два прута, положить на них
пончо — и готово дело.
— Легче легкого, — сказал я, — только тут выско-
чит сторож из-за угла или старушка из дома напротив
завопит, поднимет тревогу.
— Насмотрелся ты кино, Тото. Когда ты видел
здесь кого-нибудь так поздно? Спустилась ночь над
нами, и тело отдыхает, как поется в танго, старик.
456

Ночная школа
А я позволял ему потихоньку уговаривать меня и
соблазнять, убежденный, что дурак он, ничего не об-
наружится ни внутри, ни снаружи, та же самая шко-
ла, что и днем, — ну, может, в темноте немного пост-
рашнее, как в фильмах о Франкенштейне, и не
более, — что там найдешь, кроме скамей да грифель-
ных досок, ну, глядишь, кот вынюхивает мышку —
это пожалуйста. Но Нито гнул свое: пончо да фонарь;
надо сказать, мы зверски скучали в те времена, моло-
деньких девушек мамы с папами запирали на ключ, на
два оборота, суровый образ жизни вели поневоле, к
танцам и футболу нас не очень тянуло, и день-деньс-
кой мы читали как безумные, а вечерами бродили
вдвоем — иногда с нами Фернандо Лопес ходил, тот,
что умер совсем молодым, — так мы и узнали Буэнос-
Айрес, творения Кастельнуово, и кафе в нижних
кварталах, и южный док, — словом, ничего странно-
го, что нам захотелось залезть в школу ночью, допол-
нить неполное и хранить это потом в тайне и смотреть
на других мальчишек сверху вниз: бедняги, отбыва-
ют тут свой срок с восьми до полудня ежедневно за-
одно с «Графом Луканором».
Нито решил твердо, и, если бы я не согласился пой-
ти с ним, он бы в субботу один прыгнул в ночь, он
объяснил, что выбрал субботу, потому что если вдруг
не сойдет все, как задумано, и его запрут, то будет
время поискать выход. Не один год вызревала в нем
эта мысль, может с самого первого дня, когда школа
была еще неведомым миром и мы, первоклассники,
внизу, во дворе, жались к дверям своего класса, как
цыплята. Понемногу мы стали выходить в коридоры и
на лестницы и составили свое представление об этой
огромной желтой обувной коробке с колоннами и мра-
морной облицовкой, где запах мыла мешался с гвалтом
перемен и бормотанием классных комнат; однако, став
нам знакомой, школа не утратила до конца того, что
было в ней от чужой земли, хотя мы и свыклись с ее
457

Хулио Кортасар
обычаями, узнали там приятелей и познакомились с
математикой. Нито вспоминал, что ему снились ночью
кошмары, которые начисто выметались из памяти рез-
ким пробуждением, и помнилось только одно: все про-
исходило в школьных коридорах, в комнате, где мы
сидели в третьем классе, на мраморной школьной лест-
нице, — и всегда ночью, разумеется, и всегда он оказы-
вался один на окаменевшей от ночи лестнице; и этого
Нито не мог забыть даже утром, среди сотен школьни-
ков и школьных шумов. Мне же, напротив, школа ни-
когда не снилась, но я понял, что тоже думаю, какая
она при свете полной луны, как выглядит внутренний
двор, высокие галереи, воображал себе ясный ртутный
свет, заливающий пустые дворы, и безупречную тень
от колонн. Иногда на перемене я говорил об этом с
Нито, отойдя в сторонку от остальных и глядя вверх,
на галерею, где перила перерезали тела пополам и по-
верху двигались головы и туловища до пояса, а пони-
зу — брюки и ботинки, иногда, казалось, принадле-
жавшие совсем другим ученикам. Если мне случалось
подниматься по большой мраморной лестнице одному,
в то время как остальные сидели в классе, я чувство-
вал себя всеми покинутым и мчался вверх или вниз
через две ступеньки, но, наверное, по той же самой
причине через несколько дней снова просил позволе-
ния выйти из класса и повторял весь путь с таким ви-
дом, будто вышел за мелом или в туалет. Совсем как в
кино, когда сидишь с разинутым от изумления ртом, и
потому, должно быть, я так слабо сопротивлялся пла-
ну Нито, его затее встретиться со школой лицом к
лицу; мне бы самому никогда не пришло в голову со-
ваться в школу ночью, но Нито подумал за нас обоих,
вот здорово, мы вполне заслужили еще по порции чин-
зано и не выпили только потому, что у нас не было на
это денет.
Приготовления оказались совсем простыми, я раз-
добыл фонарь, а Нито ждал меня на Онсе, зажав под
458

Ночная шкала
мышкой свернутое пончо; к концу той недели стало
совсем жарко, на площади было немного народу, мы
свернули на улицу Уркиса, почти не разговаривая, и,
когда уже были в квартале, где находилась школа, я
оглянулся: Нито был прав, — кто нас заметит, на ули-
це ни души, кошек и то не видно. Только тогда я по-
нял, что на небе стоит луна, мы нарочно не подгадыва-
ли, да я и не знал, хорошо это или плохо, однако и
хорошее тоже было — можно пройти по галерее, не
зажигая фонаря.
Для верности мы обошли квартал вокруг и говори-
ли про директора, который жил в соседнем со школой
доме: коридор вверху соединялся со школьным здани-
ем, так что директор мог прямиком из квартиры попа-
дать к себе в кабинет. Привратники жили в другом
доме, и мы были уверены, что ночного сторожа нет, —
что охранять ему в школе, где нет ничего ценного, раз-
ве только наполовину разбитый скелет, драные гео-
графические карты да секретарская комната с двумя
или тремя пишущими машинками, похожими на птеро-
дактилей. Нито пришло в голову, что ценности могут
скрываться в директорском кабинете, он видел, как тот
запирал его на ключ, отправляясь на урок математики,
— это в школе, битком набитой людьми, или как раз
именно поэтому. Мы все — и я, и Нито, да и осталь-
ные — не любили директора, которого чаще всего на-
зывали Хромым, и не потому, что он был строг и в
любой момент за любую чепуху готов был отчитать нас
или выгнать с уроков, а, скорее, за то, что лицом он
смахивал на забальзамированную птицу, всегда появ-
лялся незаметно и в класс входил с таким видом, буд-
то приговор уже вынесен. Два преподавателя, дружив-
шие с нами (один вел уроки музыки и рассказывал нам
сальные анекдоты, а другой преподавал неврологию,
прекрасно понимая, как глупо обучать этому буду-
щих учителей-словесников), говорили, что Хромой
не просто убежденный и закоренелый холостяк, но и
459

Хулио Кортасар
страстный женоненавистник, и по этой самой причине
у нас в школе не было ни одной учительницы. Однако
как раз в этом году министерство поняло, по-видимо-
му, что всему есть предел, и направило к нам сеньори-
ту Маджи, которая вела органическую химию на отде-
лении естественных наук. Бедняжка приходила в
школу всегда с напуганным видом, а мы с Нито пред-
ставляли, какое делалось лицо у Хромого, когда он
сталкивался с ней в учительской, или саму несчастную
сеньориту Маджи, объясняющую в седьмом классе
формулу глицерина юным преступникам с отделения
естественных наук.
— Здесь, — сказал Нито.
Я чуть не напоролся рукой на шип решетки, но все-
таки перепрыгнул; теперь пригнуться, вдруг кто-нибудь
из дома напротив выглянет в окно, и ползти до самого
что ни на есть знаменитого укрытия — до постамента,
на котором водружен бюст Ван-Гельдерена, голландца,
основателя школы. Пока добрались до колоннады, ус-
пели наползаться и напрыгаться, и теперь нас одолевал
нервный смех. Нито спрятал пончо за подножье колон-
ны, и мы свернули вправо по коридору, за первым по-
воротом которого начиналась лестница.
От жары школой пахло еще острее, странно было
видеть закрытые двери классов, и мы толкнули одну из
них: ну конечно, сторожа-испанцы не заперли дверь на
ключ, и мы вошли в комнату, где семь лет назад нача-
лись наши школьные занятия.
— Я сидел вон там.
— А я позади тебя, не помню только, там или чуть
правее.
— Смотри-ка, глобус оставили.
— Помнишь Гассано, который никогда не мог най-
ти Африку?
Захотелось взять в руки мел и нарисовать что-ни-
будь на доске, но Нито чувствовал, что пришел сюда
не в игрушки играть, что заиграйся — и не ощутишь
460

Ночная школа
этой тишины, которая окутывала, точно отзвуком му-
зыки, и звенела в клетке лестницы; мы услыхали, как
затормозил трамвай, а потом — совсем ничего. Можно
было подниматься по лестнице без фонаря, мрамор
словно притягивал лунный свет, хотя верхний этаж
отгораживал лестницу от луны. Нито остановился на
середине лестницы и предложил мне сигарету, а сам
закурил другую — он всегда принимался курить в са-
мое неподходящее время.
Сверху мы смотрели на внутренний двор нижнего
этажа, квадратный, как почти все в школе, включая и
преподавание. Мы пошли по коридору, окаймлявшему
двор, по дороге заглянули в один или два класса и
дошли до первого поворота, где находилась лаборато-
рия; ее-то, конечно, сторожа заперли на ключ, будто
кто-то станет воровать потрескавшиеся пробирки и
микроскоп времен Галилея. Из второго коридора мы
увидели залитый лунным светом коридор по ту сторо-
ну внутреннего двора, где находились секретариат,
учительская и кабинет Хромого. Первым бросился на
пол я, а через секунду и Нито, потому что мы оба в
одно и то же время увидели: в учительской горел свет.
— Мать твою, там кто-то есть.
— Сматываемся, Нито.
— Погоди, может, сторожа забыли свет погасить.
Не знаю, сколько времени прошло, но теперь стало
ясно, что музыка доносилась оттуда, она казалась та-
кой же далекой, как и та, что почудилась нам на лест-
нице, но мы поняли, что она слышится из коридора
напротив, камерная музыка, и все инструменты — под
сурдинку. Все было так нежданно-негаданно, что мы
забыли о страхе, а он — о нас, и сразу как будто объя-
вилась причина оказаться нам тут, и будто не был тому
виною Нито с его любовью к приключениям. Мы
смотрели друг на друга молча, и он вдруг по-кошачьи
стал красться, прижимаясь к перилам, и вот он у пово-
рота в третий коридор. Запах мочи из соседствующих с
461

Хулио Кортасар
коридор-»м уборных, как всегда, оказался сильнее со-
единенных усилий уборщиков-испанцев и душистых
дезодорантов. Когда мы доползли до дверей нашего
класса, Нито обернулся ко мне и дал знак приблизить-
ся: поглядим?
Я кивнул, самым разумным в этот момент показа-
лось безумие, и мы на четвереньках двинулись дальше,
а луна все больше высвечивала и выдавала нас. Я по-
чти не удивился, когда фаталист Нито выпрямился
метрах в пяти, а то и меньше, от последнего поворота,
за которым неплотно притворенные двери секретариата
и учительской пропускали свет. Музыка разом зазвуча-
ла громче, а может, просто расстояние сократилось; мы
услышали звуки голосов, смех, звон стаканов. Первый,
кого мы увидели, был Рагуззи из седьмого класса точ-
ных наук, чемпион по атлетике и выдающийся сукин
сын, из тех, кто пробивает себе путь кулаками и при-
ятельскими связями. Он стоял к нам спиной, почти
прижавшись к двери, но тут отпрянул от нее, и свет лег
на пол точно хлыст, разрезанный в нескольких местах
ритмом матчиша, тенями двух танцующих пар. Гомес,
с которым я был едва знаком, танцевал вяло, а другой
был, кажется, Курчин, из пятого класса гуманитарно-
го отделения, парень с поросячьей мордой, в очках, он
был выряжен бабой: крашеные черные волосы, длин-
ное платье, жемчуга на шее. Все это было, мы это ви-
дели и слышали, но, конечно же, этого быть не могло,
как не могли мы и вдруг почувствовать чью-то руку,
спокойно, без нажима легшую нам на плечи.
— Ваших милостей не приглашали, — сказал испа-
нец Маноло, — но, коли вы тут, входите и будьте как
дома.
И он толкнул нас, одного и другого, так что мы чуть
не врезались в танцующую пару, но успели осадить и
тут в первый раз увидели сразу всех, восемь или десять
человек, у граммофона коротышка Ларраньяга зани-
мался пластинками, стол был превращен в бар, огни
462

Ночная школа
притушены, и лица узнавших нас не выражали удив-
ления, — должно быть, они думали, что мы приглаше-
ны, а Ларраньяга даже приветственно помахал нам
рукой. Нито и тут, как всегда, оказался проворнее и в
два прыжка очутился у боковой стены, я поспешил к
нему, и, прижавшись к стене, как тараканы, мы толь-
ко теперь начали по-настоящему видеть и восприни-
мать то, что происходило вокруг. При слабом свете и
скоплении людей учительская казалась в два раза боль-
ше, на окнах зеленые шторы, о которых я и не подо-
зревал, когда утром, идя мимо по коридору, загляды-
вал в дверь посмотреть, пришел ли учитель логики
Мигойя, страх и ужас нашего класса. Теперь учитель-
ская выглядела клубом, все было приспособлено как
бы для субботнего вечера: стаканы и пепельницы,
граммофон и лампы, освещавшие только необходимое,
а остальное тонуло в полутьме, и от этого зал казался
таким большим.
Не знаю, сколько времени ушло у меня на то, что-
бы хоть в малой мере применить к происходящему ту
самую логику, которой нас обучал Мигойя, но Нито во
всем был быстрее и лишь бросил взгляд окрест, как
сразу же узнал соучеников и преподавателя Ириарте и
понял, что женщины — всего-навсего переодетые ребя-
та, Перроне и Масиас и еще один, из седьмого класса
с отделения точных наук, не помню его имени. Двое
или трое были в масках, один выряжен гавайкой, и ему
это нравилось, судя по тому, как он вилял бедрами
перед носом у Ириарте. Испанец Фернандо распоря-
жался баром, и почти у каждого в руке был стакан, но
вот зазвучало танго в исполнении оркестра Ломуто, все
разобрались по парам, те, кому не хватило женщин,
пустились танцевать друг с дружкой, и я не слишком
удивился, когда Нито обхватил меня за талию и пота-
щил на середину.
— Если будем стоять, они нам устроят, — сказал
он. — Да не наступай мне на ноги, горе ты мое.
463

Хулио Кортасар
— Я не умею танцевать, — сказал я, хотя он это де-
лал гораздо хуже меня. Половина танго отгремела,
Нито все время поглядывал на приоткрытую дверь и
потихоньку уводил меня на край, собираясь воспользо-
ваться первым же случаем, но тут заметил, что испанец
Маноло все еще там, и мы вернулись на середину и
даже попытались переброситься шуткой с Курчином и
Гомесом, танцевавшими парой. Никто не заметил, как
двустворчатая дверь, ведущая в приемную перед каби-
нетом Хромого, открылась, но коротышка Ларраньяга
резко остановил пластинку, и мы замерли, глядя друг
на друга, а я почувствовал, что рука Нито, прежде чем
сорваться с моей талии, задрожала.
До меня все доходит медленно, и Нито уже понял,
когда я только начал догадываться, что две женщины,
стоявшие в дверях рука об руку, были Хромой и сень-
орита Маджи. Хромой был выряжен так вызывающе,
что двое или трое попытались было захлопать в ладо-
ши, но тут же наступило молчание, густое, как застыв-
ший суп, просто дырка во времени, и только. Мне слу-
чалось видеть переодетых мужчин в кабаре, в нижних
кварталах, но такого я не видел никогда: рыжий па-
рик, ресницы в пять сантиметров, резиновые груди
дрожали под блузкой цвета лососины, плиссированная
юбка и высоченные каблуки. Руки все в браслетах,
руки набеленные, тщательно очищенные от волос, и
кольца плясали на его кривых пальцах, вот он выпус-
тил руку сеньориты Маджи и склонился в невероятно
манерном поклоне, представляя ее собранию и пропус-
кая вперед. Нито недоумевал, почему сеньорита Мад-
жи, несмотря на белокурый парик, откинутые назад
волосы и узкое, облегающее белое платье, почему она
все-таки была похожа на самое себя. Лицо едва тро-
нуто гримом, только, пожалуй, брови чуть подведены,
но это было лицо сеньориты Маджи, а не фруктовый
торт, в который превратили лицо Хромого румяна,
помада и рыжие кудри. Они входили в зал, привет-
464

Ночная школа
ствуя собравшихся с некоторой холодностью и, пожа-
луй, даже снисходительностью. Хромой удивленно
глянул на нас и рассеянно примирился, словно кто-то
его предупредил о нашем приходе.
— Не догадался, — сказал я Нито как можно тише.
— Твоя бабушка не догадалась, — сказал Нито, —
думаешь, он не видит, как мы одеты — точно каторж-
ники на балу.
Нито был прав, мы нарочно надели старые шта-
ны, собираясь перелезать через решетку; кроме шта-
нов, на мне была только рубашка, а на Нито — то-
ненький свитер со здоровой дырой на локте. Хромой
обратился к испанцу Фернандо и попросил рюмочку
чего-нибудь не слишком крепкого, попросил с ужим-
кой капризной проститутки, а сеньорита Маджи за-
казала виски, совсем сухого, суше, наверно, чем тон,
которым она это произнесла. Снова зазвучало танго,
и все пустились танцевать, а мы — первыми, со стра-
ху, и двое вновь пришедших тоже вышли в круг, сень-
орита Маджи вела Хромого, откровенно прижимаясь к
нему. Нито хотел было приблизиться к Курчину, по-
пробовать вытянуть из него что-нибудь — Кур-чина
мы знали немного больше других, — но подойти к
нему было очень трудно: пары двигались, не касаясь
друг друга, но и места, чтобы протиснуться между
ними, не оставалось. Дверь, выходившая в приемную
Хромого, была все еще открыта, и, когда мы, сделав
круг, оказались рядом с нею, Нито увидел, что дверь
в кабинет тоже открыта и что в кабинете тоже люди,
пьют и разговаривают. Издали мы узнали Фьори,
противного типа из шестого класса гуманитарного
отделения, он был наряжен военным, а брюнетка, с
волосами, падавшими на лицо, и пышными бедрами,
должно быть, была Морейрой, пятиклассником, имев-
шим ту еще славу.
Фьори подошел к нам, и мы не успели уклониться от
встречи, в форме он казался старше, и Нито почудилась
465

Хулио Кортасар
даже седина в его прилизанных волосах — я-то уверен,
он посыпал их тальком для красоты.
— Новенькие, — сказал Фьори. — Через офтальмо-
логию прошли?
Ответ, верно, был написан на наших лицах, и Фьо-
ри уставился на нас пристально, а мы все больше чув-
ствовали себя новобранцами перед бывалым лейтенан-
том.
— Вон туда, — сказал Фьори, подбородком указы-
вая на неплотно притворенную боковую дверь. — На
следующее собрание принесете мне результаты анали-
зов.
— Будет сделано, — сказал Нито и резко толкнул
меня. Я хотел было высказать ему, что я думаю по
поводу его холуйского «будет сделано», но тут Морей-
ра (теперь я был уверен, что это Морейра) подошел к
нам у самой двери и схватил меня за руку:
— Пошли, блондинчик, потанцуем в другой комна-
те, здесь все такие скучные.
— Потом, — сказал Нито за меня. — Мы сейчас
вернемся.
— Все меня сегодня бросают.
Я вышел первым и почему-то не открыл дверь, а
прошмыгнул в щель. Но в этот момент нам было не
до «почему», Нито шел за мной и молча глядел в
даль тонувшего в полутьме коридора; ну вот, еще
один страшный сон про школу, где нет места ника-
ким «почему», а надо просто следовать дальше, и где
единственно возможное «почему» — это приказ Фьо-
ри, мерзкого кретина, вырядившегося военным, ко-
торый разом подвел итоги всем «почему» и отдал
приказ, смысл и ценность которого в том, что это
приказ в чистом виде и мы должны ему подчинять-
ся, — офицер приказал, какие могут быть разгово-
ры. Однако это не предвиделось в страшном сне, я
был рядом с Нито, а один страшный сон сразу дво-
им не снится.
466

Ночная школа
— Давай мотать отсюда, Нито, — сказал я, когда
мы дошли до середины коридора. — Есть же какой-то
выход, такого просто быть не может.
— Конечно, только погоди немного, я чую, за нами
следят.
— Никого нет, Нито.
— Вот именно, болван.
— Не спеши, Нито, давай постоим немного тут. Я
должен разобраться, что происходит, разве ты не ви-
дишь, что...
— Гляди, — сказал Нито; и правда, дверь, мимо
которой мы только что прошли, теперь была распахну-
та настежь и за ней виднелась форма Фьори. Не было
никакой причины подчиняться Фьори, надо было вер-
нуться назад, подойти к нему и толкнуть его, как ты-
сячи раз мы толкали друг друга в шутку или всерьез
на переменах. И не было причины идти дальше по ко-
ридору к двум закрытым дверям, одна прямо перед
нами, а другая — сбоку, и незачем было Нито лезть в
одну из них и слишком поздно понять, что меня нет
рядом, что я как дурак сунулся почему-то в другую, то
ли по ошибке, то ли желая характер показать. И уже
не повернешься и не выйдешь, комната залита фиоле-
товым светом, и все лица обращены к тому, на что и
он уставился тотчас же, едва вошел: аквариум посреди
комнаты, прозрачный, почти до самого потолка куб, и
такой огромный, что едва оставалось место для тех, кто
припал к его стеклу и смотрел в зеленоватую воду,
рыбы медленно скользили, а в комнате стояла такая
тишина, как будто это не комната, а тоже аквариум с
окаменевшими мужчинами и женщинами (это были
мужчины, но они были женщинами), прилипшими к
стеклу; и тут-то Нито обернулся, тут-то и подумал, ну
где же он, этот мерзавец Тото, куда подевался, болван,
и хотел уже повернуться и выскочить назад, да зачем,
ведь ничего не происходит, и застыл на месте, как ос-
тальные, и смотрел на них, разглядывающих рыб, и
467

Хулио Кортасар
узнавал одного за другим: Мутиса, Борова-Делусиа и
остальных из шестого гуманитарного, задаваясь вопро-
сом, почему они, а не другие, как уже спрашивал себя,
почему такие, как Рагуззи, и Фьори, и Морейра, поче-
му именно те, которые не были нам друзьями днем, по-
чему все это странное дерьмо, именно они, а не Лайнес,
или Делич, или кто-нибудь еще из наших товарищей, с
которыми мы часто говорили, бродили, строили планы,
и почему в таком случае Тото и он оказались среди этих
других, хотя, конечно, сами виноваты, полезли в шко-
лу ночью, и эта вина повязала их со всеми теми, кого
днем они терпеть не могли, с отборными сукиными
детьми, не говоря уже о Хромом, о сухаре Ириарте и
сеньорите Маджи, и она тоже здесь, единственная
взаправдашняя женщина среди всех этих подонков,
этого отребья.
И тут залаяла собака, не залаяла, а тявкнула, но на-
рушила тишину, и все взгляды устремились в глубину
комнаты, где ничего не было видно; и Нито различил,
как оттуда, из-за лиловой пелены, выступил Калетти,
пятиклассник с отделения точных наук, с высоко под-
нятыми руками, он словно скользил между собравши-
мися, а в поднятых руках держал беленькую собачку, и
та снова залаяла, вырываясь, лапы у нее были спутаны
красной лентой, а к концу ленты привязан, похоже,
кусок свинца, который медленно стал тонуть в аквариу-
ме, куда Калетти точным движением швырнул свою
ношу; Нито видел, как песик шел на дно, судорожно
дергаясь, стараясь выпростать лапы и подняться на по-
верхность, и видел, как он начал задыхаться, из откры-
той пасти пошли пузыри, но раньше еще, чем он пото-
нул, рыбы набросились на него и рвали клочья шерсти,
и вода окрасилась красным, красное облачко станови-
лось все гуще вокруг собаки, а та еще дергалась в заки-
пающем вокруг нее месиве из рыб и крови.
Всего этого я не мог видеть, потому что за дверью,
которая, по-моему, закрылась сама собой, было чер-
468

Ночная школа
ным-черно, и оцепенел, не зная, что делать, никого не
слыша за собой, — а где же Нито, что же он, в конце
концов. Шагнуть в темноту или стоять, как стоял, и то
и другое страшно, и вдруг запахло чем-то дезинфици-
рующим, больницей, операцией аппендицита, я еще не
понял как следует чем, а глаза уже начали привыкать
к темноте, да и не к темноте вовсе, потому что там, в
глубине, светились два огонька — зеленый, а за ним
желтый, — и очерчивались контуры шкафа, кресла, и
чей-то силуэт двинулся и выступил из глубины.
— Идите, детка, идите, — произнес голос. — Иди-
те сюда, не бойтесь.
Я не знал, как двинуться, воздух и пол слились в
сплошной губчатый ковер, кресло с хромированными
рычажками, стеклянные приборы, огоньки; белокурый
гладкий парик и белое платье сеньориты Маджи свети-
лись туманом. На плечо мне легла рука и подтолкнула
вперед, другая рука надавила на макушку, заставляя
сесть в кресло, я почувствовал на лбу холодок стекла, в
то время как сеньорита Маджи пристраивала мою голо-
ву между двумя упорами. Почти перед самыми глазами
засверкала беловатая сфера с крошечной красной точ-
кой посередине, и я почувствовал, как меня коснулись
колени сеньориты Маджи, которая села в кресло по
другую сторону сооружения из стекла. Она принялась
орудовать рычагами и колесиками, еще крепче зажала
мне голову, свет сперва стал зеленым, а потом снова
белым, красная точка росла и перемещалась с одной
стороны на другую, а я из своего положения мог смот-
реть только вверх и видеть лишь нимб вокруг белоку-
рой головы сеньориты Маджи, наши лица разделяли
только стекло с огоньками и трубочка, в которую она,
должно быть, рассматривала меня.
— Сиди спокойно и внимательно смотри на красную
точку, — сказала сеньорита Маджи. — Хорошо ее ви-
дишь?
-Да, но...
469

Хулио Кортасар
— Не разговаривай, сиди тихо, вот так. И скажи,
когда перестанешь видеть красную точку.
Кто его знает, видел я точку или нет, я замолчал,
а она все смотрела на меня с той стороны, и вдруг я
понял, что кроме света в центре я вижу еще и глаза
сеньориты Маджи, ее глаза за стеклом прибора, карие
глаза, а над ними расплывался отблеск белокурого па-
рика. Прошел бесконечно короткий миг, и послыша-
лось тяжелое дыхание, я подумал, что это я так дышу,
чего только я не подумал, а свет постепенно менялся
и сосредоточился весь на красном треугольнике с фи-
олетовыми краями, — да нет, все-таки это не я дышал
так шумно.
— Все еще видишь красный свет?
— Нет, не вижу, но мне кажется...
— Не шевелись, не разговаривай. Смотри хоро-
шенько.
Дыхание доходило до меня горячими душистыми
выдохами, треугольник превращался в ряд параллель-
ных черточек, белых и синих; зажатый резиновым упо-
ром, болел подбородок, как хотелось поднять голову и
вырваться из этой клетки, к которой я был крепко-на-
крепко привязан; ласка пришла издалека, рука прокра-
лась к моим ногам, нашаривая одну за другой пугови-
цы, вот расстегнула их все и пробралась внутрь, огни
снова стали белыми-белыми, и красная точка опять
появилась в центре. Должно быть, я попытался выр-
ваться, потому что почувствовал боль в макушке и в
подбородке, невозможно было выскочить из этой точ-
но пригнанной, а может, даже и запертой клетки; я
снова почувствовал частое душистое дыхание, огни
заплясали перед глазами, все набегало и отступало,
набегало и отступало, как рука сеньориты Маджи, мед-
ленно заливая меня нескончаемым ощущением беспо-
мощности.
— Погоди, — голос шел оттуда же, откуда и частое
дыхание, или это дыхание складывалось в слова, —
470

Ночная школа
расслабься, детка, ты должен дать мне хотя бы не-
сколько капель для анализа, ну вот, вот и все.
Я почувствовал прикосновение сосуда и даже не
очень понял, что теперь перед глазами у меня одно
только темное стекло и что время идет, а сеньорита
Маджи уже у меня за спиной отпускает ремни, кото-
рыми стянута голова. Желтый свет бичом ударил по
мне, пока я распрямлялся и застегивался, и вот уже
дверь в глубине комнаты, и сеньорита Маджи указы-
вает мне, где выход, и смотрит на меня без всякого
выражения, гладкое, довольное лицо, и парик под ди-
ким желтым светом. Другой бы накинулся на нее без
лишних слов, схватил бы ее покрепче — теперь-то по-
чему не схватить — да исцеловал бы ее или отколотил,
другой бы, Фьори или Рагуззи например, а может,
никто ничего подобного не сделал, и дверь закрылась
за ними точно так же, как захлопнулась она у меня за
спиной, и я оказался снова в коридоре, но в другом, ко-
торый вдалеке заворачивал и терялся за поворотом, —
оказался совсем один, и мне так не хватало Нито, до
смерти не хватало Нито; я кинулся вперед и увидел
единственную за поворотом дверь, толкнулся в нее, но
дверь была заперта на ключ, я ударил в дверь кулаком,
и удар отозвался криком, я привалился к двери и мед-
ленно сполз по ней на пол, на колени, наверно, от сла-
бости после того, что сделала сеньорита Маджи. А за
дверью слышались крики и смех.
Потому что там хохотали и орали, кто-то оттолкнул
Нито с дороги, все бросились в проход между аквари-
умом и левой стеной к двери, Калетти указывал путь,
подняв руки кверху, как поднял он их, когда вошел и
показал собравшимся песика, и все потянулись за ним,
вопя и толкаясь, кто-то сзади пнул Нито, обозвал со-
ней и дерьмаком, и не все еще вошли в дверь, а уже
началась игра: Нито узнал Хромого, тот вошел с дру-
гой стороны с завязанными глазами, испанец Фернан-
до и Рагуззи поддерживали его, чтобы не споткнулся
471

Хулио Кортасар
и не ударился, а остальные прятались кто за стулья,
кто за шкаф или под кровать, Курчин забрался на
стул, а с него на самый верх книжных полок, и все
рассыпались по огромному залу и ждали, куда двинет-
ся Хромой, чтобы на цыпочках увернуться от него или
окликнуть его тонким, измененным голосом, а Хромой
шел враскачку, что-то выкрикивая, и растопыренными
руками пытался поймать кого-нибудь, Нито пришлось
отбежать к самой стене и спрятаться за столом с цвета-
ми и кншами, а когда Хромой с победным воплем схва-
тил коротышку Ларраньягу, все, аплодируя, вышли из
укрытия, и Хромой сорвал повязку и завязал глаза
Ларраньяге, затянул изо всех сил, не обращая внима-
ния на протесты коротышки, приговорил его водить,
быть «жмуркой», и затянул ему глаза так же безжало-
стно, как безжалостно спутали лапы бедному песику.
И снова, шушукаясь и смеясь, все разбежались в раз-
ные стороны: учитель Ириарте прыгал и скакал, Фьо-
ри ни на минуту не терял снисходительного спокой-
ствия, Рагуззи с воплями выпячивал грудь в двух
метрах от коротышки Ларраньяги, а тот, балансируя,
чтобы не упасть, хватал вокруг себя один только воз-
дух, Рагуззи выскакивал у него из-под рук с криком:
«О Тарзан, я твоя Джейн, дубина!» — коротышка в
замешательстве крутился на месте, шаря в пустоте, се-
ньорита Маджи вновь появилась и, обнявшись с Хро-
мым, вместе с ним смеялась над Ларраньягой, но оба в
страхе вскрикнули, когда коротышка метнулся в их
сторону, и увернулись почти из самых его протянутых
рук, Нито отскочил назад и увидел, как коротышка
схватил за волосы зазевавшегося Курчина, Курчин за-
орал, а Ларраньяга, не выпуская из рук жертвы, ста-
щил с глаз повязку, все разразились аплодисментами;
и вдруг наступила тишина, потому что Хромой вскинул
кверху руку, Фьори, стоявший рядом с ним, вытянул-
ся по стойке «смирно» и отдал приказ, которого никто
не понял, но все .равно, форма на Фьори сама по себе
472

Ночная школа
была приказом, все застыли, даже Курчин со слезами
на глазах, потому что Ларраньяга едва не выдрал ему
волосы, вцепился и не отпускал.
— Готовьсь, — скомандовал Хромой. — А теперь в
чехарду. Ставьте его.
Ларраньяга не понял, но Фьори коротко кивнул на
Курчина, и тогда коротышка потянул Курчина за во-
лосы, заставляя его сгибаться все ниже и ниже, все
строились в очередь, женщины кричали и подбирали
юбки; первым встал Перроне, за ним Ириарте, жеман-
ный Морейра, Калетти и Боров-Делусиа, длинная оче-
редь уходила в глубину зала, а Ларраньяга все гнул
Курчина к земле и сразу же отпустил его, как только
Хромой сделал знак, а Фьори скомандовал: «Прыгать,
не бить!» И тут же Перроне, а следом за ним и все ос-
тальные, опираясь в прыжке на спину Курчина — ни
дать ни взять поросенок, — один за другим стали пе-
репрыгивать через него и, оказываясь над Курчином,
выкрикивали «Прыгать!» или «Не бить!», а потом сно-
ва вставали в очередь и, дождавшись своей минуты,
прыгали; Нито прыгал почти последним и постарался
прыгнуть как можно выше, чтобы не придавить Кур-
чина, а за ним Масиас, как мешок, рухнул на Курчина
всем своим весом, услыхав сорвавшийся на визг при-
каз Хромого: «Прыгать и бить!» — и снова весь строй
проскакал над Курчином, но на этот раз все старались,
подпрыгнув, пнуть его или ударить, очередь рассыпа-
лась, все столпились вокруг Курчина и били его по
голове, по спине; Нито поднял было руку и увидел, как
Рагуззи первым пнул того в зад, Курчин вскрикнул и
скрючился, Перроне и Мутис принялись ногами колотить
его по ногам, а женщины с удовольствием занялись его
спиной, тот взвыл и хотел распрямиться, но всякий раз
подходил Фьори и снова пригибал его к земле, выкрики-
вая: «Чехарда, чехарда, бить, бить!» — и чьи-то кулаки
обрушивались на бока и на голову Курчина, который
кричал, просил отпустить его, но не мог избавиться от
473

Хулио Кортасар
Фьори, от ливня пинков и ударов, сыпавшихся на него
со всех сторон. Но вот Хромой и сеньорита Маджи
одновременно выкрикнули какое-то приказание, и
Фьори выпустил Курчина, тот повалился набок, рот в
крови, из глубины зала подскочил Маноло, поднял его,
точно мешок, поволок к Хромому и сеньорите Маджи
словно бы за советом.
Нито еще раньше отступил назад и теперь оказался
на самом краю круга, который начал неохотно распа-
даться, как будто всем хотелось продолжать игру или
пуститься в новую; со своего места Нито видел, как
Хромой пальцем указал на учителя Ириарте, видел,
как Фьори подходил к тому, что-то говорил, и вот ко-
роткий приказ — и все уже строятся в шеренгу по че-
тыре, женщины позади, и Рагуззи, как командир отря-
да, свирепо глядит на Нито, который никак не может
отыскать своего места во втором ряду. Все это я пре-
красно видел, в то время как испанец Фернандо тащил
меня за руку — он нашел меня у запертой двери и,
открыв дверь, втолкнул внутрь, — я видел, как Хромой
с сеньоритой Маджи устраивались на софе, у стены, а
остальные равнялись в шеренге с Фьори и Рагуззи во
главе, я видел бледного Нито во втором ряду и учителя
Ириарте, который, стоя перед строем, словно перед
классом, церемонно приветствовал Хромого с сеньори-
той Маджи, а я, как мог, старался затеряться в после-
дних рядах среди психопаток, которые смотрели на
меня, пересмеиваясь и перешептываясь, пока Ириарте
не откашлялся, и тогда наступила тишина, и длилась
она неизвестно сколько.
— Изложим десять заповедей, — сказал Ириар-
те. — Первая.
Я смотрел на Нито, будто он все еще мог помочь
мне, с глупой надеждой, что он укажет мне выход,
какую-нибудь дверь, чтобы бежать, но Нито, похоже,
не замечал, что я тут, позади него, и пристально смот-
рел перед собой, застыв так же, как и все остальные.
474

Ночная школа
Размеренно, почти по слогам, строй проговорил:
— Порядок рождает силу, и сила рождает порядок.
— Следствие! — приказал Ириарте.
— Повинуйся, чтобы приказывать, и приказывай,
чтобы повиноваться! — отчеканил строй.
Бесполезно было ждать, что Нито обернется, мне
показалось даже, будто я видел, как его губы двигались,
вторя остальным. Я прислонился к стене, к деревянной
панели, и она хрустнула, а одна из психопаток, кажет-
ся Морейра, посмотрела на меня встревоженно. 4Вто-
рая заповедь», — приказывал Ириарте, и в этот миг я
почувствовал, что за спиной у меня не панель, что за
спиной у меня дверь и что она поддается, меж тем как
я сползаю в почти приятную дурноту. «Ой, что с то-
бой, красавчик», — прошептал все-таки Морейра, а
строй уже рубил новые слова, которых я не понимал,
я перекатился по двери, очутился по другую сторону,
закрыл дверь и, чувствуя, как руки Морейры и Маси-
аса жмут на нее, давят, стараются открыть, задвинул
щеколду, чудесным образом светившуюся в темноте; я
кинулся по галерее, поворот, две комнаты, пустые,
темные, за ними еще коридор, и снова коридор по ту
сторону внутреннего двора; напротив того коридора,
куда выходит учительская. Из всего этого я мало что
запомнил, я весь был — бег, нечто несшееся в потем-
ках и старавшееся не производить шума, скользившее
по плитчатому полу и влетевшее на мраморную лестни-
цу, а потом скатившееся по ней через три ступеньки, как
будто кто швырнул меня вниз до самой колоннады,
туда, где ждали меня пончо и раскинутые в стороны
руки испанца Маноло, заступившего мне путь. Я уже
сказал: я мало что помню из всего этого, может быть,
я воткнулся головой ему прямо в желудок, может, сбил
его с ног пинком в живот, пончо зацепилось у меня за
острия решетки, но я все равно вскарабкался по ней и
перепрыгнул; на улице занималась серая заря и мед-
ленно трусил старичок, грязно-серый рассвет и старик,
475

Хулио Кортасар
который замер и уставился на меня рыбьей мордой, ра-
зинув рот, чтоб крикнуть, но крика не вышло.
Все то воскресенье я не выходил из дому, к счастью,
домашние хорошо меня знали и ни один не задал мне
вопроса, который все равно остался бы без ответа, в
полдень я по телефону позвонил Нито, но его мать ска-
зала, что Нито нет дома, днем я узнал, что Нито вер-
нулся, но снова ушел куда-то, и, когда я позвонил ему
в десять вечера, его брат сказал, что не знает, где он.
Я удивился, что он не зашел ко мне, а в понедельник,
придя в школу, удивился еще больше, встретив его у
входа, это его-то, побившего все рекорды по опоздани-
ям. Он разговаривал с Деличем и, отойдя от него, по-
дошел ко мне, протянул руку, и я пожал ему руку,
хотя все это было странно, не привыкли мы в школе
здороваться за руку. Но какое это имело значение,
если меня распирало другое, всего пять минут остава-
лось до звонка, а нам еще надо было столько расска-
зать друг другу: что ты придумал, как удрал, а меня
схватил испанец, и я, ну да, я знаю, говорил мне Нито,
не волнуйся так, Тото, погоди, дай сказать. Но ведь...
Да, конечно, только не стоит так нервничать. Как это
не стоит, Нито, ты меня что, за дурака принимаешь?
Давай сейчас же пойдем и расскажем все про Хромо-
го, прямо перед всеми. Постой, постой, не горячись,
Тото.
Так мы и твердили два монолога, каждый свой, и я
начал понимать: что-то не так и Нито какой-то другой.
Прошел Морейра и поздоровался, подмигнув, издали
я видел, как вбежали Боров-Делисиа и Рагуззи в сво-
ем спортивном пиджаке, сукины дети шли вперемеш-
ку с товарищами и друзьями, вроде Льянеса и Алерми,
и тоже говорили: привет, видел, как победил «Ривер»,
что я тебе обещал, старина; а Нито смотрел на меня и
все повторял: только не здесь, только не сейчас, Тото,
после уроков поговорим в кафе. Смотри-ка, смотри-ка,
Нито, Курчин с перевязанной головой, я не могу мол-
476

Ночная школа
чать, пошли вместе, Нито, или я пойду один, клянусь
тебе, пойду один, прямо сейчас. Нет, сказал Нито, и
как будто другой голос прозвучал в этом единственном
слове, ты не пойдешь сейчас, Тото, сначала мы с тобой
поговорим.
Это был он, конечно он, только я вдруг его не узна-
вал. Он сказал мне «нет» так, как это мог бы сказать
Фьори, который подходил в этот момент, посвистывая,
в цивильном костюме, разумеется, и поздоровался с
нами, слишком широко улыбаясь, чего раньше я за ним
не замечал. И мне показалось, что все сосредоточилось
как раз в этом, не в Нито, а в невообразимой улыбке
Фьори; и на меня снова накатил тот ночной страх, когда
я не бежал, а летел по лестнице и у колоннады угодил в
объятия Маноло.
— Почему это не пойду? — глупо упирался я. —
Почему не пойду и не расскажу всю правду про Хро-
мого, про Ириарте и остальных?
— Потому что это опасно, — сказал Нито. — Здесь
сейчас мы говорить не можем, а в кафе я тебе все
объясню. Я дольше тебя там был, сам знаешь.
— Но в конце ты тоже сбежал, — сказал я в после-
дней надежде, словно желая отыскать того, другого
Нито, за этим, что стоял передо мной.
— Нет, мне незачем было бежать, Тото. И потому
говорю тебе: молчи.
— Почему я должен тебя слушаться? — закричал я,
готовый заплакать, готовый ударить его или заключить
в объятия.
— Потому что так лучше для тебя, — сказал другой
голос Нито. — Потому что ты не идиот и поймешь:
если откроешь рот — дорого заплатишь. А пока ты это-
го не понял, пора на урок. Но повторяю тебе, скажешь
хоть слово — будешь каяться всю жизнь, если, конеч-
но, останешься живым.
Он, разумеется, шутил, не мог же он говорить мне
это всерьез, но какой у него был голос, как твердо был
477

Хулио Кортасар
сжат его рот и как убежденно он говорил! Точь-в-точь
как Рагуззи, как Фьори, так же убежденно и с таким
же твердо сжатым ртом. Я не знаю, что объясняли в
тот день на уроках, все время спиной я чувствовал кол-
кий взгляд Нито. И Нито тоже не слушал уроков; ка-
кое значение это имело теперь — все эти дымовые за-
весы, пускаемые Хромым и сеньоритой Маджи для
того, чтобы то, иное, по-настоящему важное, сбыва-
лось одно за другим, точно так же, как одна за другой
произносились для него все священные заповеди, все,
что он усвоил, что пообещал и в чем поклялся той но-
чью и что в один прекрасный день сбудется на благо
отчизны, когда пробьет час и Хромой с сеньоритой
Маджи отдадут приказ начинать.

ВНЕ ВРЕМЕНИ
У меня уже не было никаких особых причин вспо-
минать про все это, и, хотя мне нравилось заниматься
писательством время от времени и кое-кто из друзей
хвалил мои стихи и рассказы, мне случалось порою
спрашивать себя, стоит ли описывать воспоминания
детства, заслуживают ли они того, не рождаются ли из
простодушной склонности верить, что былое становит-
ся более истинным, если изложить его словами и тем
самым закрепить привычным (для меня) способом, что-
бы были всегда при мне, как галстуки в платяном шка-
фу или тело Фелисы ночью: то, что было, чего нельзя
пережить сызнова, но что становится куда ближе к
тебе, словно воспоминание уже само по себе открыва-
ет путь в третье измерение, в некую сопредельность,
почти всегда горькую, но такую желанную. Сам не
знаю толком почему, но я без конца возвращался к
воспоминаниям, позабытым другими, — теми, кто дав-
но научился забывать, чтобы не тащиться по жизни с
таким грузом времени на плечах. Я был уверен, что
среди моих друзей лишь немногие вспоминают товари-
щей своих детских лет так, как я вспоминаю Доро,
хотя, когда я писал о Доро, побуждали меня к тому
воспоминания совсем не о нем — он был только пово-
дом, а вспоминалась-то мне его старшая сестра Сара в
ту пору, когда мы играли в саду или рисовали в гости-
ной в доме Доро.
Мы были так неразлучны в ту пору, когда ходили в
шестой класс, двенадцати-тринадцатилетние, что я не
мог ощущать себя самим собою, если бы писал о Доро
в отдельности от себя, не мог воспринимать себя про-
сто как человека, склонившегося над листом бумаги и
479

Хулио Кортасар
пишущего о Доро. Представить себе Доро значило од-
новременно и представить себе самого себя, Доро и тут
же Анибаль; и я не мог бы вспомнить ничего о Доро,
если бы не чувствовал в то же время, что Анибаль тоже
был тут в тот миг, что именно Анибаль дал ногой по
мячу — и разбил стекло в доме Доро однажды летом
под вечер (до чего страшно стало, до чего хотелось
спрятаться либо не сознаваться), а тут вышла Сара,
сказала: «Сущие разбойники» — и велела играть на
пустыре за углом. И вспоминался Банфилд, ясное
дело, потому что все происходило в Банфилде, ни
Доро, ни Анибаль не могли бы вообразить себя живу-
щими в другом месте — только в Банфилде, где дома
и пустыри были в ту пору больше, чем весь остальной
мир.
Особенное место, Банфилд, со своими немощеными
улицами и Южным вокзалом, со своими пустошами,
где летом в пору сиесты полно было пестрых кузнечи-
ков, Банфилд, ночью жавшийся, словно бы в страхе, к
немногочисленным угловым фонарям, вокруг каждого
светильника — ореол из летучих насекомых, от кото-
рых рябило в глазах; и время от времени слышался
свист конных стражей порядка. Дом Анибаля и дом
Доро так близко один от другого, что улица для обоих
была словно бы еще одним коридором, чем-то, что свя-
зывало их друг с другом постоянно, днем и ночью — и
когда они играли в футбол на пустыре в жаркую пору
сиесты, и когда стояли вечером под угловым фонарем,
глядели, как собираются в кружок жабы, чтобы пола-
комиться насекомыми, которые кружат вокруг желтого
огня, пока, охмелев, не свалятся вниз. И лето, всегда
лето, пора каникул, свобода, обретаемая в играх, вре-
мя, принадлежащее им полностью и безраздельно — ни
расписания, ни звонка, зовущего в класс, — запахом
лета пропитан горячий воздух, послеполуденный и ве-
черний, запахом лета пропитана кожа лица, в испари-
не после победы, или поражения, или драки, беготни,
480

Вне времени
хохота, а иногда и плача, но они оба всегда вместе,
всегда свободны, властвуют над своим миром: мячи,
воздушные змеи, угловые фонари, улицы.
Воспоминаний о Саре у него осталось не много, но
каждое было словно витраж в ту пору, когда солнце в
зените и синие, красные, зеленые блики пробивают
полутьму с такой силой, что режет в глазах; иногда
Анибаль видел живее всего белокурые волосы, они
падали ей на плечи, словно лаская, и Анибалю хоте-
лось ощутить их ласку у себя на щеке; иногда живее
всего ему виделась белизна ее кожи, кожа белая-пре-
белая, потому что Сара почти не бывала на солнце,
вечно занятая работой по дому: мать болеет, Доро каж-
дый раз возвращается домой перепачканный, коленки
исцарапаны, тенниски все в грязи. В ту пору Анибаль
не знал толком, сколько Саре лет, знал только, что она
уже сеньорита, молоденькая сестра его приятеля, а тот
еще больше становился ребенком, когда она разговари-
вала с ним, гладила по голове, перед тем как послать
купить что-то либо попросить, чтобы не шумели так во
дворе. Анибаль здоровался с нею застенчиво, протяги-
вал руку, и Сара пожимала ему руку доброжелатель-
но, почти не глядя, но воспринимая его словно вторую
половину Доро, почти ежедневно являвшуюся к ним
читать или играть. В пять часов она звала их угостить-
ся кофе с молоком и с печеньем либо за столиком во
дворе, либо в темноватой гостиной; Анибаль видел
мать Доро раза два-три: сидя в кресле на колесиках,
она мягко говорила им свое «привет, ребятки», свое
«остерегайтесь автомобилей»», хотя в Банфилде авто-
мобилей так мало; и они улыбались, не сомневаясь в
своей увертливости, в своей неуязвимости — не зря же
такие бегуны и футболисты. Доро никогда не говорил
о своей матери, она почти все время проводила в по-
стели либо слушала радио в гостиной, дом Доро — это
16 X. Кортасар
481

Хулио Кортасар
двор и Сара, иногда зайдет в гости кто-то из дядюшек,
спросит, что сегодня проходили в школе, подарит пять-
десят сентаво. И для Анибаля всегда было лето, о зи-
мах он почти не вспоминал, его собственный дом пре-
вращался в сплошное затворничество, серое, туманное,
одно спасение — книги: в семье каждый занят своим,
у каждой вещи свое место, куры, за которыми он дол-
жен присматривать, болезни, с нескончаемой диетой и
чаем; и лишь изредка Доро, потому что Доро не любил
засиживаться в доме, где не позволяют играть так, как
у него.
Отсутствие Сары Анибаль стал ощущать во время
бронхита — бронхит длился две недели, — и когда
Доро приходил, Анибаль спрашивал, как Сара, а Доро
отвечал рассеянно — в порядке, его интересовало лишь
одно, смогут ли они поиграть во дворе уже на этой
неделе. Анибалю хотелось узнать про Сару побольше,
но он не решался пускаться в расспросы: Доро показа-
лось бы проявлением глупости со стороны друга так
интересоваться особой, не участвующей в их играх,
бесконечно далекой от всех дел их и мыслей. Когда
Анибаль, еще не совсем окрепший, смог снова прийти
к Доро, Сара протянула ему руку, спросила, как себя
чувствует; ему не следует играть в мяч, как бы не пе-
реутомился, лучше побудьте в гостиной, порисуйте или
почитайте; тон был серьезный, она всегда говорила с
Доро таким тоном, ласково, но как бы на расстоянии,
старшая сестра, заботливая, почти строгая. В ту ночь,
засыпая, Анибаль чувствовал: что-то подступает к гла-
зам, подушка становится Сарой, подушку так хотелось
крепко обнять и заплакать, прижаться лицом к лицу
Сары, к ее волосам, так хотелось, чтобы Сара была
здесь, приносила бы лекарство, сидя в изножье посте-
ли, смотрела, сколько набежало на термометре. Когда
утром пришла мама натереть ему грудь чем-то пахучим
482

Вне времени
(пахло спиртом и ментолом), Анибаль закрыл глаза, и
Сарина рука приподняла его ночную сорочку, мягко
гладила ему грудь, лечила его.
Снова было лето, двор при доме Доро, каникулы,
приключенческие романы, картонные фигурки, обмен
марками, альбомы с фотографиями знаменитых футбо-
листов. В тот день они разговаривали о брюках — ско-
ро оба уже начнут носить брюки, кто ходит в среднюю
школу в коротких штанах? Сара позвала их пить кофе
с молоком, Анибалю показалось: она слышала, о чем
они говорили, на губах у нее были как бы следы улыб-
ки, забавлялась, наверное, слыша, о чем они говорят, и
чуть-чуть посмеивалась. Доро успел ему сказать, что у
нее уже есть жених, взрослый сеньор, приходит в гости
по субботам; но Доро еще не видел его. Анибаль пред-
ставлял себе, как этот сеньор приносит Саре шоколад-
ные конфеты и разговаривает с нею в гостиной, точь-в-
точь как жених его кузины Лолы; бронхит быстро
прошел, Анибаль мог снова играть на пустыре с Доро и
с другими ребятами. Но когда стемнеет, становилось
грустно и в то же время так красиво; у себя в комнате
перед сном он говорил себе, что Сары здесь нет, никог-
да она не войдет к нему, ни к больному, ни к здорово-
му, в этот вот час, когда он чувствует, что она так близ-
ко, — закрывает глаза и видит ее, и никто не мешает,
ни голоса Доро не слышно, ни криков других мальчи-
шек, Сара здесь, одна, только для него; и снова хоте-
лось плакать, и быть Доро в объятиях у Сары, и пусть
бы волосы Сары коснулись его лба, пусть бы ее голос
пожелал ему спокойной ночи, и пусть бы перед уходом
Сара накрыла его простыней.
Набравшись духу, он спросил у Доро, словно бы
вскользь, кто за ним ухаживал во время болезни, по-
тому что у Доро было перед этим инфекционное рас-
стройство желудка и он пять дней пролежал в посте-
483

Хулио Кортасар
ли. Спросил, словно ожидая, что Доро, само собою,
ответит — мама ухаживала, а сам знал, что это было
невозможно и, значит, лекарства и прочее — всё Сара.
Доро ответил, что все делала сестра, и перевел разго-
вор на кино. Но Анибаль хотел знать больше: а когда
Доро был маленьким, за ним тоже Сара ходила, ну
ясно, а кто же еще, мама вот уже восемь лет как почти
совсем инвалид, Сара занимается ими обоими. Так,
значит, она тебя купала, когда ты был маленький? Ну
ясно, чего спрашивать про такие пустяки? Просто так,
хотелось знать и все, странно, наверное, когда у тебя
есть старшая сестра и она тебя купает. Ничего стран-
ного, че. А когда ты был маленький и болел, она ходи-
ла за тобой и все делала? Ну ясно. И тебе не было
стыдно, что твоя сестра тебя видит и все делает? Нет,
какой там стыд, я же тогда был маленький. А теперь?
Ну и теперь то же самое, с чего я буду стыдиться, если
я больной.
Ясно, ни с чего. В тот час, когда он закрывал глаза
и представлял себе, как Сара вечером входит к нему в
комнату, как подходит к его кровати, ему хотелось
только, чтобы она спросила, как он себя чувствует,
чтобы положила руку ему на лоб, а потом приподняла
бы простыню, посмотрела бы, как порез у него на ноге,
сменила бы бинт, назвала бы глупышом за то, что по-
резался осколком стекла. Он чувствовал: вот она при-
поднимает его ночную сорочку, трогает живот, не го-
рячий ли, снова накрывает простыней, — спать, спать.
Обняв подушку, он внезапно ощущал себя таким оди-
ноким, и, когда открывал глаза в комнате, где Сары
уже не было, его словно омывало волною печали и
упоения, потому что никто, никто не мог знать о его
любви, Сара и та не знала, никто не мог понять эту
муку и это желание умереть за Сару, спасти ее от тиг-
ра или от пожара и умереть за нее, и чтобы она благо-
дарила его и целовала, плача. И когда руки его опус-
кались ниже и он принимался ласкать себя, как Доро,
484

Вне времени
как все мальчишки, он уже не видел Сару, он видел
дочку лавочника или кузину Иоланду, с Сарой ничего
такого быть не могло, Сара приходила, чтобы позабо-
титься о нем, как заботилась о Доро, и было одно толь-
ко наслаждение — представлять себе, как она накло-
няется над ним и гладит по волосам; это и было
любовью, хоть Анибаль уже знал, какой может быть
любовь, и воображал себе такую любовь с Иоландой,
все, что когда-нибудь он будет делать с Иоландой или
с дочкой лавочника.
День, когда они свалились в ров, пришелся почти на
самый конец лета; наигравшись на пустыре, они напра-
вились известным только им путем, который именова-
ли дорогой на Сандокан, и углубились в колючие за-
росли, где однажды увидели повешенную собаку и
убежали со страху. Исцарапав себе руки, они продра-
лись сквозь чащу и между свисавшими вниз ветвями
ив, задевавшими им лица, выбрались на берег рва с
мутной водой, где всегда рассчитывали наловить кара-
сиков, но ни разу ничего не поймали. Они любили си-
деть на берегу и, покуривая сигареты, которые Доро
делал из кукурузных стеблей, обсуждать романы Саль-
гари и строить планы разных путешествий и вообще.
Но в тот день им не повезло, башмак Анибаля застрял
между корнями, он оступился, уцепился за Доро, и оба
съехали вниз по откосу прямо в ров, ушли в воду по
пояс, опасности не было, но все же вроде и была, они
в отчаянии шлепали по воде руками, пока не ухвати-
лись за ветви ивы, брызгаясь и бранясь, выкарабка-
лись наверх, вывозившиеся в грязи по уши, — она за-
текала за вороты рубашек, за пояса штанов, пахла
гнилью и дохлой крысой.
Вернулись они, почти не разговаривая, залезли по-
глубже в сад при доме Доро, надеясь, что во дворе
никого нет и они смогут вымыться так, что никто не
485

Хулио Кортасар
заметит. Но возле курятника была Сара, она развеши-
вала белье и увидела, как они появились — впереди
Доро, вроде бы испуганный, за ним Анибаль, умирав-
ший от стыда, ему и взаправду хотелось умереть, ока-
заться за тысячу миль от Сары, а та смотрела на них,
сжав губы, в молчании, от которого они оцепенели,
смешные и растерянные, под солнцем, калившим двор.
— Единственное, чего не хватало, — только и ска-
зала Сара, обращаясь к Доро, но в то же время еще
больше к Анибалю, который, решив во всем сознаться,
забормотал, что это он виноват, башмак застрял, ну и
вот. Доро не виноват ни в чем, а дело в том, что все
такое было скользкое.
— Сейчас же мыться оба, — сказала Сара, словно
не услышав. — Башмаки оставьте на пороге, одежду
сами выстираете в корыте возле курятника.
В ванной они переглянулись, Доро засмеялся пер-
вый, но смех был неуверенный, они разделись, пустили
душ, под струями уже можно было смеяться без стесне-
ния, драться из-за мыла, рассматривать друг друга и
щекотать. Грязь рекой стекала в водослив, постепенно
струя становилась светлее, мыльная пена гуще, им
было так весело, что в первый миг они и не заметили,
что дверь открыта, а в дверях стоит Сара и глядит на
них; потом подошла к Доро, выдернула у него из рук
мыло и давай мылить ему спину, спина была еще вся в
грязи. Анибаль не знал, что делать, стоял в ванне, при-
крывая ладошками низ живота, потом вдруг отвернул-
ся, чтобы Сара его не видела, но так было еще хуже —
на три четверти на виду и вода по лицу ручьями; он
повернулся другим боком, потом опять спиной, но тут
Сара сунула ему мыло и сказала — ты лучше вымой
уши, весь перепачкался.
В ту ночь он не смог увидеть Сару^ как обычно,
хоть и сжимал веки, видел только Доро и себя самого:
стоят в ванне, а Сара подходит и оглядывает их с го-
ловы до ног, потом выходит из ванной с охапкой гряз-
486

Вне времени
ных одежек в руках; поступила великодушно, пошла
сама к корыту стирать, а им велела завернуться в по-
лотенца и ждать, пока все высохнет; дала им кофе с
молоком, но молча, ни сердитая, ни ласковая, поста-
вила гладильную доску под глициниями и водила го-
рячим утюгом по штанам и рубашкам. Почему только
он ничего не сумел сказать ей под конец, когда она ве-
лела им одеться, сказал бы: спасибо, Сара, какая вы
добрая, правда, большое спасибо, Сара. Не сумел ска-
зать даже этого, и Доро тоже; молча оделись, потом
занимались марками и картонными самолетиками, а
Сара так больше и не появилась, под вечер она обыч-
но ухаживала за матерью, готовила ужин, иногда слы-
шался ее голос среди звяканья тарелок и кастрюль,
она напевала танго, но была невидима, как и сейчас,
под веками у Анибаля, он уже не мог вызвать ее, что-
бы сказать, как он ее любит, как ему и вправду хочет-
ся умереть теперь, при воспоминании, что она видела
их в ванной.
Должно быть, это было в последние каникулы пе-
ред его поступлением в национальный коллеж, без
Доро, — Доро должен был пойти в общеобразователь-
ную школу, но они обещали друг другу, что будут, как
и прежде, встречаться каждый день, ну и что, пускай
школы разные, не все ли равно, если после школы они
будут играть вместе, как всегда; и не знали, что ниче-
го не выйдет, что в один прекрасный день, то ли фев-
ральский, то ли мартовский, в последний раз поигра-
ют в саду при доме Доро, потому что семья Анибаля
переедет в Буэнос-Айрес и они смогут встречаться
лишь по субботам-воскресеньям, в горькой озлобленно-
сти из-за перемены, с которой оба не хотели мириться,
из^за разлуки, навязанной им, как и многое другое,
взрослыми, которые и не подумали о них, не спросили
их мнения.
487

Хулио Кортасар
И все вдруг стало убыстряться, все менялось, как
изменились они сами, когда в первый раз надели брю-
ки; и когда Доро сказал Анибалю, что Сара выйдет
замуж в начале марта, сказал вскользь, Анибаль никак
не откликнулся, только по прошествии многих дней
набрался духу спросить у Доро, останется ли Сара
жить у них в доме и после замужества, — да ты что,
идиот, что ли, с чего они здесь останутся, у этого типа
денег куча, повезет ее в Буэнос-Айрес, у него и еще
один дом есть, в Тандиле, а я останусь здесь с мамой и
тетей Фаустиной, она приедет ухаживать за мамой.
В последнюю субботу каникул Анибаль увидел же-
ниха Сары, тот приехал в собственном автомобиле,
вылез, толстый, в темно-синем костюме, пенсне на
носу, а в руках коробка пирожных и букет лилий. Ани-
баля звали домой — пора собирать вещи, в понедель-
ник переезжать, а у него ничего не сделано. Он пред-
почел бы пойти к Доро, сам не знал зачем, просто
посидеть, но мать заставила его упаковать книжки,
глобус, коллекцию насекомых. Ему еще раньше сказа-
ли: у него там будет своя комната, отдельная, большая,
окна на улицу; и сказали — в коллеж можно будет
ходить пешком. Все было новое, все должно было на-
чаться совсем по-другому, все медленно вертелось; сей-
час Сара, должно быть, сидит в гостиной, и с нею тол-
стый в синем костюме, она пьет чай с пирожными,
которые он принес, она так далеко от двора, так дале-
ко от Доро и от него, никогда больше не будет поить
их кофе с молоком под глициниями.
В первую же субботу в Буэнос-Айресе (все оказалось
правдой — у него была большая комната, совсем отдель-
ная, близ дома полно магазинов, кинотеатр через два
квартала) он сел в поезд и поехал в Банфилд повидать-
ся с Доро. Познакомился с тетей Фаустиной, которая
ничем их не угостила, когда они, наигравшись, верну-
488

Вне времени
лись из сада; они отправились побродить по улицам, и
Анибаль, помешкав, все-таки спросил, как Сара. Ну
что, вышла замуж, в церкви не венчалась, медовый ме-
сяц проведут в его доме в Тандиле, Сара будет приез-
жать к ним раз в две недели, повидаться с мамой. А ты
по ней не скучаешь? Скучаю, но что поделаешь. Ясно,
теперь она замужем. Доро было неинтересно, он искал
другую тему, и Анибаль не мог придумать, как бы про-
должить разговор о Саре, может, попросить, чтобы
рассказал про свадьбу; но Доро засмеялся: что расска-
зывать, все было, наверное, как всегда, из бюро регис-
трации браков — в гостиницу, тут началась свадебная
ночь, и тогда этот тип... Анибаль слушал, разглядывая
садовые решетки и балконы, не хотел, чтобы Доро ви-
дел его лицо, и Доро заметил его замешательство: ты-то,
видно, не знаешь, что бывает в свадебную ночь. Пошел
ты, ясно, знаю. Ладно, знаешь, но в первый раз все по-
другому, мне рассказывал Рамирес, а ему брат его, он
адвокат и в прошлом году женился, он все ему объяс-
нил. На площади была свободная скамейка, Доро успел
купить сигареты, рассказывал и курил, Анибаль кивал,
глотая дым, от которого его уже поташнивало; ему не
нужно было закрывать глаза, чтобы представить себе на
фоне листвы тело Сары, оно никогда не воображалось
ему как всего лишь тело; не нужно было закрывать гла-
за, чтобы представить себе свадебную ночь со слов бра-
та Рамиреса, с голоса Доро, который все рассказывал и
рассказывал.
В тот вечер у него так и не хватило духу попросить у
Доро буэнос-айресский адрес Сары, отложил до следую-
щей встречи, потому что в тот момент он боялся Доро, но
следующая встреча так никогда и не состоялась: начались
занятия в коллеже, появились новые друзья, Буэнос-Ай-
рес мало-помалу поглотил Анибаля с его охапкой учеб-
ников математики, в центре столько кинотеатров, и
стадион, и первые прогулки с Бето, коренным порте-
ньо, всю жизнь жил в Буэнос-Айресе. С Доро там, в
489

Хулио Кортасар
Ла-Плата, происходило, наверное, то же самое; время от
времени Анибаль подумывал, не черкнуть ли ему не-
сколько строк, потому что телефона у Доро не было, но
тут появлялся Бето или нужно было готовить письмен-
ное задание; так прошли месяцы, первый год, канику-
лы в Саладильо, Сара вспоминалась лишь урывками,
вспышками, когда что-то в Марии или Фелисе на миг вы-
зывало ее в памяти Анибаля. Однажды, на следующий
год, он, только-только проснувшись, явственно ее уви-
дел; ему стало больно, боль жгла, отдавала горечью, в
конце концов, не так уж был он влюблен в нее, в сущно-
сти кто был он тогда — мальчишка, и Сара никогда не
обращала на него внимания, не то что Фелиса или блон-
диночка из аптеки, он никогда не ходил с ней на танцы,
а с кузиной Бебой ходил, и с Фелисой тоже, чтобы от-
праздновать начало четвертого года; никогда Сара не
позволила бы ему погладить ее волосы, а вот Мария по-
зволила; а потом он пошел на танцы в Сан-Исидро, в
полночь они вышли к берегу, блуждали среди деревьев,
и он поцеловал Фелису в губы, она сперва вывертыва-
лась и смеялась, и он прижал ее к стволу какого-то дере-
ва, и притронулся к ее груди, а потом рука скользнула
ниже, забылась в живом тепле, которое все отодвигалось;
а потом снова были танцы, и много раз ходили в кино, и
были одни в саду у Фелисы, и вместе соскользнули на
землю, и он ощутил во рту солоноватый привкус и при-
косновение ее руки, ее рука вела его, не говорить же ей,
что для него это первый раз, что ему страшно, он уже
студент-первокурсник, будущий инженер, не говорить
же Фелисе, что в первый раз, а потом уже и не нужно
было, с Фелисой он учился всему так быстро, а иногда
еще с кузиной Бебой.
Он так и не узнал никогда, что сталось с Доро, да и
неинтересно ему было, и забыл про Бето, тот препода-
вал историю где-то в провинции, игры отошли в про-
490

Вне времени
шлое, как у всех, ничего удивительного; Анибаль при-
нимал и в то же время не принимал то, что, наверное,
и было жизнью: диплом, гепатит в тяжелой форме,
поездку в Бразилию, работу над важным проектом в
конструкторском бюро вместе с двумя-тремя компань-
онами. Он прощался у дверей бюро с одним из них,
собирался пойти выпить пива после работы и тут уви-
дел Сару — она шла по другой стороне улицы. Внезап-
но ему вспомнилось, что накануне он видел Сару во
сне: она была, как всегда, во дворе дома Доро, ничего не
происходило, Сара всего лишь развешивала белье, а мо-
жет, звала их выпить кофе с молоком, на том сон кон-
чился, так, в сущности, и не начавшись. Может, потому,
что ничего не происходило, образы были гравированно
четкие под слепящим летним солнцем Банфилда, во сне
оно было совсем не такое, как солнце Буэнос-Айреса;
может быть, и поэтому тоже, либо же за неимением
лучшего он вспомнил Сару после стольких лет забве-
ния (но забвения не было, твердил он себе угрюмо весь
день напролет), — и теперь вот увидеть, как она идет
по улице, идет вон там, вся в белом, такая же, как в те
годы, и при каждом шаге волосы плещутся у нее по
плечам, в игре золотистых бликов, и все это — словно
продолжение сна, и все это ничуть не удивило его,
потому что было чем-то предугаданным и необходи-
мым; только перебежать улицу, сказать ей, кто он; она
поглядела недоуменно, не узнала, а потом вдруг — ну
как же, а потом вдруг улыбнулась, протянула руку,
пожала ему руку по-настоящему и все улыбалась, улы-
балась.
— Вот невероятно, — сказала Сара. — Как мне
было тебя узнать, столько лет прошло!
— Вам-то да, конечно, — сказал Анибаль. — Но я,
сами видите, узнал вас сразу.
— Вполне логично, — ответила Сара, — тоже вполне
логично. Я же тебя видела только в коротких штаниш-
ках, в брюках ни разу. Сама я тоже очень изменилась,
491

Хулио Кортасар
наверное, просто у тебя память на лица лучше, чем у
меня.
Он поколебался, потом сообразил, что обращаться
к ней на «вы», как когда-то, — идиотство.
— Нет, нисколько ты не изменилась, и прическа та
же. Ты такая же, как была.
— Память на лица у тебя хорошая, но ты слегка
близорук, — сказала она прежним тоном — доброта
вперемешку с насмешливостью.
Солнце било им в лицо, невозможно было разгова-
ривать в толпе, в грохоте транспорта. Сара сказала,
что время у нее есть, она с удовольствием посидела бы
в кафе. Выкурили по первой сигарете, этап обязатель-
ных вопросов и недомолвок: Доро преподает в школе,
в Адроге, мама умерла тихонько, за чтением газеты; он
инженер, вместе с несколькими друзьями открыли свое
бюро, работается неплохо, хотя кризис, сама понима-
ешь. Закурив вторую сигарету, Анибаль обронил воп-
рос, жегший ему губы:
— А твой муж?
Сара выдохнула через ноздри струйку дыма, взгля-
нула ему в глаза, взгляд был долгий.
— Пьет, — ответила она.
Ни горечи, ни жалости, сообщила и все, и снова
Сара в Банфилде, до того, как началось все это, до
того, как их разделило расстояние и забвение, до того,
как привиделся сон в прошлую ночь; точно такая же,
как во дворе дома Доро, и она согласилась выпить еще
виски, почти без слов, как всегда, давая ему возмож-
ность продолжать, выговориться, — ему было о чем
рассказывать, не то что ей, для него годы были пере-
полнены событиями, она же почти не жила, и не было
смысла говорить, по какой причине. Возможно, по той
самой, которую только что объяснила — одним-един-
ственным словом.
Никогда не понять, в какое мгновение все вдруг
перестало быть трудным, началась игра в вопросы-от-
492

Вне времени
веты, Анибаль положил руку на скатерть, и рука Сары
не вывернулась из-под его ладони, так и осталась, а он
наклонил голову, не в силах смотреть ей в глаза, поку-
да говорил бессвязно про двор, про Доро, рассказывал
о ночах в своей комнате, о термометре, о том, как пла-
кал в подушку. Говорил без выражения и монотонно,
перемешивая мелкие подробности и какие-то эпизоды,
но все сливалось воедино: я так влюбился в тебя, так
влюбился и не мог сказать тебе, ты приходила по но-
чам и заботилась обо мне, ты была мне молоденькой
мамой, такой у меня не было, ты ставила мне градус-
ник, гладила по волосам, чтобы я заснул, ты давала
нам кофе с молоком во дворе, помнишь, ты беззлобно
бранила нас, когда мы безобразничали, мне хотелось,
чтобы ты поговорила со мною одним о многих вещах,
но ты смотрела на меня с такой высоты, улыбалась так
издалека, нас словно отделяло друг от друга сплошное
толстое стекло, и ты ничего не могла поделать, чтобы
разбить стекло; вот я и звал тебя по ночам, и ты при-
ходила, и заботилась обо мне, и была со мною, и лю-
била меня так, как я любил тебя, и ты гладила меня по
волосам, как Доро, обращалась со мною так же, как
обращалась с Доро, но я-то был не Доро, и только од-
нажды, Сара, только однажды, и это было ужасно,
никогда не забуду, мне хотелось умереть, но я не смог,
не сумел, ну ясно, я не хотел умирать, но то была лю-
бовь, желать себе смерти, оттого что ты смотрела на
меня, когда я был без всего, смотрела как на мальчиш-
ку; ты вошла в ванную и смотрела на меня, а я любил
тебя, а ты смотрела на меня тем же взглядом, каким
всегда смотрела на Доро, ты уже была невестой, ты
собиралась замуж, а я стоял под душем, и ты совала
мне мыло, приказывала, чтобы уши тоже вымыл, ты
смотрела на меня раздетого, как на мальчишку, да я и
был мальчишкой, и я для тебя ничего не значил, ты
даже не видела меня, потому что перед тобой был все-
го лишь мальчишка, и ты ушла, словно никогда меня
493

Хулио Кортасар
не видела, словно меня там не было, словно я не мучил-
ся, не зная, куда деваться, пока ты на меня смотришь.
— Очень хорошо помню, — сказала Сара. — По-
мню не хуже, чем ты, Анибаль.
— Да, но это совсем другое.
— А может, и не другое. Ты в ту пору не мог заме-
тить, но я чувствовала, что ты любишь меня именно так
и что я заставляю тебя страдать, а потому мне приходи-
лось обращаться с тобой точно так же, как с Доро. Ты
был мальчишка, но иногда я так жалела, что ты всего
лишь мальчишка, это казалось мне несправедливостью,
чем-то в этом роде. Был бы ты на пять лет старше...
Скажу тебе все, потому что теперь могу, и это будет по
справедливости: в тот день я нарочно вошла в ванную,
не было мне никакой надобности смотреть, моетесь вы
или нет, я вошла, потому что только таким способом
можно было покончить со всем этим, вылечить тебя от
твоих мечтаний, единственный способ, чтобы ты осоз-
нал, что тебе меня такой не видать, а я вот имею право
оглядывать тебя со всех сторон, как оглядывают маль-
чишку. Вот для чего, Анибаль, для того чтобы ты выле-
чился раз и навсегда и перестал смотреть на меня так,
как смотрел, думая, что я ничего не знаю. А теперь да-
вай еще по порции виски, раз мы с тобой уже взрослые.
От сумерек до полной темноты, по дорогам, творимым
словами, ее словами и его, руками, встречавшимися на
скатерти, а потом смех и еще сигареты, и сколько-то ми-
нут в такси, одно место, которое он знал или знала она,
комната — все слилось в один мгновенный облик, све-
лось к белизне постели, и — почти сразу же — неисто-
вое единение, бесконечная встреча, паузы, обрывающие-
ся, снова наступающие и нарушаемые снова, и все менее
мыслимые при каждом новом смыкании, лишавшем их
сил, сжигавшем, — и так до погружения в сон, до после-
днего огонька рассветной сигареты... Когда я погасил
настольную лампу и заглянул в пустой стакан, все оста-
валось категорическим отрицанием того, что сейчас де-
494

Вне времени
вять вечера, а я сижу усталый после очередного рабоче-
го дня. К чему писать дальше, если слова вот уже целый
час скользили по лезвию этого отрицания, ложились на
бумагу тем, чем были, всего лишь графикой без всякой
точки опоры? До какого-то мгновения они мчались, осед-
лав действительность, полнясь солнцем и летом, слова
«двор в Банфилде», слова «Доро, игры, ров», улей, гу-
дящий в послушной памяти. Только добравшись до
момента, когда уже не было ни Сары, ни Банфилда,
повествование стало повседневностью, обыденным на-
стоящим, прагматическим, без воспоминаний и снов —
жизнь как она есть, и ничего более. Я хотел продолжать,
хотел, чтобы и слова согласились следовать вперед, пока
не доберутся до дня нашего насущного, до медленных
часов в проектном бюро, и тут мне вспомнился сон, уви-
денный вчера ночью, сон, где снова была Сара, вернув-
шаяся издалека, из давних лет, и я не мог больше оста-
ваться в этом настоящем, когда мне снова придется выйти
из бюро, пойти выпить пива в угловом кафе; слова снова
наполнились жизнью, и, хотя они лгали, хотя в них не
было ни тени правды, я продолжал писать, ибо слова рас-
сказывали про Сару, она шла по улице, как хорошо мне
было, когда я продолжал писать, пусть это и абсурд,
писал, что перебежал через улицу, слова помогли мне
встретить Сару, объяснить ей себя самого, единственный
способ соединиться с ней наконец, сказать ей всю прав-
ду, коснуться ее руки и поцеловать ее, услышать ее го-
лос, увидеть, как волосы плещутся у нее по плечам, уйти
с нею в ночь, пусть слова полнятся белизной постели и
ласками; но как продолжать, как начать с этой же ночи
новую жизнь, жизнь с Сарой, когда за стеной слышался
голос Фелисы, она входила с детьми, заглядывала ко мне
сказать, что ужин готов, пора за стол, потому что уже
поздно, а дети хотят смотреть фильм про утенка Дональ-
да, телепередача начинается в десять двадцать.

СТРАШНЫЕ СНЫ
Ждать, об этом твердили все, нужно ждать, в та-
ких случаях ничего не понятно, и доктор Раймонди
тоже, нужно ждать, в Мечином возрасте бывает и
похуже реакция, нужно ждать, сеньор Ботто, да, док-
тор, но ведь она уже две недели не просыпается, две
недели она как мертвая, доктор, знаю, сеньора Луи-
са, это классическое состояние комы, ничего не поде-
лаешь, только ждать. И Лауро ждал, каждый день
возвращался с факультета и перед тем, как открыть
дверь, на мгновение останавливался и думал: вот се-
годня уж точно, сегодня она проснется, откроет глаза
и заговорит с мамой, не может быть, чтобы она в двад-
цать лет умерла, точно ведь — сидит сейчас на крова-
ти и разговаривает с мамой; но нужно ждать, все то
же, сынок, доктор вернется к вечеру, все говорят, что
ничего не поделаешь. Поешьте чего-нибудь, дружище,
а мама ваша посидит с Мечей, вам нужно поесть, и не
забывайте об экзаменах, а там и новости посмотрим.
Проходило все, только Меча не менялась, только она
изо дня в день оставалась все такой же, кровать про-
гнулась под тяжестью тела, прогнулась под худень-
ким и легким телом Мечи, она танцует рок и играет в
теннис, но вот уже несколько недель раздавлена и
давит остальных, тяжелое вирусное заболевание, ко-
матозное состояние, сеньор Ботто, прогнозировать
невозможно, сеньора Луиса, ухаживайте и помогайте
ей выкарабкаться, в этом возрасте у них столько сил,
такое желание жить. Но ведь она не в состоянии себе
помочь, доктор, она ну ничегошеньки не понимает,
она — как, прости Господи, я уже не соображаю, что
говорю.
496

Страшные сны
Лауро тоже не хотел верить, все это было похоже на
Мечин розыгрыш, она всегда его глупо разыгрывала,
то привидением на лестнице переоденется, то пенал
под простыней спрячет, смех, да и только; как подстра-
ивали они друг другу ловушки, как играли в прятки,
еще детьми... Сложное вирусное заболевание — вдруг,
как-то вечером, после жара и болей потухла, вдруг
тишина, кожа пепельного цвета, дыхание спокойное и
далекое. Само спокойствие — среди врачей, аппаратов,
анализов, консультаций, а потом страшная шутка
Мечи стала еще страшней, с каждым часом она подчи-
няла всех нас, отчаянные крики доньи Луисы сменя-
лись стыдливым плачем, кухонной тоской; если отец не
смотрел новости и не читал газету, он подбадривал
мать, и она успокаивалась; недоверчивый гнев Лауро
смягчался, когда он ездил на факультет, на собрания;
всякий раз, возвращаясь из центра, он еще на что-то
надеялся: ты мне за это заплатишь, Меча, разве так
можно, бесстыжая, ты у меня получишь, вот увидишь.
Само спокойствие — рядом сиделка, она шьет, собаку
отдали дяде, доктор Раймонди со своими коллегами не
приходил, заглянул к ночи и почти не задерживался,
кажется, он тоже почувствовал тяжесть тела Мечи,
которая с каждым днем все больше давила нас, приуча-
ла ждать, единственное, что оставалось делать.
Нечто похожее на страшный сон началось той но-
чью, когда донья Луиса не нашла термометр, и сани-
тарка, застигнутая врасплох, выбежала за другим в
аптеку на угол. Говорили об этом потому, что термо-
метр так просто не пропадает, только тогда, когда он
нужен три раза в день, они привыкли разговаривать
громко рядом с кроватью Мечи, шептаться, как внача-
ле, не имело смысла, потому что Меча ничего не слы-
шит, доктор Раймонди уверен, что состояние комы па-
рализовало ей все органы чувств, можно было говорить
497

Хулио Кортасар
о чем угодно, при этом ничего не менялось на безучас-
тном Мечином лице. Все еще болтали о термометре,
когда послышались выстрелы на углу, даже немного
дальше, со стороны улицы Гаона. Они переглянулись,
сиделка пожала плечами, потому что стрельба — обыч-
ное дело для их квартала и для любого района города,
и донья Луиса хотела еще что-то сказать о термометре,
когда увидела, как руки у Мечи вздрогнули. Всего
одну секунду, но обе сразу поняли, и донья Луиса
вскрикнула, и сиделка зажала ей рот, сеньор Ботто
вошел в комнату, и все трое увидели, как дрожь про-
шла по всему телу, быстрая змейка юркнула от плеч к
ногам, движение зрачков под закрытыми веками, лег-
кая судорога исказила черты лица, точно Меча хотела
пожаловаться, заговорить, ускоренный пульс, медлен-
ное возвращение к неподвижности. Телефон — Рай-
монди — в сущности ничего нового, может быть, не-
много больше надежды, хотя Раймонди об этом и
заикаться не хотел, Пресвятая Дева, только бы это
было так, только бы кончилась скорей эта тюрьма,
Боже мой. Но не было ни конца ни края, спустя час
началось вновь, потом еще раз, будто Меча видела сон,
отчаянный и болезненный, кошмары возвращались и
возвращались, она не могла их отогнать, сидите рядом
и старайтесь успокоить, она ничего не воспринимает,
ее что-то гнетет, может, ей снится длинный страшный
сон, никакого контакта, спаси ее, мой Боже, не остав-
ляй ее так. Лауро возвращался с занятий и, положив
руку на плечо молящейся матери, тоже садился у по-
стели.
Вечером опять врачи, принесли новый аппарат с
электродами и присосками, прикрепили их к голове и
ногам, два друга-медика, приятели Раймонди, о чем-то
долго спорили в гостиной, нужно ждать дальше, сень-
ор Ботто, картина не изменилась, думать о благопри-
498

Страшные сны
ятном исходе пока рано. Но она видит сны, доктор, у
нее сны, вы же сами видели, это снова повторится, она
что-то чувствует, доктор, и так переживает. Это все
нервы, сеньора Луиса, никакого сознания, уверяю вас,
ждите и не поддавайтесь всему этому, ваша дочь ниче-
го не чувствует, знаю, что это болезненно, будет луч-
ше, если вы оставите ее наедине с сиделкой; пока не
начался спад, постарайтесь отдохнуть, сеньора, прими-
те мои таблетки.
Лауро сидел с Мечей до полуночи, урывками про-
сматривал тетради к экзаменам. Когда послышалась
сирена, он вспомнил, что должен позвонить по тому
номеру, который дал ему Лусеро, но из дому звонить
не стоило, а о том, чтобы после сирены выйти на ули-
цу, не могло быть и речи. Он видел, как у Мечи на
левой руке медленно шевелятся пальцы, снова показа-
лось, что зрачки под веками движутся. Сиделка сказа-
ла: идите к себе, ничего не поделаешь, только ждать.
«Но она видит сны, — сказал Лауро, — глядите, она
видит сны». Все длилось не дольше, чем вой сирены на
улице: казалось, руки чего-то искали, пальцы пытались
найти убежище под простыней. Донья Луиса снова была
здесь, уснуть так и не смогла. «Почему вы не приняли
таблеток доктора Раймонда?» — едва скрывая раздра-
жение, спросила сиделка. «Я не могу их найти, — рас-
сеянно ответила донья Луиса, — лежали на столике под
лампой, но я их там не вижу». Сиделка пошла искать,
Лауро и мать переглянулись, Меча снова зашевелила
пальцами, они почувствовали — тяжкий сон продолжа-
ется, длится непрерывно, как будто не хочет подняться
туда, где нечто похожее на сочувствие, на высшее со-
страдание, разбудит ее, да и всех нас, и спасет от стра-
ха. Но, время от времени шевеля пальцами, она продол-
жала спать. «Я нигде их не вижу, сеньора, — сказала
сиделка, — мы все ужасно рассеянны, никто даже не
знает, где в этом доме что лежит».
499

Хулио Кортасар
На следующий вечер Лауро вернулся поздно, и се-
ньор Ботто, не отрываясь от телевизора, где полным
ходом шел репортаж со стадиона, как бы между про-
чим спросил, почему задержался. «Посидели с друзья-
ми», — ответил Лауро, выбирая, с чем бы себе сделать
сандвич. «Прекрасный гол, — сказал сеньор Ботто, —
даже лучше, что это повторный показ, все чемпионские
выкрутасы видать», Казалось, Лауро не интересовал-
ся забитым голом, он ел, уставившись в пол. «Думай-
те, что творите, ребята, — проговорил сеньор Ботто, не
переставая следить за матчем, — и действуйте осто-
рожно». Лауро поднял глаза и посмотрел почти с ис-
пугом: отец первый раз позволил себе подобного рода
комментарий. «Успокойся, старик», — сказал он ему,
поднимаясь, чтобы прекратить разговор.
Сиделка поставила ночник на пол, Мечу на софе
стало едва видно, донья Луиса оторвала руки от лица,
и Лауро поцеловал ее в лоб.
— Ничего нового, — произнесла донья Луиса. — И
так все время, сынок. Гляди, гляди, у нее губы дрожат,
Боже мой, сколько же все это будет продолжаться и
продолжаться, все это?..
— Мама.
— Но, Лауро, так, как я, никто итого не понимает,
никто не знает, что ее все время мучит какой-то кош-
мар, а она никак не просыпается.
— Я знаю, мама, я ведь тоже все понимаю. Если бы
можно было что-то сделать, Раймонди бы уже сделал.
Сидя здесь, ты ей ничем не поможешь, пойди поспи,
прими успокоительного и поспи.
Он помог ей подняться и проводил до дверей. «Что
это было, Лауро?» — внезапно остановилась она. «Ни-
чего, мама, где-то там стреляют, ты же знаешь». Теперь
да, теперь уже поздно, и он оставит ее одну в спальне,
спустится к магазину и оттуда позвонит Лусеро.
Он не нашел голубой куртки, своей любимой вечер-
ней одежды, ходил, искал по шкафам в коридоре: мо-
500

Страшные сны
жет быть, мать повесила ее там, — в конце концов на-
дел первый попавшийся пиджак, поскольку было про-
хладно. Перед тем как выйти, заскочил на минуту к
Мече и, еще до того, как в полумраке разглядел ее,
ощутил тот страшный сон, дрожащие руки, таинствен-
ного, скользящего под кожей обитателя. Снаружи сно-
ва сирены, не следовало бы выходить так поздно, но
магазин потом закроют, и он не сможет позвонить.
Зрачки у Мечи двигались, будто хотели выглянуть из-
под век, посмотреть на него, повернуться к нему. Он
провел ей пальцем по лбу; страшно было дотрагивать-
ся до нее, не дай Бог обострить ее кошмар неосторож-
ным прикосновением. Зрачки сновали под веками, Ла-
уро отпрянул, он не знал почему, но с каждым разом
боялся все больше, и мысль, что Меча может поднять
веки и взглянуть на него, вынудила его уйти. Если отец
уже спит, можно попытаться позвонить из гостиной и
говорить вполголоса, но сеньор Ботто продолжал слу-
шать спортивного комментатора. «Да, уже поздно, —
вздохнул Лауро. — Нужно будет встать пораньше и,
прежде чем ехать на факультет, позвонить Лусеро». В
глубине квартиры он увидал сиделку, она выходила из
спальной комнаты, неся в руках что-то блестящее — то
ли шприц, то ли ложку.
Даже время стиралось и исчезало в долгом ожида-
нии, с бессонными ночами, с дневным сном, чтобы ото-
спаться; все время приходили и сменялись родственни-
ки и друзья, чтобы отвлечь донью Луису или сыграть в
домино с сеньором Ботто; еще одна сиделка — первой
нужно было уехать на неделю в Буэнос-Айрес; никто
не мог найти кофейные чашки, их растаскивали по
всем комнатам; когда удавалось, к сестре заглядывал
Лауро и, когда хотел, уходил; перед тем как зайти, Рай-
монди уже не звонил по вечной своей привычке; ника-
ких перемен к худшему не наблюдается, сеньор Ботто,
501

Хулио Кортасар
это такой процесс, который можно только поддерживать,
и все; питание я ввожу ей через зонд, нужно ждать. Но
ей все время что-то грезится, доктор, посмотрите на
нее, она почти уже не спит. Успокойтесь, сеньора Лу-
иса, вы представьте себе, что ее сны — это реакция
организма, все это трудно объяснить, в таких случаях
действуют иные факторы, в конце концов, не думайте,
будто она осознает то, что мы называем ее сном, в этом
случае просто такая жизнеспособность и эти рецидивы
— хороший признак, поверьте мне, я ведь наблюдаю
за ней внимательнейшим образом, нужно отдохнуть
именно вам, сеньора Луиса, идите сюда, я померю дав-
ление.
После всего, что случилось на факультете, Лауро с
каждым днем все трудней было возвращаться из цент-
ра, он появлялся внезапно, скорей из-за матери, чем
из-за Мечи, задерживался на минуту, узнавал, что все
по-прежнему, разговаривал со стариками, придумывал
темы для разговоров, чтобы хоть ненадолго отвлечь их
от тягостных мыслей. Каждый раз, когда он подходил
к Мечиной кровати, — снова мощный контакт, Меча
так близко, будто зовет, неясные знаки пальцами,
взгляд изнутри, как будто ищет выхода, что-то длится
и длится, как стук заключенной в обитую кожей стену,
этот мучительно-бессмысленный зов. Иногда подступа-
ло истерическое состояние; он вдруг чувствовал: его
Меча ощущает лучше, чем мать и сиделку, когда он
стоит там и глядит на нее, кошмар достигает самого
страшного мгновения, лучше немедленно уйти, ведь он
ничем не поможет, говорить с ней бессмысленно, дура,
родная, кончай свои штучки, а ну, открыла немедлен-
но глаза и прекратила этот дешевый розыгрыш. Меча,
идиотка, сестренка, сколько же ты над нами будешь
издеваться, психопатка дрянная, пошли к черту всю
эту комедию и мотай сюда, мне столько нужно тебе
рассказать, сестренка, ты же ничего не знаешь, а у нас
такое творится, но я тебе все равно расскажу, Меча,
502

Страшные сны
хоть ты ничего и не знаешь, все тебе расскажу. Он
поддавался приступам страха; может, наклониться к
Мече, но ни слова вслух, ведь сиделка и донья Луиса
никогда не оставляют Мечу одну, а ему столько нужно
ей рассказать, кажется, Меча обращалась к нему из-
нутри, из-под закрытых век, и движением пальцев,
рисующих бессмысленные буквы на простыне.
Был четверг — не потому, что они знали, какой се-
годня день, и не потому, что для них это имело хоть
какое-то значение, просто об этом сообщила сиделка,
когда пила на кухне кофе, и сеньор Ботто вспомнил,
что объявлен специальный выпуск новостей, а донья
Луиса — что ее сестра Росарио позвонила, приедет в
четверг или в пятницу. Наверняка у Лауро уже нача-
лись экзамены, он уехал в восемь и не попрощался,
оставил в гостиной записку, к ужину, вероятно, не вер-
нусь, пусть не ждут. К ужину не пришел, сиделке вновь
удалось отправить донью Луису спать пораньше, сень-
ор Ботто выглянул после сеанса телеигры в окно, с Пла-
са Ирланда доносились пулеметные очереди, вдруг ти-
шина, невыносимая тишина, ни патрульной машины,
лучше всего идти спать, эта женщина, она отвечает на
все вопросы телеигры в десять вечера, — действитель-
но феномен, сколько же она знает по античной исто-
рии, как будто жила в эпоху Юлия Цезаря, в конце
концов от культуры заработок больше, это тебе не мо-
лотком на аукционе стучать. Никто не обратил внима-
ния, что дверь всю ночь была заперта, Лауро к себе не
возвращался, утром все подумали, он еще спит после
экзамена или занимается перед завтраком, только в
десять обнаружили, что его нет. «Успокойся, — про-
изнес сеньор Ботто, — точно ведь, остался посидеть с
друзьями». Донье Луисе как раз пришлось помочь си-
делке помыть и переодеть Мечу, теплая вода и одеко-
лон, вата и простыни, уже полдень, а Лауро, но это
503

Хулио Кортасар
странно, Эдуардо, как это он даже не позвонил, тако-
го никогда не было, когда был вечер по окончании кур-
са, он позвонил в девять, ты помнишь, он боялся, мы
волнуемся, а ему тогда было меньше. «Мальчишка
свихнулся на своих экзаменах, — сказал сеньор Бот-
то. — Вот увидишь, придет с минуты на минуту, он
всегда появляется к часовым новостям». Но к часу
Лауро не появился, не услышал спортивные новости и
сообщение о новой подрывной акции, подавленной
благодаря своевременному вмешательству сил по охра-
не порядка, ничего нового, температура постепенно
будет понижаться, в горных районах дожди.
Был уже восьмой, когда сиделка отправилась за
доньей Луисой, та продолжала обзванивать знакомых,
сеньор Ботто надеялся, что позвонит его друг из комис-
сариата, если вдруг что станет известно, он непрерыв-
но просил донью Луису не занимать телефон, но она
продолжала искать номера по записной книжке и зво-
нить всем подряд, может, Лауро остался у дяди Фер-
нандо или снова вернулся на факультет сдавать очеред-
ной экзамен. «Пожалуйста, оставь телефон в покое, —
снова попросил сеньор Ботто. — Как ты не понимаешь,
мальчишка, возможно, именно сейчас и звонит, а у нас
все время занято, что ты хочешь от него... из автомата,
даже если он не поломан, все равно и другим в очере-
ди нужно дать позвонить». Сиделка настояла, и донья
Луиса пошла к Мече, она вдруг начала двигать голо-
вой, все время мотала головой из стороны в сторону,
только и успевай подбирать волосы, спадавшие на лоб.
Срочно сообщить доктору Раймонди, вечером его зас-
тать трудно, но в девять его жена позвонила сообщить,
что он сейчас приедет. «Добраться будет трудно, —
сказала сиделка, вернувшись из аптеки с коробкой ам-
пул. — Неизвестно зачем оцепили весь квартал, слы-
шите — сирены». Едва только она отошла от Мечи,
504

Страшные сны
которая продолжала двигать головой, что-то долго и
упорно отрицая, донья Луиса позвала сеньора Ботто,
нет, никто ничего не знает, мальчишка ведь точно не
сможет добраться, но Раймонди пропустят, он в меди-
цинском халате.
— Дело не в этом, дело не в этом, я уверена, что-то
случилось, не может быть, чтобы к этому времени ник-
то ничего не знал. Лауро всегда...
— Смотри, Луиса, — сказал сеньор Ботто, — гля-
ди, двигается, кисть и рука, рукой она первый раз дви-
гает, Луиса, может быть...
— Но это еще хуже, чем раньше, Эдуардо, ты не
хочешь понять, у нее продолжается галлюцинация, она
защищается от... Сделайте ей что-нибудь, Роса, я сей-
час, или лучше ты, Эдуардо, позвони, спроси у них,
срочно.
В гостиной сеньор Ботто стал набирать номер и ос-
тановился, повесил трубку. Почему в самом деле надо
звонить Ромеро, что могут знать Ромеро о Лауро, луч-
ше еще немного подождать. Раймонди не приходил, его
задержали на углу, он, должно быть, давал объясне-
ния. Роса не имела права больше делать Мече уко-
лов, это довольно сильное успокоительное, лучше
подождать, пока придет доктор. Наклонившись над
Мечей, подбирая ей волосы, мешающие смотреть неви-
дящими глазами, донья Луиса покачнулась, Роса едва
успела подставить стул, усадить ее. Вой сирены все
нарастал со стороны улицы Гаона, когда Меча приот-
крыла веки, взгляд, скрытый завесой, опущенной не-
сколько недель, замер на клочке чистого неба, мед-
ленно соскользнул к лицу доньи Луисы. Она кричала,
прижимала руки к груди и кричала. Роса попыталась
увести Луису, отчаянно призывая сеньора Ботто, он
пришел, сел неподвижно в ногах у Мечи и уставился
на нее, словно все сосредоточено во взгляде Мечи, он
передвигается медленно с доньи Луисы на сеньора Бот-
то, с сиделки на краешек неба, руки Мечи медленно
505

Хулио Кортасар
поднимаются к животу, скользят, чтобы соединиться
вверху, тело содрогается от спазма, потому что, навер-
но* она слышит сейчас усиливающийся рев сирен, уда-
ры в дверь, от которых содрогается весь дом, крики
команд и треск дерева, рассыпающегося под автомат-
ной очередью, вопли доньи Луисы, давка врывающих-
ся толпой, все словно нарочно ко времени пробужде-
ния Мечи, к тому самому времени, когда кончится этот
страшный сон, и Меча сможет наконец возвратиться к
реальности, к прекрасной жизни.

ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ ДЛЯ РАССКАЗА
2 февраля 1982 года
Порою, когда меня начинает одолевать зуд рассказа,
этот тайный, все нарастающий зов, который подталки-
вает меня вопреки желанию все ближе и ближе к моей
«Юлимпии-тревеллер-люкс»
(люксового в ней, бедняжке, нет ничего, но зато она
и вправду, как настоящий путешественник, тревел-
лер, плавала через семь голубых морей и сносила все
прямые и непрямые удары, какие только могут вы-
пасть на долю портативной пишущей машинки, втис-
нутой в чемодан меж брюками, бутылками с ромом и
книгами),
итак, порою, когда опустится ночь, и я вставляю чистый
лист в каретку, и закуриваю «Житан», и называю себя
дураком
(зачем, в конце концов, писать рассказ, не лучше ли
раскрыть сборник рассказов другого писателя или
послушать какую-нибудь пластинку?),
все же бывает, что я не могу ничего другого и сажусь и
начинаю писать рассказ, как мне хотелось бы написать
этот, и вот тогда-то я бы желал быть Адольфо Бьоем
Касаресом.
Я бы желал быть Бьоем, потому что всегда восхищал-
ся им как писателем и уважал как человека, хотя наша
стеснительность не помогла нам стать друзьями, помимо
других существенных причин, в том числе и океана, до-
вольно рано и в буквальном смысле слова пролегшего
между нами. Посчитав хорошенько, я пришел к выводу,
что в этой жизни мы с Бьоем виделись всего три раза.
Первый раз — на банкете в Аргентинской книжной па-
лате, где я присутствовал, поскольку в сороковые годы
был директором-распорядителем этого учреждения, а он
507

Хулио Кортасар
уж не знаю почему, и в ходе банкета мы представились
друг другу поверх блюда с равиолями, мы улыбались
друг другу с симпатией, но весь наш разговор свелся к
тому, что в какой-то момент он попросил меня передать
ему солонку. Второй раз Бьой в Париже пришел ко мне
домой и фотографировал меня, однако зачем — не могу
вспомнить, но тем не менее мы довольно долго разгова-
ривали с ним о Конраде, кажется. В последний раз, на-
оборот, я в Буэнос-Айресе ужинал у него, и в тот вечер
мы разговаривали главным образом о вампирах. Разуме-
ется, ни в одну из этих трех встреч мы не говорили об
Анабел, но вовсе не потому я бы желал быть Бьоем, а
потому, что мне ужасно хочется написать об Анабел так,
как написал бы о ней он, если бы знал ее и если бы ре-
шил писать о ней рассказ. В этом случае Бьой сумел бы
рассказать об Анабел так, как я не способен, показал бы
ее вблизи и изнутри, сохраняя одновременно отстранен-
ность, какую он намеренно сохраняет (я и мысли не до-
пускаю, что это происходит ненамеренно) между некото-
рыми своими персонажами и рассказчиком. Для меня это
совершенно невозможно, и не потому, что я знал Анабел;
когда я придумываю персонажи, я тоже не могу отстра-
ниться от них, хотя иногда мне это и представляется
столь же необходимым, сколь необходимо художнику
отойти на некоторое расстояние от мольберта, чтобы ох-
ватить картину целиком и увидеть, куда следует поло-
жить решающие мазки. Я бы так не сумел, ибо чувствую,
что Анабел сразу же захватит меня целиком и полностью,
точно так же, как тогда, в Буэнос-Айресе, когда я позна-
комился с нею в конце сороковых годов, и хотя она не в
состоянии была бы представить этот рассказ — если она
еще жива, если еще бродит по свету, старая, как и я, —
она все равно бы сделала все возможное, чтобы помешать
мне написать так, как мне хотелось бы, другими словами,
так, как это написал бы Бьой, если бы он знал Анабел.
508

Дневниковые- записи для рассказа
3 февраля
Не потому ли я так долго плету слова, хожу вокруг
да около, как пес, обнюхивающий дерево? Вот бы по-
забавился Бьой, прочти он это, позабавился бы и вдо-
бавок, чтобы раздразнить меня, процитировал бы про-
изведение, где указано время, место и имя, что, по его
мнению, подтвердило бы истинность рассказа.
Итак, на великолепном английском языке:
И чгэз тапу апс! тапу уеагз а^о,
1п кш§с1от Ьу 1Ье зеа,
ТЬа! таМеп 1Ьеге Нуей д^Ьот уои кпо>у
Ву 1Ье пате о1 АппаЬе1 Ьее1.
— Ну что ж, — сказал бы я, — начнем, начнем с
того, что дело было в республике, а не в королевстве,
и кроме того, Анабел писала свое имя с одним «н», не
говоря о том, что «давным-давно» она перестала быть
«невинной девой», по вине не Эдгара Аллана По, а
одного коммивояжера из Тренке-Лаукена, который
лишил невинности ее, тринадцатилетнюю девочку. А
кроме того, фамилия ее была Флорес, а не Ли, и сама
бы она о себе сказала, что ее снасильничали, посколь-
ку другого слова, разумеется, не знала.
4 февраля
Интересно, что вчера я не смог писать (я имею в виду
историю с коммивояжером), возможно, как раз потому,
что чувствовал искушение написать, а мне мешала Ана-
бел с ее манерой рассказывать. Можно ли рассказать об
Анабел и не впасть при этом в подражание, другими
словами, не исказить ее образ? Я знаю, что бесполезно
даже пытаться, что стоит мне начать, и я непременно
подчинюсь ее воле, а мне, как в боксе, недостает хоро-
шей работы ног и умения держать точную дистанцию,
1 Давным-давно было дело, / В королевстве далекой земли /
Жила невинная дева / По имени Эннабел Ли (англ.).
509

Хулио Кортасар
как Бьой, чтобы набирать очки, а самому не получать
серьезных ударов. Именно по этой причине я глупо
тешу себя мыслью написать то, 1гго будет не просто рас-
сказом (написать так, чтобы была не одна только Анабел,
разумеется), и потому позволил себе роскошь цитиро-
вать По, и потому хожу вокруг да около, как сейчас, и
мне до смерти хочется перевести кусочек из Жака Дер-
риды, который вчера вечером я вычитал в «Ьа уегйе еп
реткиге»1 и который не имеет ничего общего с моим
рассказом, но по необъяснимой аналогии может быть
приложим к нему, подобно тому как отшлифованные
полудрагоценные камни являют нам неузнаваемые пей-
зажи, неведомые замки, города или горы. Фрагмент
этот труден для понимания, как всегда у Дерриды, и я
переведу его ближе к той манере, в которой я воспитан
(он пишет так же, хотя, кажется, образован лучше):
«Почти ничего не остается (у меня): ни самой вещи,
ни ее существования, ни моего, ни чистого объекта, ни
чистого субъекта, никакого интереса к чему бы то ни
было. И тем не менее я люблю — нет, пожалуй, это
слишком сильно сказано, без сомнения, это просто оз-
начает интерес к существованию. Я не люблю, однако
мне приятно, что я не испытываю интереса, а значит,
не так важно, люблю я или нет. Это сладкое чувство,
что я могу брать, а могу и не брать и скорее отдал бы;
я отдаю то, что беру, получаю то, что отдал, и не
пользуюсь тем, что получил. И все же я беру. Могу
ли я сказать, что беру? Это настолько всеобъемлюще
субъективно — и на мой взгляд, и с общепринятой
точки зрения, — что может прийти только извне как
такового. Это невоспринимаемо. В конечном счете это
сладкое чувство, это удовольствие, которое я себе до-
ставляю или, скорее, которому я предаюсь и ради ко-
торого я готов на многое, и даже не испытываю, если
1 4Правда в живописи» (франц.).
510

Дневниковые записи для рассказа
«испытывать» означает «ощущать»: феноменологичес-
ки, эмпирически, в пространстве и времени моего су-
ществования, ощущающего интерес или интерес
представляющего. Это удовольствие для меня — не-
постижимый опыт. Я его не испытываю, не получаю,
не отдаю, не доставляю себе никогда, потому что я
<я, субъект, существующий) не способен постичь
прекрасное как таковое. И сколько я ни существую, я
не знаю, что такое чистое наслаждение».
Деррида говорит о человеке, который столкнулся с
тем, что кажется ему прекрасным, и отсюда проистека-
ет все; предо мною же — ничто, а именно ненаписанный
рассказ, дырка от рассказа, засасывающая воронка рас-
сказа, и я непостижимым образом чувствую, что это и
есть Анабел, иными словами, есть Анабел, хотя расска-
за и нет. И наслаждение состоит именно в том, даже
если это не наслаждение, а скорее похоже на соленую
жажду, и хочется отказаться от какого бы то ни было
писания, но все-таки я пишу (пишу в перерывах между
работой над другими вещами, поскольку я не Бьой, и
мне никогда не удастся рассказать об Анабел так, как,
полагаю, я должен был бы это сделать).
Ночью
Я перечитываю то, что написал Деррида, и убежда-
юсь, что оно не имеет ничего общего с моим состоянием
духа и даже с моими намерениями; аналогия есть, но она
в ином, она в отношении к красоте, содержащемся в при-
веденном мною отрывке и в моем ощущении Анабел: в
обоих случаях полностью отрицается даже возможность
подступиться, навести мосты, и если тому, от лица кого
ведется речь в отрывке Дерриды, недоступно прекрасное
как таковое, то мне, ведущему речь от своего имени
(ошибка, которой ни за что бы не совершил Бьой), как
это ни тяжело, но мне, я знаю, никогда не дастся Анабел
511

Хулио Кортасар
как Анабел, а именно такая, какая она есть, и написать
рассказ о ней, рассказать о ней хотя бы отчасти в ее ма-
нере — невозможно. Таким образом, завершая аналогию,
я снова прочувствовал ее начало, начальные слова отрыв-
ка, которые прочитал вчера вечером и которые предста-
вились мне неким будоражащим продолжением того, что
я чувствую, оставаясь один на один с «Олимпией», один
на один с недающимся рассказом и с тоской по умелости
Бьоя. Точь-в-точь как в начале отрывка: «Почти ничего
не остается (у меня): ни самой вещи, ни ее существова-
ния, ни моего, ни чистого объекта, ни чистого субъекта,
никакого интереса к чему бы то ни было». То же самое
отчаянное противостояние один на один с ничто, распа-
дающимся на целый ряд субничто, не поддающихся ни-
какому словесному выражению; ибо сегодня, по проше-
ствии стольких лет, у меня не осталось ни Анабел, ни
бытия Анабел, ни моего бытия, сопричастного ее бытию,
ни чистого объекта — Анабел, ни тогдашнего меня, в
чистом виде субъекта по отношению к Анабел в ее ком-
нате на улице Реконкисты, и никакого интереса к чему бы
то ни было, поскольку все постепенно сошло на нет дав-
ным-давно, талу апё талу уеагз а^о, в стране, которая
сегодня — лишь то, что привиделось мне, или я приви-
делся ей, во времена, которые ныне не более чем пепел
от сигарет «Житан», что копится день за днем до тех пор,
пока мадам Перрэн не придет убирать мою квартиру.
6 февраля
Эта фотография Анабел служила закладкой не где-
нибудь, а в романе Онетти, и вновь обнаружилась бла-
годаря закону притяжения во время одного из переез-
дов с квартиры на квартиру года два назад: взял
стопку старых книг с полки, из одной выпала фотогра-
фия, и я не сразу узнал Анабел.
На мой взгляд, она вышла довольно похоже, хотя
причесана необычно: когда она пришла ко мне в кон-
512

Дневниковые записи для рассказа
тору первый раз, волосы у нее были подобраны; мои
тогдашние ощущения словно бы сгустились, и я по-
мню, что с головой был погружен в перевод промыш-
ленного патента. Из всех видов работ, за которые мне
случалось браться, а мне случалось браться за все, что
называется переводом, худшим были патенты, прихо-
дилось часами перемалывать подробные пояснения
усовершенствований электрической швейной машины
или корабельных турбин, и, разумеется, я ничего не
понимал в этих пояснениях и почти не разбирался в
технической лексике, а потому валял перевод слово за
слово, заботясь главным образом о том, чтобы не про-
пустить строчку, не имея ни малейшего представления,
что такое гидровибрирующий геликоидальный ствол,
который в магнитном поле соответствует тензорам 1, Г,
1" (рис. 14). Наверняка Анабел постучала в дверь, а я
не услышал, но, когда я поднял взгляд, она стояла у
моего письменного стола, и первым делом в глаза бро-
сились блестящая клеенчатая сумочка и туфли, кото-
рые меньше всего подходили для одиннадцати часов
обычного, хлопотливого буэнос-айресского утра.
Вечером
Я уже начал писать рассказ или это все еще наброс-
ки — вполне возможно — для ничего? Старый-преста-
рый, весь перепутанный клубок с множеством концов,
и я могу дернуть за любой, не зная, к чему это приве-
дет; тот, за который я дернул сегодня утром, оказался
первым по хронологии, ибо то был первый приход
Анабел. Разбирать или не разбирать эти нити одну за
другой: последовательность наводит на меня скуку, но
в равной мере не нравятся мне и дешевые ПазЬ-Ьаскз1, ко-
торые лишь усложняют столькие фильмы и столькие рас-
сказы. Если они возникают сами собой, пожалуйста — в
Здесь: ретроспекции (англ.).
17 X. Кортасар
513

Хулио Кортасар
конце концов, кто знает, что такое на самом деле вре-
мя, — но только не планировать их заранее. О фото-
графии Анабел следовало бы рассказать после многих
других вещей, которые дали бы о ней больше представ-
ления, хотя бывает и так, вспомнится что-то, как вот
теперь вспомнился листок бумаги, пришпиленный бу-
лавкой на двери моей конторы, мы уже были близко
знакомы, и, хотя послание это могло уронить меня в
глазах уважаемых клиентов, мне все равно было бы
бесконечно приятно прочитать: ТЕБЯ НЕТ, НЕБЛА-
ГОДАРНЫЙ, ПРИДУ В КОНЦЕ ДНЯ (запятые рас-
ставил я, а не надо бы, но ничего не попишешь, воспи-
тание). К концу дня она не пришла, потому что в конце
дня начиналась ее работа, о которой я четкого пред-
ставления не имел, но, в общем и целом, знал, что это
занятие в газетах именовалось проституцией. В ту
пору, когда мне удалось составить некоторое представ-
ление о ее жизни, занятие Анабел было полно преврат-
ностей, не проходило недели, чтобы она как-нибудь
утром не бросила мне мимоходом: в ближайшие дни
мы не увидимся, в «Фениксе» требуется подавальщи-
ца и платят хорошо, или же, вздохнув и выругавшись,
не сказала бы, что дела идут худо и придется на не-
сколько дней податься в «Чемпе», чтобы заплатить за
квартиру к концу месяца.
Беда в том, что Анабел, как и все ее товарки, пола-
гала: ничто на свете не долговечно, даже переписка с
матросами, и недолгой практики в моей конторе мне
хватило, чтобы подсчитать и убедиться, что подобная
переписка, как правило, ограничивалась двумя или
тремя письмами, кому посчастливится — четырьмя,
поскольку моряк быстро уставал или забывал о своей
подружке или она о нем, и, кроме того, моим перево-
дам, наверное, не хватало сексуальной завлекательно-
сти или завлекательной чувствительности, а моряки в
свою очередь не владели, как говорится, пером, и в
результате все заканчивалось довольно быстро. Как
514

Дневниковые записи для рассказа
плохо я объясняю, мне докучает писание и надоедает
пускать слова, как собак, по следу Анабел, на мгнове-
ние поверив, что они притащат мне ее такой, какой она
была, какими были мы тапу апё тапу уеаг$ а§о.
8 февраля
Хуже всего, что мне утомительно перечитывать напи-
санное, чтобы поймать нить, да и какой же это рассказ:
в то утро, когда Анабел вошла ко мне в контору на ули-
це Сан-Мартин, почти на углу Коррьентес, я гораздо
больше запомнил клеенчатую сумочку и туфли на проб-
ковой платформе, чем ее лицо (и вправду, первое впе-
чатление от лица не имеет ничего общего с тем, какое
складывается у нас со временем и в силу привычки). Я
работал за старым письменным столом, который за год
до того получил в наследство вместе с остальной рухля-
дью в конторе, и все не мог собраться с духом обновить
ее; в этот момент я как раз подошел к самому непонят-
ному месту в патенте и пробирался вперед фраза за
фразой, не в состоянии оторваться от технических сло-
варей и от ощущения, что обманываю Марвела и О'Дон-
нела, которые платят мне за переводы. Появление Ана-
бел было так же не к месту, как не к месту было бы
влететь сиамской кошке в зал с вычислительными маши-
нами, и я бы сказал, она это понимала, потому что по-
смотрела на меня почти жалостливо, прежде чем сообщи-
ла, что мой адрес дала ей подруга Маруча. Я попросил
ее сесть и из чистого пижонства доперевел фразу, в ко-
торой промежуточный калиброванный каландр вступал
в таинственное соприкосновение с антимагнитным бро-
нированным картером Х2. Тогда она закурила сигарету
светлого табака, а я — черного, и, хотя мне достаточно
было одного имени Маручи, чтобы все стало ясно, я все
равно дал ей говорить.
515

Хулио Кортасар
9 февраля
Упорное сопротивление диалогу, в котором в любом
случае больше всего было бы вымысла. Главным обра-
зом мне запомнились словечки Анабел, ее манера на-
зывать меня то «юноша», то «сеньор», говорить то и
дело «а вот какое предположение» или ронять «ой,
расскажу — не поверите». И курить у нее тоже была
своя манерка — тотчас выпускала дым, не затягиваясь.
Она принесла мне письмо от некоего Уильяма, отправ-
ленное из Тампико месяцем ранее, и я перевел ей пись-
мо вслух, прежде чем сделать письменный перевод, о
чем она тут же меня попросила. «Как бы не забыть», —
сказала Анабел, доставая пять песо, чтобы расплатить-
ся со мной. Я сказал ей, что не стоит, что прежний мой
компаньон назначил эту нелепую цену в те времена,
когда он работал один и вызвался переводить девушкам
из нижних кварталов письма от моряков и их ответные
послания. Я ему тогда сказал: «Почему вы берете так
мало? Берите с них или больше, или вообще ничего, это
не ваша работа, вы ее делаете по доброте душевной». А
тот объяснил мне, что он слишком стар, чтобы проти-
виться желанию время от времени переспать с какой-
нибудь из них, и потому взялся переводить им письма,
чтобы всегда были под рукой, а не назначь он им такую
символическую плату, глядишь, они бы все преврати-
лись в мадам де Савинье, а этого он ни за что не допус-
тит. Потом мой компаньон уехал из страны, а я унасле-
довал эту лавочку и по инерции продолжал его линию.
Все шло прекрасно, Маруча и остальные (их тогда было
четыре) поклялись мне, что никому на свете не дадут
моего адреса, и в среднем на месяц приходилось по два
письма, одно надо было прочитать по-испански, а дру-
гое составить на английском (гораздо реже — на
французском). Но тут, как видно, Маруча забыла про
клятву, и, помахивая нелепой, блестящей клеенчатой
сумочкой, вошла Анабел.
516

Дневниковые записи для рассказа
10 февраля
А времена были — перонистская демагогия грохота-
ла и оглушала прямо из громкоговорителя в центре го-
рода, испанец-привратник приходил ко мне в контору с
фотографией Эвиты и весьма нелюбезно просил оказать
любезность: повесить фотографию на стенку (во избе-
жание предлога он приносил с собой четыре кнопки).
Вальтер Гизекинг дал серию восхитительных вечеров в
театре «Колон», а Хосе Мариа Гатцка, как мешок с кар-
тошкой, рухнул на ринге в Соединенных Штатах. В
свободные минуты я переводил «Жизнь и переписку
Джона Китса», написанную лордом Хьютоном, а еще
более свободные коротал во «Фрегате», почти напротив
конторы, с приятелями адвокатами, которым тоже нра-
вился хорошо взбитый «демария». А иногда Сусана —
Нет, нелегко прослеживать нить, я все время уто-
паю в воспоминаниях, желая, наоборот, уйти от них,
но для того, чтобы заклясть их, заставить замолчать,
надо их описать (а в таком случае приходится собирать
их все до единого, в том-то и беда). Я бы хотел расска-
зать все с самого начала, теряющегося в тумане, начать
оттуда, где нити расползлись от времени (и, как в на-
смешку, ясно вижу черную сумочку Анабел и отчетли-
во слышу ее «благодарю вас, юноша», вслед за тем как,
дочитав письмо Уильяма, я дал ей сдачи десять песо).
Только теперь я по-настоящему знаю, что к чему, а
тогда не очень-то понимал, что происходило, другими
словами, не видел глубинных пружин того дешевого
танго, в которое я пустился с Анабел, вернее, начиная
с Анабел. Да и как мне было разобраться в той чудо-
вищно сплясанной милонге, где была по крайней мере
одна смерть и — как ни крути — пузырек с ядом, не
могла же сама Анабел рассказать чистую правду — если
допустить, что она ее знала, — переводчику с собствен-
ной конторой и бронзовой дощечкой на двери. В ту пору
517

Хулио Кортасар
я во многом руководствовался абстрактными идеями, и
теперь, в конце пути, спрашиваю себя, как мог я жить,
держась на поверхности, в то время как внизу скользили
и жалили друг друга создания, рожденные ночным Буэ-
нос-Айресом, огромные рыбины, обитавшие в этой мут-
ной реке, которой я, как и многие другие, совершенно не
знал. Глупо, что теперь мне хочется рассказать о том,
чего я не способен был постигнуть в то время, когда это
происходило: словно в пародии на Пруста, я намерева-
юсь проникнуть в воспоминания о событиях, в которые
не проник, когда они случились, проникнуть, чтобы на-
конец-то пережить их по-настоящему. Наверное, я делаю
это из-за Анабел, я хочу написать рассказ, чтобы она
предстала передо мной заново и чтобы она сама увидела
себя так, как, я думаю, она тогда себя не видела, потому
что и Анабел тоже плавала в тяжелом и грязном воздухе
Буэнос-Айреса, который держал ее и в то же время вы-
талкивал, как какие-нибудь запредельные отбросы, как
весь этот портовый люмпен, из жалких комнатушек, вы-
ходящих в коридор, куда выходит множество других точ-
но таких же, и в каждой звучит свое танго, мешаясь с
крикливыми ссорами, жалобами, а иногда и смехом, ну
конечно, иногда и смехом, потому что Анабел с Маручей
рассказывали друг другу анекдоты и сальности, запивая
их мате или пивом, которое никогда не бывало достаточ-
но холодным. Вырвать бы Анабел из этого сумбурного и
захватанного образа, который остался от нее, такого же
сумбурного и захватанного, какими порою бывали пись-
ма Уильяма, и, когда она клала мне их на ладонь, каза-
лось, что я притронулся к грязному носовому платку.
/ / февраля
В то утро я узнал, что грузовое судно Уильяма про-
стояло в Буэнос-Айресе неделю, а теперь пришло первое
письмо от Уильяма из Тампико и с ним — классический
пакетик с обещанными подарками: нейлоновые трусики,
518

Дневниковые записи для рассказа
фосфоресцирующий браслет и флакон духов. Письма и
подарки, которые получали девушки от своих приятелей,
не слишком отличались друг от друга, девушки всегда
просили нейлоновое белье, которое в те поры в Буэнос-
Айресе достать было трудно, и моряки слали подарки,
сопровождая их весточками почти всегда романтическо-
го свойства, в которых вдруг прорывались такие подроб-
ности, что мне бывало трудно переводить их девушкам
вслух, а те, разумеется, диктовали мне ответные письма
или приносили черновики, в которых они бесконечно
скучали, вспоминали танцы по ночам и просили прислать
нейлоновые чулки и кофточки цвета танго. И с Анабел
было точно так же: не успел я перевести ей письмо Уиль-
яма, как она принялась диктовать ответ, но я хорошо
знал своих клиенток и потому попросил ее лишь обозна-
чить темы, а письмо я позже напишу сам. Анабел устави-
лась на меня с удивлением.
— А как же чувства, — сказала она. — Надо вло-
жить побольше чувств.
— Разумеется, не беспокойтесь, пожалуйста, скажи-
те мне только, что я должен ему сообщить.
То был обычный и обыденный перечень: получила
его письмо, чувствует себя хорошо, но устала, когда же
Уильям вернется, и пусть посылает по крайней мере по
одной открытке из каждого порта, да передаст какому-
то Перри, чтобы тот не забыл выслать фото, он их
сфотографировал на берегу. Ах да, еще скажите, что с
Долли все по-прежнему.
— Не объясните ли вы мне поподробнее насчет... —
начал было я.
— Просто скажите, что с Долли все по-прежнему, и
ничего больше. А в конце напишите, ну, вы сами знае-
те, в общем, про чувства, вы меня поняли.
— Ну конечно, не беспокойтесь.
Она сказала, что зайдет на следующий день, и при-
шла, поставила свою подпись, проглядев письмо мель-
ком, видно было, что она понимала довольно много
519

Хулио Кортасар
слов, на некоторых абзацах она задерживалась, а по-
том подписала письмо и показала мне листок, где
Уильям проставил все порты и даты прибытия в них.
Мы решили, что лучше всего послать письмо в Окленд,
к тому времени лед между нами уже растаял, и Анабел
взяла предложенную мною первую сигарету; опершись
на край стола и напевая что-то, она смотрела, как я
надписываю конверт. Через неделю она принесла мне
черновик, чтобы я срочно написал Уильяму, она выг-
лядела встревоженной и попросила меня написать
письмо сразу же, но я был по горло занят переводом
итальянских свидетельств о рождении и пообещал ей
написать к вечеру, подписать письмо за нее и отпра-
вить по дороге домой. Она поглядела на меня как бы с
сомнением, но потом согласилась и ушла. На следую-
щее утро она явилась в половине двенадцатого, чтобы
убедиться, что я послал письмо. И вот тогда я поцело-
вал ее в первый раз и мы условились, что пойдем к ней,
как только я закончу работу.
12 февраля
Нельзя сказать, чтобы мне в ту пору нравились де-
вушки из нижних кварталов, у меня сложился малень-
кий удобный мирок, постоянная связь с некой особой,
которой я дал имя Сусана и назову ее кинесиологом,
правда, порою этот мирок казался мне чересчур ма-
леньким и слишком удобным, и тогда появлялась на-
стоятельная потребность как бы погрузиться снова во
времена юности, когда я в одиночестве бродил по юж-
ным кварталам, а там после рюмки-другой чего-нибудь
по мимолетной прихоти пускался с кем-нибудь в корот-
кие интерлюдии, скорее эстетического, чем эротическо-
го свойства, наподобие того как написан этот кусок,
который я перечитываю и который следовало бы вы-
черкнуть, но я его оставляю, потому что именно так
происходило все то, что я называю погружениями; эти
520

Дневниковые записи для рассказа
падения на дно объективно совершенно ненужные,
если принять во внимание Сусану, если принять во
внимание Т. С. Элиота, если принять во внимание
Вильгельма Бакхауза, и тем не менее, тем не менее.
13 февраля
Вчера я разозлился на себя, смешно вспомнить. Я
же с самого начала знал, что Анабел не даст мне напи-
сать рассказ, потому что, во-первых, это выйдет не
рассказ, и, кроме того, Анабел сделает (как это она
делала всегда, сама того не зная, бедняжка), сделает
все возможное, чтобы оставить меня одного перед зер-
калом. Мне достаточно перечитать этот дневник, что-
бы понять: она не более чем катализатор, который ста-
рается затащить меня в самую глубину, на каждой
странице, которой мне потому и не хочется писать,
выволочь на самую середину зеркала, где я хотел бы
увидеть ее, а вместо этого из глубины выступает пере-
водчик, имеющий частную практику, и все, какие поло-
жено, дипломы, и даже свою Сусану, что вполне мож-
но было предвидеть, свою-свиристящую-свою-сусану,
вот незадача, почему я не назвал ее Амалией или Бер-
той. Когда пишешь — проблемы на каждом шагу, не
всякое имя годится для... (Ну, будешь писать дальше?)
Ночью
Комнату Анабел на улице Реконкиста, в районе пя-
тисотых номеров, мне бы не хотелось вспоминать,
главным образом, наверное, потому, что, хотя Анабел
этого и не знала, комната ее оказалась слишком близ-
ко от моей квартиры на двенадцатом этаже, выходив-
шей окнами на реку цвета львиной шкуры. Я помню
(невероятно, что помнятся такие вещи), когда мы уго-
ворились о встрече, меня так и подмывало сказать, что-
бы она пришла в мою холостяцкую квартиру, где у нас
будет и виски, должным образом охлажденное, и по-
521

Хулио Кортасар
стель, какая мне нравится, однако я сдержался при
мысли о том, что привратник Фермин, еще более глаза-
стый, чем Аргус, увидит, как она входит или выходит
из лифта, и я упаду в его глазах ниже некуда, ведь он
почти растроганно здоровался с Сусаной, когда видел
нас выходящими или приходящими вместе, а уж он-то
разбирался в таких вещах, как макияж, как дамские су-
мочки и каблучки. Я раскаялся, едва начал подниматься
по лестнице, и чуть было не повернул назад, очутившись
в коридоре, куда выходило несчетное количество дверей,
из-за которых пробивалось столько же поющих пласти-
нок и запахов разнообразных духов. Анабел уже улыба-
лась мне с порога своей комнаты, к тому же у нее было
виски, хотя и не охлажденное, и непременные куколки,
но зато и репродукция картины Кинкелы Мартина. Про-
цедура свершилась без спешки, мы выпили, сидя на
софе, и Анабел пожелала узнать, когда я познакомился с
Маручей, а также поинтересовалась моим прежним ком-
паньоном, о котором рассказывали ей другие девушки.
Когда я положил руку ей на колено и поцеловал в ушко,
она улыбнулась мне совершенно естественно и поднялась
снять с постели розовое покрывало. И при прощании,
когда я клал под пепельницу несколько купюр, она улыб-
нулась мне той же самой улыбкой, с отстраненным при-
нятием происходящего, и ее улыбка тронула меня ис-
кренностью, хотя другие, возможно, назвали бы ее
профессиональной. И, помню, я ушел, так и не погово-
рив с ней, как собирался, о ее последнем письме к Уиль-
яму, да и какое мне было дело до их отношений, в конце
концов, и я мог ей улыбаться так, как она улыбалась мне,
я тоже был профессионалом.
16 февраля
Невинность Анабел — как тот рисунок, что она нари-
совала однажды у меня в конторе, пока ждала, когда я
закончу срочный перевод, рисунок, который, наверное,
522

Дневниковые записи для рассказа
заблудился в какой-нибудь книге и в один прекрасный
день выпадет из нее, как и фотография Анабел, когда я
стану переезжать на следующую квартиру или возьмусь
перечитывать книгу. На рисунке домики, как в предмес-
тье, куры ходят по улице. Но при чем тут невинность?
Легче всего приписать Анабел наивное неведение, кото-
рое волокло-тащило ее то туда, то сюда; но откуда тогда
внезапные порывы, довольно низменные, которые угады-
вались только по глазам или после того, как решение уже
было принято, откуда это предощущение того, что про-
ходило мимо меня и что сама Анабел немного драматич-
но называла «жизнью», а для меня было запретной зо-
ной, которую могли мне возместить лишь воображение
или книги Роберто Арльта. (Мне вспоминается Ардой,
мой приятель адвокат, впутывавший меня, бывало, во
всяческие переделки где-нибудь в предместье, поскольку
тосковал по вещам, которые в глубине души считал для
себя невозможными, однако сам он в этих переделках
никогда по-настоящему участия не принимал, оставаясь
всего лишь свидетелем, как ия- свидетель жизни Ана-
бел, и не более. Нет, невинными были мы, носившие гал-
стук и владевшие тремя языками; и Ардой, как хороший
адвокат, не зря ценил свою роль очевидца, считая ее едва
ли не миссией. Однако не ему, а мне хочется написать
рассказ про Анабел.)
17 февраля
Я не назову это близостью, для этого я бы должен
был уметь давать Анабел то, что она мне давала так
естественно, должен был бы привести ее к себе домой»
например, установить хоть какое-то равенство, даже
если между нами и были отношения, какие складыва-
ются между постоянным клиентом и женщиной, ко-
торая ведет ночную жизнь. В те времена я не задумы-
вался, как теперь, над тем, что Анабел ни разу не
упрекнула меня за то, что я держал ее строго на рас-
523

Хулио Кортасар
стоянии; должно быть, она считала это одним из условий
игры, что вовсе не исключало отношений настолько дру-
жеских, чтобы заполнять смехом и шутками пустые, не в
постели, и всегда самые тяжкие минуты. Какую я вел
жизнь, Анабел совершенно не заботило, вопросы она за-
давала редко и, как правило, в таком духе: «У тебя в
детстве была собачка?» или «Ты всегда стригся так ко-
ротко?» Я знал достаточно и о Долли, и о Маруче, и о
всяческих перипетиях в жизни Анабел, а она по-прежне-
му не имела понятия и ее совершенно не интересовало,
что у меня были сестра и брат, и последний — певец-ба-
ритон. Маручу я знал и раньше, из-за писем, иногда мы
собирались в кафе «Качабамба», с нею и с Анабел, вы-
пить импортного пива. Из одного письма к Уильяму я
узнал о ссорах между Маручей и Долли, однако то, что
я назову историей с пузырьком, не принимало серьезно-
го оборота еще довольно долго и вначале выглядело до
смешного невинно (я уже говорил о невинности Анабел?
Тоска берет перечитывать этот дневник, чем дальше, тем
все меньше он помогает мне писать рассказ), потому что
Анабел, которая была неразлучна с Маручей, рассказала
Уильяму, что Долли продолжала отнимать у Маручи
лучшие места, отбивать денежных клиентов и даже уве-
ла сына комиссара, совсем как в танго, — словом, до
невозможности осложнила ей жизнь в «Чемпе» и без заз-
рения совести пользовалась тем, что у Маручи начали
выпадать волосы, что у нее возникали проблемы с зуба-
ми, и в постели — тоже, и так далее, и тому подобное.
Все это Маруча выплакала Анабел, мне она всего не рас-
сказывала, видно не слишком доверяла, да и что с меня
взять, делаю переводы — и на том спасибо; она говорит,
ты просто чудо, рассказывала мне Анабел, ты ей так хо-
рошо переводишь, что кок с французского судна стал
посылать еще больше подарков, Маруча считает, это из-
за чувств, ты их так здорово описываешь.
— А тебе не стали посылать больше?
— Нет. Наверное, из ревности мне ты пишешь скупее.
524

Дневниковые записи для рассказа
Она говорила что-нибудь в этом роде, и мы ужасно
смеялись. И так же, смеясь, она рассказала про пузы-
рек, который уже раз или два мелькал в письмах к
Уильяму, и я ни о чем не спрашивал, потому что од-
ним из удовольствий для меня было дать ей созреть,
пока она сама не выговорится. Помню, она рассказала
мне об этом у себя в комнате, когда мы открывали бу-
тылку виски, заработав право хлебнуть по глоточку.
— Клянусь, я прямо остолбенела. Он всегда мне
казался немного с приветом, может, потому, что не
очень понимаю его речи, но в конце-то концов он все-
гда сделает так, что поймешь. Ты его не знаешь, а если
б видел, какие у него глаза, как у рыжего кота, и ему
идет, он парень видный, когда на берег сходит, то, я
тебе скажу, одевается будь здоров как, во все синтети-
ческое, — словом, понимаешь,
— А что он тебе сказал?
— Что в следующий раз привезет пузырек. Нарисо-
вал пузырек на салфетке, а над ним — череп и скре-
щенные кости. Ты меня слушаешь?
— Слушаю, но не понимаю зачем. Ты ему рассказа-
ла про Долли?
— Ну конечно, в ту ночь, когда он пришел ко мне,
как только приплыло судно, Маруча была у меня и
плакала, ее даже вырвало, мне пришлось вцепиться в
нее и держать, чтобы она не выскочила опрометью и не
порезала бы Долли физиономию. Это было как раз в тот
день, когда она узнала, что Долли переманила у нее ста-
рика, который ходил по четвергам, кто его знает, что
эта сучка сказала ему про Маручу, может, про волосы
рассказала или что она, мол, заразная. Мы с Уильямом
дали ей снотворное, она и заснула прямо на моей кро-
вати, а мы пошли потанцевать. Я ему все про Долли
рассказала, я уверена, он понял, что-что, а у меня он
понимает все до капельки, он как впился в меня свои-
ми желтыми глазами, мне пришлось только отдельные
слова ему повторить.
525

Хулио Кортасар
— Погоди, давай-ка выпьем еще по одной, сегодня
у нас все в двойном размере, — сказал я, шлепнув ее,
и мы захохотали, потому что и от первой-то рюмки нас
здорово разобрало. — А ты что сказала?
— Думаешь, я круглая дура? Еще чего, я разорва-
ла салфетку в мелкие клочки, чтобы понял. А он все
про пузырек, что пришлет мне его для Маручи, пусть,
мол, подольет ей в вино. 1п а ёгшк1, сказал. И нарисо-
вал легавого на другой салфетке, а потом перечеркнул
его крестом, хотел сказать, мол, никто ни о чем не до-
гадается.
— Замечательно, — сказал я, — этот янки считает,
что наши судебные врачи просто шляпы. Ты правиль-
но поступила, детка, как-никак, а пузырек попадет в
твои руки.
— Ну да.
(Не помню, каким образом вспомнился мне этот
разговор. Но он вспомнился, я пишу и слышу его, а
может, придумываю, копируя с того, что было, или
копирую и по ходу дела придумываю. Надо бы спро-
сить как-нибудь, не это ли и есть литература.)
19 февраля
Но порою все не так, а гораздо тоньше и сложнее.
Иногда вдруг по каким-то параллельным или симмет-
ричным ассоциациям раз и навсегда запечатлеваются в
памяти фразы и события, ничем особенно не примеча-
тельные (мой случай именно таков), при том что множе-
ство гораздо более важных вещей начисто забывается.
Нет, не всегда только вымысел или копирование. Вче-
ра вечером я лишь подумал, что должен писать дальше
про Анабел и что, может быть, это приведет меня к рас-
сказу, в котором и будет заключена окончательная прав-
да, как вдруг опять — комната на улице Реконкиста,
Здесь: в выпивку (англ.).
52в

Дневниковые записи для рассказа
мартовская, не то февральская жара, а в комнате по дру-
гую сторону коридора парень из Риохи без конца крутит
пластинки Альберто Кастильо, этот тип никак не мог рас-
проститься со своей замечательной пампой, даже Анабел
и то надоело, а уж как она любит музыку, прощаааааай,
моя пааааампа, и Анабел, голая, сидит на постели и вспо-
минает свою пампу, там, вокруг Тренке-Лаукена. Сколь-
ко шуму из-за этой пампы, Анабел презрительно закури-
вает сигарету, всю плешь проел своей вонючей пампой, а
что в ней такого, одни коровы. Но, Анабел, детка, я ду-
мал, в тебе больше патриотизма. Говорю тебе, там одна
вонь и скука, и если бы я не приехала в Буэнос-Айрес,
то пропала бы. Одно за другим новые воспоминания в
подкрепление, и вдруг так, словно она не может не рас-
сказать, — история с коммивояжером, она еще и слова
не проронила, а я уже чувствовал, что знаю эту историю,
что мне ее рассказывали. Я позволил ей рассказать, по-
тому что рассказ просто рвался у нее с языка, раньше
история с пузырьком, а теперь эта, с коммивояжером, но
меня с ней в этот момент не было, то, что она рассказы-
вала, поведали мне как бы иные голоса иных кошгат, да
простит мне Трумэн Капоте, это пришло ко мне из гости-
ничной столовой пыльного селения Боливар, селения в
пампе, где я прожил два года давным-давно, или с вече-
ринки, на которой собрались друзья и случайные люди и
где говорилось обо всем на свете, но главным образом о
женщинах, которых мы, молодые ребята, в те времена
называли «кадрами» и которых так не хватало в нашей
захолустной холостяцкой жизни.
Как ясно помнится мне тот летний вечер и послеобе-
денная беседа за кофе с граппой, лысому Росатти при-
шли на память былые дни, в этом человеке мы ценили
чувство юмора и щедрость, и в тот вечер он, после до-
вольно возвышенного рассказа не то Флореса Диеса, не
то зануды Саласа, вдруг пустился в воспоминания об
одной метиске, уже не молодой, к которой ездил на ран-
чо неподалеку от Касбаса, где она жила на свою вдовью
527

Хулио Кортасар
пенсию, на то, что выручала, разводя кур, и в крайней
бедности растила тринадцатилетнюю дочь.
Росатти продавал автомобили, новые и подержан-
ные, и во время поездок, если ему приходила охота,
заезжал на ранчо к вдове, привозил ей какой-нибудь по-
дарочек и спал с нею до следующего утра. Она была лас-
ковой, заваривала хороший мате, жарила ему пирожки
и, по словам Росатти, была недурна и в постели. А Чолу,
полукровку, они отсылали спать под навес, где в пре-
жние времена покойник держал теперь уже проданный
автомобильчик; Чола была молчаливая девочка, всегда
прятала глаза и тотчас же пропадала из виду, стоило
Росатти появиться, а за ужином сидела, низко опустив
голову, и почти не разговаривала. Иногда он привозил
ей игрушку или конфеты, ее почти насильно заставляли
взять гостинцы, и всякий раз она говорила «спасибо,
дон». В тот вечер, когда Росатти привез подарков боль-
ше, чем обычно, потому что утром он продал «плимут»
и был доволен, вдова схватила Чолу за плечо и велела
ей как следует поблагодарить дона Карлоса и не быть
такой букой. Росатти засмеялся и сказал, что прощает ее,
он знал, какой у нее характер, но тут, взглянув на сму-
щенную девочку, он первый раз увидел ее, увидел ее
чернющие глаза и ее четырнадцать лет, которые уже
начинали приподымать легкую ткань кофточки. Той но-
чью в постели он вдруг почувствовал разницу, и, навер-
ное, вдова тоже ее почувствовала, потому что заплакала
и сказала, что он уже не любит ее, как раньше, и навер-
няка скоро забудет, она чувствует, он с ней уже не та-
кой, как бывало. Подробностей сговора мы не узнали, но
только вдова побежала за Чолой, притащила ее и втолк-
нула в дом. Помню, Росатти чуть опустил голову и ска-
зал не то со стыдом, не то с вызовом: «Как она плака-
ла...» Никто из нас не проронил ни слова, и густое
молчание держалось до тех пор, пока зануда Салас не
отпустил какую-то свою шуточку, и тогда все, и в пер-
вую очередь Росатти, разом заговорили о другом.
528

Дневниковые записи для рассказа
И я, выслушав рассказ Анабел, не сказал ни слова.
Что я мог ей сказать? Что знал все до мельчайших под-
робностей, хотя две истории разделяло по крайней
мере двадцать лет, и коммивояжер из Тренке-Лаукена
был не Росатти, а Анабел — не Чола? Что все более
или менее получается именно так со всеми Анабел в
этом мире, хотя иногда их и зовут Чола?
23 февраля
А клиенты Анабел — она лишь иногда мельком на-
зывала какое-нибудь имя или коротко рассказывала,
что было. Случайная встреча в кафе нижних кварта-
лов, глянули друг другу в лицо, перебросились словом.
Разумеется, все это меня совершенно не трогало, я по-
лагаю, что при такого рода взаимных отношениях ник-
то не чувствовал бы себя клиентом, а я, кроме того, мог
быть уверенным в своем преимуществе, во-первых, из-
за писем и, во-вторых, из-за себя самого, что-то во мне
нравилось Анабел, и мне доставалось больше, чем ос-
тальным: доставалось целыми днями сидеть у нее в
комнате, вместе ходить в кино, плясать милонгу и еще
доставалось то, что, наверное, называется нежностью
и любовью, во всяком случае, все время, по каждому
пустяку хотелось смеяться и была непритворной щед-
рость, с которой Анабел хотела давать и давала на-
слаждение. Невозможно, чтобы она была такой и с
другими, с клиентами, и потому они были мне совер-
шенно безразличны (я-то полагал, что мне безразлич-
на была Анабел, но почему в таком случае сегодня
вспоминается все это), хотя в глубине души я бы пред-
почел быть единственным и жить вот так с Анабел, и с
Сусаной тоже, разумеется. Но Анабел должна была
зарабатывать на жизнь, и время от времени я сталки-
вался с конкретным подтверждением этого, к примеру,
встретил однажды на углу толстяка — я не знал и ни-
когда не спрашивал, как его зовут, а она называла его
529

Хулио Кортасар
просто толстяком — и увидел, как он вошел к ней в
дом, а потом представил, как он проделал мой путь,
ступенька за ступенькой, на галерею и в комнату к
Анабел, ну и все остальное. Помню, я пошел тогда и
выпил виски в «Фрегате» и прочитал от корки до кор-
ки все новости из-за рубежа в «Ла Расоне», не переста-
вая подспудно ощущать, что толстяк сейчас у Анабел,
это было глупо, но я чувствовал себя так, словно он
забрался в мою постель и безо всякого на то права.
Возможно, поэтому я был не очень любезен с Анабел,
когда она через несколько дней появилась у меня в кон-
торе. Своих эпистолярных клиенток (еще одно любопыт-
ное выражение получилось, как оно тебе, Зигмунд?) я
знал как облупленных и угадывал все их прихоти и на-
строения, едва они принимались диктовать письмо, а по-
тому я бровью не повел, когда Анабел почти прокрича-
ла, чтобы я сейчас же написал Уильяму, пусть пришлет
пузырек, эта сукина дочь не имеет права жить на свете.
Би саНпе1, сказал я ей (она довольно понимала по-фран-
цузски), разве можно так выходить из себя, не глотнув
даже вермута. Но Анабел была в ярости и, вместо того
чтобы диктовать письмо, рассказала, что Долли увела у
Маручи еще одного дядю с машиной, а в «Чемпе» болта-
ет направо и налево, что сделала это исключительно ради
того, чтобы уберечь его от сифилиса. Я закурил сигаре-
ту, словно выбрасывая белый флаг, и написал письмо,
где глупейшим образом вынужден был просить пузырек
заодно с серебряными босоножками тридцать шестого с
половиной размера (в крайнем случае — тридцать седь-
мого). Мне пришлось пересчитать размер на пятый или
пятый с половиной, чтобы не создавать липших проблем
Уильяму, и письмо вышло очень коротким и деловым,
никаких чувств, чего обычно требовала Анабел, хотя чем
дальше, тем меньше она этого требовала по совершенно
очевидным причинам. (А как, по ее представлению, за-
Успокойся (франц.).
530

Дневниковые записи для рассказа
канчивал я теперь ее письма к Уильяму? Она больше не
заставляла меня перечитывать готовое письмо и сразу же
уходила, попросив отправить его, а я оставался верен
своему стилю и по-прежнему приписывал в конце, что
она тоскует и любит, не потому, что был слишком добр,
а потому, что следовало позаботиться об ответе и о подар-
ках, а это наверняка было для Анабел самым надежным
барометром.)
В тот день я без спешки все обдумал и, прежде чем
запечатать конверт, вложил в него еще один листок, на
котором кратко представился Уильяму как переводчик
Анабел и просил его зайти ко мне сразу же, как только
он высадится на берег, во всяком случае раньше, чем он
повидается с Анабел. Когда через две недели он вошел ко
мне, то его желтые глаза поразили меня гораздо больше,
чем весь его сдержанно-агрессивный ввд, какой бывает у
всех моряков на суше. Мы не тратили слов, я просто ска-
зал, что знаю насчет пузырька, но положение не так ужас-
но, как это представляется Анабел. Я ловко дал понять,
что беспокоюсь за безопасность Анабел, которая, если
запахнет жареным, не сможет отчалить к другим берегам,
как намеревается сделать он ровно через три дня.
— Но она меня попросила, — сказал Уильям не
моргнув глазом. — Мне жалко Маручу, а это — луч-
ший способ уладить дело.
Если ему верить, содержимое пузырька не оставляло
никаких следов, а это удивительным образом, в глазах
Уильяма, как бы снимало всякую вину. Я почувствовал
опасность и постарался, не пережимая, провести свою
линию. По сути дела, склоки с Долли не стали меньше
или больше со времен его последнего приезда, ну конеч-
но, Маруче надоело, и это, само собой, отражается на
бедняжке Анабел. Меня это интересует лишь постольку,
поскольку я перевожу для девушек, хорошо их знаю и
т. д. и т. п. Я достал виски, предварительно повесив на
дверь табличку 4Вышел», запер дверь на ключ, и мы
сели с Уильямом пить и курить. С первого взгляда я
531

Хулио Кортасар
увидел в нем человека незамысловатого, сентиментально-
го и опасного. То, что я был переводчиком писем Анабел,
в которых она изливала свои чувства, похоже, придало
мне авторитет почти исповедника, и за вторым стаканом
виски я узнал, что он по-настоящему влюблен в Анабел
и хочет вытащить ее из этой жизни, увезти в Штаты, года
через два, как только уладит, сказал он, кое-какие дела.
Невозможно было не встать на его сторону, не одобрить
по-рыцарски его намерения и не поддержать его с тем,
чтобы попытаться убедить: ничего хуже этой затеи с пу-
зырьком для Анабел он и придумать не мог. Он разде-
лил мою точку зрения, однако не скрыл от меня, что
Анабел никогда не простила бы, если бы он ее подвел,
сочла бы его слабаком и сукиным сыном, а такого он ни
от кого не потерпит, даже от Анабел.
Воспользовавшись тем, что удалось еще плеснуть ему
в стакан виски, я предложил план, в котором он мог бы
иметь меня союзником. Разумеется, он вручит Анабел
пузырек, но в нем будет чай или кока-кола; а я со своей
стороны буду держать его в курсе всех новостей, вкла-
дывая каждый раз отдельный листок, чтобы в письмах
Анабел было только то, что касается их двоих, и я уве-
рен, что Долли с Маручей сами перестанут враждовать,
устанут в конце концов. А если нет — в чем-то надо было
и уступить этим желтым глазам, которые смотрели все
пристальнее, — то я напишу ему, чтобы он все-таки при-
слал настоящий пузырек, что же касается Анабел, я уве-
рен, она все поймет, а я ради общего блага вину за обман
возьму на себя, и так далее, и тому подобное.
— О'кей, — сказал Уильям. Первый раз я услышал
от него это выражение, и оно показалось мне не таким
глупым, как в устах моих приятелей. В дверях мы по-
дали друг другу руки, он поглядел на меня долгим
желтым взглядом и сказал: «Спасибо за письма». Он
сказал «письма» во множественном числе и, возможно,
думал в это время о письмах Анабел, а не о моем от-
дельно вложенном листке. Только почему от этого
532

Дневниковые записи для рассказа
«спасибо» я почувствовал себя так скверно и почему,
оставшись один, я, прежде чем запереть контору и от-
правиться обедать, еще раз глотнул виски?
26 февраля
Писатели, которых я ценю, умеют изящно высмеять
язык таких, как Анабел. Конечно, читать смешно, од-
нако в подобном зубоскальстве мне видится некоторая
подлость, я бы тоже мог набрать разных фразочек у
Анабел или у нашего привратника-испанца и даже мог
бы использовать их здесь, это дело нехитрое, если я
напишу все-таки рассказ. Но в те времена я скорее за-
нимался тем, что мысленно сравнивал язык Анабел и
Сусаны, и язык раздевал каждую из них гораздо лов-
чее, чем мои руки, обнаруживая то, что у них на виду
и что скрыто, их слабости и их силу и чего каждая из
них стоила в этой жизни. Никогда я не слышал от Ана-
бел слова «демократия», которое, без сомнения, она
двадцать раз на дню слышала или читала, а Сусана, на-
оборот, употребляла его по любому поводу и всегда со
спокойной совестью собственника. Интимные отноше-
ния, например, Сусана вполне могла назвать половой
жизнью, в то время как Анабел для подобных случаев
находила слова, которые приводили на память морс-
кую волну или взмах ресниц. Вот уже десять минут я
топчусь на месте и никак не решусь продолжить и дос-
казать то, что осталось (а осталось немного, но это не
совсем то, что я смутно надеялся написать), — одним
словом, всю неделю я, как и следовало ожидать, ниче-
го не знал об Анабел, вероятно, она все время прово-
дила с Уильямом, и вдруг однажды около полудня яви-
лась, вся в нейлоновых дарах Уильяма и с новой
сумочкой из шкуры кого-то там с Аляски, при одном
взгляде на которую в это время года становилось еще
жарче. Она пришла сказать, что Уильям только что
отбыл, но для меня это не было новостью, и что он
533

Хулио Кортасар
привез ей эту штуку (странно, но она не хотела произ-
носить слова «пузырек») и эта штука уже у Маручи.
У меня не было никаких оснований беспокоиться, од-
нако лучше было показаться обеспокоенным и спросить,
отдает ли себе Маруча отчет в том, как это чудовищно и
т. д. и т. п., и Анабел пояснила, что заставила Маручу
поклясться родной матерью и пресвятой девой Луханс-
кой, что только в том случае, если Долли снова возьмет-
ся за свое, и т. д. и т. п. Мимоходом она поинтересова-
лась, как я нахожу ее сумочку и нейлоновые чулки, и
мы договорились встретиться у нее дома на следующей
неделе, потому что у нее накопилась куча дел после та-
кой Ы1 йте1 с Уильямом. И, уже уходя, вспомнила:
— Знаешь, он такой хороший. Представляешь, во
что ему обошлась эта сумка? Я ничего не хотела ему
говорить про тебя, но он сам все время твердил про
письма и что ты здорово передаешь чувства.
— А, — отозвался я, не очень понимая, почему это
известие стало мне поперек горла.
— Смотри-ка, у нее двойная застежка для страховки.
Потом я сказала ему, что просто ты меня хорошо зна-
ешь и потому так здорово переводишь письма, я ему все
сказала, ему-то что, он тебя даже в глаза не видел.
— Конечно, что ему, — выговорил я наконец.
— Он пообещал, что в следующий раз привезет мне
проигрыватель с радиолой и все такое, вот тогда сосед
у нас заткнется со своей пампой, если, конечно, ты
купишь мне пластинки Канаро и Д'Арьенцо.
Не успела она уйти, как мне позвонила Сусана, на
которую, видно, в очередной раз напала охота к пере-
мене мест, и пригласила меня поехать с ней на машине
в Некочеа. Мы договорились на субботу и воскресенье,
до которых оставалось еще три дня, и все эти три дня
я только и делал, что думал, чувствуя, как что-то не-
знакомое подкатывает к самому зеву желудка (интерес-
1 Здесь (иронич.): работки без продыху (англ.).
534

Дневниковые записи для рассказа
но, есть у желудка зев?). Первое: Уильям не сказал
Анабел о своем намерении жениться, а это почти навер-
няка означало, что саморазоблачение Анабел ударило
его как обухом по голове (и то, что он, по-видимому,
это скрыл, тревожило больше всего). Или совсем дру-
гое.
Бесполезно говорить мне, что я предавался дедук-
тивным размышлениям в духе Диксона Карра или Эл-
лери Квина и что, в конце концов, у такого, как Уиль-
ям, незачем было отнимать иллюзии, будто я всего
лишь один из клиентов Анабел. И все равно я чувство-
вал, что дело не в этом, как раз такой, как Уильям, мог
бы отреагировать совершенно иначе, тут бы и могли
выплеснуться его сентиментальность и агрессия, кото-
рые я уловил в нем, едва он вошел. Потому что вот
оно — второе: узнав, что я несколько больше чем пе-
реводчик писем Анабел, почему он не пришел сказать
мне об этом, сказать по-хорошему или по-плохому? Я
никак не мог забыть, что он испытал ко мне доверие и
даже восхищение, а получилось, что он открылся тому,
кто, наверное, уписался, смеясь над его наивностью,
вот это Уильям наверняка почувствовал в тот момент,
когда Анабел так глупо раскрылась. До чего легко
было представить: Уильям укладывает ее одним уда-
ром кулака и идет прямо ко мне в контору, чтобы про-
делать то же и со мной. Однако не случилось ни того,
ни другого, а значит...
А это значит. И я сказал себе, как сказал бы всякий,
наполняя стакан вином: в конце концов, его судно уже
далеко и остались одни предположения; время и вол-
ны Некочеа понемногу смоют и предположения, а кро-
ме того, Сусана читает сейчас Олдоса Хаксли, значит,
будут и другие темы для размышлений, — словом, в
добрый час. Я тоже купил несколько новых книг по
дороге домой, помнится, что-то Борхеса и/или Бьоя.
535

Хулио Кортасар
27 февраля
Хотя теперь этого уже почти никто не помнит, но
меня продолжает волновать то, как Спэндрелл в «Кон-
трапункте» ждет и принимает смерть. В сороковые годы
этот эпизод не мог так живо тронуть аргентинских чи-
тателей, а сегодня мог бы, но теперь его никто не по-
мнит. Мои чувства к Спэндреллу остались прежними (я
никогда не перечитывал этого романа, и у меня нет его
под рукой), и, хотя детали стерлись в памяти, мне ка-
жется, я вижу эту сцену, когда он слушает запись свое-
го любимого квартета Бетховена, зная, что фашисты
подходят к дому, чтобы убить его, и это придает его
окончательному выбору смысл, который еще больше
уничижает убийц. Сусану тоже тронула эта сцена, хотя
причины, по которым она взволновалась, по-моему, не
были в точности теми же, что у меня и, возможно, у
Хаксли; мы еще продолжали спорить на террасе гости-
ницы, когда мимо прошел разносчик газет, я купил «Ла-
Расон» и на восьмой странице увидел полицейский от-
чет о загадочной смерти, увидел фотографию Долли, на
которой ее невозможно было узнать, и прочел ее полное
имя, упоминание о ее в дурном смысле слова публичном
занятии и сообщение о том, что она через два часа пос-
ле того, как была срочно доставлена в больницу «Рамос
Мехиа», скончалась от сильнодействующего яда. Давай
не возвращаться сегодня в город, сказал я Сусане, все
равно дождь, какая разница, здесь или там. Она рассер-
дилась и, я слышал, назвала меня деспотом. Отомстил
все-таки, думал я, не мешая Сусане говорить, и чувство-
вал, как спазма подымается от паха к желудку, ото-
мстил, сучий сын, вот, должно быть, радуется теперь на
своем судне, вот тебе и чай, вот тебе и кока-кола, а эта
сучка Маруча через десять минут запоет как миленькая.
Вспышки страха пронзали меня после каждой фразы
рассерженной Сусаны, двойное виски, судорога, чемо-
дан, запоет, сучка, запоет, выложит все до последнего,
стоит ее разок хлестануть по физиономии.
536

Дневниковые записи для рассказа
Но Маруча не запела, и на следующий день под две-
рью в конторе оказалась записка от Анабел, в семь мы
встретились в кафе у Черного, она пришла совершенно
спокойная и с этой своей сумочкой из шкуры, она мысли
не допускала, что Маруча может впутать и ее. Клятва
есть клятва, решено и подписано, говорила она мне так
спокойно, что я бы восхитился, если бы не испытывал
желания влепить ей как следует. Признание Маручи за-
нимало половину газетной страницы, и именно его чита-
ла Анабел, когда я пришел в кафе. Журналист не пошел
дальше положенных ему по должности общих рассужде-
ний: женщина призналась, что раздобыла мгновенно дей-
ствующий яд и добавила его в рюмку ликера или чинза-
но, который Долли глушила литрами. Соперничество
женщин достигло кульминационной точки, заключал ре-
портер-всезнайка, и вот она, трагическая развязка, и т. д.
Неудивительно, что я забыл почти все подробности той
встречи с Анабел. Вижу только, как она улыбается мне,
и слышу, как говорит: адвокаты докажут, что Маруча —
жертва, и ей дадут меньше года; и еще от того дня у меня
осталось ощущение полной нелепости, какую невозмож-
но выразить словами, в тот момент Анабел представилась
мне как бы ангелом, парящим над реальной действитель-
ностью, твердо верящим, что Маруча права (она и была
права, но по сути, а не по форме) и что ни с кем ничего
страшного не случится. Она рассказывала мне все это,
будто какой-нибудь душещипательный радиоспектакль,
так, словно совершенно ни при чем тут была она, а глав-
ное — я, и ни при чем были письма, главное — письма,
которые с полным основанием повязывали меня с Уилья-
мом и с ней. Она говорила со мной оттуда, из радиоспек-
такля, и неизмеримо огромное расстояние пролегало меж-
ду нею и мной, между ее миром и моим ужасом, который
хватался за сигареты и снова за виски, ну конечно, конеч-
но, Маруча — баба что надо, конечно, она не запоет.
Но одно я знал твердо в этот момент: я ничего не
могу рассказать этому ангелу. Мерзко было бы говорить
537

Хулио Кортасар
ей, что Уильям на этом не остановится и наверняка на-
пишет, мстить так мстить, и обвинит Анабел, а заодно и
меня впутает, мол, знал и покрывал. Она бы только
взглянула на меня как потерянная, а может, сумку бы
стала показывать в доказательство его честности, он мне
ее подарил, как ты можешь о нем так думать, о нем, и
все такое прочее.
Не знаю, о чем мы с ней разговаривали после этого,
я вернулся домой подумать, а на следующий день дого-
ворился со своим коллегой, что он месяца два побудет
вместо меня в конторе; хотя Анабел и не знала моего
адреса, я, терзаясь сомнениями, переехал на квартиру,
которую Сусана снимала в Бельграно, и носу не высо-
вывал из этого богоспасаемого квартала, чтобы ненаро-
ком не встретить в центре Анабел. Ардой, которому я
полностью доверял, с превеликим удовольствием взял-
ся последить за нею и прямо-таки купался в атмосфере
этого, как он говорил, дна. Такие предосторожности
были вовсе не нужны, однако же они сделали свое дело,
я стал спать лучше, прочитал гору книг и даже открыл
новые и неожиданно привлекательные черты в Сусане,
а бедняжка была убеждена, что я решил просто отдох-
нуть, и вывозила меня погулять на машине. Полтора
месяца спустя прибыло судно Уильяма, и я узнал от
Ардоя, что в тот же вечер они с Анабел встретились и
до трех часов утра танцевали милонгу в «Палермо».
Было бы логично испытать облегчение, но я облегчения
не испытывал, а вместо того почувствовал, что Диксон
Карр с Эллери Квином — дерьмо собачье, а ум и обра-
зованность хуже всякого дерьма в сравнении с этой ми-
лонгой, в которой один ангел встретился с другим анге-
лом (рег пкхЬ сИ сИге1, разумеется), чтобы походя, в
перерыве между двумя танго, от души плюнуть мне в
лицо, и они плевали, даже не видя меня, ничего не зная
обо мне, и главное, что при этом им не было до меня
Здесь: если так можно сказать (итал.).
538

Дневниковые записи для рассказа
никакого дела — так, не глядя, плюют на мостовую. У
них, в их мире ангелов, свои законы, у них Маруча и в
определенном смысле — Долли, а я по другую сторону,
я, со своими спазмами и успокоительными таблетками,
с Сусаной и Ардоем, который все рассказывал и расска-
зывал мне про милонгу, так и не поняв, что я вынул
носовой платок — не переставая слушать его и благода-
рить за дружескую услугу, — что я вынул платок не
просто вытереть лицо, а утереться от плевка.
28 февраля
Остались совсем мелкие детали: когда я вернулся в
контору, у меня уже было продумано, как убедитель-
но объяснить Анабел мое отсутствие; я знал, она не
любопытна и наверняка примет все, что я ни скажу,
теперь она, должно быть, уже написала очередное
письмо и захочет перевести его, если, конечно, не на-
шла за это время другого переводчика. Но Анабел так
и не пришла ко мне в контору, может, виной тому было
обещание, которое она дала Уильяму, поклявшись для
верности пресвятой девой Луханской, а может, и
вправду обиделась, что я пропал, или была по горло
занята в «Чемпе». Вначале, думаю, я все-таки ждал ее,
хотя и не уверен, что ее приход доставил бы мне ра-
дость, однако в глубине души я чувствовал себя оскор-
бленным, до чего легко она вычеркнула меня: кто еще
переведет ей письма, как я, кто разберется в Уильяме
или в ней лучше, чем я. Два или три раза я застывал
над патентом или свидетельством о рождении, рука
замирала в воздухе, и я ждал: вот откроется дверь и
войдет Анабел в новых туфлях, но в дверь вежливо
стучали, и оказывалось, что принесли счет из консуль-
ства или завещание. Я по-прежнему старался избегать
мест, где бы мы могли встретиться вечером или ночью.
Ардой тоже больше не видел ее, и вот тогда судьба сама
распорядилась, и я надумал ненадолго съездить в Евро-
539

Хулио Кортасар
пу, да там и остался, и прижился, и дожил до седых
волос, и до диабета, который приковал меня к этой
конторе, и до этих вот воспоминаний. Сказать правду,
мне хотелось бы записать свои воспоминания, написать
рассказ про Анабел и про те времена, и, глядишь, по-
чувствовал бы себя лучше, все пришло бы в порядок,
но я уже не верю, что сделаю это когда-нибудь; есть
тетрадь, вся из лоскутных обрывков, и есть желание
собрать их и дополнить, заполнить пустоты и расска-
зать про Анабел еще много другого, а могу только
одно — твердить себе, как хочется написать рассказ
про Анабел, а в результате — еще одна страница в
дневнике, еще один день прошел, а рассказ так и не
начат. Вот в чем беда: я не перестаю убеждать себя, что
не смогу написать этот рассказ, потому что я просто не
способен написать про Анабел, и ни к чему склеивать
разрозненные обрывки; как ни взгляни, они все не про
Анабел, а про меня, такое ощущение, будто не я, а
Анабел захотела написать рассказ и вспоминает про
меня, про то, как я не привел ее к себе в дом, про то,
как ужас на два месяца выгнал меня из ее жизни, про
все то, что теперь возвращается, хотя наверняка ей,
Анабел, это было почти безразлично, и только я еще
помню о чем-то, что так мало, но все-таки возвращает-
ся и возвращается оттуда, из того, что, возможно, дол-
жно было быть совсем иным, как и я и как почти всё —
и там, и тут. И вот я думаю: бесконечно прав Деррида,
когда говорит, когда говорит мне: -«Почти ничего не
остается (у меня): ни самой вещи, ни ее существова-
ния, ни моего, ни чистого объекта, ни чистого субъек-
та, никакого интереса к чему бы то ни было». И в са-
мом деле: какой интерес отыскивать Анабел в глубине
времени, для меня это всегда означает снова углублять-
ся в самого себя, а это так грустно, писать о себе, в то
время как хотелось бы и дальше воображать, будто
пишу про Анабел.

ИЗ РАННИХ
РАССКАЗОВ

ДЕЛИЯ, К ТЕЛЕФОНУ
У Делии болели руки. Словно толченое стекло,
мыльная пена разъедала трещины на коже, впиваясь
в нервы острой жгучей болью — как будто тысячами
жалящих укусов. Делия давно бы разревелась, бро-
сившись в боль, как в чьи-то нежеланные, но неизбеж-
ные объятия. Но она не плакала, не плакала потому,
что какая-то скрытая сила в ней самой сопротивлялась
столь легкой сдаче на милость слезам: боль от мыль-
ной воды — это ничто после всех тех слез, которые
она выплакала, рыдая из-за Сонни, оплакивая отсут-
ствие Сонни. Реветь из-за чего-либо другого означа-
ло бы изрядно опуститься, растрачивая бесценные
слезы на то, что не заслуживало такой чести. А кроме
того, с ней был Бэби — в своей железной кроватке,
купленной в рассрочку. С нею всегда были Бэби и
отсутствие Сонни. Бэби в своей кроватке или полза-
ющий по истертому ковру, и отсутствие Сонни, —
присутствующего повсюду, как это было всегда, ког-
да его не было рядом.
Стук корыта, вздрагивающего на подставке в ритме
стирки, входил в унисон с блюзом, исполняемым той
самой темнокожей девушкой, которой так восхищалась
Делия, разглядывая журналы с программами радио.
Ей нравились концерты этой исполнительницы блю-
зов. С семи пятнадцати (между песнями по радио
объявляли время в сопровождении хихиканья, похо-
дившего на писк перепуганной крысы) — до полови-
ны восьмого. Делия никогда не проговаривала про
себя: «Девятнадцать часов тридцать минут», ей больше
нравилась старая, «домашняя» система счета време-
ни — как его отсчитывали стенные часы с уставшим
543

Хулио Кортасар
маятником, на который сейчас засмотрелся Бэби,
смешно покачивая головой, которую он еще не умел
хорошо держать. Делии нравилось поглядывать на
часы или слушать хихиканье радио — несмотря на то,
что ей было грустно соединять вместе время и отсут-
ствие Сонни, его подлость, его исчезновение, Бэби,
желание плакать, сеньору Марию с ее напоминанием
немедленно заплатить по счету и ее такими красивыми,
цвета миндаля, чулками.
Сама не разобравшись поначалу что к чему, Делия
вдруг обнаружила, что украдкой смотрит на фотогра-
фию Сонни, висящую рядом с полкой для телефона.
«Сегодня мне никто не звонил», — подумала она. По-
рой ей едва удавалось убедить саму себя продолжать
ежемесячно платить за телефон. С тех пор, как Сонни
ушел от нее, никто сюда больше не звонил. Для дру-
зей — а их у него было немало — не являлось секре-
том, что теперь он был чужим для Делии, для Бэби,
для маленькой квартирки, где вещи громоздились друг
на друга, не помещаясь в крохотном пространстве двух
комнат. Лишь Стив Салливан позванивал ей время от
времени; он звонил, чтобы поговорить с Делией, что-
бы сказать ей о том, как он рад слышать, что она хоро-
шо себя чувствует, чтобы она не подумала, будто то,
что произошло между нею и Сонни, станет для него
поводом прекратить звонить и справляться о ее здоро-
вье и о том, как режутся зубки у Бэби. Один Стив
Салливан. А в этот день телефон вообще не зазво-
нил — ни разу; никто даже не ошибся номером.
Двадцать минут восьмого. Делия прослушала хихи-
кающий визг вперемешку с рекламой зубной пасты и
ментоловых сигарет. Кроме того, она узнала кое-что о
неустойчивом положении кабинета Даладье. Затем
вновь послышался блюз, и Бэби, который вознамерил-
ся было пореветь, расплылся в довольной улыбке,
словно густой и смуглый голос певицы оказался какой-
то вкуснейшей сладостью. Делия вылила мыльную
544

Делил, к телефону
воду и вытерла руки, морщась от прикосновения поло-
тенца к «умерщвленной плоти» распухших ладоней и
пальцев.
Но плакать она не собиралась. Плакать она могла
только из-за Сонни. Обращаясь к Бэби, улыбавшему-
ся ей из своей постели со скомканным одеялом, она
громко, словно подыскивая слова, которые бы оправ-
дали случайный всхлип, непроизвольный жест, выда-
ющий боль, сказала:
— Если бы он только понимал, как подло он с нами
поступил... Бэби, если бы у него была совесть, если бы
он был способен хоть на миг задуматься о том, что он
оставил, раздраженно захлопнув за собой дверь... Два
года, Бэби, два года... И ни слуху, ни духу... Ни пись-
ма, ни перевода... ну хоть бы один перевод — для тебя,
тебе на одежду и обувь... Ты-то уже, наверное, не по-
мнишь, как мы отмечали твой день рождения. Месяц
назад, я весь день просидела у телефона с тобой на ру-
ках, я ждала, ждала, что он позвонит и просто скажет:
«Привет, поздравляю», или пришлет тебе подарок, про-
сто маленький подарок, ничего больше: крольчонка или
золотую монетку...
Слезы, которые теперь прожигали ей щеки, казались
Делии вполне простительными: ведь она проливала их,
думая о Сонни. И именно в этот момент, когда из реп-
родуктора выпорхнул такой знакомый веселый визг,
возвестивший о том, что наступило семь часов двадцать
две минуты, раздался звонок.
— Звонят, — сообщила Делия Бэби, как будто ре-
бенок мог понять ее.
К телефону она подошла неспешно, словно не зная,
стоит ли отвечать. А вдруг это опять сеньора Моррис с
требованием немедленно заплатить по счету? Делия
села на табуретку. Несмотря на нетерпеливые звонки,
она сняла трубку, не проявляя ни малейшей поспешно-
сти. Сказала:
— Алло.
18 X. Кортасар
545

Хулио Кортасар
В ответ — молчание.
— Я слушаю. Кто это?..
Но она уже знала, знала наверняка — потому что
комната заходила ходуном, а минутная стрелка на ча-
сах завертелась обезумевшим пропеллером.
— Делия, это я. Сонни... Сонни.
— А, Сонни.
— Не хочешь говорить?
— Не хочу, Сонни, — очень медленно произнесла
она.
— Делия, но мне нужно с тобой поговорить.
— Я слушаю.
— Мне нужно так много сказать тебе, Делия.
— Да, Сонни.
— Ты... ты сердишься?
— Я не могу на тебя сердиться. Мне просто грус-
тно.
— Я теперь для тебя чужой, да? Посторонний?
— Не спрашивай меня об этом. Я не хочу, не хочу,
чтобы ты меня спрашивал об этом.
— Делия, мне больно.
— Ах, тебе больно!
— Ради Бога, не говори со мной так, таким тоном...
— Алло.
— Алло. Я подумала, что...
— Делия...
— Да, Сонни.
— Можно тебя спросить?
Делия уже заметила что-то странное в голосе Сон-
ни. Нет, конечно, она могла и забыть голос Сонни, но
все же... Она поймала себя на том, что, еще не зная, о
чем он хочет спросить, уже пытается догадаться, зво-
нит ли он ей из тюрьмы или из какого-нибудь бара...
В его голосе, за его голосом затаилась тишина, и когда
Сонни замолкал, в тишину, в кромешную ночную ти-
шину погружалось все.
546

Делия, к телефону
— ...всего один вопрос. Делия?
Бэби, сидевший в своей кроватке, наклонив голову,
с любопытством смотрел на мать. Судя по всему, пла-
кать он не собирался. Радио из противоположного угла
комнаты вновь провизжало: семь двадцать пять. А ведь
Делия еще не поставила подогревать молоко для ребен-
ка, еще не повесила сушиться выстиранное белье...
— Делия... я хочу знать, простишь ли ты меня.
— Нет, Сонни. Я тебя не прощаю.
— Делия...
— Да, Сонни.
— Ты меня не прощаешь?
— Нет, Сонни, прощение теперь ничего не стоит...
Прощают тех, кого еще хоть немного любят... но из-за
Бэби, из-за Бэби я тебя не прощаю.
— Из-за Бэби? Делия, неужели ты думаешь, что я
способен забыть его?
— Не знаю, Сонни. Но я тебя ни за что к нему не
подпустила бы, он теперь только мой ребенок, только
мой. Ни за что не разрешила бы тебе...
— Это уже неважно, — донесся до Делии голос
Сонни, и она снова, только с еще большей силой по-
чувствовала, что в этом голосе чего-то недоставало
(или наоборот — было в избытке?).
— Откуда ты звонишь?
— Это тоже неважно, — ответил голос Сонни так,
словно ему стало уже тяжело и больно отвечать.
— Но дело в том...
— Давай не будем об этом, Делия.
— Ладно, Сонни.
(Семь двадцать семь.)
— Делия... представь, что я ухожу.
— Ты — уходишь? А зачем?
— Должен уйти, Делия... Так получилось... Пойми
ты, пойми же! Уйти так, уйти без твоего прощения...
уйти вот так, безо всего, Делия... обнаженным... обна-
женным и одиноким...
547

Хулио Кортасар
(Такой странный голос. Голос Сонни, звучащий как
не его голос, и тем не менее голос, принадлежащий
ему, Сонни.)
— Вот так, безо всего, Делия... Голым и одиноким...
ухожу ни с чем, кроме вины... Без прощения, без тво-
его прощения, Делия!
— Почему ты так странно говоришь, Сонни?
— Сам не знаю... Мне так одиноко, мне так не хва-
тает тепла, ласки... мне так не по себе...
— Но...
Словно сквозь туман, Делия смотрела прямо перед
собой, в одну точку. Часы: семь двадцать девять; минут-
ная стрелка совпала с четкой линией, предшествующей
другой, более толстой, обозначающей половину часа.
— Делия!.. Делия!..
— Откуда ты звонишь? — закричала она, наклоня-
ясь к телефону; страх стал закрадываться в ее душу,
страх и любовь, а еще — жажда, страшная жажда,
нестерпимое желание причесать пальцами темные во-
лосы Сонни, поцеловать его в губы... — Откуда ты
звонишь? — вновь прокричала она.
— Где ты, Сонни?
— Сонни!
— Алло, алло! Сонни!
— Прости меня, Делия...
Любовь, любовь, любовь. Прощение? Какая глу-
пость...
— Сонни! Сонни, приезжай!.. Приезжай, я тебя
жду! Приезжай!
(«Господи! Господи!»)
— Сонни!..
— Сонни! Сонни!!!
548

Делил, к телефону
Пустота.
Семь тридцать. На часах. И по радио: «хи-хи».
Часы, радио и Бэби, которому хочется есть и который
озадаченно смотрит на мать, удивленный тем, что его
почему-то не кормят.
Плакать и плакать. Отдаться потоку слез, рядом с
безмолвным малышом, словно осознавшим, что в сравне-
нии с этим плачем все его хныканье будет лишь жалкой
подделкой, что в такой миг подобает лишь одно — мол-
чать. Из репродуктора донеслись мягкие текучие аккор-
ды фортепьяно, и Бэби незаметно для себя заснул, поло-
жив голову на мамину руку. Словно огромное чуткое ухо
заняло все пространство комнаты, всхлипывания Делии
возносились по спиралям невидимой раковины из вещей
и мебели, постепенно затихали, изнывая от усталости, и
превращались в едва слышные стоны перед тем, как
окончательно заблудиться в дальних закоулках тишины.
Звонок в дверь. Один короткий сухой звонок. И —
чье-то покашливание.
— Стив!
— Да, Делия, — ответил Стив Салливан. — Я тут
проходил мимо и...
Долгое молчание.
— Стив... Вас прислал?..
— Нет, Делия.
Стив выглядел расстроенным, и Делия совершенно
машинальным жестом пригласила его войти. Она заме-
тила, что Стив вошел совсем не так уверенно, как рань-
ше, — когда он заходил за Сонни или заглядывал к
ним на обед.
— Садитесь, Стив.
— Нет-нет... я только на минутку. Делия, вы ниче-
го не знаете о...
— Нет, ничего.
549

Хулио Кортасар
— И вы, наверное, его больше не любите...
— Нет, Стив. Я его больше не люблю. А в чем дело?
— Мне нужно вам кое-что сказать...
— Вы от сеньоры Моррис?
— Это касается Сонни.
— Сонни? Его посадили?
— Нет, Делия.
Делия бессильно опустилась на табуретку. Ее рука
коснулась телефонной трубки — уже остывшей.
— А... а я решила, что он из тюрьмы звонит...
— Он вам звонил?
— Да, Стив. Хотел попросить у меня прощения.
— Сонни? Сонни просил у вас прощения по телефо-
ну?
— Да, Стив. И я его не простила. Ни я, ни Бэби —
мы не можем его простить.
— Делия!
— Не можем, Стив. И потом... потом... не смотрите
на меня так... потом я разревелась, как последняя
дура... у меня все глаза красные... я даже захотела,
чтобы... но ведь вы сказали, что у вас есть новости...
новости от Сонни... или о нем...
— Делия...
— Ладно, все понятно... Можете не говорить, я
сама знаю: опять он что-то где-то украл. Его поймали,
вот он и решил позвонить мне из тюрьмы, так? Стив...
я хочу знать все, как есть!
Стива словно обухом по голове ударили. Он расте-
рянно смотрел по сторонам, точно хотел отыскать
взглядом точку опоры.
— Когда... он вам звонил, Делия?
— Да только что, в семь... да, в семь двадцать, я
хорошо помню. И мы проговорили до половины
восьмого.
— Делия, но этого не может быть.
— Почему? Он хотел, чтобы я его простила, Стив,
и только когда он повесил трубку, поняла, что ему и
550

Делия, к телефону
вправду отчаянно одиноко... Но было уже поздно: хоть
я и кричала, кричала в трубку — было поздно. Он ведь
из тюрьмы звонил, да?
— Делия... — Лицо Стива побледнело, как мел,
пальцы судорожно сжали поля заношенной шляпы. —
Господи, Делия...
— Да что случилось, Стив?!
— Делия... это невозможно... невозможно! Полчаса
назад Сонни уже никому не мог звонить!
— Почему? — вскакивая с табуретки, повинуясь
захлестнувшему ее ужасу, воскликнула она.
— Потому что в пять Сонни умер. Его убили, заст-
релили на улице.
Из детской кроватки доносилось равномерное, в такт
маятнику, дыхание Бэби. Радио закончило передавать
фортепьянный концерт, и торжествующий голос дикто-
ра возносил хвалу новой марке автомобиля — современ-
ного, экономичного, невероятно скоростного...
1938

ВЕДЬМА
Иголки падают на колени. Столик едва заметно дро-
жит. Паула ощущает, как ее охватывает редкое, но уже
знакомое чувство; она знает, что ей необходимо разоб-
раться во всем том, что ее чувства донесут до нее в
следующий миг. Она пытается привести в порядок
свои предчувствия, разложить их по полочкам, превра-
тить интуицию в твердое знание, разобрать все и разоб-
раться во всем: вот — дрожание столика, вот — боль в
левой ноге, вот — покалывание у корней волос, вкус
корицы, напев Канарской флейты, фиолетовый свет в
окне, темные тени по обе стороны комнаты, запах вет-
хости, шерсти, карточных колод. Едва она смогла осоз-
нать все это, как ее охватывает острое чувство соб-
ственного несчастья, почти физически ощутимое
давление, словно нож истерики уже подбирается к гор-
лу, заставляет бежать, уходить, менять всю жизнь;
достаточно лишь сильно захотеть, закрыть глаза на
пару секунд, обозвать саму себя дурой — и все это сги-
нет без следа, легко и просто.
Юность Паула провела в грусти и одиночестве, та-
кова судьба любой девушки из маленького городка,
которая предпочла книги прогулкам по площади, от-
вергла одного за другим всех местных кавалеров и при-
знала достаточным для жизни пространство, ограни-
ченное стенами родного дома. И поэтому сейчас,
оторвав ясный взгляд от вязания — простенького се-
рого свитерка, — она смотрит вокруг себя с тем выра-
жением печальной безропотной покорности, что свой-
ственно людям, достигающим покоя посредством
умеренных размышлений, а не через беспорядочное
лихое познание жизни во всех ее проявлениях. Паула
552

Ведьма
печальна, добра, одинока. Ей двадцать пять, ее муча-
ют ночные кошмары, подчас у нее случаются присту-
пы меланхолии. Она играет на пианино: Шумана,
иногда Мендельсона, но никогда не поет, хотя ее мать,
уже умершая, любила вспоминать, как лет в пятнад-
цать Паула вечерами частенько что-то негромко напе-
вала или насвистывала.
— Да будет так! — восклицает Паула. — Хочу, что-
бы у меня сейчас же были конфеты.
Она улыбается сама себе, улыбается тому, как лег-
ко и просто можно подменить одно желание другим:
чудовищное желание бежать куда глаза глядят уступа-
ет место вполне простительному капризу. Но вдруг
улыбка слетает с ее губ, словно сорванная какой-то
неведомой силой: это воспоминание о мухе примеши-
вается к только что произнесенному желанию, отчего
по рукам пробегает нервная дрожь.
Пауле десять лет. Красноватый свет лампы, вися-
щей в центре столовой, падает ей на затылок, на корот-
кую челку надо лбом. Где-то над нею — так их видит
Паула: высоченными, далекими, неприступными —
родители и старик-дядя обсуждают какие-то непости-
жимые дела. Чернокожая девушка-служанка ставит
перед Паулой, словно последнюю точку под пригово-
ром, тарелку супа. Нужно есть, съесть все, прежде чем
мать недоуменно и недовольно нахмурит брови, преж-
де чем отец, сидящий слева от нее, произнесет: «Пау-
ла», вложив в простое упоминание имени дочери
столько угроз, лишь слегка замаскированных.
Съесть суп. Не проглотить, не выхлебать, а именно
съесть. Густой, чуть теплый суп из манки. Паула не-
навидела это белесое влажное месиво. И вот ей в голову
приходит мысль: если бы — по чистой случайности —
какая-нибудь муха угодила в это безбрежное, разлитое по
желтой тарелке болото, то ей бы разрешили не есть его,
553

Хулио Кортасар
освободили бы от исполнения омерзительного ритуала.
Муха, попавшая в тарелку. Всего лишь маленькая,
ничтожная мушка с отливающими опалом крыльями.
Паула сидит, напряженно уставившись в центр та-
релки с супом. Она думает о мухе, жаждет ее, с нетер-
пением ждет.
И вот муха появляется — в самой середине манной
трясины. Жалкая и беспомощная, она вязнет в супе и
проползает в конвульсиях каких-то несколько милли-
метров, чтобы затем успокоиться навеки — захлебнув-
шись и ошпарившись.
Тарелку уносят, Паула спасена. Но никогда, ни за
что на свете она никому не скажет правду. Никогда не
признается в том, что не видела, как муха упала в суп.
Она видела, как насекомое там появилось, а это вовсе
не одно и то же.
Все еще дрожа от воспоминания, Паула спрашива-
ет сама себя: почему она не настояла сразу на призна-
нии того, в существовании чего она если и не была
уверена, то уж наверняка испытывала сильнейшие по-
дозрения, что подобное должно быть. Ответ прост: она
боится. Она боялась всю жизнь. Нет, конечно, никто в
ведьм не верит, впрочем — если таковая обнаружива-
ется, ее убивают. В огромном сундуке множества сво-
их умолчаний Паула хранит сокровенную уверенность;
что-то подсказывает ей, что она — может. Детство упу-
щено, оно прошло в надеждах и первых проявлениях,
слабом лепете того, чего она так ждала; молодость —
словно печальная диадема, которую держат в воздухе
дрожащие руки; медленно, но неумолимо облетают
листья с древа времени. Такая у нее жизнь: бояться и
хотеть конфет. Связанные ею пуловеры и пелерины
громоздятся кипами в шкафах; вместе с ними — ска-
терти, изящные, в стиле Пюви де Шаванна. Паула не
хотела приспосабливаться к городку. Рауль, Атилио
554

Ведьма
Гонсалес, Рене с бледным лицом — все они свидетели
ее прошлого. Они любили ее, добивались ее, и она
улыбалась им, отвергая их. Она боялась их, боялась
как саму себя.
— Да будет так! Хочу, чтобы у меня сейчас же были
конфеты.
В доме она одна. Старый дядя ушел играть в биль-
ярд в «Токио». Искушение начинает овладевать Пау-
лой — сильное до такой степени, что она едва не падает
в обморок. «Почему нет, ну почему нет?» — спрашива-
ет она, утверждая, утверждает, спрашивая. Больше тер-
петь невозможно, нужно делать. И — как в тот раз —
она зрительно концентрирует желаемый образ, проеци-
рует его на низенький столик, стоящий рядом с креслом;
напрягаясь, она вкладывает всю себя в этот взгляд, за-
полняет им и собой какую-то огромную пустую форму.
Это напоминает безумное бегство от своего существа,
бегство, превращающее весь мир, всю жизнь в одно-
единственное усилие воли...
И вот она видит, как медленно, постепенно исполня-
ется ее желание. Замелькали розовые фантики, приглу-
шенно заблестела фольга с сине-красным узором, засвер-
кали золотистые обертки ментоловой карамели, темными
пятнами проступили кусочки ароматизированного шоко-
лада. И все это — полупрозрачное, зыбкое. Солнце, ка-
сающееся края стола, наполняет видение призрачным
светом, пронзает его своими лучами, показывая и дока-
зывая его бестелесность. Но Паула не сдается, она вкла-
дывает в свое творение всю волю, все неведомые силы
и — побеждает. Солнце повержено — материя, рожден-
ная из ничего, уверенно отражает свет каждой сверкаю-
щей гранью, всеми блестящими поверхностями; названия
на фантиках категоричны, как аксиомы; они утвержда-
ют и подтверждают, что на столе не что иное, как груда
конфет. Они кричат о своем существовании: «Пралине»,
«Мокко», «Нуга», «Ром», «Кумель», «Марокко»...
555

Хулио Кортасар
Церковь в городке приземиста, словно прижата к
земле. Женщины не спешат разойтись по домам после
мессы, находят у тенистых деревьев безмолвную под-
держку в желании поболтать немного с подругами. Они
уже обратили внимание на Паулу в великолепном синем
платье, и теперь не слишком доброжелательно провожа-
ют ее взглядами, наблюдая за тем, как она, одинокая,
уходит, почти убегает по пустынной дороге к своему
дому. Тайна ее новой жизни беспокоит их, раздражает,
бесит; это же с ума сойти: со всех сторон обсужденная
всеми в городке, тайна остается нераскрытой тайной.
Старый дядя умер. Паула живет одна. У них никогда
не было больших денег, и вдруг — это синее платье...
И еще кольцо; да, уже все видели это дерзко свер-
кающее кольцо, когда в местном кинотеатре, в переры-
вах, вызванных тем, что механик меняет бабину, Пау-
ла — механически, не задумываясь, — отбрасывала
назад легкое крыло своей каштановой шевелюры.
Паула каждый день ходит в церковь молиться. Она
молится за себя, вымаливая прощение за чудовищное
преступление. Она кается в убийстве, убийстве человека.
Но — было ли это человеком? Да, было, было! Как
могла она позволить себе отдаться искушению, как
посмела проникнуть туда, куда путь человеку заказан,
где царствует неведомое и непознаваемое, как посмела
она возжелать оживленную фигурку, маленького чело-
вечка, куклу своего детства?! Кольцо, синее платье —
все это мелочи; нет никакого греха в том, чтобы желать
их. Но потребовать живую куклу, не найти в себе сил
отказаться от нее... Тогда, в ту полночь фигурка ше-
вельнулась, села, свесив ноги с края стола, и робко
улыбнулась. Черные волосы, красная юбка, белый кор-
сет — та самая кукла Пене, но живая. Кукла-девочка,
нет — Паула с ужасом обнаружила, что наделила это
тельце двадцати сантиметров ростом пышными форма-
556

Ведьма
ми. Женщина, взрослая женщина — вот что было по-
рождением ее распущенного воображения.
И она убила ее. Убила, поняв необходимость унич-
тожить свое творение, которое неизбежно было бы об-
наружено и столь же неизбежно наклеило бы на нее
ярлык ведьмы, что навлекло бы подобающее наказа-
ние. Паула прекрасно знала свой городок, но убе-
жать — на это сил и храбрости у нее не хватало. Из
этих поселков и городишек почти никому уйти не уда-
ется. Городки это знают и потому торжествуют. Но-
чью, когда, улыбающаяся сквозь сон, живая кукла
мирно спала на подушке, Паула отнесла ее в кухню,
положила в духовку и открыла газ.
Она похоронила свою жертву во дворе, у лимонно-
го дерева. За нее и за себя молилась теперь убийца,
каждый день приходя в церковь.
Очередной день. Идет дождь. Грустно жить в доме
одной. Паула мало читает, очень редко садится за пиа-
нино. Ей чего-то хочется, но чего — она и сама не зна-
ет. Ей хотелось бы не бояться, спрятаться ото всех и
ото всего. Она думает о Буэнос-Айресе; вероятно, о
Буэнос-Айресе — там ее не знает. Да, лучше всего —
в Буэнос-Айрес. Но рассудок напоминает ей, что где
бы она ни оказалась, до тех пор, пока она не избавит-
ся от себя самой, страх задушит ее счастье в любом
уголке света. А значит, остается одно: жить здесь впол-
не благополучно и даже постараться быть счастливой.
Сделать себя домашней, погрузиться в исполнение ты-
сяч мелких желаний, скромных капризов, столь безжа-
лостно отринутых в детстве и юности. Зато сейчас она
может... она может все. Она — повелительница мира,
если только у нее хватит духу решиться на...
Страх и робость затыкают ей рот. Ведьма. Ведьма.
Ведьмам уготован ад.
557

Хулио Кортасар
Не следует винить женщин за их пересуды. Если
они думают, что Паула тайно продает свое тело, то
только лишь потому, что источник столь неожиданно
появившегося богатства им абсолютно непонятен. Дело
не шуточное — загородный дом. Дорогая одежда и
машина, бассейн, породистые собаки и норковое ман-
то. Любовник не из их городка — это уж точно; и при
этом Паула почти не выходит из дома. Неужели быва-
ют столь щедрые и нетребовательные мужчины?
Паула собирает урожай косых взглядов, коллекци-
онирует редкие замечания немногих старых друзей ее
семьи, что приходят к ней время от времени на чашку
чая. Паула грустно улыбается, в ответ на высказанные
и невысказанные вопросы говорит, что ей все равно и
что она счастлива. Друзья, среди которых и давние
ухажеры, лишь разводят руками, находя подтвержде-
ние словам Паулы в ее счастливых глазах. Словно ис-
кры, словно незатухающие огоньки застыли в ее ясных
зрачках. Когда она разливает чай по чашкам из тонко-
го фарфора, в ее движениях сквозит что-то торжеству-
ющее, скрытое робкой натурой, стесняющейся даже
себе самой похвастаться тем, что достигнуто.
Будучи одна, Паула вспоминает свои творения, мед-
ленное, методичное осуществление желаний демиурга.
Первой проблемой оказался дом: ей был нужен дом в
окрестностях городка, дом со всеми теми удобствами,
что требовались ей с учетом ее досуга и хобби. Она
нашла место для дома, подходящее ей, — неподалеку
от дороги, но и не слишком близко. Чуть на возвышен-
ности, где бил источник с чистейшей водой. Чтобы ку-
пить участок, ей пришлось сотворить деньги; она уже
была почти готова довериться какому-либо архитекто-
ру, чтобы тот построил ей дом, но ее остановил страх
перед самостоятельным ведением всех счетов и прочих
финансовых документов, проверками и перепроверка-
ми, неизбежными, пусть и молчаливыми конфликтами.
Как-то вечером, стоя одна посреди участка, она поду-
558

Ведьма
мала, что ей проще всего сотворить дом, но не реши-
лась. За ней следили, ходили за ней по пятам, присмат-
ривались к каждому ее шагу. В провинции дома не
появляются ни с того, ни с сего, не вырастают из пус-
тоты. По крайней мере — не должны появляться. А
значит, ничего не поделаешь — нужно было идти к
архитектору; Паулу терзали сомнения, любая пробле-
ма, любой вопрос ввергали ее в ужас. Уехать из город-
ка — вот что могло одним махом покончить со всеми
проблемами и с ужасом, набраться дерзости, решимос-
ти и уехать — невозможно.
Тогда она нашла свое решение проблемы: сотво-
рить, но не дом, а стройку, создание дома. Прилежно
трудясь день и ночь, она сумела сделать все так, что
дом был возведен, и при этом его появление не вызва-
ло ни малейшего подозрения ни у кого. Шаг за шагом
создавала она строительство своей усадьбы; бывали
дни, когда она ломала себе голову над тем, что следо-
вало делать рабочим, чтобы они могли, ни о чем не
подозревая, продолжить стройку; и вот настал час,
когда она, удовлетворенная, проводила взглядом этих
людей, молча уходивших по дороге, пересчитывая по-
лученные деньги. Лишь тогда она вошла в свой дом,
дом действительно великолепный, и принялась понем-
ногу обставлять его по своему вкусу.
Это дело оказалось забавным и занимательным;
Паула брала журнал, выбирала подходящий ей инте-
рьер и начинала медленно, вещь за вещью, воссозда-
вать изображенное. Она обзавелась гобеленами, со-
творила персидский ковер, повесила на стену полотно
Гвидо Рени; были у нее золотые рыбки, немецкие ов-
чарки и аисты. Немногих приятелей, бывавших в
доме, Паула принимала в изящнейших комнатах, об-
ставленных по-городскому — скромно, но с большим
вкусом. Паула радушно встречала гостей, водила их
по дому и саду, показывала распустившиеся хризанте-
мы и фиалки, и, так как сама она была воплощением
559

Хулио Кортасар
скромности, посетители выпивали чай и расходились
по домам, ни на шаг не приблизившись к разгадке
тайны.
Паула подобрала себе неплохую библиотеку с тома-
ми в розовых переплетах; были у нее и пластинки: по-
чти все — Педро Варгаса и кое-какие — Эльвиры
Риос. Пришло время, когда ей уже почти ничего не
хотелось, и свой дар она практиковала, лишь потакая
маленьким капризам вроде каких-нибудь экзотических
сладостей, новых духов или особо изысканно приготов-
ленной рыбы на ужин. Затем Паула поняла, что нуж-
дается в мужчине, который обожал бы ее и любил.
Поколебавшись между тем, чтобы принять в своих сте-
нах кого-либо из своих верных поклонников, или тем,
чтобы сотворить существо, которое во всем соответ-
ствовало бы ее былым романтическим идеалам, она
вдруг четко осознала, что выбора-то у нее и нет, и что
единственно возможным оставался второй путь. Воз-
любленный из местных не удержался бы от расспро-
сов, он сможет и догадаться — тут уже не до смеха, —
что его подруга настоящая ведьма. А за этим непремен-
но последовали бы страх, преследование, безумие...
Она создала себе мужчину — красивого, утонченно-
го, по имени Эстебан. Ему никогда не хотелось выйти
за пределы усадьбы: таким уж ему выпало уродиться.
Теперь, полностью отделившаяся от себе подобных,
Паула отказала друзьям и поклонникам в традицион-
ных чаепитиях. Они, в свою очередь, безошибочно
почувствовали, что в доме появился и наводит свои
порядки мужчина. Погрустневшие, с тяжестью на сер-
дце, возвращались они в городок.
Она вспоминает свои деяния демиурга. Ночь почти
наступила. Пауле не грустно. На ее груди лежит про-
хладная рука, приятно заполняя чувствительную лож-
бинку. «Я устала, — говорит она. — Мне пришлось
560

Ведьма
столько думать, столького желать». Не решаясь произ-
нести крамольные слова вслух, она чувствует, что те-
перь ей понятна усталость Бога-творца. Чтобы быть
всецело счастливой, ей так же, как и Ему, нужен седь-
мой день.
Эстебан наклоняется над нею, глядя ей в лицо глу-
бокими черными глазами; он улыбается ей — чуть-чуть
по-детски.
— Паула, — бормочет он едва слышно.
Она ласково гладит его по голове, не произнося ни
слова. Трудно не испытывать материнских чувств к
этому мальчику — чересчур чувственному, лишенно-
му каких бы то ни было связей с людьми и миром,
созданному с единственной целью — обожать и бого-
творить ее. Эстебан не задает вопросов, он просто
ежесекундно и жадно жаждет услышать ее голос. Так
лучше.
Неожиданно Паулу охватывает слабое, но безоши-
бочное — словно далекий-далекий зов охотничьего
рога — чувство: она больна, она скоро умрет, ее седь-
мой день придет минута в минуту — без отсрочки.
Оба врача возвращаются из усадьбы в городок по-
чти в полном молчании. То же и на следующий день.
Еще день спустя их автомобиль, вернувшись из усадь-
бы Паулы, объезжает площадь и останавливается у го-
родского гаража.
Настало время для противостояния друзей Паулы
безмерной злопамятности всех христианнейших людей
городка. Жены, сестры, проповедники строгой провин-
циальной морали — многие из них желают, чтобы Па-
ула осталась непогребенной, чтобы ее тело сохло и раз-
лагалось в ее доме — свободном и одиноком, как и вся
ее жизнь. То, что человек выбирает для себя в этом
мире, — да пребудет с ним и на том свете! И лишь
немногие — всего-то пять человек, пятеро молчаливых
19 X. Кортасар
561

Хулио Кортасар
мужчин — приходят под вечер в ее дом, чтобы помо-
литься над телом усопшей подруги.
Рабочие из гаража и две женщины из соседней
усадьбы положили тело покойной в гроб и установи-
ли в изголовье лампаду. Друзья впервые, но почти без
удивления встречаются с Эстебаном, жмут ему руку в
знак соболезнования. Эстебан, похоже, не понимает,
что произошло. Выпрямившись, он сидит в высоком
кресле — справа от гроба. Через почти равные про-
межутки времени он встает, подходит к Пауле и це-
лует ее в губы. Поцелуй его свеж и крепок — друзья
поеживаются, оказываясь свидетелями такого зрели-
ща. Это поцелуй юноши-воина, возносимый им боги-
не-воительнице накануне смертельной битвы. Затем
Эстебан возвращается к своему креслу, где замирает,
устремив неподвижный взгляд поверх гроба в одну
точку на стене.
Паула умерла, когда только начало смеркаться —
теперь полночь. С Паулой и с Эстебаном — только не-
сколько друзей. На улице холодно, и кое-кто из них
начинает подумывать о доме, о постели, о бутылках с
горячей водой в ногах, о новостях по радио.
Полукругом сидят они у гроба и пристально смот-
рят на Паулу. Она покоится легко, словно сбросив
наконец с себя тяжкий, невыносимый груз, давивший
на ее плечи, так навсегда и оставшиеся по форме чуть
детскими. Длинные-длинные ресницы отбрасывают на
посеревшие скулы едва заметную тень. Врачи сказали,
что смерть ее длилась долго, но безболезненно, не тя-
жело — словно созревание плода. В мозгу пяти ее дру-
зей мелькает одно и то же робкое, банальное и затас-
канное сравнение: «Словно уснула», — думают они.
Но откуда в этой комнате такой холод? Он нахлы-
нул неожиданно, мгновенно нарастающими клубами.
«Наверное, это внутренний холод, — думают дру-
зья. — Так всегда себя чувствуешь во время бдения над
гробом. Немного бы коньяка сейчас...» Но когда кто-
562

Ведьма
то из них случайно бросает взгляд на Эстебана, все так
же неподвижно выпрямившегося в кресле, — ужас
мгновенно пробирается до сердца, леденеют руки, ше-
велятся волосы, пересыхает язык: сквозь грудь Эсте-
бана можно разглядеть узор на спинке кресла. Осталь-
ные следуют за его взглядом, и лица их становятся
мертвенно-бледными. Холод растет, растет, словно
высокая волна. За закрытой дверью, за стеной вскоре
начинают угадываться контуры эвкалиптов, залитых
лунным светом. Они понимают, что видят все это
сквозь закрытую дверь. Затем приходит черед стен —
проявляется окружающая местность, включая сосед-
нюю усадьбу, и все — под безжалостным светом пол-
нолуния. И Эстебан прямо на глазах превращается в
бурлящую желеобразную массу, красивый и жалкий в
своем кресле, которое тоже, вслед за ним, сдается пе-
ред неумолимым натиском пустоты. С потолка обруши-
вается фонтан серебряного света, лишая огонек лампа-
ды чистоты и яркости. Пятеро друзей чувствуют, как
сквозь подошвы их обуви просачивается влажность
свежей ночной земли, поросшей травой и клевером;
глядя друг на друга, еще не в силах произнести слова
пробуждения, они оказываются наедине с Паулой, с
Паулой и с лампадой, одиноко горящей в ночи, посре-
ди бескрайнего поля, залитого беспощадным светом
полнолуния.
1943

ЗЕРКАЛО РАССТОЯНИЯ
I (ее\ Ике оде \уЬо зтИез, апс! 1шгпшб $Ьа11 гетагк
ЗисЫеЫу, Ы$ ехргеззюп ш а б1а$5.
Т. 5. Е1Ы1
Несмотря ни на что, мне всегда удавалось отгово-
риться от их предложений. Они — милейшие люди, и
им бы очень хотелось вырвать меня из одиночества
моей уединенной жизни, сводить в кино, пригласить в
кафе, пройтись вместе со мной еще и еще раз вокруг
центральной площади нашего городка.
Но мои отрицательные ответы, выражавшиеся по-
разному: от «нет», произносимого с вежливой улыбкой,
до просто полного молчания — сумели наконец покон-
чить с их навязчивой заботой, и вот уже четыре года я
веду здесь, в самом центре городка под названием Чи-
вилкой, тихую, уединенную жизнь. Именно поэтому к
тому, что случилось 15 июня, мои соседи по городку
отнесутся с благосклонным пониманием, узрев в этом
факте не более чем первое проявление мономаниакаль-
ного невроза, в который — как им давно подсказывало
чутье — ввергает меня моя такая не чивилкойская
жизнь. Может быть, они и правы; я же ограничусь пе-
ресказом случившегося. Это хороший способ оконча-
тельно оставить в прошлом, зафиксировав их там, те
события, суть которых мой разум постичь не способен.
А кроме того — было бы глупо с моей стороны отрицать
это, — такой случай вполне «потянет» на изящную но-
веллу.
Здесь, в Чивилкое, я веду жизнь, которую, как мне
кажется, можно назвать послушанием-ученичеством (в
то время как местным обитателям она представляется
1 Я ощущаю себя как человек, который улыбается, и, обернув-
шись, вижу. / Внезапно выражение его лица в зеркале. Т. С. Эли-
от (англ.).
564

Зеркало расстояния
настоящим затворничеством). По утрам, примерно до
полудня, я веду занятия в средней школе; затем, все-
гда одной и той же дорогой, возвращаюсь в пансион
доньи Микаэлы, где обедаю в обществе нескольких
банковских служащих, после чего немедленно удаля-
юсь в свою комнату. Там, под лучами солнца, которое
весь день бьет в оба высоких окна моего жилища, я до
половины четвертого готовлюсь к завтрашним урокам;
после этого я могу считать себя абсолютно свободным.
Другими словами, я предоставлен самому себе и могу
поучиться в свое удовольствие. Я открываю Библию
Лютера и медленно, шаг за шагом, погружаюсь на пару
часов в немецкий язык, чувствуя себя на вершине бла-
женства, если мне удается одолеть целую главу, не
обращаясь за помощью к верному Киприано де Вале-
ре. Заставив себя оторваться от чтения (существуют и
во мне какие-то границы интереса к занятиям, которые
мой разум чувствует безошибочно и на которые реаги-
рует без промедления), ставлю кипятить воду и, слу-
шая вечерний выпуск новостей по радио «Эль Мундо»,
завариваю мате в небольшом фаянсовом чайнике, ко-
торый уже давно сопровождает меня во всех поездках.
Все эти действия представляют собой, выражаясь язы-
ком моих учеников, «переменку»: едва успев насла-
диться вкусом мате, я тотчас же предаюсь не менее
сладостному занятию — вновь возвращаюсь к чтению.
Тексты разнятся от года к году: в 1939 это было пол-
ное собрание сочинений Зигмунда Фрейда; в 1940 —
английские и американские романы, стихи Элюара и
Сен-Жона Перса; в 1941 — Льюис Кэрролл (от корки
до корки), Кафка и некоторые из индейских книг Фа-
тоне; в 1942 — история Греции Бэри, полное собрание
Томаса Де Куинси и огромное количество литературы,
посвященной Сандро Боттичелли — в дополнение к две-
надцати романам Франсиса Карко, осиленных мною с
благородной целью совершенствования во владении
парижским арго. Наконец, в этом году я параллельно
565

Хулио Кортасар
штудирую антологию современной англоамериканской
поэзии, собранную Льюсом Унтермейером, историю
итальянского Возрождения Джона Олдингтона Сай-
мондса и — граничащая с абсурдом невзыскательность
вкуса — целую серию о римских цезарях, начиная с
героя, сделавшего своим собственным это нарицатель-
ное имя, и заканчивая последней главой из Анмиано
Марселино. Для этой цели я приволок домой (с любез-
ного позволения заведующей школьной библиотекой)
Тацита, Светония, других авторов жизнеописаний це-
зарей и Марселино. К моменту написания этого рас-
сказа я детально освоил жизнеописания римских импе-
раторов вплоть до Проба. К одной из стен своей
комнаты я прикрепил большой лист белого картона, на
котором выписываю одно за другим имена великих
римлян и даты их царствований. Данный ритуал слу-
жит не столько для запоминания, сколько для развле-
чения, и при этом (как я не без радости обнаружил)
вызывает откровенно непонимающие взгляды у доче-
рей доньи Микаэлы всякий раз, когда они заходят ко
мне, чтобы убраться в комнате.
«Апс! зисЬ 15 оиг Ше»1. Ко всему вышеперечислен-
ному я добавлю — в качестве еще одной иллюстрации
атмосферы моего существования — то немногое, что до
сих пор не было упомянуто: стихи в умопомрачитель-
ных количествах (почти все — мои!), пятый выпуск
«Иллюстрированного обозрения», кое-какие вечерние
радости, как-то: передачи Би-Би-Си и Кей-Джи-И-Ай
(Сан-Франциско), бутылочка виски «Моунтэйн
Крим», начерченная на картоне мишень, в которую я
искусно метаю перочинный нож, мысленно организуя
представительные турниры, в которых ликогда не по-
беждаю; нашлось место и репродукциям картин Го-
гена, Ван Гога и Джотто, об отношении к которым
можно судить уже по тому, как неуважительно я их
4И такова наша жизнь* (англ.).
566

Зеркало расстояния
поместил среди всего вышеперечисленного. Ну, и кро-
ме того, — редкие, абсолютно не регулярные посещения
кинотеатра, когда, по какой-то необъяснимой ошибке,
местная прокатная контора привозит вдруг фильм Рене
Клера, Уолта Диснея или Марселя Карне. Гостей у
меня не бывает, если не считать одного из преподавате-
лей, который время от времени заглядывает ко мне с
тем, чтобы еще раз невольно содрогнуться от моей пер-
вобытности, да некоторых бывших учеников, обнару-
живших в моей персоне отличного консультанта-совет-
чика и даже — вполне вероятно, — возможного, но
безнадежно недооцененного в свое время друга.
Разумеется, я понимаю, что до сих пор мое пове-
ствование касалось лишь обложки дневника — этакая
элегантная манера представить сотр!ез гепйиез1 буду-
щим биографам, но это было необходимо хотя бы для
того, чтобы читатель удивился, как удивился я, тому
странному ощущению неприятной запертости, что
охватило меня после обеда 15 июня. Существует бо-
лезнь, называемая клаустрофобией; я полагаю, что у
меня к ней иммунитет, чего не скажешь о ее противопо-
ложности. И несмотря на все это, я не сумел погрузить-
ся в атмосферу читаемой книги, понять в полной мере,
почему же Корнилий воззвал к Петру в десятой главе
АрозЫбезсЫсЬке2. Я медленно, с болью прорывался
сквозь текст, борясь с давившей изнутри меня пустотой,
безрассудным желанием захлопнуть книгу и выскочить
на улицу, чтобы оказаться где угодно, лишь бы не в моей
комнате. Душа вела тяжелую битву с самой собою, и я
был не в силах следовать мыслью за словами Лютера —
казавшимися такими простыми в другие дни: «Шагит
ЬаЬе 1сЬ тгсЬ тсЫ; %ечге1%ет1 тм коттеп...»3, X, 29, —
что-то, неизмеримо более сильное, чем я, вложило мне
х Букв.: сведенные счеты (франц.).
2 4Деяния Святых апостолов» (нем.).
3 <Посему я, будучи позван, и пришел беспрекословно... ► (нем.).
567

Хулио Кортасар
шляпу в руку, и впервые за долгое-долгое время я по-
кинул свое жилище, чтобы отправиться на прогулку по
залитым солнцем улицам городка.
Бродить куда глаза глядят — пожалуй, одно из пре-
неприятнейших занятий для человека, чьей душе (как,
например, моей) угодны порядок и целенаправленное
действие. Однако солнце ласково согревало мне заты-
лок нежными пальцами своих лучей, в воздухе порха-
ли и щебетали птицы; атмосфера была умиротворяю-
ще-благожелательной, к тому же очаровательные
девушки улыбались мне — улыбались, вероятно, тому,
что я, ослепленный этим приветливым четырехчасовым
солнцем, моргал. Я бродил по знакомым улицам, изу-
чая тротуары и стены; я вновь обретал покой, но жела-
ние вернуться к своему дому, от которого меня отделя-
ли уже многие кварталы, не торопилось наполнить мое
сознание. Я вновь и вновь погружался в утонченное
ощущение, столько раз испытанное на летних пля-
жах, — чувство растворения в солнечных лучах, рас-
плавления в голубизне воздуха, превращения в нечто
бестелесное, сохраняющее лишь одну способность:
ощущать все небесно-нежное и воздушно-комфортное.
Летние каникулы — увы, в прошлом, и в таком дале-
ком! Но этот осенний день стал мне словно утешени-
ем, почти обещанием чего-то особенного; я даже почув-
ствовал радость от того, что, поддавшись демону
искушения, оторвавшему меня таким образом от свя-
щенных текстов Писания, вышел на прогулку.
Все мгновенно переменилось, стоило мне выйти на
перекресток улиц Карлоса Пельегрини и Ривадавиа —
туда, где возвышается здание «Банко де Провинсиа».
Знакомо ли кому-нибудь из вас состояние, именуемое
«Тупак Амару»? Оно состоит в некотором разделении
души и тела, в раздвоении испытываемых желаний. В
этом состоянии хочется чего-то и одновременно хочет-
568

Зеркало расстояния
ся сделать это что-то совсем наоборот: хочется идти
направо и — одновременно — налево. Вот так и я, стоя
на углу у банка, мысленно предвкушал приятную про-
гулку к центральной площади — красивой и величе-
ственной площади Чивилкоя, как вдруг то же неведо-
мое влечение, что оторвало меня от Корнилия и Петра,
швырнуло меня с неодолимой силой вдоль по улице Ри-
вадавиа в сторону, абсолютно противоположную город-
ской площади. Что-то понуждало меня идти по этой
мрачной, угрюмой улице, словно забытой солнцем. За
моей спиной остались шелестящие деревья и такой гос-
теприимный местный банк. Какое-то время я еще поду-
мывал: не повернуть ли назад, но неведомая сила вскоре
парализовала во мне всякую способность к сопротивле-
нию; я пожал плечами — за излишнюю склонность к это-
му движению меня совершенно справедливо одергивают
мои подруги — и позволил вести себя по городу, вновь
ощущая теплоту дня и словно издалека наблюдая, как
мало-помалу кромки тротуаров начинают окрашиваться
в нежно-сиреневый предсумеречный цвет...
«Вот те раз: дом доньи Эмилии. А что, если зайти —
поздороваться с нею?» Дело в том, что донья Эми-
лия — одна из моих немногих друзей в Чивилкое. Она
преподает иностранные языки в нашей школе и нахо-
дится в том возрасте, когда материнские чувства уже не
дают победить себя, даже на время, вспышкам страсти
или влечения; меня она очень любит — наверное, за то,
что я и вправду очарователен. Однажды она позволила
проводить ее до дому и даже пригласила на чай, но я
тогда отказался. Но в тот день... Не успел я подумать о
чем-либо, как мой палец уже уперся в кнопку звонка.
Во втором патио послышался громкий и резкий звон
колокольчика, переключивший мои мысли на то, что я
должен буду сказать донье Эмилии здесь, на пороге ее
дома, чтобы объяснить свой дерзкий, без приглашения
и предупреждения, визит. Рассказать ей про силу состо-
яния Тупак Амару... пожалуй, бессмысленно. Оставался
569

Хулио Кортасар
один, самый что ни на есть мещанский вариант: мол,
случайно проходил мимо и вот — решил зайти, ну и
так далее. Занятый этими мыслями, я ждал, но — ник-
то не появлялся.
Я позвонил еще раз; трель звонка была слышна по-
всюду, даже на тротуаре с другой стороны улицы.
Подождав еще немного, я совершил ужасный посту-
пок: я вошел в дом; пройдя прихожую, я оказался в
гостиной, в общем — повел себя так, словно пришел к
себе домой.
Словно...
Но ведь это и был мой дом. Я почувствовал это
интуитивно, почти не удивившись; лишь легкое пока-
лывание у корней волос напоминало о странности си-
туации. Гостиная была обставлена точно так же, как в
доме доньи Микаэлы, и дверь налево, та, что здесь
несомненно вела в большой зал, была моей дверью,
дверью, ведущей в мою комнату.
Я заставил себя остановиться перед дверью, мне не
хватало каких-то крох силы воли, чтобы немедленно
осуществить уже задуманное бегство; еще чуть-чуть и —
тут я услышал, как в моей комнате кто-то кашляет.
Получилось все точно так же, как и со звонком: руки
опередили сознание и волю. Дверная ручка, такая зна-
комая, привычно повернулась, и путь в зал был открыт.
Но нет, не в зал, а в мой рабочий кабинет. Мой цели-
ком и полностью. Настолько полно и точно скопирован-
ный, что — для пущей полноты и точности — за столом
в углу сидел я, погруженный в чтение Библии Лютера,
возлежащей на деревянном пюпитре. Я, в своем старом
халате в синюю полоску, в кожаных тапочках — тех,
что мама подарила мне прошлой осенью.
Одна мысль крутилась у меня в голове. Признаюсь
откровенно — несмотря на всю литературщину и мелод-
раматическую жалостливость таких размышлений — я
решил, что: «О ужас, теперь нам с ним прид^ся об-
щаться. Беседовать, ну и так далее». Пораженный этой
570

Зеркало расстояния
мыслью, я отбросил последние попытки к самостоя-
тельным действиям и застыл, словно неодушевленный
предмет, прислонившись к двери, словно составной
элемент привычно развивающейся, ежедневно повторя-
ющейся сцены, этакий сторонний наблюдатель, в кото-
ром страх парализован ужасом.
Я увидел себя, заглядывающего в словарь Фоля,
услышал, как мой собственный голос, чуть изменен-
ный — словно на пластинке — стал торжественно дек-
ламировать библейские строки. Корнилий призывал
Петра на мощно звучащем немецком языке, призывае-
мый же, вняв некоему гастрономическому видению,
спешил в дом своего повелителя, проповедуя Слово
Божие, — в общем, все то, что я прервал, выходя из
дома, там, у доньи Микаэлы, — здесь продолжалось
без каких бы то ни было остановок. Вскоре я увидел,
как я откладываю книгу и включаю радио; я прошел
мимо себя, поставил греться чайник и, когда из прием-
ника послышалась какая-то инкская песня, начал ти-
хонько насвистывать мотив, ас! Ьос1 неплохо подражая
ее северным модуляциям. И все это — не замечая мое-
го присутствия, не удостоив меня ни единым взглядом,
словно впав в прострацию при исполнении ритуала
приготовления мате под музыку, или же — с безразли-
чием, с которым мы, проходя мимо зеркала, скользим
взглядом по собственному отражению. Мне пришлось
выслушать сообщения о том, что бомбардировщики
«Либерэйтор» стерли с лица земли остров Пантелле-
рия, что король Георг прибыл в Африку и что солда-
ты, увидев его, запели «Рог Ье'з а ]о11у $*оо<1 &11о>*г»2, а
также, что генерал Педро Пабло Рамирес готов пресечь
и не допускать впредь спекуляции товарами первой не-
обходимости. Стемнело, я включил свет; поставив
1 на данный момент; здесь: без подготовки, импровизируя
(лат.).
2 «Он отличный парень» (англ.).
571

Хулио Кортасар
кресло поближе к столу, я взял первый том «Кепгиз-
запсе т Иг1у>1. Саймондса и погрузился в чтение, вре-
мя от времени улыбаясь, делая пометки, яростно споря
с чем-либо, а порой — явно с удовольствием выражая
свое согласие с мыслями автора. А вскоре — да, как
раз в это время мне бывает необходимо опорожнить
мочевой пузырь, — я встал, подошел к двери и, мино-
вав меня, вышел из комнаты. Актер покидал сцену; у
зрителя хватило мужества поступить так же, но напра-
виться в другую сторону, на улицу, чтобы, как безум-
цу, обрести вдруг вновь осознание абсолютной невоз-
можности происходящего.
Наконец — и только мне известно, что действительно
означает это слово — я вернулся домой. Время шло к
ужину, и я решил предупредить свою добрейшую хозяй-
ку о том, что намерен обойтись сегодня без ее запеченно-
го мяса и свежего салата. Донья Микаэла внимательно
посмотрела на меня и сказала, что я изрядно бледен.
— Холодно на улице, — зачем-то брякнул я невпо-
пад. — Пойду лягу спать. До завтра.
Проходя дворик, я услышал: пришедшая вслед за
мной одна из дочерей хозяйки, жалуется на жару и
духоту на улице. Опустив голову, я поспешил скрыть-
ся в своей комнате.
Здесь все было по-прежнему. Я обнаружил Библию
открытой на той самой странице, на которой оставил ее
после обеда; рядом лежал карандаш, чуть поодаль —
словарь Фоля. По соседству с ним — томик стихов
Гуго фон Гофмансталя, расшифровкой которых я как
раз начинал заниматься. Ни в обстановке, ни в атмос-
фере не было ничего, что бы отличало их от повседнев-
ной мягкой комфортности, готовности всячески пота-
кать моим капризам и привычкам.
4Итальянское Возрождение» (англ.).
572

Зеркало расстояния
Не в состоянии трезво и спокойно размышлять, я
проглотил несколько таблеток эмбутала, запил их во-
дой и заварил чашку липового настоя. Было десять
часов, а я все не мог решиться лечь, уверенный в том,
что меня будет мучить бессонница, — в такой ситуации
чары темноты и тишины должны иметь обратный
обычному результат. В памяти моей остались долгие
часы, проведенные в кресле перед письменным столом;
при этом, к моему же собственному удивлению, я ца-
рапал на столешнице свои инициалы, используя в ка-
честве инструмента перочинный нож (тот самый, из
моих чемпионатов по метанию); при этом думал я аб-
солютно ни о чем, что является худшей формой состо-
яния мысли. Я наблюдал за собой словно со стороны,
смотрел, как — щепочка за щепочкой — я вырезаю
заглавные Г и М. Затем был рассвет, и, помня о том,
что в девять утра у меня занятия, я — не раздеваясь —
прилег отдохнуть и уснул как сурок; кстати, проснув-
шись, я сумел в полной мере оценить глубокий смысл
и красоту этого затертого от частого употребления и
ставшего общим местом выражения.
На следующий день после обеда (то, как я объяснял
ученикам географию Голландии и тетрархию Диокле-
тиана, навсегда останется тайной для меня, и боюсь,
что для них тоже), так вот —• на следующий день я
поступил так, как это сделал бы всякий нормальный
человек на моем месте: не теряя ни минуты, я отпра-
вился в гости к донье Эмилии.
Нажимая указательным пальцем на кнопку звонка,
я ощутил принципиальную разницу между тем, как я
проделывал это накануне и теперь: сейчас я действовал
холодно, точно рассчитывая движения — готовый рас-
крыть загадку, если, разумеется, речь шла о чём-то
столь простом, как загадка. Что я мог сказать своей кол-
леге? Суть моего расследования требовала чего-то боль-
шего, чем просто расспросы, далеко выходящего за рам-
ки того, что доньей Эмилией, да и всем Чивилкоем
573

Хулио Кортасар
считается разумным и приемлемым. Я вышел из дома,
не продумав плана действий; помню только, что засу-
нул в карман свой браунинг, — и тот, кто сумеет
объяснить зачем, окажет мне неоценимую услугу.
Донья Эмилия, добродушная, улыбающаяся, смотре-
ла на меня с порога глубины гостиной. Вот, проходил
мимо и не удержался, решил доставить себе удоволь-
ствие, извините; ну, что вы, я так рада, очень хорошо,
что пришли, чувствуйте себя как дома (при этих словах
я невольно вздрогнул), это вы меня извините, что я по-
домашнему, я не знала... Я почти не слышал ее слов; с
немалым трудом пройдя через прихожую, я остановил-
ся посреди гостиной, пожимая руку коллеге; мой взгляд
непроизвольно метнулся влево, где я ожидал увидеть
знакомую дверь. Дверь, разумеется, была на месте, но
другая, никак не похожая на ту, что вела в мою комна-
ту. Эта была пошире и помассивнее, с портьерами из
плотного макраме за витражными створками.
— Там зал, — сообщила донья Эмилия, слегка
удивленная столь пристальным осмотром и моим дол-
гим молчанием. — Если хотите — можем пройти туда.
Я с трудом пробормотал несколько подобающих
ситуации вопросов: муж, внуки, жившие с нею... Но
донья Эмилия уже открывала дверь и вот-вот должна
была шагнуть через порог. Я подумал: «Сейчас она
наткнется там на меня и завопит во всю глотку». Но
ничего не произошло, и я последовал за нею.
Зал оказался милым, в буржуазном стиле обстав-
ленным помещением: обои с вишневыми ромбами, ка-
кие-то субтропические растения, туалетный столик с
зеркалом эпохи Регентства, семейные фотографии,
бюст Вольтера и, в глубине комнаты, большой, очень
красивый письменный стол на витых ножках.
— Иногда я здесь работаю, — пояснила донья Эми-
лия, предлагая мне сесть. — Но в этой комнате про-
хладно, поэтому я проверяю тетради и готовлюсь к
урокам в спальне старшей дочери — там светлее. А
574

Зеркало расстояния
здесь обычно играют внуки. Если бы вы знали, чего
мне стоит уследить за тем, чтобы они здесь ничего не
поломали и не разбили.
Тем временем во мне физически ощутимо происходи-
ло рождение чувства счастья; оно появилось где-то в
пятках, затем стало подниматься по ногам, растеклось
по животу и наконец заявило о себе во весь голос, три-
умфально захлестнув сердце и легкие. Мне пришлось
совместить облегченный вздох с дежурными коммента-
риями по поводу мебели и картин. Донья Эмилия тем
временем приступила к подробному объяснению содер-
жания всех выцветших фотографий. История семьи
сладким ручейком протекала в ее ворковании; я же по-
грузился в счастливое осознание истинности своих ожи-
даний: то, что произошло, оказалось не чем иным, как
плодом фантазии, капризом воображения, — тем, что
лечится, как и все абсурдные кошмары, временем, а так-
же виски и некоторым количеством содержащих бром
препаратов. Ибо не было в этом зале ничего, что могло
бы напоминать мою комнату, меня самого; все здесь
выглядело глубоким извинением за навеянный кем-то
кошмарный бред. Потому что...
— ...потому что вчера, — сообщила донья Эмилия, —
я весь день провела за городом, ухаживая за крольчата-
ми на даче. Знаете, такая порода, фламандские кролики...
Вчера. Вчера донья Эмилия целый день провела на
даче. Присматривая за крольчатами. Уже почти спа-
сенный, я вдруг почувствовал, как невидимая ледяная
лапа схватила меня сзади за голову и, сжимая все силь-
нее, медленно потащила обратно — к тому, от чего я
так хотел уйти. И именно в этот миг донья Эмилия
прервала свою болтовню, негромко, но рассерженно
вскрикнув. Ее огорченный взгляд был устремлен на
изящный письменный стол.
— Дети! — простонала она, заламывая руки. — Я
так и знала! Рано или поздно они должны были испор-
тить его!
575

Хулио Кортасар
Я склонился над столом. На одной из сторон, почти
у самого края, кто-то оставил следы своего времяпреп-
ровождения в виде двух букв, выцарапанных каким-то
острым предметом. Буквы были причудливо перепле-
тены между собой, но тем не менее Г и М можно было
различить без большого труда; это «художество» не
выглядело результатом привычной работы ловких рук,
а походило скорее на машинальные действия человека,
который думает о чем-то своем, не обращает внимания
на то, что его окружает, не замечает, чем заняты его
руки, в которых почему-то оказался перочинный нож.
1943

ПРИМЕЧАНИЯ
В настоящий том — впервые на русском языке — вклю-
чены в полном объеме четыре последние книги «малой про-
зы» Кортасара, вышедшие при жизни автора. Помимо этого,
также впервые на русском языке, публикуется несколько
ранних рассказов из сборника, увидевшего свет после смер-
ти Хулио Кортасара.
ТОТ, КТО БРОДИТ ВОКРУГ
Книга «Тот, кто бродит вокруг» («А1бшеп дие апс!а рог
аЫ») вышла первым изданием в 1977 году в Мадриде.
В ИНОМ СВЕТЕ
Стр. 13. «Радио Бельграно» — радиостанция, названная
в честь Мануэля Бельграно (1770—1820), аргентинского по-
литического и военного деятеля, участника Войны за незави-
симость испанских колоний в Америке 1810—1826 годов,
соратника Сан-Мартина. Именем Бельграно назван также
район в северной части Буэнос-Айреса.
Тандиль — город, одноименный округ, горная гряда в
провинции Буэнос-Айрес.
Стр. 16. Мате (парагвайский чай) — тонизирующий на-
питок, популярный в юго-восточных странах Латинской Аме-
рики. Приготовляется из высушенных и измельченных лис-
тьев и стеблей йербы-мате (дерева семейства падубовых).
Пьют мате из специальной посуды (в виде тыквочки), кото-
рая обычно тоже называется мате.
Стр. 18. Альмагро — улица и район в южной части ар-
гентинской столицы. Названы по имени испанского конкис-
тадора Диего де Альмагро (1475—1538).
577

Примечания
Стр. 18. Моравиа, Альберто (1907—1990) — итальян-
ский писатель.
Стр. 20. Пергамино — город в провинции Буэнос-Ай-
рес.
Стр. 21. Примера-Хунта (Первое Временное прави-
тельство) — улица в Буэнос-Айресе. Названа в память о
первой Временной правительственной (Патриотической) хун-
те Ла-Платы, созданной в мае 1810 года и просуществовав-
шей до октября 1812 года.
ЖАРКИЕ ВЕТРЫ
Стр. 28. Зона — одно из ключевых слов в романе Хулио
Кортасара «62. Модель для сборки» (1968), ряде других его
произведений.
Найроби — столица Кении. Замечу: сам Кортасар побы-
вал в Найроби в 1976 году.
Момбаса — город в Кении, расположен на коралловом
острове, соединенном с материком дамбами.
Стр. 29. Конрад, Джозеф (наст, имя — Юзеф Теодор
Конрад Коженевский; 1857—1924) — английский писатель
(родился в Бердичеве). В своих произведениях неоднократ-
но описывал полную опасностей жизнь в тропиках.
Последние будут первыми — библейская аллюзия (см.,
например, Мф 19:30).
Стр. 31. Кенниата, Джомо (1891 —1978) — африканс-
кий политический деятель, в 1964 — 1978 годах — президент
Кении.
Масаи — народ, живущий в пограничных районах Кении
и Танзании.
Бликсен, Карен (1885 — 1962) — датская писательница,
автор фантастических произведений.
Стр. 32. Зеленый луч — оптическое явление: иногда на
закате, когда солнце садится в море, виден зеленый луч.
Увидеть такой луч — к счастью, к удаче.
Стр. 33. ...на памяти все равно Шекспир. — В «Ромео
и Джульетте► действие происходит в Вероне и Мантуи, в
«Отелло» — в Венеции.
578

Примечания
Колридж, Сэмюэл Тейлор (1772 — 1834) — английский
поэт. В его «Поэме о старом моряке* герой убивает альбат-
роса — птицу добрых предвестий — и обречен за это на ски-
тания и муки.
Стр. 35. Фридлендер, Джонни (р. 1912) — немецкий ху-
дожник.
ВО ВТОРОЙ РАЗ
Стр. 37. Сан-Исидро — пригород Буэнос-Айреса, где
находится крупнейший в Аргентине комплекс спортивных
сооружений.
Стр. 38. Маса — улица в Буэнос-Айресе, названная в
честь Мануэля Висенте Масы (1779—1839), политического
деятеля Аргентины, юриста. В 1834 году Маса занимал пост
губернатора Буэнос-Айреса. Был убит агентами полиции пос-
ле раскрытия в 1839 году заговора против аргентинского
диктатора Хуана Мануэля де Росаса (1793—1877) — руко-
водил этим заговором его сын Рамон Маса (1810—1839). И
отмечу попутно: впоследствии, в 1852 году, Росас был свер-
гнут с поста президента.
Стр. 42. Улица Конституции — улица в центральной ча-
сти Буэнос-Айреса. Названа в честь конституции, принятой
в 1853 году (она действует в Аргентине и до сих пор).
Вилья-дель-Парке — район, расположенный в западной
части аргентинской столицы.
ВО ИМЯ БОБИ
Стр. 63. ...наступила февральская жара. —Февраль в
южном полушарии — летний месяц.
Стр. 67. Мастиковое деревце (фисташка мастиковая) —
невысокое дерево семейства сумаховых. Его родина — Сре-
диземноморье.
Рафия — дерево семейства пальм; произрастает, в основ-
ном, в тропиках Африки и Южной Америки.
579

Примечания
АПОКАЛИПСИС СОЛЕНТИНАМЕ
Стр. 69. Солентинаме — группа небольших островов на
юге озера Никарагуа. В 1965 году Эрнесто Карденаль на
одном из островов Солентинаме создал религиозно-просвети-
тельскую общину. Члены общины принимали участие в
партизанской войне против диктатуры Сомосы. Правитель-
ственные войска неоднократно проводили на Солентинаме
карательные операции; осенью 1977 года община была унич-
тожена.
Наранхо, Кармен (р. 1931) — коста-риканский прозаик,
эссеист.
Ровинский, Самуэль (р. 1934) — коста-риканский писа-
тель.
Рамирес, Серхио (р. 1942) — никарагуанский писатель,
общественный деятель.
...почему не живешь на родине... — Причин, по которым
Кортасар в 1951 году уехал из Аргентины и поселился во
Франции, у него было несколько. Одна из них — политичес-
кая: писатель принимал участие в антиперонистском движе-
нии (см. примеч. к стр. 516). В последние годы жизни, когда
у власти в Аргентине находились военные, Кортасар был ли-
шен аргентинского гражданства.
«Крупным планом* («В1о^г ир») — получивший широ-
кую известность фильм Микеланджело Антониони, снятый в
1967 году по мотивам кортасаровского рассказа «Слюни дья-
вола» из сборника «Тайное оружие» (1959).
Карденаль, Эрнесто (р. 1925) — никарагуанский поэт,
священник, общественный деятель, автор публицистической
книги «Евангелие на Солентинаме» (1975).
Стр. 70. ...<Пипер Ацтек», название... остается для
меня загадкой... — «Языковедческая» ирония Кортасара.
Пипер (лат.) — перец. Ацтеки — индейский народ Мексики.
Калипсо — музыкальный фольклор (песни и танцы) Ка-
рибского региона.
Коронель, Уртечо Хосе (р. 1926) — никарагуанский пи-
сатель.
Дальтон, Роке (1935 — 1975) — сальвадорский поэт и
прозаик.
580

Примечания
Стайн, Гертруда (1874 — 1946) — североамериканская
писательница; в произведениях Кортасара упоминается не-
однократно.
Мартинес, Ривас Карлос (р. 1924) — никарагуанский
поэт.
Стр. 73. Орли — пригород Парижа, где находится глав-
ный аэропорт французской столицы.
Тринидад — здесь, вероятно, город на Кубе. Город осно-
ван в 1514 году и сохранил облик колониального периода;
центр туризма.
Ирасу — вулкан в Коста-Рике.
Стр. 75. Коррьентес — улица в Буэнос-Айресе. Коррьен-
тес в Аргентине это также: провинция, ее главный город,
река и мыс на побережье Атлантики.
Сан-Мартин — здесь: улица в Буэнос-Айресе. Названа
в честь Хосе де Сан-Мартина (1778—1850), национального
героя Аргентины, государственного и военного деятеля Ла-
тинской Америки, одного из руководителей Войны за неза-
висимость. Именем Сан-Мартина в аргентинской столице
названы также городской район, площадь, театр; установлен
памятник.
Стр. 76. Сан-Паулу — город на юго-востоке Бразилии,
административный центр штата Сан-Паулу.
ЛОДКА, или ЕЩЕ ОДНО ПУТЕШЕСТВИЕ
В ВЕНЕЦИЮ
Стр. 78. Кирога, Орасио (1878—1937) — уругвайский
писатель. Многие годы прожил в Аргентине. Тяжело боль-
ной, добровольно ушел из жизни.
Стр. 79. Пиранделло, Луиджи (1867 — 1936) — итальян-
ский драматург, автор пьесы 4 Шесть персонажей в поисках
автора». Лауреат Нобелевской премии (1934).
Пуатье — старинный город на западе Франции.
Стр. 80. Тирренское море — море между Аппенинским
полуостровом и островами Сицилия, Сардиния и Корсика.
Стр. 81. Осорно — город (и одноименная провинция) в
центральной части Чили.
581

Примечания
Стр. 82. Том Джонс — главный герой романа «История
Тома Джонса, найденыша» английского писателя Генри Фил-
динга (1707 — 1754). В 1963 году английским режиссером
Тони Ричардсоном (р. 1928) по сюжету романа был снят
фильм, получивший широкую известность.
Орсанмикеле — церковь в центральной части Флорен-
ции. Памятник архитектуры конца XIII века.
Стр. 83. Пунта-делъ-Эсте — улица в Буэнос-Айресе;
курортный город в Уругвае, на побережье Атлантики.
Стр. 84. Орканья, Андреа(ум. 1368) — итальянский ху-
дожник и скульптор.
Стр. 85. Донателло (1386—1466) — итальянский скульп-
тор. Родился и работал главным образом во Флоренции.
Стр. 87. Д'Аннунцио, Габриэле (1863-1938) - италь-
янский писатель и политический деятель.
Стр. 88. Лукка — город в центральной части Италии
(в Тоскане).
Стр. 89. Арно — река, на берегах которой расположена
Флоренция.
Стр. 99. Коллеони, творение Верроккьо... — Конный
памятник Коллеони на площади Санти-Джованни и Паоло
в Венеции — главное произведение Андреа дель Верроккьо
(1435 — 1488), итальянского скульптора, живописца и юве-
лира. Бартоломео Коллеони (1400 — 1476) — итальянский
военный деятель, кондотьер (предводитель наемного воен-
ного отряда). Большую часть жизни провел на службе у Ве-
неции. Памятник кондотьеру Коллеони в Венеции был воз-
двигнут согласно его завещанию, на оставленные для этого
деньги.
Стр. 101. О9Нил, Юджин (1888-1953) - североамери-
канский драматург; лауреат Нобелевской премии (1936).
Стр. 107. Альтикьеро даДзевио (1330—1385) — италь-
янский художник.
Стр. НО. Асперн — главный герой повести североаме-
риканского писателя Генри Джеймса (1843—1916) «Письма
Аспернак
Барон Корво — псевдоним английского писателя Фреде-
рика Уильямса Ролфа (1860—1913). В ряде его произведе-
ний описывается Италия, и в частности Венеция.
582

Примечания
Тадзио {Тадеуш) — герой рассказа Томаса Манна
«Смерть в Венеции».
Стр. 117. Траверса — поперечная балка, перегородка и
т. п.
ЗНАКОМСТВО С КРАСНЫМ ОБОДКОМ
Стр. 120. Висбаден — курортный город в Германии (на
правом берегу Рейна, в земле Гессен).
Стр. 121. ...трансильванский уголок... — Трансильва-
ния — историческая область на севере Румынии. С
Трансильванией связаны многочисленные легенды о вампи-
рах и о «кровавой графине» — Эршебет Батори (1560 —
1614). Тема вампиризма — одна из основных тем кортасаров-
ского романа «62. Модель для сборки».
Стр. 122. Зона — см. примеч. к стр. 28.
ДВЕ СТОРОНЫ МЕДАЛИ
Стр. 130. Гарроча — длинная заостренная палка, кото-
рой дразнят быка во время корриды.
Пикадилли-Серкус — одна из центральных площадей
Лондона.
Эрл-Корт — улица в западной части английской столицы.
Бат — курортный город в Англии (к востоку от Бристо-
ля).
Стр. 133. Барток, Бела (1881-1945) - венгерский
композитор, пианист, музыковед. В произведениях Кортаса-
ра упоминается неоднократно.
Стр. 134. Булез, Пьер (р. 1925) — французский компо-
зитор-авангардист.
Кейдж, Джон (р. 1912) — американский композитор.
Стр. 136. Телеман, Георг Филипп (1681-1767) - не-
мецкий композитор, теоретик музыки.
Леман, Лотте (1888—1976) — немецкая певица.
Стр. 139. Кингз Роуд (Королевская дорога) — улица в
центральной части Лондона.
583

Примечания
Стр. 139. Форман, Милош (р. 1932) — чешский режис-
сер. Живет и работает в США.
Уайтчепел — район в восточной части Лондона.
Стр. 140. Стерн, Исаак (р. 1920) — американский скри-
пач.
Стр. 144. ...далматское побережье... — Далмация —
историческая область на территории современных Хорватии
и Черногории.
ТОТ, КТО БРОДИТ ВОКРУГ
Стр. 145. «Бурбон* — сорт североамериканского виски.
...воспоминания о роме... — Ром — самый популярный
на Кубе алкогольный напиток.
Орьенте — по прежнему административному делению:
провинция в юго-восточной части Кубы.
Сантьяго — Сантьяго-де-Куба; по прежнему админист-
ративному делению: главный город провинции Орьенте.
Стр. 147. Камагуэй — город в центральной части Кубы,
административный центр одноименной провинции.
Стивенсон, Теофило (р. 1952) — кубинский боксер.
Олимпийский чемпион в 1972, 1976, 1980 годах, чемпион
мира в 1974 и 1978 годах.
Хабанера — кубинский танец-песня; происходит от евро-
пейского контрданса.
Дансон — кубинский парный танец. Создан в 1879 году
кубинским композитором М. Файльде.
Альмейда, Хуан (р. 1927) — кубинский политический и
военный деятель.
Стр. 148. Мохито — кубинский коктейль из подслащен-
ной тростниковой водки, лимонного сока и воды.
Плая-Хирон — имеется в виду сражение близ Плая-Хи-
рон, селения на южном берегу Кубы, в бухте Кочинос. В ап-
реле 1961 года в бухте Кочинос высадились вооруженные
отряды кубинских эмигрантов. В результате трехдневных
кровопролитных боев победу одержали Революционные во-
оруженные силы Кубы.
584

Примечания
ЗАКАТНЫЙ ЧАС МАНТЕКИЛЬИ
Стр. 153. Мантекилья (букв.: сливочное масло) — про-
звище кубинского боксера Хосе Наполеса (р. 1940), чемпио-
на мира 1969 и 1971 годов. В рассказе мексиканцы называют
Наполеса «своим» потому, что и Мексика, и Куба относятся
к карибскому региону Латинской Америки (Аргентина — к
ла-платскому).
...вроде анекдота с украденным письмом. — Намек на
рассказ Эдгара По «Похищенное письмо». Сюжет рассказа
построен на том, что искомое письмо находится у всех на
виду, и именно поэтому его никак не могут найти.
Монсон, Карлос (р. 1942) — аргентинский боксер, чем-
пион мира 1970 года.
Стр. 154. Буттье, Жан Клод (р. 1943) — французский
боксер, чемпион Европы 1971 года.
Стр. 155. Че — характерное аргентинское словечко:
междометие и обращение к собеседнику.
Стр. 156. Клинч — положение в боксе, когда один (или
оба) из боксеров зажимает одну или обе руки противника.
Стр. 157. Чарро — в Мексике: костюм наездника.
Вилья, Панчо (Франсиско; 1877—1923) — национальный
герой Мексики, руководитель крестьянского движения в пе-
риод Мексиканской революции 1910 — 1917 годов.
Корридо — народная мексиканская песня-танец; музыка
к ней. Наибольшее распространение получила в годы Мек-
сиканской революции.
Стр. 158. Пуглиесе} Освальдо (р. 1905) — аргентинский
композитор, пианист, руководитель оркестра танго.
Карпантъе, Жорж (1894 — ?) — французский боксер.
Бенвенути, Нино (р. 1938) — итальянский боксер, чем-
пион мира 1967 года.
585

Примечания
НЕКТО ЛУКАС
Сборник миниатюр 4Некто Лукас» (<11п Ы Ьисаз») пер-
вым изданием вышел в Мадриде в 1979 году.
Книга «Некто Лукао является своеобразным продолже-
нием «Историй хронопов и фамов», появившихся на свет в
1962 году. Ироничность, смеховая стихия, наивно-детский
взгляд на мир, игра словами и ситуациями, краткость изло-
жения, притчевая структура — характерные приметы обоих
сборников. Как и в «Историях...», в этой книге — обилие
кортасаровских неологизмов.
Родился Кортасар в Брюсселе, где его отец работал в ар-
гентинском торговом представительстве, и в раннем детстве
говорил больше на французском, чем на испанском языке.
Мальчику не было и четырех лет, когда семья вернулась в
Буэнос-Айрес — огромный портовый город, жители которо-
го говорят на лунфардо: смеси разных языков, основной
среди которых — испанский. (Едва ли не половину населе-
ния аргентинской столицы составляют иммигранты; боль-
шинство из них — итальянцы.) Позже, в 1951 году, Корта-
сар уехал в Париж, многие годы работал в ЮНЕСКО
переводчиком. Он в совершенстве, помимо французского,
знал английский, итальянский, ряд других языков. Все это
позволяло писателю находить необычное в нормативной
испанской речи, удивляться в ней тому, что для других но-
сителей языка стало привычным, и вдохновляло его на соб-
ственное словотворчество. Неологизмы Кортасар использу-
ет почти во всех своих произведениях, но, пожалуй,
особенно часто и охотно — в «несерьезных» (таких, как
«Истории...* и «Некто Лукас*, к тому же многое в этих
сборниках связано с Буэнос-Айресом).
Лукас, безусловно, — самый что ни на есть настоящий
хроноп. Но по сравнению с «Историями...» книга «Некто
Лукас» — более (если можно так сказать) реалистическая:
сказочные хронопы, фамы и надейки заменены в ней на вы-
мышленных и странных, но все-таки представителей рода
человеческого. Может, поэтому среди историй о Лукасе
встречаются и не очень-то веселые?
Стр. 169. Джезуальдо ди Веноза, Карло (князь Венозы;
1560—1613) — итальянский композитор позднего Возрожде-
ния, крупнейший мастер мадригала.
586

Примечания
Стр. 170. Аллеи, Вуди (р. 1935) — американский писа-
тель, актер и кинорежиссер.
Стр. 171. Отит — воспаление уха.
Стр. 173. «Бока*, 4Ривер» — буэнос-айресские фут-
больные команды.
Стр. 174. Санта-Фе — улица в западной части Буэнос-
Айреса. Названа по имени города, расположенного на восто-
ке Аргентины, административного центра одноименной про-
винции.
Каннинг — улица, названная в честь Джорджа Каннинга
(1770—1827), английского государственного деятеля. Кан-
нинг способствовал признанию английским правительством
бывших испанских колоний в Америке.
Сааведра — улица, названная в честь Корнелио Саавед-
ры (1759 — 1828), аргентинского государственного деятеля,
участника Войны за независимость.
...вроде отдаления от Альмутасима... — Намек на рас-
сказ Борхеса ««Приближение к Амультасиму». Символичес-
кий герой этой цовеллы воплощает искомое и недостижимое
тождество с собой и единство с миром.
Риачуэло — река, протекающая в южной части аргентин-
ской столицы.
Стр. 175. Майпу — улица в Буэнос-Айресе. Названа в
память о победе, которую в 1818 году одержала Освободи-
тельная армия под командованием Сан-Мартина над испан-
скими войсками в сражении на равнине Майпу (к югу от
Сантьяго-де-Чиле).
Кордова — улица в аргентинской столице. Названа по
имени города к северо-западу от Буэнос-Айреса, администра-
тивного центра одноименной провинции.
Лавалье — площадь в Буэнос-Айресе. Названа в честь
Хуана Лавалье (1797 — 1841), аргентинского политическо-
го и военного деятеля, участника Войны за независимость.
В 1828 — 1829 годах Лавалье был губернатором провинции
Буэнос-Айрес.
Мендоса — город на западе Аргентины, в предгорьях
Анд, административный центр одноименной провинции.
В 40-е годы Кортасар работал в Мендосе школьным учи-
телем.
587

Примечания
Стр. 175. Успальята — город в провинции Мендоса; пе-
ревал в Андах, которым в 1817 году прошла в Чили арген-
тинская дивизия Освободительной армии под командовани-
ем генерала Хуана Грегорио Лас-Эраса (1780—1866).
Ла-Риоха (Риоха) — провинция на северо-западе Арген-
тины.
Чако — провинция на севере Аргентины; бблыную часть
провинции занимает одноименная равнина.
Пампа — южноамериканская степь; в более узком значе-
нии слова: равнинная природная область в центральной и
северной части Аргентины.
Салыпа — город (и одноименная провинция) на севере
Аргентины.
Мисьонес — провинция на северо-востоке Аргентины.
Саладильо — селение (и одноименный округ) в провин-
ции Буэнос-Айрес.
Флорида — улица в центральной части аргентинской сто-
лицы.
«Колумб* («Колон») — оперный театр в Буэнос-Айресе,
крупнейший в Латинской Америке. В произведениях Корта-
сара упоминается неоднократно.
Онсе — площадь в центральной части аргентинской сто-
лицы. О районе площади Онсе Кортасар в своих произведе-
ниях, связанных с Буэнос-Айресом, писал постоянно.
Арлып, Роберто (1900—1942) — аргентинский писатель.
Значение его творчества для аргентинской литературы
XX века Хулио Кортасар определил так: «Все мы вышли из
Арльта».
Кастельнуово, Элиас (1893 — ?) — аргентинский прозаик.
Фанхио, Монсон, Фирпо, Суарес — аргентинские спорт-
смены (главным образом — боксеры) первой половины
XX века.
Сан-Мартин — см. примеч. к стр. 75.
Оармьенто, Доминго Фаустино (1811 — 1888) — ар-
гентинский государственный деятель, писатель; автор
книги «Цивилизация и варварство», оказавшей большое
воздействие на литературу и философию Латинской Аме-
рики.
588

Примечания
...восходящего Феба... — возможно, намек на государ-
ственный герб Аргентины, на котором изображено восходя-
щее солнце.
Кингз Роуд — см. примеч. к стр. 139.
Стр. 176. Диксон Карр, Джон (1905-1977) - амери-
канский писатель, автор детективных произведений.
Стр. 177. Ипотека — залог недвижимого имущества с
целью получения ссуды.
Булнес — улица в Буэнос-Айресе. Названа в честь Фран-
сиско Булнеса (1847 — 1924), мексиканского государственно-
го деятеля, историка.
«Унесенные ветром» — здесь: североамериканский
фильм 1939 года, созданный по одноименному роману Мар-
гарет Митчелл.
Стр. 178. Интраполяция (интерполяция) — нахожде-
ние промежуточных значений по ряду данных значений.
Стр. 179. Мурены — рыбы семейства муреновых; рас-
пространены в Средиземном море.
...с антропоморфной точки зрения... — Антропомор-
физм — перенесение присущих человеку психических
свойств на явления природы, животных, растения; олицетво-
рение.
Кодай, Золтан (1882 —1967) — венгерский композитор,
фольклорист.
...Пуччиверди... — По-видимому, Кортасар объединил
здесь фамилии двух итальянских композиторов: Пуччини и
Верди.
Респеги, Отторино (1879 — 1936) — итальянский компо-
зитор.
Стр. 180. Менухин, Иегуди (р. 1916) — американский
скрипач.
Гульда, Фридрих (р. 1930) — австрийский композитор и
пианист.
Андерсон, Мариан (1902—1993) — американская негри-
тянская певица.
Стр. 181. Джекиль, Хайд — персонажи-двойники из
рассказа Стивенсона «Странная история доктора Джекиля и
мистера Хайда». Рассказ был неоднократно экранизирован.
589

Примечания
Стр. 182. Берлитц — здесь: учебное заведение, где ис-
пользуют методику скоростного обучения иностранным язы-
кам, разработанную немецким лингвистом Максимилианом
Берлитцем (1852-1921).
Асторга — город на северо-западе Испании (в провинции
Леон).
Оле — одобряющий и подбадривающий возглас у испан-
цев.
Стр. 183. Мулета — шпага матадора.
...саламанкский маэстро.., — Саламанка — универси-
тетский город в северо-западной части Испании.
Перформанс — букв.: результат соревнований, скачек и
т. п.
Фрай Луис де Леон (1527 — 1591) — испанский поэт-ми-
стик, богослов. Преподавал в Саламанкском университете.
Стр. 184. Жаков, Макс (1876—1944) — французский
поэт.
Джонсон, Сэмюэл (1709—1784) — английский критик,
эссеист, прозаик, языковед, философ. Гринвич в XVIII веке
был пригородом Лондона; на Флит-стрит находилось
(и ныне находится) большинство лондонских издательств и
редакций. См. также новеллу «Что такое полиграф?* (в
сборнике «Некто Лукас*).
...с Шарлем Бодлером, боготворившим все искусствен-
ное... — Прежде всего, пожалуй, намек на знаменитый со-
нет Бодлера «Соответствия* («Природа — тот же храм...*).
Стр. 185. Феокрит (IV—III вв. до Р. X.) — древнегре-
ческий поэт.
Ките, Джон (1795 — 1821) — английский поэт-романтик.
В 40-е годы Кортасар написал книгу о жизни и творчестве
Китса, которая была частично опубликована в 1946 году,
полностью — после смерти автора.
Солилоквия (солилоквиум) — монолог, разговор с самим
собой.
Стр. 188. Каоба (махагони, красное дерево) — дерево
семейства мелиевых. Растет во влажных тропических лесах
Южной Америки.
Стр. 189. Саутгемптон — город-порт в Англии.
590

Примечания
Бонапарт, Мари (1882—1962) — французская исследо-
вательница в области психоанализа, ученица Зигмунда
Фрейда.
Дромадер — одногорбый верблюд.
...с лигниновой диктатурой... — Лигнин — богатое уг-
леродом вещество, содержащееся в древесине.
Кенотаф — погребальный памятник.
Стр. 190. Энтропия — букв.: одна из величин, характе-
ризующих тепловое состояние тела или системы тел.
...маниоковой похлебкой... — Маниок (маниока) — рас-
тение семейства молочайных, клубни которого по вкусу на-
поминают картофель.
Василиск — сказочное чудовище (змей), взгляд которого
убивает все живое. Тема василиска — одна из основных в
романе Кортасара «62. Модель для сборки». И еще добавлю:
василисками называют также род ящериц семейства игуан,
обитающих в Центральной Америке.
Штокхаузен, Карл-Хайнц (р. 1928) — немецкий компо-
зитор-авангардист.
Стр. 194. Лесама Лима, Хосе (1910-1976) - кубинс-
кий поэт и прозаик. Роман «Парадиз» («Рай*) — главное
произведение Лесамы Лимы.
Братья Гальвес — Оскар Альфредо (р. 1913) и Хуан
(р. 1916), аргентинские автогонщики.
Стр. 196. Граппа (грапа) — виноградная водка.
Стр. 197. «Вампир» — фильм датского режиссера Кар-
ла Теодора Дрейхера (1889—1968), снятый в 1932 году.
Стр. 199. Росарио — город в провинции Санта-Фе, к се-
веро-западу от аргентинской столицы.
Чивилкой — город в провинции Буэнос-Айрес.
Чакабуко — улица в Буэнос-Айресе. Названа в память о
победе, которую в феврале 1817 года армия патриотов под
командованием Сан-Мартина одержала над испанскими вой-
сками в сражении при Чакабуко (селении к северу от Санть-
яго-де-Чиле).
Морено — здесь: улица в аргентинской столице, назван-
ная в честь Хосе Мариа Морено (1825 — 1882), аргентинско-
го политического деятеля, юриста.
591

Примечания
Стр. 200. Трафуль — озеро на юго-западе Аргентины
(в провинции Неукен).
Стр. 205. «Котенок на клавишах» — популярный фок-
строт, созданный в 1921 году американским пианистом и
композитором Зезом Конфри (1895 — 1971).
Стр. 206. «Источник Аретузы» — сочинение (поэма
для скрипки) польского композитора Кароля Шимановского
(1882-1937).
Стр. 207. *Ла Моска» — Название оркестра — значи-
мое: муха, мушка; назойливый человек.
*Ла Расон* — буэнос-айресская газета. Упоминание в
данном рассказе именно этой газеты, видимо, не случайно.
Ее название придает кортасаровской новелле дополнитель-
ную ироничность; на русский язык слово «гагоп» переводит-
ся как: разум, интеллект, здравый смысл, резон и т. п.
(Сходным образом Кортасар играет с названием газеты и в
одной из миниатюр книги «Истории хронопов и фамов»).
Стр. 208. Вильяме, Альберто (1862 —1952) — аргентин-
ский композитор.
Стр. 209. Штраус, Рихард (1864—1949) — немецкий
композитор. Ряд сочинений создал на произведения Ницше
(в том числе — «Так говорил Заратустра»),
Стр. 212. Соссюр, Фердинанд Монжин де (1857 —
1913) — швейцарский языковед. Создатель структурной лин-
гвистики и семиотики.
Дихотомия — деление объема понятия на две части.
Дихотомия как термин языкознания постоянно встречается в
работах Соссюра.
...эвристический труд... — Эвристика — наука о твор-
ческой деятельности и мышлении человека; специальный
метод обучения или коллективного решения проблем.
Стр. 213. Касарес, Хулио (1877 — 1964) — испанский
языковед, автор «Словаря испанского языка».
Босуэлл, Джеймс (1740—1795) — английский писатель-
мемуарист. Друг Сэмюэля Джонсона, написал о нем книгу
(о Джонсоне см. примеч. к стр. 184).
Ландграф — князь в средневековой Германии.
Гессе-Кассель — часть ландграфства Гессен, главным
городом которой был Кассель.
592

Примечания
Стр. 214. Бинг, Джордж (1663—1733) — английский во-
енный деятель, адмирал.
Стр. 215. Гаррик, Дейвид (1717-1779) — английский
актер. Далее говорится о хрестоматийном в Латинской Аме-
рике стихотворении «Смех и слезы» мексиканского поэта
Хуана де Диос Песы (1852 —1910), посвященном актеру Гар-
рику.
Пантуфли — домашние туфли без задника и каблука.
Стр. 217. Банфилд — южный пригород Буэнос-Айреса,
где Кортасар провел детство. Банфилд описывается в расска-
зе «Отрава» из сборника «Бестиарий» (1951), в ряде других
произведений Кортасара.
Стр. 219. Нага — город на Филиппинах; здесь, возмож-
но, — сокращение названия города Нагасаки.
Канберра — столица Австралии.
Стр. 221. Мнемотехника — искусство запоминания;
приемы и способы, облегчающие запоминание.
Стр. 222. «Максим» («У Максима») — один из самых
дорогих ресторанов Парижа.
Стр. 228. Смех смехом, а не стало шестерых... — Ре-
минисценция стихотворной строки из драмы Лопе де Беги
«Девушка из серебра» (герой по просьбе Виоланты создает
сонет о создании сонета и подсчитывает в нем строки). При-
веду первый катрен этого бурлескного произведения: «Мне
Виолантой на мою беду / сонет заказан был, а с ним моро-
ки: / четырнадцать в нем строк, считают доки / (из коих,
правда, три уже в ряду)» (перевод П. Грушко).
«Иные голоса — иные комнаты» — название повести
североамериканского писателя Трумена Капоте (1924 —
1984).
Мийи-ля-Форе — город к югу от Парижа. В городе —
часовня, которую расписал Жан Кокто и где он похоронен.
Армстронг, Луи (1900 — 1971) — американский трубач и
певец. Кортасар, который неоднократно писал об Армстрон-
ге, называл его «величайшим хронопом».
Стр. 229. Эллингтон, Дюк (наст, имя — Эдуард Кен-
неди; 1899 — 1974) — американский джазовый композитор,
пианист. В произведениях Кортасара упоминается неодно-
кратно.
20 X. Кортасар
593

Примечания
Стр. 232. ...в соответствии с описанием Стенда-
ля... — См. одиннадцатую главу («Вечер») первой части ро-
мана «Красное и черное».
Стр. 233. Бэкон, Фрэнсис (1561 — 1626) — английский
философ.
Стр. 235. Барт, Джон (р. 1930) — североамериканский
писатель.
Иллион — второе название Трои.
...на тосканских равнинах... — Тоскана — область в
центральной части Италии. Главный город Тосканы — Фло-
ренция (родина Данте).
Гвельфы — в средневековой Италии: сторонники Папы.
Гибеллины — сторонники императорской власти.
Брабант — историческая область в Западной Европе (в
нынешних Бельгии и Нидерландах).
Орифламма — в данном случае, синоним слов: «штан-
дарт», «знамя».
Аэд — исполнитель эпических песен в Древней Греции.
Корде, Шарлотта (1768—1793) — сторонница жирондис-
тов, убившая (ножом в сердце) Марата.
Ахеяне — то есть: ахейцы.
Стр. 238. Бакелит — устаревшее техническое название
феноло-формальдегидных смол. Было дано по фамилии
бельгийского химика Л. Бакеланда (1863—1944).
Уотерс, Этель (1896—1977) — американская (негритян-
ская) певица, получившая известность в 40-е годы.
Стр. 239. ...катамаркинскойграппой... — Катамарка —
город (и одноименная провинция) на северо-западе Аргенти-
ны, в предгорьях Анд. Граппа — см. примеч. к стр. 196.
Пер Гюнт — заглавный герой драмы Ибсена. Здесь речь
идет также о музыке Грига к этой драме.
...с подобными союзами у Киплинга... — речь идет о сти-
хотворении Киплинга «Если», в котором этот союз повторя-
ется несколько раз в начале строк. (В переводе Маршака:
«О, если ты покоен, не растерян, / И если ты своей владе-
ешь страстью» и т. д.)
Стр. 240. Турандот — здесь: заглавная героиня оперы
Пуччини.
594

Примечания
Зигфрид — здесь: заглавный герой оперы Вагнера (из
тетралогии 4Кольцо нибелунга*).
Биафра — юго-восточная область Нигерии, богатая не-
фтью. В 1967 — 1970 годах во время междоусобной войны в
Нигерии сепаратистами была создана Республика Биафра.
Фуко, Мишель Поль (р. 1926) — французский философ,
структуралист, историк и теоретик культуры.
Стр. 242. ...вспоминает стих Данте... — См. концов-
ку двадцать первой песни Дантова «Ада*.
Стр. 243. ...держись крепче, Каталина, сейчас поска-
чем... — Каталина — испанская форма имени «Катерина*.
Возможно, здесь намек на 4-ю новеллу, рассказанную в 5-й
день в «Декамероне* Боккаччо; имя юной героини этой но-
веллы — Катерина.
Стр. 245. Марк Антоний — см. примеч. к стр. 297.
Стр. 246. *Килапайун> — чилийский фольклорный ан-
самбль, получивший широкую известность в 60-е годы. В эти
годы ансамблем руководил Виктор Хара (1938 — 1973); он
был убит в первые дни военного переворота в Чили (повешен
после пыток на веревке гитары).
...вагнеровские ели... — Главные произведения Вагнера
созданы на основе древнегерманских мифов. Ель древними
германцами почиталась как священное дерево.
Стр. 247. Техуэльче — индейский народ, проживающий
в Патагонии (юг Аргентины).
Мапуче (арауканы) — индейский народ, проживающий
в Чили.
Кинтана — улица в Буэнос-Айресе. Названа в честь Ма-
нуэля Кинтаны (1834 — 1906), аргентинского политического
деятеля, юриста, президента Аргентины в 1904 — 1906 годах.
Милонга — песенно-танцевальный жанр аргентинского
городского фольклора.
Стр. 248. Роач, Макс (р. 1924) — американский джазо-
вый музыкант (ударник).
Площадь Мая (Майская площадь, Пласа де Майо) — цен-
тральная площадь аргентинской столицы. Названа в память о
Майской революции, свершенной в Буэнос-Айресе в 1810 году
и ставшей частью Войны за независимость. 25 мая — нацио-
нальный праздник Аргентины.
595

Примечания
Стр. 249. Питерсон, Оскар (р. 1925) — американский
(негритянский) джазовый певец, пианист и композитор.
Стр. 250. Доктор Мабузе — заглавный герой экспрес-
сионистского фильма ужасов, снятого немецким режиссером
Францем Лангом (1890—1976) в 1922 году. Впоследствии о
докторе Мабузе было создано еще несколько фильмов.
Сольди, Рауль (1905 — ?) — аргентинский художник,
для творчества которого характерны декоративность цвета,
узорность.
Поллок, Джэксон (1912 — 1956) — американский худож-
ник-абстракционист.
Стр. 251. 4АиЪа> — опера Верди.
Стр. 252. Савинъе, Мари де Рабютен-Шантиль (1626—
1696) — маркиза, французская писательница. Автор «Писем
к дочери», в которых эпистолярное искусство доведено до со-
вершенства.
Стр. 254. Вальехо, Сесар (1892 — 1938) — перуанский
поэт. Оказал и продолжает оказывать большое воздействие
на испаноязычную поэзию XX века. Его творчество — одно
из самобытнейших явлений латиноамериканской литерату-
ры. Новаторство Сесара Вальехо в испаноязычной поэзии
сродни новаторству Маяковского в русской — и тот, и дру-
гой, в частности, придумывали неологизмы (умели «свернуть
слову шею»). Имя Сесара Вальехо либо его произведения в
книгах Кортасара упоминаются неоднократно. В одной из
заметок, где аргентинский писатель говорит о своем творче-
стве, есть такое признание: «В некоторых своих стихах я до
сих пор ощущаю тот сильнейший шок, какой испытал от по-
эзии Вальехо».
Стр. 256. Дефенестрация — акт возмездия двум гам-
бургским наместникам-католикам, выброшенным из окон
Пражского Града 23 мая 1618 года протестантами. Этот ин-
цидент стал непосредственным поводом для начала Тридца-
тилетней войны (1618 — 1648).
Стр. 257. Тернер, Джозеф Мэллорд Уильям (1775 —
1851) — английский художник.
Оливье, Лоуренс (1907—1989) — английский актер. Про-
славился как один из лучших исполнителей ролей шекспи-
ровского репертуара.
596

Примечания
Флеминг, Александер (1881 —1955) — английский микро-
биолог, врач. Изобретатель пенициллина. Лауреат Нобелев-
ской премии (1945).
Франкенштейн — заглавный герой (««демон») романа
английской писательницы Мэри Шелли (1797 — 1851). Роман
был неоднократно экранизирован.
Стр. 258. Бернини, Джованни (1598 —1680) — итальян-
ский скульптор и архитектор. Одна из наиболее известных
его скульптур — «Экстаз святой Терезы*.
Стр. 261. Виоланта — см. примеч. к стр. 228.
Стр. 266. Ле Корбюзье, Шарль Эдуар (наст. фам. —
Жаннере; 1887 — 1965) — французский архитектор. В рас-
сказе упоминается жилой массив, построенный в Марселе по
его проекту в 1948—1952 годах. Ле Корбюзье — автор кни-
ги «Лучезарный город*, вышедшей в 1935 году. И отмечу:
один из проектов Ле Корбюзье — план Буэнос-Айреса.
Стр. 268. ...о фальшивом оркестре... — Возможно, на-
мек на рассказ самого Кортасара ««Оркестр» — из сборника
«Конец игры» (1956).
Точь-в-точь котенок на клавишах... — См. примеч. к
стр. 205.
Стр. 270. Освальдо, мой особо любимый улиток... —
Улитка Освальдо (Освальд) — одно из «действующих лиц»
в кортасаровском романе «62. Модель для сборки».
МЫ ТАК ЛЮБИМ ГЛЕНДУ
Книга рассказов -«Мы так любим Гленду» («Оие-
гетоз 1ап1о а С1епс1а») впервые была издана в Мадриде в
1980 году.
ПРОСТРАНСТВЕННОЕ ЧУТЬЕ КОШЕК
О животных Кортасар писал постоянно, но к славному
кошачьему племени он, похоже, питал особое пристрастие.
Приведу любопытное, на мой взгляд, признание аргентин-
ского писателя, связывающее его творчество... с кошками:
4Игра продолжается; приходило и отчаянье, и желание
выбросить все в корзину, где скопилось уже великое мно-
597

Примечания
жество невоплощенных замыслов, но иногда вдруг врыва-
лась и радость — когда, перечитав стихотворение, я хотел
погладить его, словно кошку, чья шерсть — наэлектризова-
на».
Стр. 273. Озирис — Кличка кота — это имя древнееги-
петского бога умирающей и воскресающей природы.
Стр. 274. Джаррет, Кейт (р. 1945) — американский
джазовый пианист.
Троило, Анибал (1914 — 1985) — аргентинский компози-
тор и исполнитель танго.
МЫ ТАК ЛЮБИМ ГЛЕНДУ
К этому рассказу в сентябре 1980 года Кортасар написал
своеобразный эпилог — см. рассказ «Бутылка в морс» из
сборника «Вне времени».
Стр. 278. Гленда — имеется в виду Гленда Джексон
(р. 1936), английская киноактриса. Далее в рассказе, и тоже
только по именам, упоминаются известные артисты кино:
Анук Эме (р. 1932), Мэрилин Монро (1926—1962), Анни
Жирардо (р. 1931), Сильвана Пампанини (р. 1925), Марчел-
ло Мастрояни (1923-1998), Ив Монтан (1921-1990), Вит-
торио Гассман (р. 1922), Дирк Богард (р. 1921).
Стр. 281. Ресифе-де-Лобос — селение в округе Лобос,
на западе провинции Буэнос-Айрес.
Стр. 282. Пичинча — провинция в центральной части
Эквадора.
Стр. 284. Эскейпизм — бегство от действительности.
СЛУЧАЙ С МИГАЛАС
Стр. 287. Мигалас — род пауков, распространенных в
тропических странах Латинской Америки. Достигают весьма
значительных размеров. Их укус для человека — болезнен.
Сен-Пьер — портовый город на северо-западном побере-
жье острова Мартиника, расположенном в Карибском море.
598

Примечания
Мартиника — владение (««заморский департамент*) Фран-
ции.
Стр. 288. Делфт — город в Нидерландах.
Стр. 290. Гуайява — плод одноименного растения се-
мейства миртовых.
Нодъе, Шарль (1780 — 1844) — французский писатель.
Оказал влияние на Нерваля.
Нерваль, Жерар де (наст. фам. — Лабрюни; 1808 —
1855) — французский писатель-романтик.
Иные голоса, иные комнаты.., — См. примеч. к стр.
228.
Стр. 293. ...история с украденным письмом... — См.
примеч. к стр. 153.
Пуэрториканцы — уроженцы Пуэрто-Рико, страны, рас-
положенной на одноименном острове в Вест-Индии. Пуэрто-
Рико — владение США; формально имеет статус свободно
присоединившегося к США государства.
Тринидад — здесь: остров в Карибском море, основная
часть государства Тринидад и Тобаго. Остров расположен
у восточного побережья Венесуэлы. Открыт Колумбом в
1498 году.
Стр. 294. «Мэри Селест» («Мария Небесная») — аме-
риканская бригантина, в начале декабря 1872 года исчезнув-
шая в ста милях к западу от Азорских островов и вскоре об-
наруженная — без единого человека на борту — в пятистах
милях к востоку от них. Таинственная история, связанная с
бригантиной, легла в основу ряда произведений морской те-
матики; самое известное из них — рассказ Конан Дойля «Со-
общение Дж. Хебекука Джефсона», опубликованный в 1884
году.
Стр. 296. «Горизонт собак» — цитата из стихотворения
Гарсиа Лорки «Романс о неверной жене».
Стр. 297. Марк Антоний (83 — 30 до Р. X.) — римский
политический деятель. В 42 году получил в управление во-
сточные области римской державы, где стал вести себя как
самодержец, что привело к разрыву с Сенатом. В 30 году
войска Антония и Клеопатры потерпели поражение от Ок-
тавиана. Вскоре после этого Антоний покончил жизнь само-
убийством.
599

Примечания
Стр. 297. Кавафис, Константное (1863 —1932) — гре-
ческий поэт; родился в Египте.
ЗАПИСИ В БЛОКНОТЕ
Стр. 299. «Примера Хунта» — станция буэнос-айресско-
го метро на улице Примера-Хунта (см. примеч. к стр. 21).
«Пласа де Майо» — станция метро на Пласа де Майо
(см. примеч. к стр. 248).
Стр. 300. «Пласа Онсе» — станция метро на площади
Онсе, в центральной части Буэнос-Айреса. Там же находит-
ся и железнодорожный вокзал Онсе.
«Хосе Мариа Морено» — станция метро на улице Море-
но (см. примеч. к стр. 199).
Стр. 306. «Саэнс Пенья» — станция метро на улице Са-
энс Пенья. Улица названа в честь Роке Саэнса Пеньи
(1851 — 1914), аргентинского государственного деятеля, пре-
зидента Аргентины в 1910—1914 годах.
Стр. 310. Кабильдо — городская ратуша. Памятник ар-
хитектуры Буэнос-Айреса колониального периода. Ратуша
построена в первой половине XVIII века по проекту италь-
янского архитектора Хуана Баутисты Примоли (1673 —
1747), с 1717 года работавшего в Аргентине.
Стр. 311. «Трильсе» — стихотворный сборник Сесара
Вальехо (см. примеч. к стр. 254). Сборник «Трильсе», впер-
вые изданный в 1923 году, — одно из главных произведений
латиноамериканского сюрреализма.
Стр. 316. Префект — во многих странах Латинской
Америки: глава городской администрации, департамента.
ГАЗЕТНЫЕ ЗАМЕТКИ
Стр. 317. Рике — улица в северо-восточной части Пари-
жа, в районе, населенном беднотой.
Стр. 318. Шпатель — инструмент (в виде лопаточки)
для равномерного нанесения краски на холст, скульптуру.
Стр. 319. Колония Куаутемок — район Мехико. На-
зван в честь национального героя Мексики Куаутемока
600

Примечания
(1494 — 1525), верховного правителя государства ацтеков в
1520 — 1521 годах. Руководил вооруженной борьбой ацтеков
против испанских конкистадоров. В 1521 году был захвачен
испанцами в плен, подвергнут жестоким пыткам, а затем каз-
нен.
Стр. 320. Л анус, Авельянеда — южные пригороды Буэ-
нос-Айреса.
Аугивиц — немецкое название Освенцима.
Ла-Плата — здесь: город к югу от аргентинской столи-
цы, административный центр провинции Буэнос-Айрес. Рас-
положен на берегу залива Ла-Плата (Рио-де-ла-Плата).
Стр. 321. Лавалье — здесь: улица в Буэнос-Айресе (см.
примеч. к стр. 175).
Стр. 322. Морон — пригород аргентинской столицы.
Стр. 323. Тъерри, Огюстен (1795 — 1856) — француз-
ский историк.
Хлодвиг — здесь: Хлодвиг I (466—511), король Франкс-
кого королевства с 481 года. Принял христианство в 496
году.
ТАНГО ВОЗВРАЩЕНИЯ
Стр. 334. Эсейса — главный аэропорт аргентинской сто-
лицы.
Стр. 335. Аргпигас, Хосе Хервасио (1764 — 1850) —
уругвайский военный и политический деятель, участник Вой-
ны за независимость. Национальный герой Уругвая.
Кашамарка — см. примеч. к стр. 239.
Бельграно — район Буэнос-Айреса (см. примеч. к стр. 13).
Стр. 337. Ломас-де-Самора — город в провинции Буэ-
нос-Айрес.
Койокан — район города Мехико.
Стр. 341. Алъмагро — см. примеч. к стр. 18.
Стр. 342. «Ривер», ^Сан-Лоренсов — буэнос-айресские
футбольные команды.
Стр. 343. Соса, Мерседес — современная аргентинская
певица, исполнительница народных песен.
601

Примечания
КЛОН
Стр. 349. Клон — генетически одинаковое потомство од-
ного организма.
Джезуальдо — см. примеч. к стр. 169.
...мы, из Ла-Риохи, — нож в сердце, и все дела... —
Основное население провинции Ла-Риохи (запад Аргенти-
ны) — земледельцы и скотоводы (гаучо). В Аргентине сво-
бодолюбивым и великодушным гаучо посвящено большое ко-
личество произведений; самые знаменитые — поэма Хосе
Эрнандеса (1834 — 1886) «Мартин Фьерро* и роман Рикар-
до Гуиральдеса (1886 — 1927) «Дон Сегундо Сомбра» (в кор-
тасаровских произведениях о них упоминается неоднократ-
но). Помимо вольнолюбия и душевного благородства гаучо
известны также и как большие задиры.
Стр. 350. Каракас — столица Венесуэлы. В Каракасе
ежегодно проводятся музыкальные фестивали.
Монтеверди, Клаудио (1567 — 1643) — итальянский ком-
позитор.
Стр. 351. Ипанема — район города Рио-де-Жанейро.
Стр. 355. Бриттен, Бенджамен (1913—1976) — анг-
лийский композитор, пианист, дирижер.
Веберн, Антон (1883 — 1945) — австрийский композитор,
дирижер.
Жоскен, Депре (1440—1521) — франко-фламандский ком-
позитор, один из крупнейших полифонистов Возрождения.
Стр. 359. Жанекен, Клеман (1485 —1558) — французс-
кий композитор.
Стр. 364. Фридрих Великий (1712-1786) - прусский
король с 1740 года.
Стр. 365. Сильвер, Миллисент( 1905 — ?) — английская
клавесинистка.
ГРАФФИТИ
Стр. 369. Граффити — в прямом значении слова: древ-
ние надписи или рисунки бытового либо культового содержа-
ния, нацарапанные на стенах зданий, сосудах и т. п.
602

Примечания
Тапьес, Антонио (р. 1923) — испанский художник. Для его
работ характерны повышенная экспрессивность и драматизм.
ИСТОРИИ, КОТОРЫЕ Я СОЧИНЯЮ
Стр. 375. Уолтер Митти — герой рассказа североаме-
риканского писателя Джеймса Тэрбери (1894 —1961) 4Тайная
жизнь Уолтера Митти».
Джекиль, Хайд — см. примеч. к стр. 181.
Стр. 376. Али, Мухаммед (наст, имя — Кассиус Клей;
р. 1942) — американский боксер.
Транссибирский экспресс — возможно, Кортасар в дан-
ном случае хотел воскресить в памяти читателя давнюю по-
эму французского писателя-сюрреалиста Блеза Сандрара
(1887—1961) ««Проза транссибирского экспресса и маленькой
Жанны Французской».
Стр. 378. Скалистые горы — горная гряда на западе
Северной Америки (в США и Канаде).
Стр. 383. Некочеа — курортный город на берегу Атлан-
тики, в провинции Буэнос-Айрес.
Стр. 384. Канаста — карточная игра. Изобретена в Ла-
тинской Америке в середине нынешнего столетия.
Сан-Хуан — город (и одноименная провинция) на запа-
де Аргентины, у подножья Анд.
ЛЕНТА МЕБИУСА
Стр. 387. Мебиус, Август Фердинанд (1790-1868) -
немецкий математик, создатель ленты с односторонней по-
верхностью.
Лиспектор, Кларисса (р. 1925) — бразильская писатель-
ница.
Дордонь — департамент на юго-западе Франции.
Стр. 391. ...валлийским акцентом... — Валийцы — на-
род, живущий на полуострове Уэльс (Англия).
<Фанни Хилл> — роман английского писателя Джона
Клеланда (1709-1789).
603

Примечания
Стр. 398. Сайте — тюрьма в Париже.
Стр. 399. Кент — графство в Англии, в бассейне Темзы.
ВНЕ ВРЕМЕНИ
Первым изданием сборник «Вне времени» («БезЬогаз»)
вышел в Мадриде в 1982 году.
ПИСЬМО В БУТЫЛКЕ
Название этого рассказа (как и другого — «Рукопись,
найденная в кармане» — из сборника «Восьмигранник») —
парафраз названия новеллы Эдгара По «Рукопись, найден-
ная в бутылке». Надо сказать: новеллистика Эдгара По, в
целом, оказала большое воздействие на латиноамериканскую
литературу XX века. Хулио Кортасар прочитал Эдгара По
(«прочитал с восхищением») еще в детстве и любовь к нему
сохранил на всю .жизнь. В 1956 году он издал двухтомник
произведений Эдгара По в своих переводах на испанский
язык. Влияние североамериканского писателя, так или ина-
че, ощутимо в творчестве Кортасара-новеллиста разных де-
сятилетий. К примеру, стихотворение Эдгара По «Эннабел
Ли» играет весьма важную роль в завязке новеллы «Дневни-
ковые записи для рассказа», последнего произведения в пос-
леднем кортасаровском сборнике — «Вне времени».
Стр. 407. Шелли, Перси Биши (1792 —1822) — англий-
ский поэт-романтик. С 1818 года жил в Италии. Утонул во
время шторма в заливе Специя. Тело поэта было кремирова-
но (в присутствии Байрона), прах развеян над морем, а сер-
дце похоронено в Риме. На надгробной плите Шелли выби-
ты строки из «Бури» Шекспира (из знаменитой песни
Ариэля, духа воздуха), где есть словосочетание зеа-сЬапбе.
Стр. 408. Кода — лит.: добавочная строка к сонету
сверх обычных четырнадцати; муз.: заключительная часть
музыкального произведения.
Стр. 411. 40лдеич> — театр в Лондоне. Этот театр опи-
сывается в рассказе Кортасара «Инструкции для Джона Ха-
уэлла» из сборника «Все огни — огонь» (1966).
604

Примечания
«Игра в классики* — на испанском языке роман первым
изданием вышел в Буэнос-Айресе в 1963 году.
Стр. 413. Беркли — пригород Сан-Франциско, на вос-
точном берегу залива Сан-Франциско. В Беркли находится
Калифорнийский университет.
ВТОРАЯ ПОЕЗДКА
Стр. 425. «Майпу* — кафе на буэнос-айресской улице
Майпу (см. примеч. к стр. 175).
Спарринг — тренировочный бой боксеров.
Стр. 426. Фирпо, Роберто — см. примеч. к стр. 175.
Стр. 428. Лухан — город (и одноименный округ) в про-
винции Буэнос-Айрес.
Стр. 433. Нью-Джерси — штат на востоке США.
Стр. 436. Гардель, Карлос (1890 — 1935) — аргентин-
ский актер, певец, исполнитель народных песен. В Аргенти-
не Гарделя называют «королем танго*.
Стр. 438. ...сломанная кукла... — О сломанной (разби-
той) кукле говорится и в романе «62. Модель для сборки»
(1968). Вероятно, этот образ в свои произведения Кортасар
ввел под впечатлением от картин французского художника-
сюрреалиста Ганса Беллтера (1902 — 1975).
САТАРСА
Стр. 439. Палиндром (перевертыш) — слово или фраза,
которые одинаково читаются и слева направо, и справа на-
лево. Палиндромами увлекается также и героиня рассказа
«Дальняя» из первого сборника Кортасара «Бестиарий».
Стр. 441. Маниока — см. примеч. к стр. 190.
Стр. 445. Род Авеля, ешь, пей и спи... — Здесь и далее
цитируется (не совсем точно) стихотворение Бодлера «Авель
и Каин».
Стр. 449. Мачете — большой тяжелый нож.
605

Примечания
НОЧНАЯ ШКОЛА
Стр. 456. «Граф Луканор* — книга (обрамленная по-
весть) испанского писателя Хуана Мануэля (1282 — 1348).
Стр. 457. Франкенштейн — см. примеч. к стр. 257.
Стр. 459. Уркиса — улица в Буэнос-Айресе. Названа в
честь Хусто Хосе де Уркисы (1801 — 1870), аргентинского
государственного и военного деятеля, президента Аргентины
в 1854-1860 годах.
Стр. 460. Ван-Гелъдерен, Адольфо (1833-1918) - ар-
гентинский педагог (родом из Голландии).
Стр. 463. Ломуто, Франсиско (1893 — 1950) — арген-
тинский композитор и исполнитель танго.
ВНЕ ВРЕМЕНИ
Стр. 482. Сентаво — мелкая монета: одна сотая песо.
Стр. 485. Саидокан — место действия ряда приключен-
ческих романов итальянского писателя Эмилио Сальгари
(1863-1911).
Стр. 487. Глициния — декоративный вьющийся кустар-
ник (лианы) семейства бобовых.
Стр. 489. Портеньо (от исп. 4риег1о* — порт) — корен-
ной житель Буэнос-Айреса.
Стр. 490. Ла-Плата — см. примеч. к стр. 320.
Стр. 492. Адроге — район Буэнос-Айреса; город в юж-
ной части провинции Буэнос-Айрес.
СТРАШНЫЕ СНЫ
Стр. 498. Улица Гаона — названа в честь Хуана Баути-
сты Гаоны (1846—1912), парагвайского государственного де-
ятеля, президента Парагвая в 1904—1905 годах.
606

Примечания
ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ ДЛЯ РАССКАЗА
Стр. 507. Тревеллер (англ.) — путешественник; техн.:
ходовой ролик.
Бьой Касарес, Адольфо (1914 — 1999) — аргентинский
писатель, друг и соавтор Борхеса.
Стр. 508. Анабел — испанская форма имени Эннабел.
Стр. 509. Эннабел Ли — героиня одноименного стихо-
творения Эдгара По; запредельная и недостижимая возлюб-
ленная. Стихотворение «Эннабел Ли» впервые было опубли-
ковано 9 октября 1849 года — в день похорон автора.
Тренке-Лаукен — город (и одноименный округ) в про-
винции Буэнос-Айрес.
Стр. 510. Деррида, Жак (р. 1930) — французский фи-
лософ, исследователь структур языка, литературы, искус-
ства.
Стр. 512. Онетти, Хуан Карл ос (1909-1995) - уруг-
вайский писатель.
Стр. 516. Тампико — город в Мексике.
...перонистпская демагогия... — Хуан Доминго Перон
(1895 — 1974) — государственный и военный деятель Арген-
тины, президент страны в 1946 — 1955 и 1973—1974 годах.
Кортасар в 40-х годах принимал участие в антиперонистском
движении. Жизнь интеллигенции в «перонистской Аргенти-
не», в обстановке демагогии, страха и лжи, Кортасар описал
в своем раннем романе «Экзамен» (опубликован после смер-
ти автора).
Эвитпа — Эва Дуарте (1919—1952), жена Хуана Домин-
го Перона. В годы перонистской диктатуры в Аргентине су-
ществовал подлинный культ Эвиты («Матери-родины»).
Стр. 517. Гизекинг, Вальтер (1895 — 1956) — немецкий
пианист, композитор.
«Колон* («Колумб») — см. примеч. к стр. 175.
Стр. 519. Окленд — город на западе США (пригород
Сан-Франциско).
Стр. 520. Кинесиолог — по-видимому, придуманное
Кортасаром название профессии (от греческого слова
«кше$1$* — движение).
607

Примечания
Стр. 520. Бакхауз, Вильгельм (1884 — 1969) — немец-
кий пианист.
Стр. 522. Кинкела, Мартин Бенито (1890 — 1977) — ар-
гентинский художник. Основные темы его работ — виды Бу-
энос-Айреса.
Стр. 526. Риоха — см. примеч. к стр. 175.
Кастилъо, Альберто (р. 1914) — аргентинский певец и
киноактер, исполнитель танго.
Стр. 527. ...иные голоса иных комнат... — см. примеч.
к стр. 228.
Стр. 530. Зигмунд — Зигмунд Фрейд.
Стр. 534. ...ПресвятойДевойЛуханской... — Лухан —
город в провинции Буэнос-Айрес. В Лухане находится зна-
менитый в Аргентине собор Богородицы, построенный в ко-
лониальный период.
Канаро, Франсиско (1888—1964) — аргентинский компо-
зитор и исполнитель танго.
Д'Арьенцо, Хуан (1900—1976) — аргентинский композитор.
Стр. 535. Эллери Квин — псевдоним американских пи-
сателей Ф. Даннэ и М. Б. Ли, авторов детективных произве-
дений.
Хаксли, Олдос (1894 — 1963) — английский писатель.
Далее в рассказе упоминается его роман «Контрапункт».
Борхес, Хорхе Луис (1899 —1986) — аргентинский писа-
тель, один из крупнейших прозаиков мировой литературы
XX века. Кортасар неизменно называл Борхеса своим лите-
ратурным учителем. В одном из интервью он, например, ска-
зал: «В первый период своей литературной работы я писал
рассказы и только рассказы и был беспощаден к себе, так как
за образец взял Хорхе Луиса Борхеса, его необычайную
краткость». И хочу отметить здесь любопытный факт: в сво-
ей ранней книге «Другой берег» Кортасар предвосхитил не-
которые темы, мотивы, образы будущего Борхеса.
Стр. 536. *Рамос Мехиа» — больница в Буэнос-Айресе;
названа в честь Хосе Мариа Рамоса Мехиа (1850 — 1914),
аргентинского врача-психиатра.
Стр. 538. «Палермо* — кафешантан в центральной час-
ти аргентинской столицы, в одноименном городском районе.
608

Примечания
ИЗ РАННИХ РАССКАЗОВ
Первую книгу рассказов — «Бестиарий* — Хулио Кор-
тасар опубликовал в 1951 году, в 37 лет. В этом сборнике он
показал себя писателем, уже нашедшим свою творческую
манеру. Что и не удивительно: за его плечами было едва ли
не двадцать лет упорной литературной работы. Как позже
написал сам Кортасар о себе той, ученической, поры: «Маль-
чишка уже не боялся слов, но еще не знал, что с ними де-
лать». Но, кажется, все-таки знал. Бблыпую часть произве-
дений (в том числе — чуть ли не тысячестраничный роман),
созданных в 30—40-е годы, автор уничтожил. А некоторые
из новелл того периода (всего 13) распределил по тематичес-
ким разделам, сложил в папку и всю рукопись озаглавил
«Другой берег» («Ьа о1га огШа»). И затем добавил к сборни-
ку крохотное, но весьма любопытное предисловие:
«Завершая данный период писательства — 1937/ 1945, —
я собрал сегодня эти истории, в частности из желания по-
смотреть: смогут ли они, слабые по своему строению, стать
иллюстрацией к басне о пучке прутьев. Всякий раз, когда я
отыскивал их в тетрадях по отдельности, я думал, что они
нуждаются друг в друге, что в одиночку они погибают. Воз-
можно, они достойны быть вместе и потому, что разочарова-
ние от одного рассказа рождало замысел другого.
Я собрал их в книгу, потому что закончил один цикл ра-
боты и повернулся лицом к другому, с меньшими просчета-
ми. Одной книгой больше — это значит: одной книгой мень-
ше; приближение к вершине, где ждет последнее — уже
совершенное — творение.
Мендоса, 1945*.
(В Мендосе — городе, расположенном на западе Арген-
тины, у подножья Анд, — Кортасар в 40-е годы работал
школьным учителем.)
Название сборника — «Другой берег* — можно объяс-
нить тем, что, вероятно, уже в 1945 году Хулио Кортасар об-
думывал планы отъезда из Аргентины во Францию. Много
позже, в 1967 году, в открытом письме кубинскому поэту
Фернандесу Ретамару он, в частности, напишет: «Подчас я
задаю себе вопрос: что бы сталось со мной как писателем,
если бы я остался в Аргентине? Я знаю точно, что продол-
жал бы писать, потому что больше я ни на что не гожусь. Но,
609

Примечания
принимая во внимание все то, что было мной написано к мо-
менту отъезда из Аргентины, я могу предположить, что про-
должал бы и дальше идти проторенным путем интеллекту-
ального эскейпизма, которым я шел до тех пор и которым и
по сей день идут многие аргентинцы моего поколения и сход-
ных с моими вкусов... Если бы я остался в Аргентине, то
пришел бы к своей писательской зрелости иным путем —
может быть, более гладким и приятным для историков лите-
ратуры, — но, безусловно, то была бы литература, обладаю-
щая меньшим задором, меньшим «даром провокации* и, в
конечном счете, менее близкая по духу тем из читателей, кто
берет в руки мои книги, чтобы найти там отзвуки жизненно
важных проблем, а не ради библиографического указателя
или с целью эстетического обогащения*.
Книга «Другой берег* при жизни автора опубликована не
была. Чрезвычайно требовательный к себе, Кортасар считал
период своей литературной работы до 1946 года (до новеллы
«Захваченный дом*) ученическим, не имеющим права «вый-
ти в свет*. Вместе с тем рассказы из книги «Другой берег*
дают прекрасную возможность увидеть, как отыскивал свой
путь в литературе, как учился работать над словом и над сю-
жетом один из самых значительных писателей XX столетия.
ДЕЛИЯ, К ТЕЛЕФОНУ
Рассказ включен в первый раздел книги «Другой берег*,
названный автором «Переводы и подражания*.
Стр. 544. Даладъе, Эдуард (1884 — 1970) — француз-
ский государственный и политический деятель. Премьер-ми-
нистр Франции в 1933 — 1934 и 1938 — 1940 годах.
ВЕДЬМА
Этот и следующий рассказы вошли во второй раздел кни-
ги «Другой берег*, названный «Истории Габриэля Медрано*.
Стр. 554. Пюви де Шаванн, Пьер (1824-1898) -
французский художник; искусный колорист, мастер гармо-
ничных композиций.
610

Примечания
Стр. 558. Демиург (греч.) — создатель, творец.
Стр. 559. Реки, Гвидо (1575 —1642) — итальянский ху-
дожник.
Стр. 560. ...по имени Эстебан... — Такое имя Кортасар
дал мужчине, сотворенному героиней рассказа, не случайно.
Эстебан (русск. форма — Степан) — венок, венец (греч.).
ЗЕРКАЛО РАССТОЯНИЯ
Стр. 564. Я ощущаю себя... — Эпиграф — из стихотво-
рения Томаса Стернза Элиота (1888 —1965) «Портрет дамы».
Чивилкой — см. примеч. к стр. 199.
Стр. 565. Валера, Киприано де (1532 — 1602) — испан-
ский богослов, переводчик Библии на испанский язык.
Элюар, Поль (наст, имя — Эжен Эмиль Поль Грендель;
1895 — 1952) — французский поэт.
Сен-Жон Перс (наст, имя — Алексис Леже; 1887 —
1975) — французский поэт; лауреат Нобелевской премии
(1960).
Фотоне■, Висенте (1903 — ?) — аргентинский философ,
последователь Сартра.
Де Куинси, Томас (1785 — 1859) — английский писатель.
Карко, Франсис (наст, имя — Франсуа Каркопино-Тю-
золи; 1886 — 1958) — французский писатель. Центральные
темы его творчества — богема Монмартра и парижское во-
ровское «дно*.
Стр. 566. Марк Аврелий Проб (232 — 282) — римский
император с 276 года.
Стр. 567. Клер, Рене (наст. фам. — Шометт; 1898 —
1981) — французский кинорежиссер и кинодраматург.
Карне, Марсель (1909 — 1994) — французский киноре-
жиссер.
Клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства.
...почему же Корнелий воззвал к Петру... — См. Деяния
святых апостолов, гл. 10. Далее в новелле Кортасар весьма точ-
но и весьма иронично пересказывает эпизод из Нового Завета,
связанный с благочестивым Корнелием и апостолом Петром.
611

Примечания
Стр. 568. ...на перекресток улиц Карлоса Пельегрини
и Ривадавиа... — Улицы названы по именам двух государ-
ственных деятелей Аргентины. Первая — в честь Карлоса
Пельегрини (1846—1906), президента страны в 1890—1892
годах. Вторая — в честь Бернардино Ривадавиа (1780 —
1845), участника Войны за независимость, президента Арген-
тины в 1826—1827 годах.
Тупак Амару — Под этим именем в истории Латинской
Америки известны несколько индейских вождей, возглавляв-
ших восстания против испанских колонизаторов. В данном
случае, имеется в виду, вероятно, Тупак Амару II (1740 —
1781). Он пытался сотрудничать с испанскими властями, но
после того, как те отвергли его петиции об ослаблении эксп-
луатации индейцев-инков, поднял в 1780 году антиколони-
альное восстание.
Стр. 571. ...инкская песня, начал тихонько насвисты-
вать... подражая северным модуляциям... — Индейский
народ инки живет в Перу, а эта страна расположена в Латин-
ской Америке много севернее Аргентины.
Пантеллерия — остров к юго-западу от Сицилии.
Георг — здесь: Георг II (1890 — 1947), король Греции в
1922-1924, 1935-1941, 1946-1947 годах. Долгие годы про-
жил в Англии; в 1941 году в связи с оккупацией Греции нем-
цами уехал в Египет.
Рамирес, Педро Пабло (1884—1962) — аргентинский во-
енный и государственный деятель; президент Аргентины в
1943-1944 годах.
Стр. 572. Гофмансталь, Гуго фон (1874 —1929) — авст-
рийский поэт, драматург.
Стр. 573. Гай Аврелий Валерий Диоклетиан (243 —
316) — римский император в 284—305 годах. В 293 году раз-
делил Римскую империю на четыре части {тетрархии).
Стр. 574. Регентство — в данном случае: десятилетний
период в истории Испании (1833—1843), когда страной пра-
вила регентша Мария Кристина — мать королевы Изабел-
лы И.
Виктор Андреев

СОДЕРЖАНИЕ
Вс. Багно. Островки свободы Хулио Кортасара 5
ТОТ, КТО БРОДИТ ВОКРУГ
В ином свете. Перевод В. Капанадзе 13
Жаркие ветры. Перевод Э. Брагинской 26
Во второй раз. Перевод В. Спасской 37
Вы всегда были рядом. Перевод С. Николаевой 46
Во имя Боби. Перевод Я. Снетковой 58
Апокалипсис Солентинаме. Перевод И Грушко 69
Лодка, или Еще одно путешествие в Венецию.
Перевод А. Борисовой 78
Знакомство с красным ободком. Перевод Вс. Багно... 120
Две стороны медали. Перевод А. Миролюбовой 129
Тот, кто бродит вокруг. Перевод В. Спасской 145
Закатный час Мантекильи. Перевод В. Спасской 153
НЕКТО ЛУКАС
Перевод П. Грушко
I
Лукас, — его битвы с гидрой 169
Лукас, — его покупки 171
Лукас, — его патриотизм 174
Лукас, — его патриотяжничество 175
Лукас, — его патриодворизм 176
Лукас, — его связи с миром 177
Лукас, — его интраполяции 178
613

Содержание
Лукас, — его расконцертирование 179
Лукас, — его критическое отношение к реальности .. 181
Лукас, — его преподавание испанского языка 182
Лукас, — его экологические размышления 184
Лукас, — его солилоквии 185
Лукас, — его новое искусство читать лекции 187
Лукас, — его больницы (I) 191
II
Судьба объяснений 194
Молчаливый спутник 194
Поверьте, такое могло бы случиться с нами 198
Семейные узы 199
Об искусстве хождения рядом 200
Маленький рай 202
Из жизни трубадурков 205
Текстурологические извлечения 210
Что такое полиграф? 213
Железнодорожные наблюдения 215
Плавание в бассейне с гофием 217
Семьи 219
N0^ зЬи!; ир, уои (Н51а51еЛ11 Ас1Ьекипкиз 220
Любовь, 1977 221
Новости в обслуживании клиентов 223
Смех смехом, а не стало шестерых 228
Диалоге неоконченными фразами 229
Закатолов 230
Как быть зависимым 232
Угол зрения 235
III
Лукас, — его бродячьи песни 238
Лукас, — его стыдливость 240
614

Содержание
Лукас, — его наблюдения над обществом потребления 243
Лукас, — его друзья 243
Лукас, — его чистка обуви, 1940 248
Лукас, — его подарки ко дню рождения 249
Лукас, — его методы работы 251
Лукас, — его дискуссии с единомышленниками 252
Лукас, — его травмодурапии 256
Лукас, — его сонеты 258
Лукас, — его сны 261
Лукас, — его больницы (II) 262
Лукас, — его пианисты 268
Лукас, — его долгие путешествия 269
МЫ ТАК ЛЮБИМ ГЛЕНДУ
Пространственное чутье кошек. Перевод В. Спасской.. 273
Мы так любим Гленду. Перевод М. Абезгауз 278
Случай с мигалас. Перевод Я. Снетковой 287
Записи в блокноте. Перевод А. Борисовой 299
Газетные заметки. Перевод К. Корконосенко 317
Танго возвращения. Перевод А. Борисовой 333
Клон. Перевод А. Борисовой 349
Граффити. Перевод И Грушко 369
Истории, которые я сочиняю. Перевод А. Борисовой.. 375
Лента Мебиуса. Перевод В. Симонова 387
ВНЕ ВРЕМЕНИ
Письмо в бутылке. Перевод А. Миролюбовой 407
В конце этапа. Перевод Вс. Багно 414
Вторая поездка. Перевод А. Миролюбовой 425
Сатарса. Перевод С. Имберта 439
Ночная школа. Перевод Л. Синянской 455
Вне времени. Перевод А. Косе 479
615

Содержание
Страшные сны. Перевод И. Петровского 496
Дневниковые записи для рассказа.
Перевод Л. Синянской 507
ИЗ РАННИХ РАССКАЗОВ
Перевод В. Правосудова
Делия, к телефону 543
Ведьма 552
Зеркало расстояния 564
В.Андреев. Примечания 577

Литературно-художественное издание
Хулио Кортасар
ВНЕ ВРЕМЕНИ
Ответственный редактор Алексей Балакин
Редактор Виктор Андреев
Художественный редактор Павел Борозенец
Технический редактор Любовь Никитина
Корректор Вера Чаленко
Верстка Максима Залиева
Подписано в печать 12.11.99.
Формат издания 84Х1081/в2* Печать высокая.
Тираж 10 000 экз. Усл. печ. л. 32,76.
Изд. № 051. Заказ № 1747.
ЛП № 000029 от 04.11.98.
Издательство 4Амфора».
197101, Санкт-Петербург, ул. Льва Толстого, д. 19.
Отпечатано с готовых диапозитивов в ГПП «Печатный Двор»
Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания
и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.

издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШЕМШМ
«МПАЕ1ГОГОМ» - ЭТО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ
ВЫДАЮЩИХСЯ ПИСАТЕЛЕЙ ВОСТОКА И ЗАПАДА
■ШШЯНГОШ - ЭТО САМЫЕ ЗНАМЕНИТЫЕ КНИГИ
ЗАКАНЧИВАЮЩЕГОСЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
«МПАЕН11ШМ» - ЭТО ИМЕНА,
ИЗВЕСТНЫЕ ВСЕМ
ФРАНЦ КАФКА
ОЛДОС ХАКСЛИ
ХУЛИО КОРТАСАР
ГЕРМАН ГЕССЕ
МАРСЕЛЬ ПРУСТ
ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС
ГИЛБЕРТ КИЙТ ЧЕСТЕРТОН
Собрания сочинений этих авторов
издательство «Амфора» выпустит в свет
в течение 1999—2000 годов

издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШШМ
ОЛДОС ХАКСЛИ
Соор&ние сочинений
в четырех томах
Вышли в свет
Том1
«Желтый Кром»
«Шутовской хоровод»
Том 2
«Контрапункт»
ТомЗ
«О дивный новый мир»
«Через много лет»
Том 4
«Обезьяна и сущность»
«Гений и богиня»
«Двери восприятия»
«Рай и ад»
По вопросам оптовых поставок обращайтесь по телефонам
Москва: (095) 120-41-85; Санкт-Петербург: (812) 234-56-25

издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШЕМ11Ш
ХУЛИО КОРТАСАР
Собрание сочинений
в десяти томах
Вышли в свет
Том 1
«Бестиарий»
«Конец игры»
«Тайное оружие»
Том 2
«Истории хронопов и фамов»
«Все огни — огонь»
«Восьмигранник»
Том 7
«62. Модель для сборки»
«Только сумерки»
Том 8
«Книга Мануэля»
По вопросам оптовых поставок обращайтесь по телефонам
Москва: (095) 120-41-85; Санкт-Петербург: (812) 234-56-25

издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШЕИШ1Ш
ФРАНЦ КАФКА
Собрание сочинений
в четырех томах
Вышли в свет
Том 1
«Америка»
Новеллы
Том 2
«Замою»
Готовится к изданию
ТомЗ
«Процесс»
По вопросам оптовых поставок обращайтесь по телефонам
Москва: (095) 120-41-85; Санкт-Петербург: (812) 234-56-25

издательство «АМФОРА» представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
ШЕШ1Ш
МАРСЕЛЬ ПРУСТ
«В поисках утраченного времени»
всеми томах
Вышли в свет
Том 1
«По направлению к Свану»
Том 2
«Под сенью девушек в цвету»
ТомЗ
«У Германтов»
Том4
«Содом и Гоморра»
Готовятся к изданию
Том 5
«Пленница»
Том 6
«Беглянка»
По вопросам оптовых поставок обращайтесь по телефонам
Москва: (095) 120-41-85; Ошкг-Пегербург: (812) 234-56-25

издательство «АМФОРА* представляет
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШШМ
ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС
Собрание сочинений
в четырех томах
Готовятся к изданию
Том 1
Произведения
1921—1941 годов
Том 2
Произведения
1942—1969 годов
* ТомЗ
Произведения
1970—1979 годов
Том 4
Произведения
1980—1986 годов
Посмертные публикации
По вопросам оптовых поставок обращайтесь по телефонам
Москва: (095) 120-41-85; Санкт-Петербург: (812) 234-56-25

По вопросам оптовых поставок обращайтесь:
Москва: (095) 120-41-85
Санкт-Петербург: (812) 234-56-25; 234-29-88
Оптовая торговля:
Дистрибьютор издательства по регионам России — «Клуб 36*6»
Москва, Рязанский пер., д. 3, этаж 3
Телефон / факс (095) 265-13-05,
267-29-69, 267-28-33, 261-24-90
Е-таИ: с1иЪ 36 6@апа.т
Фирменный магазин «364$ — Книжный двор»
(мелкооптовая и розничная торговля)
Проезд: Рязанский пер., д. 3, этаж 1
(рядом с метро € Комсомольская» и «Красные ворота»)
Телефон: (095) 265-86-56, 265-81-93
Склад
Телефон: (095) 523-92-63, 523-25-56; факс: 523-11-10
г. Балашиха, Звездный бульвар, д. 11
(от станции метро «Щелковская», автобусы 396, 338А
до остановки «Химзавод»)
Книжная лавка *У Сытина»
125183, Москва, проезд Черепановых, д. 56
От метро «Войковская» автобусы 114,191, 282, 204
до остановки «Университет Природообустройства»
От метро «Петровско-Разумовская»
автобус 123 до остановки «Интернат»
автобусы 114,191, 282, 204
до остановки «Университет Природообустройства»
Интернет-магазин
^пйПйг.куе81.сот
е-таИ: Шо@куез1.сот
Книга-почтой
191186, Санкт-Петербург, Невский пр., д. 28
Петербургский «Дом книги», отдел «Книга-почтой»
т. 219-63-01
' 1
На территории США и Канады
книги издательства «Амфора» оптом и в розницу
можно приобрести по адресу:
Ре1горо1, тс
1428 Веасоп 81гее1
ВгоокИпе МА 02446
4е1 (617) 232-88-20
1вх (617) 713-04-18
1е1 (800) 404-53-96
е-таН: ре1горо1@213.пе*