ЭНГЕЛЬС
ЯЗЫКОЗНАНИЕ


АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
НАУЧНЫЙ СОВЕТ ПО ПРОБЛЕМЕ «ТЕОРИЯ СОВЕТСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ»


ЭНГЕЛЬС
ЯЗЫКОЗНАНИЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
МОСКВА
19 72


Книга представляет собой сборник статей, в которых освещается ряд важнейших вопросов языкознания в связи с лингвистическими и социолингвистическими исследованиями Ф. Энгельса.
Редколлегия
Члены-корреспонденты АН СССР
В. Н. ЯРЦЕВА (ответственный редактор), А. В. ДЕСНИЦКАЯ, Б. А. СЕРЕБРЕННИКОВ, Ф. П. ФИЛИН доктора филологических наук
М. М. ГУХМАН, Г. А. КЛИМОВ, В. 3. ПАНФИЛОВ
7-1-1
388—1972


ПРЕДИСЛОВИЕ
Данный коллективный труд посвящается 150-летию со дня рождения Фридриха Энгельса. Известно, что Ф. Энгельс занимался теоретическими и историческими проблемами лингвистики почти на всем протяжении своей жизни. Основные положения марксистской философии языка и методологии были впервые сформулированы еще в работе «Немецкая идеология», написанной Ф. Энгельсом совместно с К. Марксом. Эта работа содержала не только теоретические обобщения, но и подлинные образцы конкретного лингвистического анализа. Языковедческая проблематика и языковые факты широко привлекались в основополагающих трудах Ф. Энгельса по диалектическому и историческому материализму — в «Анти-Дюринге», в «Диалектике природы», в «Происхождении семьи, частной собственности и государства»; специальным лингвистическим исследованием является «Франкский диалект», по своим идеям и методике лингвистического анализа намного опередивший современное ему языкознание. Не только труды Ф. Энгельса, но и его письма свидетельствуют о неизменном его интересе к развитию сравнительно-исторического языкознания, достижения которого он высоко ценил; в этой связи особо следует подчеркнуть, что Ф. Энгельс сам нередко прибегал к этимологиям при рассмотрении древних исторических процессов и общественных отношений. В лице Ф. Энгельса, таким образом, мы имеем не только философа и историка, использовавшего 5


лингвистический материал при построении диалектикоматериалистической теории общественного развития, но и языковеда-исследователя в самом широком значении этого слова. Для развития теории советского языкознания наследие Ф. Энгельса имеет поэтому особое значение.
В предлагаемой коллективной монографии делается попытка осветить некоторые важные теоретические проблемы языкознания с тех позиций, которые характеризовали взгляды Ф. Энгельса на язык и закономерности его развития, при этом преимущественно отбиралась тематика, непосредственно связанная с работами Ф. Энгельса.
В труде получили освещение в основном три группы проблем. В первую группу входят вопросы онтологии языка: категории мышления и язык, проблема абстракции в языке, теория глоттогенеза, противоречия в структуре языка, социальная природа языка. Вторая группа проблем объединяет вопросы исторического развития языка в связи с развитием общества; к этому циклу относится рассмотрение языковых отношений в родовом обществе, в частности анализ терминов родства, соотношение территориальных диалектов в разных исторических условиях, взаимодействие диалектных ареалов и развитие наддиалектных форм; в аспекте этой проблематики рассматривается и роль Ф. Энгельса в развитии нидерлан- дистики. Наконец, третий круг тем связан с анализом методики и задач сравнительно-исторического изучения языков.
Предлагаемые некоторыми авторами решения отдельных проблем являются дискуссионными и в отдельных случаях высказываются нетождественные точки зрения; это, в частности, относится к освещению противоречий в языке и к некоторым другим вопросам.
Рукопись монографии «Энгельс и языкознание» подготовлена к печати редакционной группой Института языкознания АН СССР — А. А. Ковшовой (зав. группой), Е. Г. Архангельской, Г. А. Галимовой, 3. Г. Исаевой и Н. Д. Орловой.


Ф. ЭНГЕЛЬС И НЕКОТОРЫЕ ПРОБЛЕМЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ
Р. А. Будагов
В исключительно многогранной деятельности Ф. Энгельса языкознание занимало одно из заметных мест. На протяжении всей своей жизни Ф. Энгельс не только постоянно изучал самые разнообразные языки, но и специально интересовался историческим и теоретическим языкознанием. В письме к Ф. Лассалю от 14 марта 1859 г. Ф. Энгельс сообщал: «я...время от времени предавался своей старой любви — сравнительной филологии ...Я некогда лелеял смелую мысль разработать сравнительную грамматику славянских языков...»1. Позднее Ф. Энгельс не только написал «Франкский диалект», но и широко использовал данные сравнительно-исторического языкознания в других своих сочинениях. Поэтому К. Маркс в 1869 г. имел все основания считать, что Ф. Энгельс заинтересуется грамматическими формами одной старой шотландской хроники «в качестве исследователя в области сравнительного языкознания» 2. Из многих вопросов лингвистики, которыми занимался Ф. Энгельс, попытаемся осветить лишь три: 1) метод в науке о языке, 2) соотношение языка, истории и системы, 3) соотношение языка и мышления.
1 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 29, стр. 477.— О занятиях Ф. Энгельса различными языками см.: М. П. А л е к с с е в.
Словарные записи Фр. Энгельса к «Евгению Онегину» и «Медному всаднику».— «Труды Третьей всесоюзной пушкинской комиссии». М.—Л., 1953.
1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 32, стр. 211.
7


1
Известно, что К. Маркс и Ф. Энгельс высоко ценили сравнительно-исторический метод в языкознании, открытый и обоснованный в первой трети минувшего столетия. Уже в раннем своем совместном сочинении, в «Немецкой идеологии», полемизируя с анархистом Штирнером, они подчеркивали значение сравнения в разных науках, особенно в языкознании. По мнению К. Маркса и Ф. Энгельса, сравнение имеет общезначимый характер в языкознании. Вместе с тем сравнение дает возможность установить сходства и различия между явлениями, изучаемыми в этой науке 3. Позднее, в одном из главных своих сочинений, в «Анти-Дюринге», Ф. Энгельс писал: «„Материя и форма родного языка” становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых, его собственным отмершим формам и, во-вторых, родственным живым и мертвым языкам» 4.
В этих положениях намечена целая программа исследований в области сравнительно-исторического языкознания. Сопоставляя между собой родственные языки, ученый может проникать в глубину истории, изучая же омертвевшие (архаичные) формы живых языков, тот же ученый может пролагать себе путь от древности к современности. Допустимость движения не только от прошлого к настоящему, но и от настоящего к прошлому хорошо была обоснована Ф. Энгельсом, в особенности применительно к исследованию родственных языков. В более общем, историко-философском плане об этом же писал и К. Маркс, подчеркивая важность последовательности не только от низшего к высшему, но и от высшего к низшему: «Анатомия человека — ключ к анатомии обезьяны» б.
Ф. Энгельс прекрасно понимал, что именно в XIX в., в процессе обоснования сравнительно-исторического метода научились понимать материю (субстанцию) различных языков мира. Сам Ф. Энгельс исследовал языковые факты и категории не только тогда, когда он обращался к грамматике различных языков, но и тогда, когда речь шла о 3 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 443.
4 Там же, т. 20, стр. 333.
5 Там же, т. 12, стр. 731.
8


семантике словарного состава этих языков. «Слово fa- milia... у римлян оно первоначально даже не относится к супругам и их детям, а только к рабам. Famulus значит домашний раб, a familia — это совокупность принадлежащих одному человеку рабов» 6. В различных своих сочинениях Ф. Энгельс широко пользовался такого рода языковыми фактами, как важным историческим источником для суждений об особенностях тех или иных эпох в истории человеческого общества.
Но язык — это не только исторический источник, но и определенного рода система. Хотя открытие системного характера языка было сделано в лингвистике лишь в начале нашего столетия, Ф. Энгельс уже в 80-х годах прошлого века подошел к пониманию сложной природы языка: развиваясь, язык постоянно изменяется, но, изменяясь, он в каждую историческую эпоху выступает как нечто целостное и единое. К этому вопросу вернемся в следующем разделе, пока же обратим внимание, как глубоко истолковывал Ф. Энгельс влияние новых открытий в науке на совершенствование метода самой этой науки.
В «Анти-Дюринге» Ф. Энгельс писал: «Когда в математику были введены переменные величины и когда их изменяемость была распространена до бесконечно малого и бесконечно большого,—тогда и математика ... совершила грехопадение: она вкусила от яблока познания, и это открыло ей путь к гигантским успехам, но вместе с тем и к заблуждениям» 7. Подобно тому, как введение переменных величин открыло перед математикой новые горизонты, так и установление системного характера языка в XX в. открыло перед лингвистикой новые перспективы. Эту аналогию можно провести и дальше: переменные величины обеспечили математике не только гигантские успехи, но привели ее и к заблуждениям. Открытие системного (структурного) характера языка предопределило быстрые и бесспорные успехи лингвистики, но не избавило и ее от некоторых заблуждений.
В мировой лингвистической литературе имеется множество работ, показывающих, как быстро стала продвигаться вперед наука о языке, когда сам язык стал осмысляться как система, как определенная структура. Ученые научились описывать и изучать не только отдельные осо6 Там же, т. 21, стр. 61.
7 Там же, т. 20, стр. 88—89.
9


бенности языка, но и целостную систему (структуру) языка в определенную эпоху его бытования. Этим были предопределены успехи лингвистики в XX в. Вместе стем уже к середине нашего века стали очевидными и слабые стороны подобного рассмотрения языка. В некоторых влиятельных направлениях лингвистики категория отношения стала пониматься односторонне, не как категория, организующая субстанцию (материю) языка, а как категория самоценная, абсолютная, гипертрофированная.
Ученые стали интересоваться не взаимодействием категории субстанции и категории отношения, а категорией отношения самой по себе. Как писал в 1925 г. в другой связи Виктор Шкловский, «противопоставления мира миру или кошки камню — равны между собой» 8. Гипертрофия категории отношения привела к тому, что субстанция (материя) перестала интересовать и некоторых лингвистов. Между тем роль этой субстанции при изучении естественных языков мира очень велика. Поэтому и неудивительно, что в разных странах с начала 60-х годов нашего столетия начали раздаваться голоса протеста против такого одностороннего понимания категории отношения 9. Сама категория отношения, оказавшаяся в центре лингвистики XX в. и обеспечившая ее бесспорные успехи, с определенного периода стала тормозить дальнейшее развитие науки о языке. «Вина» здесь падала не на категорию отношения, а на то истолкование, которое она получила в некоторых направлениях языкознания середины нашего столетия.
Ф. Энгельс вплотную подошел к новой для XIX в. проблеме взаимодействия категории субстанции (материи) и категории отношения в науке о языке. Вместе с тем он ценил лингвистику XIX в. прежде всего за то, что она умела всесторонне изучать м атери ю конкретных естественных языков в их историческом движении и развитии («Материя и форма родного языка...»). Поэтому представляются неправомерными попытки некоторых зарубежных ученых представить историю языкознания как историю, в которой выделяется прежде всего XVII в. — эпоха рационализма,— от которого протягиваются нити 8 В. Шкловский. Теория прозы. М.—Л., 1927, стр. 162.— Пересмотр этого вопроса см.: В. Шкловский. Тетива. О несходстве сходного. М., 1970, стр. 11.
° См., например: A. Martinet. A functional view of language. Oxford, 1962.
10


связи прямо к XX в., веку кибернетики10. XIX столетию, создавшему, в частности, сравнительно-историческую лингвистику, в подобной исторической концепции совсем не оказывается места. Между тем, как только что было отмечено, именно в эту эпоху научились всесторонне и тщательно изучать языковую субстанцию (материю) и.
В типологической лингвистике наших дней XVIII веку обычно отводится большая роль, чем XIX в. При этом ссылаются на интерес к универсальным проблемам грамматики, характерный для «века просвещения». Между тем Ф. Энгельс, вслед за К. Марксом, высоко оценивая науку этого периода, вместе с тем подчеркивал недостатки ее теоретической мысли: ученые тогда еще не умели исторически подходить к общественным явлениям12. Историческая концепция общественных явлений возникает только в первой трети XIX столетия. То же следует сказать и об исторической концепции языка. Поэтому именно XIX в. принадлежит одно из важнейших мест в формировании лингвистики как науки общественной и исторической. Это прекрасно понимал Ф. Энгельс, очень ценивший заслуги сравнительно-исторического языкознания своей эпохи.
Типологическая лингвистика наших дней может выступать по крайней мере в двух видах, во многом отличных друг от друга. В одном своем виде современная типология прямо продолжает типологию XVII—XVIII вв., а в другом — современная типология обогащается достижениями сравнительно-исторического языкознания и тем самым сама поднимается на новую ступень развития. Эта последняя типология уже не должна противостоять и тем более не должна противоречить идеям исторического развития языка. Такая типология, учитывающая историю как бы «в снятом виде», вместе с тем оказывается более высокой научной ступенью по сравнению с лингвистической типологией XVII—XVIII вв.
То же следует сказать и о сравнительно-историческом языкознании нашего времени, которое далеко ушло впе10 См. об этом: H.Aarsleff. The history of linguistics and professor Chomsky. «Language», 1970, № 3, стр. 570 -586.
11 H. Pedersen. Linguistic science in the nineteenth century. Cambridge, 1931.
12 См. об этом: Г. В. Плеханов. Искусство и литература. М., 1948, стр. 19—26 (из цикла его лекций «Материалистическое понимание истории»).
11


ред не только после Боппа и Миклошича, но и после Бругманна и Фортунатова. Расширился не только объект изучения, но усовершенствовался и метод исследования этого объекта. Типологическая лингвистика наших дней должна обогащаться данными сравнительно-исторического языкознания, которое в свою очередь совершенствуется под воздействием новых проблем, возникающих в недрах типологии.
В XVII—XVIII вв. общность между языками мира понимали прежде всего как общность отдельных свойств языка, отдельных категорий языка, причем сами эти свойства и категории еще не умели исследовать во всей их сложности и во всем их национальном многообразии. Лингвистика XIX в. значительно приблизилась к решению этой задачи. Поэтому современная типология должна опираться и на функциональную общность языков мира (все языки обычно являются средством общения и средством выражения мыслей и чувств людей в обществе) и на общность многих свойств и категорий языка, которые наука научилась изучать не только абстрактно, но и во всей их локальной и исторической конкретности.
Учитывая достижения исторического и сравнительно- исторического языкознания, лингвистика нашего времени уже имеет все основания правильно понимать проблему взаимодействия субстанции (материи) и отношения (структуры) в языке вообще и в каждом отдельном языке в частности.
2
Наряду с проблемой метода Ф. Энгельс постоянно интересовался проблемой языка в его отношении к истории и современному состоянию (к системе языка). Ф. Энгельс всегда рассматривал язык как явление глубоко историческое и вместе с тем как важный фактор в процессе познания. Язык и история всегда выступали у Ф. Энгельса в тесном и постоянном взаимодействии. Иначе этот вопрос ставится в тех направлениях лингвистики, которым категория времени представляется внешней по отношению к языку. Представители этой доктрины утверждают, что лингвист может изучать лишь отношения между разными синхронными «срезами» одного и того же языка, но не движение языка во времени. Развитие языка 12


всегда происходит в известном временном отрезке и нарушает систему языка. Поэтому фактор времени, расшатывая систему, противостоит тем самым и языку, оказывается внешним явлением по отношению к его системе 13.
Ф. Энгельс иначе ставит вопрос, глубоко понимая, что всякий живой язык находится в состоянии постоянного и непрерывного развития и движения. Поэтому для Ф. Энгельса язык выступает и как система и как развитие одновременно. Не употребляя слова система применительно к языку, Ф. Энгельс вместе с тем прекрасно сознавал, что в каждую эпоху язык выступает как целостное явление. В «Диалектике природы» он, в частности, писал: «Значение названий. В органической химии значение какого-нибудь тела, а, следовательно, также и название его, не зависит уже просто от его состава, а обусловлено скорее его положением в том ряду, к которому оно принадлежит. Поэтому, если мы находим, что какое- нибудь тело принадлежит к какому-нибудь подобному ряду, то его старое название становится препятствием для понимания и должно быть заменено названием, указывающим этот ряд...»™.
На материале лексики Ф. Энгельс здесь показывает зависимость одного слова (названия) от рядом находящихся слов (названий). Именно в силу этой связи старое название может в определенных условиях стать препятствием для правильного понимания самого предмета, обозначаемого с помощью данного слова. Вместе с тем ряд слов (названий) находится в определенной зависимости от ряда понятий, которыми оперирует та или иная наука. Системный характер лексики выступает особенно наглядно в научном языке, который сам находится в зависимости от прогресса данной науки.
В книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс разносторонне анализирует определенные тематические группы слов в разных языках. Здесь и названия родственных отношений, и названия домашних животных, и названия культурных растений и т. д. Устанавливая сходства или несходства в каждой подобной тематической группе слов, Ф. Энгельс делает 13 См. доклад шведского лингвиста Б. Малмберга на десятом интернациональном лингвистическом конгрессе («Actes du X Congres international des linguistes», I. Bucuresti, 1969, стр. 26—27).
14 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 609.
13


важные исторические выводы о контактах или разобщенности тех или иных этнических образований в древности, в истории и предыстории народов. Вместе с тем Ф. Энгельса интересуют не только отдельные слова, но и группы слов, объединенные между собой тематически. Ряды слов и здесь оказываются в зависимости от рядов в системе определенных исторических понятий.
Через 21 год после смерти Ф. Энгельса Ф. Соссюр сделал попытку заново поставить вопрос о системном характере языка в своем «Курсе общей лингвистики» (1916 г.). Швейцарский лингвист утверждал, что «язык — это система, в которой все связано». При этом акцент ставился на «все» («пп systeme ой tout se tient») 15. Получилось так, будто бы малейшие изменения в языке сейчас же отражаются на всей его системе. Между тем в действительности, в живых естественных языках не всякие изменения находят общесистемное отражение. В языке могут изменяться отдельные его «участки»и сферы, не затрагивая системы языка в целом. Но могут, разумеется, наблюдаться и такие изменения, которые действительно затрагивают всю систему языка и вызывают далеко идущие последствия.
Приведем здесь только один пример. В истории романских языков вытеснение и постепенная утрата именной категории среднего рода (кое-где сохраняются лишь ее остатки) имели локальные последствия и не затронули системы романских языков в целом. Совсем иными оказались последствия утраты категории падежа: подобная утрата привела к полной перестройке грамматической системы романских языков, определила их аналитический характер и обусловила глубокое отличие романской грамматической системы от грамматической системы латыни, из которой, как известно, возникли сами романские языки. И таких примеров можно привести множество из истории разных языков.
У Соссюра и особенно у его более поздних последователей получалось, будто принцип «язык — система, в которой все связано», неизбежно приводит к тому, что любое лингвистическое изменение отражается на системе языка в целом. Такое утверждение не принималось теми 15 F. de S a u s s и г е. Cours de linguistique g6n6rale. Paris, 1922, стр. 24.
14


учеными, которые стремились изучать реальные отношения, существующие в реальных естественных языках. Поэтому уже в середине нашего столетия исследователи стали писать не только о языковых системах, но и о языковых подсистемах 16, а в последние годы они иногда защищают и более категорический тезис: «Наши языки — это системы, которые по существу своему удивительно асистемны. Как можно не понимать этого двойственного характера языка? Человеческий язык одновременно и система и антисистема» 17.
Как бы ни относиться к такого рода утверждениям, несомненно, что язык — весьма сложная система, в которой не только не все «системно», но в которой нередко наблюдаются противоположные тенденции, постоянно осложняющие эту же систему. Больше того, система языка никогда не сводит на нет значения отдельных элементов, составляющих эту систему. Применительно, например, к лексике это означает, что лексическая система любого естественного языка не подавляет «жизни» отдельных слов и групп слов, составляющих такую систему. Поэтому вполне возможны разыскания и в области лексической системы и в области истории отдельных слов и групп слов. Ф. Энгельс и дал нам, в частности, образцы подобного рода исследований отдельных слов и групп слов в разных своих сочинениях, особенно в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства».
Обратим внимание, какое значение имеет изучение истории отдельных слов не только для лингвистики, но и для социологии, для философии. Современные социологи обычно понимают досуг как время, свободное от труда, т. е. досуг осмысляется через труд. Совсем иначе было, например, в античную эпоху. Данные греческого языка, в частности, показывают, что слово бх°М (современное общеевропейское ‘школа5) означало ‘досуг’, т. е. время свободное от труда. Древние греки, презиравшие физический труд, исходили из досуга как нормального по их представлениям состояния человека. Об этом же свидетельствует и латинский язык, в котором существительное otium означало ‘досуг’, a negotium — ‘недосуг’, 16 Р. А. Б у д а г о в. Система языка в связи с разграничением его истории и современного состояния.— ВЯ, 1958, № 4, стр. 37—52.
17 М. Wandruszka. (Рец.) — «Revue de linguistique гошапе», 1970, XXXIV, стр. 77.
15


а позднее — 'дело5, 'занятие5, ‘труд5, 'служба5. И в этом случае не слово досуг воспринимается сквозь призму труда, а труд — сквозь призму досуга. История слов помогает нам проникнуть в историю общественных понятий той или иной эпохи 18.
Категория значения, как и категория отношения, играет важнейшую роль не только в языкознании, но и во многих других науках, и прежде всего в философии. Вслед за К. Марксом, Ф. Энгельс глубоко понимал значение обеих этих категорий. Что же касается, в частности, категории отношения, то в «Капитале» сам человек определяется через его отношение к другим людям: «Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку»19. Верное истолкование соотношения категории з н а ч е- н и я и категории отношения приобретает большое значение для разных наук, в том числе и для современного теоретического языкознания.
3
Остановимся теперь еще на одном большом вопросе. Речь пойдет о взаимодействии языка и мышления. Известно, что К. Маркс и Ф. Энгельс всегда исходили из положения о единстве языка и мышления, хотя и рассматривали такое единство как сложное и противоречивое. Хорошо известно также, что обоснование подобного единства было дано классиками марксизма уже в первой главе их раннего совместного исследования — в «Немецкой идеологии» (1846 г.).
Но здесь сразу же возникает другой, более сложный вопрос. Всякий живой естественный язык непрерывно развивается. Вместе с тем язык органически связан с мышлением. Но если так, то как же следует понимать развитие мышления? Можно ли говорить о разной степени развития мышления человека в разные исторические эпохи аналогично разным состояниям и разным степеням развития языка в эти же эпохи? Чтобы ответить на этот вопрос, 18 J. de G г a z i a. Of time, work and leisure. N. Y., 1962, стр. 30;
И. С. К о н. История и социология. «Вопросы философии», 1970, № 8, стр. 86—89.
19 К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 23, стр. 62 (сноска).
16


обратим внимание, как он освещался в науке за последние 50 лет.
С начала 20-х годов текущего столетия проблемой первобытного мышления много занимался, в частности, видный французский философ и этнограф Л. Леви-Брюль (1857—1939). Некоторые из его работ в русском переводе были объединены в одну книгу и вышли в свет в 1930 г. 20 Французский ученый прекрасно понимал, что люди каменного века отнюдь не были людьми первобытными: они уже прошли большой и сложный путь исторического развития. О первобытном человеке в собственном смысле ученые до сих пор знают очень мало. И все же, если судить о мышлении людей каменного века, то, по мнению Леви- Брюля, подобное мышление было «ориентировано совершенно иначе», его «процессы протекали совершенно иным путем» сравнительно с мышлением современного человека 21. Не будем здесь перечислять законы, по которым, по убеждению автора этой книги, «управляется» мышление людей каменного века. Важно подчеркнуть лишь тезис Леви-Брюля об исторической изменчивости человеческого мышления.
Хотя сам Леви-Брюль, как и многие его последователи, неоднократно заявлял, что между пралогическим мышлением людей каменного века и логическим мышлением гораздо более позднего времени нет непроходимой пропасти, все же оставалось неясным, как исторически совершился этот переход — от пралогического к логическому мышлению. Оставались уязвимыми и некоторые другие положения в построении Леви-Брюля, о которых писал, в частности, В. К. Никольский в предисловии к только что цитированному русскому изданию книги французского ученого. И все же Леви-Брюль защищал концепцию историческо го развития человеческого мышления.
Примерно через 20 лет после смерти Леви-Брюля другой французский ученый, социолог и антрополог К. Леви- Стросс, стал развивать иную доктрину. Он стремится доказать, что человеческое мышление всегда было одним и тем же. Леви-Стросс исходит при этом, казалось бы, из 20 Л. Леви-Брюль. Первобытное мышление. Пер. с франц. М., 1930.
21 Л. Л е в и-Б рю ль. Указ, соч., стр. 4.
17


вполне прогрессивной и демократической концепции, предполагающей полное равенство между людьми разных эпох и разных континентов 22. Остается, однако, неясным, как же следует понимать развитие человеческого мышления, если у людей каменного века оно было в целом таким же, как и у современного человека. Почему самый процесс развития, затронувший «все человеческое»— производство, экономику, быт, культуру, языки, психику, искусство и т. д., должен был пройти мимо мышления, не определив и его постепенного совершенствования? Можно допустить, что подобный процесс развития оказался сложным, противоречивым и непрямым, но он едва ли мог миновать мышление и сознание человека.
Проблема неизменяемости человеческого мышления ставится и некоторыми советскими учеными. Применительно к другой эпохе об этом пишет, например, Д. С. Лихачев. «Мне представляется, — замечает он,— что постановка вопроса об особом характере средневекового мышления вообще неправомерна: мышление у человека во все века было в целом тем же. Менялось не мышление, а мировоззрение, политические взгляды и эстетические вкусы»23 (разрядка наша. — Р. Б.).
На наш взгляд, трудно согласиться с такой постановкой вопроса. Прежде всего необходимо расчленить этот большой вопрос. Исследователь прав, возражая против резкого противопоставления средневекового и современного мышления человека, против мнения об «особом характере средневекового мышления». Но исследователь неправ, снимая вообще проблему развития и совершенствования человеческого мышления, подменяя эту проблему по существу несколько иной проблемой развития мировоззрения. Между тем сам материал, который приводит в своей интересной книге Д. С. Лихачев, свидетельствует о том, что исторически менялось не только мировоззрение, но и мышление людей в разные эпохи. Средневековый человек достаточно резко разделял материальный и духовный мир. Д. С. Лихачев даже говорит о «бинарности 22 См. об этом: С. Levi-Strauss. La pensde sauvage. Paris, 1963; см. также. E.M. Мелети некий. Клод Леви-Стросс и структурная типология мифа. «Вопросы философии», 1970, № 7, стр. 173-175.
23 Д.С. Лихачев. Поэтика древнерусской литературы. Л.,
1967, стр. 55.
18


художественного мышления людей той эпохи». Мышлению средневекового человека еще не была доступна категория времени в ее обобщенном виде для разных территорий русской земли и т. д. 24 Все это свидетельствует в пользу исторического развития человеческого мышления и говорит о крепнущей силе его абстрагирующих возможностей.
Еще в конце прошлого столетия применительно к другой эпохе интересные мысли развивал известный знаток античности Ф. Ф. Зелинский в статье «Закон хронологической несовместимости и композиция „Илиады"» (1896)2Ь. Он убедительно показал, насколько автору «Илиады» было еще трудно представить отвлеченно принцип одновременности по отношению к тем или иным событиям, описанным в поэме. В ту эпоху принцип одновременности невольно «подменялся» принципом последовательности — одно событие вслед за другим событием.
Ф. Энгельс имел в виду исторически прогрессирующее развитие человеческого мышления, когда, полемизируя с Дюрингом, писал: «Понятия числа и фигуры взяты не откуда-нибудь, а только из действительного мира... Чистая математика имеет своим объектом пространственные формы и количественные отношения действительного мира, стало быть — весьма реальный материал. Тот факт, что этот материал принимает чрезвычайно абстрактную форму, может лишь слабо затушевать его происхождение из внешнего мира...»26 И немного дальше: «Представления о линиях, поверхностях, углах, многоугольниках, кубах, шарах и т. д. — все они отвлечены от действительности, и нужна изрядная доза идеологической наивности, чтобы поверить математикам, будто первая линия получилась от движения точки в пространстве, первая поверхность — от движения линии, первое тело — от движения поверхности и т. д. Даже язык восстает против этого. Математическая фигура трех измерений называется телом, corpus solidum по-латыни, следовательно — даже осязаемым телом, и, таким образом, она носит название, взятое отнюдь не из свободного воображения ума, а из грубой действительности»27.
14 Д. С. Л и х а ч е в. Указ, соч., стр. 120, 276.
26 «Сборник статей в честь Ф. Е. Корша». М., 1896.
26 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 37.
27 Там же, стр. 39.
19


Эти суждения Ф. Энгельса показывают, как исторически развивалось и совершенствовалось человеческое мышление. Человек в другую, весьма отдаленную эпоху, еще не умел отвлеченно и обобщенно мыслить, поэтому его мысль всякий раз должна была опираться на конкретные предметы и наглядные представления. Эта опора становилась необязательной по мере того, как крепла абстрагирующая сила мышления. В свою очередь для разных, отдаленных друг от друга эпох можно установить разную степень развития обобщающей способности мышления.
Единство человеческого мышления для всех народов и всех континентов бесспорно. Оно определяется равенством людей по природе. Но вместе с тем бесспорно и историческое развитие мышления, обусловленное развитием самого человека. В этом плане следует подходить и к важнейшей для лингвиста проблеме постоянного взаимодействия языка и мышления. Исторически изменяется не только язык, но и мышление, хотя и язык и мышление изменяются по-своему. Неодинаковы и характер и темпы подобных изменений. Единство языка и мышления выступает в виде сложного противоречивого единства. Поэтому так трудна проблема взаимодействия языка и мышления. Вместе с тем эта проблема является важнейшей для материалистического языкознания.
Специфичность языковой абстракции заключается, в частности, в том, что, развиваясь, язык отнюдь не утрачивает своей способности передавать конкретно-чувственный мир предметов и явлений. Можно даже утверждать, что в процессе развития языка совершенствуется не только его способность выражать абстрактные понятия, но и его уменье передавать весь сложный комплекс конкретно-чувственных представлений, возникающих в процессе общения людей в обществе. Для истории и теории языка важен сам процесс познания. Познание же, как писал В. И. Ленин, «... есть отражение человеком природы» 2\ С этим же процессом отражения имеет дело и лингвист, изучающий язык во взаимодействии с мышлением.
Вопросы теории и истории языков мира очень интересовали Ф. Энгельса. Поэтому у К. Маркса были все основания считать своего друга «исследователем в области сравнительного языкознания».
28 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 163.


Ф. ЭНГЕЛЬС
О СОЦИАЛЬНОЙ ОБУСЛОВЛЕННОСТИ ЯЗЫКА
Н. С. Чемоданов
Понимание языка как продукта общественного развития, явившееся главным вкладом марксизма в теорию языкознания, было сформулировано в «Немецкой идеологии»— совместном труде К. Маркса и Ф. Энгельса, написанном ими в 1845—1846 гг., о котором Энгельс впоследствии писал, что когда Маркс и он весной 1845 г. встретились в Брюсселе, Маркс «уже завершил в главных чертах развитие своей материалистической теории истории, и мы принялись за детальную разработку этих новых воззрений в самых разнообразных направлениях»1.
40-е годы в истории немецкой философии и общественной мысли в Германии были поистине драматической эпохой. Описывая события этих лет в книге «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии», Энгельс необыкновенно красочно, как умел это делать только он, показал клубок острейших идеологических противоречий, которые скопились в Германии в промежутке всего лишь в несколько лет между крахом гегелевской системы взглядов и рождением марксизма и вызвали междоусобную философскую войну, начавшуюся в конце 30-х годов в связи с расколом в гегелевской школе и особенно обострившуюся после выхода в свет в 1841 г. книги Фейербаха «Сущность христианства», которая, как
ХФ. Энгельс. К истории союза коммунистов.— К. М а ркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 220.
21


поворот к материализму, вызвала, по словам Энгельса, всеобщее воодушевление. Центральной спорной проблемой возникшей полемики оказалась проблема сущности человека. Новое, историко-материалистическое решение этой проблемы Марксом и Энгельсом определило, в частности, их точку зрения на язык,точку зрения, которую поистине можно назвать революционным переворотом также в истории языкознания.
В «Тезисах о Фейербахе», написанных весной 1845 г., Маркс вскрыл основной недостаток фейербаховского материализма: идеализм в подходе к истории и непонимание значения деятельности человека. Критикуя взгляды Фейербаха на человеческую сущность, Маркс писал в шестом тезисе: «...сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений» 2. Маркс указывает, что непонимание этого приводит Фейербаха к абстрагированию от хода истории, к рассмотрению человека вне действительной истории, как абстрактного, изолированного человеческого индивида, который связан с другими индивидами лишь «природными узами», т. е. проявлением свойств, заложенных в биологической природе человека. Между тем, с точки зрения Маркса, связь между людьми не может быть понята «только как „род”, как внутренняя, немая всеобщность, связующая множество индивидов только природными узами» 3. Эту связь создают общественные отношения, она есть продукт этих отношений и формы ее определяются уровнем общественных связей и формами общения конкретной исторической эпохи. Характеризуя в восьмом тезисе общественную жизнь, Маркс подчеркивает, что она является «по существу практической. Все мистерии,— говорит он,— которые уводят теорию в мистицизм, находят свое рациональное разрешение в человеческой практике и в понимании этой практики» 4.
В этом новом понимании сущности человека нашла свое рациональное разрешение и мистерия языка.
Философы-идеалисты обособили язык и мышление человека в некое самостоятельное царство. Маркс и Энгельс сорвали с языка и сознания мистические покровы, в кото2 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 3.
3 Там же.
4 Там же.
22


рые они были облечены идеалистической философией, и рассмотрели их как «только проявления действительной жизни», в процессе которой «даже туманные образования в мозгу людей, и те являются необходимыми продуктами, своего рода испарениями их материального жизненного процесса»5. О хорошо известном определении языка как продукта социального бытия человека Маркс и Энгельс писали в «Немецкой идеологии»: «...язык есть практическое, существующее и для других людей и лишь тем самым существующее также и для меня самого, действительное сознание, и, подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной необходимости общения с другими людьми»0.
Существенной стороной этого определения языка является характеристика соотношения социального и индивидуального в речевой деятельности человека.
Уже в подготовительных работах для «Святого семейства» Маркс заметил, что общественная деятельность людей совсем не обязательно должна проявляться в форме коллективной деятельности и даже тогда, когда индивид занят научной и т. д. деятельностью, которую он может выполнять сам, без непосредственного общения с другими,— он все же действует общественным образом, ибо действует как человек. Ему дан в качестве общественного продукта не только материал — в том числе и сам язык, при помощи которого проявляется деятельность мыслителя,—но и его собственное бытие есть общественная деятельность. В вышеприведенном определении языка этот момент вновь подчеркнут: для индивида, который пользуется речью, язык существует лишь в той мере, в какой он существует для других людей, и лишь поэтому он существует и для него самого. Следовательно, с точки зрения Маркса и Энгельса, все проявления языка есть проявления общественной деятельности человека и продукт этой деятельности.
Таким образом, понятие социального в концепции Маркса и Энгельса получило совершенно конкретный смысл, а идеалистическое понимание социального как надчеловеческой, находящейся вне людей и противостоящей людям, имеющей самостоятельное бытие некоей мисти5 Там же, стр. 25.
8 Там же, стр. 29.
23


ческой силы в виде гумбольдтовского национального духа ит. п., оказалось фантастическим измышлением.
Реальным содержанием социального оказалось лишь общественное отношение самих индивидов, их отношение друг к другу и их связь друг с другом в действительном жизненном процессе.
Для языкознания как науки, изучающей одно из наиболее универсальных явлений общественного организма, это положение Маркса и Энгельса имеет первостепенное методологическое значение. Оно явилось предпосылкой подлинно исторического подхода к языку и разрушило ряд нелепых представлений, бытовавших в философии языкознания вплоть до 60—70-х годов прошлого столетия. К таким представлениям относилась, в частности, натурфилософская концепция двух периодов в развитии языка— доисторического периода образования форм, когда создается внешняя логическая стройность языка 7 , и исторического периода — периода разложения этих форм. Высмеивая такое, ни на чем, кроме философской спекуляции, не основанное расчленение единого процесса истории, Маркс и Энгельс в «Немецкой идеологии» иронически указывали на великую историческую мудрость немецких философов, «которые считают, что там, где им не хватает положительного материала и где нет места для теологической, политической или литературной бессмыслицы, там нет и никакой истории, а имеется лишь „предисторическое время при этом мы не получаем никаких разъяснений относительно того, как совершается переход от этой бессмысленной мпредистории“ к собственно истории»8.
С другой стороны, Марксом и Энгельсом был утвержден материалистический подход к пониманию речевой деятельности индивида, поскольку формы этой деятельности, как выражение общественной связи людей, определяются уровнем общественных отношений и формами общения конкретной исторической эпохи. Таким образом, языкознание, в особенности такие его аспекты, как семасиология, социальная и территориальная диалектология, глоттогония, которые при анализе явлений языка не могут не 7 Ср. характеристику этого периода, данную И. И. Срезневским: «три рода, три степени сравнений, три числа, три лица, три вида, три главных времени, три главных сочетания слов». См.: И. И.Срезневский. Мысли об истории русского языка. СПб., 1850, стр. 10.
8 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 27.
24


учитывать природу и характер человеческого сознания, общественную практику говорящих индивидов, исторические формы их связи друг с другом и роль в глоттогоническом процессе классов, племен, наций и т. д. как объективно и исторически складывающихся форм общности людей, только в марксистской концепции человека получило свое подлинное философское обоснование.
В свете этой концепции становится, в частности, ясным, что важнейшие направления языкознания конца XIX— начала XX в. односторонне разрешали проблему социального в языке. Ставя эту проблему, младограмматическое и фосслерианское направления противопоставляли личность как центр общественной жизни коллективу, не учитывая, что и психический склад говорящего и его эстетическая деятельность находят свое объяснение лишь в исторических свойствах общества, в котором индивид существует как человек. Соссюрианское направление, выдвинув антиномию речи и языка, исходило, наоборот, из примата коллектива, навязывающего индивиду нормы его речи. Это направление не учитывало, что язык, как норма, лежащая в основе речи, является исторической категорией, результатом взаимодействия говорящих индивидов, формы которого определяются конкретными условиями исторического процесса. Резко противостоит марксизму и бихевиористская концепция Блумфилда, в которой язык как общественный институт обусловлен не социальными отношениями, а биологическими свойствами человека.
Установив опосредованную зависимость речевой деятельности человека от отношений между людьми, порождаемых их производственной деятельностью, марксизм ввел в языкознание понятие социальной обусловленности языка. Наиболее непосредственное выражение этой обусловленности мы находим в семантических процессах в системе конкретного языка, в социальной и территориальной дифференциации языка, в исторически сменяющих друг друга формах его общности.
Анализируя процесс номинации в первобытном обществе, Маркс в «Критических замечаниях на книгу Адольфа Вагнера» подчеркнул, что словесное обозначение, которое получал тот или иной предмет, возникало отнюдь не в результате теоретического осознания предмета созерцающим его человеком, которому, по мнению Вагнера, 25


свойственно было стремление довести до ясного сознания и понимания отношение внешних благ, т. е. предметов внешнего мира, к потребностям людей. Люди, указывает Маркс, начинали отнюдь не с выяснения своего отношения к предметам внешнего мира, а с овладения этими предметами для удовлетворения своих жизненных потребностей. Так как этот процесс повторялся и запечатлевался в мозгу у людей, то они научились и «теоретически» отличать один предмет от других и на известном уровне развития «давали отдельные названия целым классам предметов, которые они уже отличали на опыте от остального внешнего мира».
Следовательно, словесное обозначение предмета возникало не в силу анализирующей, синтезирующей и т. д. деятельности человека, а как отражение и выражение опыта, накопленного в результате повторяющейся материальной деятельности при наличии определенной общественной связи. В противоположность Вагнеру, для которого образование отвлеченного значения есть лишь мера оценки теоретизирующим человеком предметов внешнего мира, Маркс видел в обобщенном значении слова, т. е. в понятии, которое обозначалось словом, застывшее общественное отношение, осознанное в практике жизненного процесса и закрепленное в мозгу человека.
В условиях развитого классового общества производственные отношения выступают также в качестве правовых и политических отношений и в рамках разделения труда получают в сознании индивидов самостоятельное существование. Так как все отношения выражаются в языке в виде понятий, то «эти общие представления, кроме их отмеченного значения в обыденном сознании, приобретают,— как пишут Маркс и Энгельс,— еще особое значение и развитие у политиков и юристов, которых разделение труда толкает к возведению этих понятий в культ и которые видят в них, а не в производственных отношениях, истинную основу всех реальных отношений собственности»9.
Так возникают классовые различия в употреблении слов-понятий, семантическая структура которых в языке буржуазных идеологов получает определенную социальную окраску и направленность. «Буржуа,— писали в 9 К. Марксы Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 360.
26


связи с этим Маркс и Энгельс,— может без труда доказать, исходя из своего языка, тождество меркантильных и индивидуальных, или даже общечеловеческих, отношений, ибо самый этот язык есть продукт буржуазии, и поэтому как в действительности, так и в языке отношения купли-продажи сделались основой всех других отношений» 10.
Но и общенародное значение слова-понятия, закрепленное в «обыденном сознании», как показал Энгельс, есть продукт истории и видоизменяется по мере изменения общественных отношений. Забвение этого приводит к подмене действительного значения слова, какое оно получило в результате исторического развития, этимологическим значением. Реальное содержание исторических отношений, обозначенных словом, тем самым искажается. Употребление Фейербахом слова религия в значении связи, т. е. в его первоначальном значении, для обозначения любви, дружбы и вообще всякой связи между людьми, Энгельс, как известно, назвал этимологическим фокусом и последней лазейкой идеалистической философии. Таким же фокусом, с его точки зрения, являются попытки превратить греческого басилевса «в монарха в современном смысле слова» или германского кунинга в современного короля (Konig), ацтекского военачальника в современного владетельного князя и т. д. Описывая родовые отношения в древнем Риме, Энгельс указывает, что римский гех точно соответствовал греческому басилевсу, но не был «почти самодержавным царем, каким его изображает Момзен», и обозначал то же самое, что кельт.-ирл. righ ‘старейшина племени’ и готск. reiks. «Что последнее слово,— пишет Энгельс,— как первоначально и немецкое Furst (означает то же, что по-английски first, по-датски forste, то есть „первый"), означало также старейшину рода или племени, явствует из того, что готы уже в IV веке имели особое слово для короля последующего времени, военачальника своего народа: thiudans. Артаксеркс и Ирод в библии, переведенной Ульфилой, никогда не называются reiks,а только thiudans, государство императора Тиберия— не reiki, a thiudinassus. В имени готского тиуданса, или, как мы не точно переводим, короля Тиударикса, Теодо- 10 Там же, стр. 219.
27


риха, иначе говоря, Дитриха, оба эти обозначения слились воедино»11.
Такое же искажение реальных исторических отношений наблюдается в том случае, когда древнему слову приписывается современное значение. Вот типичный пример. В. Леман в социолингвистическом исследовании про- тогерманской лексики, унаследованной от протоиндоевропейской эпохи и отражающей социальный и экономический статус говорящего, вслед за Э. Бенвенистом утверждает, что существует прямая связь между прото-и.-е. pekus и готск. faihu 'деньги5, (скот5 и что основным значением этого слова в протоиндоевропейском было, якобы, обозначение личного движимого имущества 12. Если это утверждение двух видных современных компаративистов принимать всерьез, то можно думать, что в протоиндоевропейскую эпоху существовали примерно те же экономические и социальные отношения, что и в современном Техасе или в современной Франции.
Характер общественных связей, специфический для каждой исторической эпохи, определял, в свою очередь, формы существования и функционирования языка и процессы дифференциации и интеграции в его развитии. Работы Энгельса, относящиеся к 80-м годам, в которых была исследована эта фундаментальная для социологии языка проблема («Происхождение семьи, частной собственности и государства», «Франкский диалект», «О разложении феодализма и возникновении национальных государств»), раскрыли на основе огромного исторического материала органическую связь лингвистической диахронии с диалектикой реального исторического процесса и наполнили новым содержанием важнейшие понятия глоттогонии.
Характеризуя закономерности мирового глоттогонического процесса, Энгельс в упомянутых работах показал, что этот процесс является составной частью общественного развития в целом и определялся, как и вся история общества, двумя типами связей — родовыми связями доклас11 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства.— К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 127 (сноска).
12 Winferd Р. Lehmann. The Proto-Germanic Words Inherited from Proto-Indo-European which Reflect the Social and Economic Status of the Speakers. «Zeitschrift fur Mundartforschung», 1968 Bd XXXV, стр. 21.
28


сового общества и связями, возникшими в пришедшем ему на смену классовом обществе, организованном в государство, в котором народ для общественных целей разделяется «не по родственным группам, а по проживанию на одной территории»13. Такая постановка вопроса предполагает, что для каждой из этих двух основных эпох в развитии человеческого общества — Энгельс их называет старым обществом и новым обществом 14 — характерны свои специфические исторические закономерности развития языков, обусловленные тем, как писал он в одном из своих поздних писем, «что весь великий ход развития происходит в форме взаимодействия (хотя взаимодействующие силы очень неравны: экономическое движение среди них является самым сильным, первоначальным, решающим)» 15. В упомянутых выше трех работах Энгельса мы находим конкретное описание этих закономерностей применительно к разным историческим эпохам.
Главной закономерностью существования и развития языка в эпоху старого общества, когда все общественные отношения людей и формы их общности определялись родовыми связями, была, как отчетливо показал Энгельс в книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» на примере северо-американских индейцев, древних греков, италиков, кельтов и германцев, неразрывная связь глоттогонии и этногонии. Каждому племени, подчеркнул Энгельс, свойствен особый диалект: «племя и диалект по существу совпадают; новообразование племен и диалектов путем разделения происходило в Америке еще недавно и едва ли совсем прекратилось и теперь» 1в. Этот процесс являлся мировой тенденцией развития, но в разных районах разнился в силу различных исторических условий. «Образование различных диалектов у греков, скученных на сравнительно небольшой территории,— отмечал Энгельс,— получило меньшее развитие, чем в обширных американских лесах; однако и здесь мы видим, что лишь племена с одинаковым основным наречием объединяются в более крупное целое, и даже в маленькой Аттике мы встречаем особый диалект, который впоследствии 13 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 114.
14 Там же, стр. 26.
16 Там же, т. 37, стр. 420—421.
18 Там же, т. 21, стр. 93.
29


стал господствующим в качестве общего языка для всей греческой прозы» 17.
Детальное изучение этой, длившейся многие тысячелетия, глоттогонической эпохи путем исторического сравнения языков, сохранивших родственные связи периода родового строя, или путем типологического сравнения языков, утративших или утрачивающих эти связи, имеет исключительно важное значение для науки о языке. Эпоха родового строя создала доисторическую основу лингвистической карты мира и современную картину генетических и типологических отношений языков. «На примере североамериканских индейцев мы видим,— писал Энгельс,— как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства» 18.
Проблема языковых семейств не нашла, как известно, однозначного решения в истории сравнительно-исторического языкознания. Схеме родословного древа индоевропейских языков А. Шлейхера, который, по аналогии с библейской родословной народов, свел все разнообразие форм языкового развития к бесконечному членению, к движению от единства к множеству, уже в начале 70-х годов была противопоставлена волновая теория И. Шмидта, подчеркнувшего значение географических контактов родственных языков. Позднее И. А. Бодуэн де Куртенэ указал на огромную роль смешения в языковом развитии и подчеркнул, что историческую связь между языками создает не только генетическое родство, но и сродство, возникающее в процессе контактирования соседствующих языков. В современной компаративистике сформулирована также возможность двух моделей образования языковых семейств, одна из которых, как пишет один из исследователей, характерна для индоевропейских языков, когда части первоначального языкового единства получали развитие в разных направлениях, а другая характерна для алтайских языков, когда лингвистическая общность складывалась при определенных жизненных условиях в ре17 К. М а р к с и Ф.Энгел ьс. Сочинения, т. 21, стр. 104.
18 Там же, стр. 97.
30


зультате сближения первоначально неоднородных языковых компонентов 19.
Таким образом, развитие науки внесло существенную поправку в метафизическую схему Шлейхера и значительно углубило исторический подход к изучению языков на ранней, дописьменной ступени их существования. Однако в контексте концепции Энгельса все эти формы развития языка представляют собой лишь возможные частные случаи, так как реальное существование языка может быть самым разнообразным в зависимости от конкретных исторических условий.
Решающим фактором в комплексе взаимодействующих сил, определяющим развитие языка в доклассовую эпоху, являлись родовые связи. Но узы родства могли главенствовать в глоттогоническом процессе только при крайне низком уровне производительных сил, и поэтому более крупных объединений, чем племя, подавляющее большинство американских индейцев не создали. Описывая существование индейских племен на низшей ступени варварства, Энгельс говорит о немногочисленных племенах, которые были отделены друг от друга обширными пограничными полосами, ослаблялись вечными войнами и заключали союзы с родственными племенами только в случае временной нужды. По миновании нужды эти союзы распадались. И только пять ирокезских племен в штате Ныо-Иорк создали длительный союз, завоевавший окружавшие их значительные пространства; население завоеванных земель при этом отчасти было выгнано, отчасти обложено данью. Описываемые Морганом и Энгельсом обстоятельства, являясь типичными, конечно, не для одной только Северной Америки, создавали крайнюю неустойчивость племенных языков и родовых диалектов. Родственные языки и диалекты легко сплачивались, образуя компактные лингвистические ареалы, и вместе с тем легко распадались. Распад приводил, в случае длительного самостоятельного существования, к отчуждению и отрыву отколовшегося языка от старого лингвистического единства и даже к полной утрате старых связей. В других случаях могли возникать различные типы смешения отколовшихся в результате распада старого языкового един-
19 G. D о е г f е г. Zur Verwandschaft dor altaischen Sprachen. «In- dogermanische Forschungen», 1966, Bd 71, Hf. 1/2, стр. 81 и сл.
31


ства племенных и родовых языков с языками более далеких родственных группировок, а при встрече с неродственными племенами — усвоение языка победителей.
О том, что это так, свидетельствует древняя лексика индоевропейских языков. Словарь каждой группы индоевропейской семьи языков обнаруживает в своем составе пласты, общие то с одной, то с другой родственной языковой группой. Анализ этих лексических пластов показывает, что они создавались в эпоху контактов данного языкового ареала с другими ареалами и относятся к разным периодам исторического развития данного ареала. Рассматривая с этой точки зрения, например, германские языки, можно установить, что в течение длительной истории своего существования они контактировали в более древнюю эпоху с балтийским индоевропейским языковым ареалом и отчасти с италийским ареалом, в более поздний период — с латинским и кельтскими языками. Следы этих контактов легко прослеживаются в специфических германо-балтийских обозначениях трудовой деятельности: сдирать шкуру, растирать, размалывать, собирать, вязать, плести, мять глину (месить тесто), средств передвижения по воде, примитивных хозяйственных построек. С другой стороны, германо-италийские лексические инновации, наряду с очень древним слоем, к которому, в частности, принадлежит название бронзы, а также некоторые юридические и вместе с тем религиозные термины, обнаруживают более поздний слой изоглосс, характерной особенностью которого является распространение общих явлений не по всей территории германских и италийских языков, а только в отдельных языках или в районе непосредственного географического соседства с латинским языком. Таковы, например, однотипные параллельные глагольные образования в готском и латинском языках (ср. at- tiuhan — adducere), тип отрицания в древнесаксонском, древневерхненемецком и латинском языках, общие названия орудий сельскохозяйственного производства в древнеанглийском, древневерхненемецком и латинском.
О характере контактов в европейском масштабе и об общественной эпохе, когда эти контакты могли возникать, свидетельствуют такие факты, как обозначение в германских, латинском и славянских языках человека другого племени, чужеземца, врага, приезжего купца (слав, гость 'приезжий купец’, лат. hostis ‘чужеземец’, ‘враг’, готск. 32


gasts 'чужеземец5, 'гость5), общий корень в этих же языках для обозначения общественной власти, политического господства *wald(h) со специфическим только для этих языков суфф. -dfe20.
Другим ярким примером отражения отношений между древними родственными индоевропейскими диалектами может служить ремесленная терминология. О. Н. Трубачев в своем фундаментальном исследовании славянской ремесленной терминологии приводит многочисленные славяно-германские, славяно-латинские и славяно-балтийские изоглоссы, которые позволяют ему сделать вывод о вероятности «древней ориентации славян не на контакты с балтами, а на контакты с более западными индоевропейцами» 21.
В эпоху классового общества, организованного «в государство, низшими звеньями которого являются уже не родовые, а территориальные объединения» 22, вся направленность глоттогонического процесса резко изменяется. Что обусловило это изменение Энгельс наглядно показал на примере распада родовых связей и образования государства в древней Греции, возникновение которого он рассматривает как «в высшей степени типичный пример». Переход к новым общественным отношениям, явившийся следствием роста производительных сил, дальнейшего развития разделения труда между земледелием и ремеслом, развития торговли и судоходства, привел здесь, как указывает Энгельс, к смешению населения и слиянию родственных племен Аттики в единый народ. В результате этого процесса уже к концу VI в. до н. э. старое деление на четыре древних племени потеряло всякое значение. Основой новой организации общества стало «разделение граждан только по месту их жи2
° Более подробно см: Н. С. Чемоданов. К вопросу о германо- балтийских языковых связях. «Вопросы германского языкознания. Материалы II научной сессии по вопросам германского языкознания». М., 1961; Он же. Германские, балтийские, италийские языки. «Вестник МГУ». Серия филол., 1962, № 1; Он же. Место германских языков среди других индоевропейских языков. «Сравнительная грамматика германских языков», т. I. М., 1962.
21 О. Н. Т р у б а ч е в. Ремесленная терминология в славянских языках. М., 1966, стр. 392—393.
22 К. М а р к с и Ф. Энгел ь с. Сочинения, т. 21, стр. 26 (предисловие к 1-му изданию книги «Происхождение семьи, частной собственности и государства» 1884 г.).
2 Энгельс и языкознание
33


тельства». «Решающее значение,— пишет Энгельс,— имела уже не принадлежность к родовым союзам, а исключительно место постоянного жительства; не народ подвергался делению, а территория; население в политическом отношении превращалось в простой придаток территории» 23. Тот же процесс осуществился в Риме: «был разрушен древний общественный строй, покоившийся на личных кровных узах, а вместо него создано было новое, действительно государственное устройство, основанное на территориальном делении и имущественных различиях» 24.
Замена древних родовых новыми территориальными связями в организации общества имела неисчислимые последствия для глоттогонического процесса. Разрыв родовых связей привел к разрыву глоттогонии и этно- гонии. Крепнущая территориальная общность людей оказалась более устойчивой, чем родовая общность и, как следствие этой устойчивости, четко определились границы мел ду отдельными языковыми ареалами, а внутри этих ареалов стала преобладать тенденция к ассимиляции, что привело к разрушению старых языковых племенных границ и к образованию народностей и их языков, а в дальнейшем — к созданию наций и национальных языков. Повым элементом и действенным фактором этого процесса явились общественные классы. Характеризуя языковую обстановку и отношения между национальностями в Западной Европе в XV в., когда феодализм находился в полном упадке, Энгельс писал: «Из смешения народов, происходившего в раннем средневековье, постепенно развивались новые национальности, процесс, при котором, как известно, в большинстве бывших римских провинций побежденное население, крестьяне и горожане, ассимилировало победителя — германского властелина. Следовательно, современные национальности также являются продуктом угнетенных классов» 2б. Прослеживая по карте границу между романскими и германскими названиями мест, Энгельс устанавливает, что разделение национальностей «в общем совпадает» с границами между французским и немецким языками, а древненижнефранкская и древневерхненемецкая форма названий свидетель23 К.МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 117.
24 Там же, стр. 129.
26 Там же, стр. 409.
34


ствует о том, что это разделение относится к IX и X вв., т. е. к эпохе, когда феодальные отношения становятся господствующими. Из этого следует, что и в данном случае новые формы общности языка явились лишь отражением новых форм в развитии общественных связей и отношений.
Как реально происходил процесс складывания народности в результате смешения населения старых племенных областей и как создавались границы новых, теперь уже не племенных, а территориальных диалектов, как при этом происходило распространение и закрепление междиалектных и наддиалектных явлений, Энгельс показал на примере франкского диалекта. Высмеяв господствующее в 80-е годы представление об этом диалекте как конгломерате говоров, на которых говорили франки, являющиеся, якобы, «простой смесью различных племен, объединенных в союз под влиянием внешних обстоятельств», Энгельс доказал, что в действительности этот диалект был языком самостоятельного германского племени, а различия, которые были свойственны ему в разных районах распространения в период раннего средневековья, возникли либо еще в эпоху родового строя, когда племя членилось на салических и рипуарских франков, либо в переходный к классовому обществу период в связи с миграциями франков, смешением их языка с другими немецкими диалектами и т. п.
Исследование Энгельса о франкском диалекте как бы венчает цикл его работ, посвященных проблеме этно- гонии и глоттогонии. История франкского диалекта является ярким примером преемственности исторического развития от языка племени к языку народности. Изоглоссы, возникшие в доклассовую эпоху, продолжают, как показывает этот диалект, жить и после разрыва родовых связей. Перекрещиваясь с изоглоссами, отражающими возникающие территориальные связи, они образуют подоснову языковых ареалов, создающихся в новую эпоху. Таким образом, только исходя из марксистской концепции социальной обусловленности языка, возможно дать объективное обоснование и единству языка на всем протяжении его истории, и его многовековой устойчивости, и тем качественным изменениям, которые характеризуют язык на разных ступенях общественного развития.
2*


ПРОБЛЕМА ПРОТИВОРЕЧИЙ
В СТРУКТУРЕ ЯЗЫКА
Г. В. Колшанский
Язык человека представляет собой уникальный объект, в котором неразрывно переплетены идеальные и материальные качества, уходящие своими корнями в гносеологическую природу мышления. Уникальность языка во все периоды его существования обусловлена органическим характером соотношения языковых и мыслительных факторов, тем обстоятельством, что «на , духе4 с самого начала лежит проклятие — быть „отягощенным44 материей...» 1 «Отягощенность духа материей» знаменует собой тот неизбежный факт, что человеческое сознание, мыслительная, а в конечном итоге, познавательная деятельность человека находит свое жизненное воплощение, свое реальное осуществление и бытие в качестве социального фактора в материальной субстанции — в языковой форме. Под формой в языке понимается материальное бытие языка.
Баиболее характерным материальным бытием языка является, как известно, его звуковая (первичная), а также графическая (вторичная) реализация. Соответственно этому и следует считать звуковую и графическую реализацию языка его формой.
Исходя из того, что сама по себе материальная, физическая субстанция языка еще не представляет собой языка, понятие которого охватывает как его материальную реализацию, т. е. форму, так и манифестируемую 1 К.Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 29.
36


этой формой мыслительную деятельность человека (понятия, суждения, умозаключения и т. д.), необходимо признать, что реализуемые языком мыслительные категории составляют содержание языка. Языковая форма не сама по себе как таковая, а лишь в органическом единстве с выражаемым ею содержанием образует тот неповторимый, единственный в своем роде феномен, который называется естественным человеческим языком и имеет свое классическое определение как «непосредственная действительность мысли».
По самой своей сущности язык представляет собой протворечивое явление, сосредоточивающее в себе одновременно единое и различное, общее и отдельное, универсальное и специфическое.
По отношению к языку, как и по отношению ко всем явлениям природы и общественной жизни человека, применимо следующее известное высказывание Ф. Энгельса: «Так называемая объективная диалектика царит во всей природе, а так называемая субъективная диалектика, диалектическое мышление, есть только отражение господствующего во всей природе движения путем противоположностей, которые и обусловливают жизнь природы своей постоянной борьбой и своим конечным переходом друг в друга... в более высокие формы» 2. При этом противоречия, свойственные языку, затрагивают одновременно оба его плана, как план выражения, так и план содержания (если слово, например, может обозначать и отдельный предмет, и весь класс данных однородных предметов, то оно соотносится с обозначаемыми экстра- лингвистическими сущностями не только своей формальной стороной, но одновременно и своей понятийной стороной).
Мы попытаемся кратко охарактеризовать противоречивую сущность языка, самого сложного явления не только в ряду органики, по и в ряду свойств самого человека.
Рассматривая противоречия языка, необходимо прежде всего отметить глобальный характер противоречий, присущих языку как таковому в целом и всем звеньям системы и структуры языка в отдельности.
2 Ф. Энге л ьс. Диалектика природы.— К. М а р к с и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 526.
37


Под системой языка мы понимаем совокупность разнородных (разноуровневых) составляющих язык элементов, обнаруживающих взаимозависимость и взаимообусловленность как относительно друг друга, так и в соотношении с целым, составными частями которого они являются. Одним из моментов проявления диалектического противоречия в системе языка является тот факт, что элементы языка могут выступать одновременно и как атомарные факторы языка, и как факторы, определяемые системными отношениями. Именно данная противоречивая тенденция дает возможность исследователю расчленять языковую субстанцию и изучать элементы языка как таковые, с одной стороны, и в сети самых разнообразных отношений в системе, с другой.
Под структурой языка мы понимаем способ организации элементов языка, его строй в иерархической соотнесенности разноуровневых элементов. Кардинальным противоречием языка можно считать противоречие между его формой и содержанием, которое является диалектическим противоречием, регулирующим как синхронное функционирование языка, условно говоря,— в статике, так и его развитие. Этот последний аспект (т. е. развитие языка) особенно интересен в плане проявления в нем противоречивого характера языка как одной из его существенных особенностей.
Данная особенность естественного языка не могла остаться незамеченной лингвистами, в частности, она лежит в основе характеристики Ф. де Соссюром отношения между «означающим» и «означаемым» лингвистического знака. В характеристике этого отношения обращает на себя внимание указание Соссюра па «факторы», «постепенно передвигающие взаимоотношения означаемого и означающего» 3. Примечательна в этой связи попытка С. О. Карцевского определить эти факторы и представить их в виде «асимметричного дуализма» языкового знака, благодаря которому происходят все языковые изменения 4.
3 См.: Ф. де С о с с ю р. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 84.
4 См.: С. О. К а р ц е в с к и й. Об асимметричном дуализме лингвистического знака.— В кн.: В. А. Зв егинцев. История языкознания XIX и XX веков в очерках и извлечениях, ч. II. М., 1965, стр. 85—90.
38


В связи с понятиями языковой формы и содержания и проблемой соотношения между этими сторонами следует заметить, что общефилософское определение соотношения формы и содержания языка в общем и целом приложимо и к лингвистическому аспекту рассмотрения данной проблемы, с учетом, конечно, некоторой сугубо лингвистической специфики. Действие закона противоречия между языковой формой и содержанием обнаруживается в случаях нарушения равновесия сосуществующих в языке противоположных тенденций, когда перевес одной из них вызывает в соотношении языковой формы и содержания те или иные сдвиги.
В науке о языке высказано немаю различных суждений по поводу развития языка и причинной обусловленности языковых изменений. В частности, распространена точка зрения, согласно которой языковые изменения обусловлены как действием внутреннего, т. е. «системного», так и действием внешнего, экстра лингвистического факторов 5.
В связи с этим положением важно заметить, что как внутренняя, так и внешняя обусловленность языковой эволюции представляет собой явления причинного порядка по отношению к самим фактам эволюции. Причинные явления, однако, сами по себе, еще не осуществляют никаких сдвигов в языке. Для того чтобы те или иные сдвиги произошли, т. е. чтобы причинные факторы возымели свое действие, необходимо условие их проявления. Таким условием, своего рода рычагом, благодаря которому внутренние и внешние причины находят свое отражение, свое проявление в языке, и служит как раз наличие противоречия, создающего мобильность в соотношении формы и содержания языковых единиц.
Данное диалектическое противоречие, заключенное в самой билатеральной сущности лингвистического знака, выступает в качестве движущей силы, регулирующей постоянное соответствие языковой формы языковому содержанию. Существенным при этом является тот факт, что в процессе регулирования данного соответствия в языке имеет место зависимость формы от содержания. Причина этого кроется в общей закономерности развития языка, определяемой в конечном итоге в целом прогрес-
6 См.: «Общее языкознание». М., 1970, стр. 122, 123. 39


сирующим познавательным мышлением, в свою очередь обусловленным историей человеческого труда.
Противоречивый характер формы и содержания, присущий естественному языку, является одним из существенных оснований противопоставления его другим знаковым системам. При сопоставлении естественного языка с искусственными знаковыми системами обнаруживается весьма показательный для специфики естественного языка факт. А именно, различные искусственные системы в силу своего особого конвенционализма не обладают той динамикой отношений между формой и содержанием, которая управляет, в известном смысле стихийно, процессом развития естественного языка. При этом характерно, что диалектическое противоречие формы и содержания языковых единиц не только не препятствует их органическому единству, но является возможным лишь там, где такое единство имеется. По-видимому, противоречивый характер формы и содержания, с одной стороны, и их органическое единство, с другой, составляют специфику естественного языка в таком соотношении, что каждый из этих факторов неизбежно предполагает другой и обусловлен им.
Когда мы говорим о глобальном противоречии языка, противоречии формы и содержания, то речь в данном случае не может идти об отставании языка от мышления (в процессе их развития), якобы свойственном всякой форме. Это общее противоречие, па наш взгляд, надо понимать так, что не форма языка отстает в своем развитии от содержания мышления, а так, что каждый данный раз, несмотря на внутренние противоречивые отношения между формой и содержанием, разрешение этих противоречий происходит в процессе выравнивания тех или иных сторон языка путем приведения в соответствие содержания и адекватных способов его выражения в языке. И именно в этом смысле язык представляет собой один из многих примеров диалектического противоречия и диалектического единства в одно и то же время, имеющих место в развитии природы и человеческого общества.
Противоречие между формой и содержанием надо понимать так, что в языке в любой определенный момент реализуется изоморфное отношение между планом выражения и планом содержания, и любой отрезок мышления адекватно выявляется в той или иной языковой форме.
40


В этом смысле «опережающее», развивающееся мышление, сбросившее старую форму, не остается «без формы», другими словами — без языковой реализации. Отношение сдвига характерно только при сопоставлении новой и старой форм.
Так, при развитии значения слова от многозначности до омонимии этот процесс особенно нагляден — в каждый момент одна и та же форма слова сохраняет в себе определенную сумму значений, реализуемых в конкретном контексте, до определенного момента, когда формы с явно разными значениями расходятся и создают новые слова. В этом процессе, однако, никогда пе образуется вакуум — существование нового значения без языковой формы, своеобразное отставание как отрыв формы от содержания.
Подвижность языковой системы в плане разрешения противоречий в процессе развития языка и мышления относится к сферам микросистем и макросистем языка, как, например, к макросистеме лексики языка или к ее микросистеме — к фразеологии или терминологии; в области грамматики — к макросистеме предложения или словосочетания и соответственно микросистеме, например простых предложений или определенного рода сочетаний.
При рассмотрении противоречий, свойственных системе и структуре языка, необходимо помнить, что движущее начало этих противоречий выходит за рамки имманентной системы и вырастает вне сферы самого языка. В целом эту сферу мы обозначим как сферу познающего мышления. Если говорить об этой области вообще, то здесь в свою очередь можно выделить специфические стимулы, способствующие возникновению и разрешению противоречий в системе языка. Одной частью таких стимулов, возникающих вне сферы языка, являются экстралингвистические факторы, изучаемые прежде всего в диахронической лингвистике по таким направлениям, как развитие значения слова в связи с развитием техники, культуры и т. д., инновации в языке и их источники, внутриязыковые и внеязыковые контакты с такими последствиями, как заимствования, калькирование и т. д.
Все эти вопросы представляют собой часть общей проблемы соотношения языка и общества, поскольку лингвистические сдвиги, о которых идет речь, прямо или косвенно обусловлены экстралингвистическими (социаль41


ными) стимулами. Равновесие, соответствие или, иначе говоря, изоморфизм лингвистической формы и содержания может сдвигаться под воздействием тех или иных экстралингвистических факторов, суть которых состоит в новых явлениях в жизни общества, в возникновении каких-то новых условий, ситуаций, в открытии новых черт или особенностей предметов и явлений внешнего мира. Данные экстралипгвистические факторы служат внешним стимулом для возникновения противоречия между формой и содержанием языковых единиц и одновременно причиной изменения наполняемости лингвистической формы. Происходящее изменение в соотношении двух сторон лингвистических единиц ведет к стабилизации изоморфного соотношения этих сторон, которые в свою очередь развиваются до определенного противоречия, требующего вновь своего разрешения на следующем этапе.
На существующее между лингвистической формой и содержанием противоречие можно посмотреть и под углом зрения степени устойчивости соотносящихся компонентов. Языковая форма обнаруживает при этом (как свидетельствуют многочисленные диахронические исследования) большую устойчивость, в то время как языковое содержание в большей степени мобильно, что объяснимо изменяющимися условиями материальной и духовной жизни общества. Именно большая мобильность языкового содержания и относительная устойчивость формы порождают то своеобразное взаимодействие между ними, которое преобразуется в новый изоморфизм таким образом, что обе стороны всегда находятся в динамическом соответствии и при этом в течение длительного времени сохраняется типичная для данного языка формальная структура.
Интересно обратить внимание не только па эти общие положения развития языка, но и на самобытный характер строения системы языка и его единиц и посмотреть на него под углом зрения глобального диалектического противоречия формы и содержания. Остановимся на вопросе о соотношении конкретной национальной формы языка и общего содержания человеческого мышления.
Прежде всего бросается в глаза одно из удивительных свойств языка — его конечность как в лексическом составе, так и в грамматических правилах. Ио эта конечная языковая система способна выразить бесконечность со42


держания, выработанного познающим мышлением как в пределах ретроспективного существования, так и в плане перспективного его развития. И проблема прогресса в языке в этом смысле может стоять только как проблема его поступательного развития на каждом конкретном этапе, в процессе которого язык полностью выражает все богатство содержания познающего мышления человека.
Сам факт, что само познающее мышление манифестируется в языковой форме, дает повод исключить предположение о каком-либо расхождении в развитии языка и мышления в силу некоторых внутренних законов, управляющих якобы раздельно этими «двумя сторонами» духовной деятельности человека. Как известно, в науке обсуждался и обсуждается в настоящее время вопрос о «специфическом языковом мышлении» в отличие от общечеловеческого логического мышления. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что сама по себе такая постановка вопроса не опирается на сколько-нибудь убедительные научные доказательства. Сама же проблема соотношения логических категорий мышления и структуры языка представляет собой важнейший методологический вопрос, по поводу которого в истории науки о языке высказано немало различных гипотез.
Одна из наиболее распространенных теорий, рассматривающих данный вопрос, так называемая теория «лингвистической относительности», основана па отождествлении средств языка с формой существования мира. Для обоснования специфической логики каждого отдельного языка в этой теории в качестве исходного момента служит высказывание Э. Сепира о том, что «люди живут не только в объективном мире..., они в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для данного общества»6. И дело не в том, что данный исходный тезис Сепира не верен. Язык как средство коммуникации, как средство передачи информации посредством той или иной своей структуры действительно не пассивен по отношению к деятельности человека и к его мыслительной деятельности. Однако из этого никак не следует вывод о примате языковой структуры над мыслительной деятельностью 6 См.: Б. У о р ф. Отношение норм поведения и мышления к языку.— В кн.: В. А. 3 в е г и н ц е в. Указ, соч., стр. 255.
43


и о зависимости последней от первой, как полагал Б. Уорф 7.
Распространенная в западноевропейском языкознании пеогубмольдтианская теория так называемого «промежуточного языкового мира», стоящего, якобы, между человеком и окружающим его внешним миром, по сути дела сближается с теорией «лингвистической относительности», благодаря отождествлению особенностей структуры языка с понятийным содержанием языка 8.
На основании своеобразия языковых структур и в теории «лингвистической относительности» и в пеогумбольд- тианской концепции делается вывод о различии в мышлении носителей разных национальных языков. В этой концепции как бы снимается вопрос о соотношении конкретной формы и всеобщего содержания путем прямого уравнивания некоторой формы и содержания.
В современной лингвистической литературе предлагается и другого рода решение этого вопроса. Так, в частности, наблюдается попытка совместить единство логико- понятийного содержания для всех языков мира с национальной спецификой семантического плана языка. Данное совмещение представлено в виде своего рода двухступенчатого отражения предметов и явлений внешнего мира: одна ступень отражения, якобы общечеловеческая, понятийная, логическая, другая — национальная, специфическая, проявляющаяся в языковом значении 9.
Вряд ли можно признать правомерным наличие двух идеальных планов отражения человеком фактов внешнего мира — одного логико-понятийного, другого — якобы языкового отражения.
То обстоятельство, что объективный мир в разных языках «членится» неодинаково, не дает основания делать заключение о двухслойном отражении, а также и о различном характере мышления у говорящих на разных языках. Познающее мышление как отражающий идеальный феномен может быть лишь единым по природе, рассматривается ли оно в качестве категории мышления или 7 См.: 13. У о р ф. Указ, соч., стр. 255.
8 L. Weisgerber. Das Gesetz dor Sprache als Grundlage des Sprachstudiums. Heidelberg, 1951, стр. 22, 70.
9 См.: В. Л. 3 в e г и н ц е в. Теоретическая и прикладная лингвистика. М., 1968, стр. 62; см. также: «Общее языкознание», стр. 80, 81.
U


в качестве содержательного плана языка. Этим фактом, т. е. единой отражающей средой, и обусловлено, по-види- мому, неразрывное единство двух планов языка. Иначе план языкового выражения должен был бы соотноситься с двумя идеальными сферами, для выделения которых нет никаких научных оснований. В связи с этим следует также учесть, что различие в форме языковых структур должно объясняться как различие, аналогичное варьированию форм в пределах одного языка. Это различие не создает, как известно, никакого логико-попятийпого барьера между говорящими на разных языках, наличие которого могло бы быть свидетельством различного характера мышления. То, что этого действительно не происходит, подтверждается практикой перевода с одного языка на другой, возможностью адекватного перевода, в процессе которого осуществляется так называемый принцип «лингвистической дополнительности» 10, как бы компенсирующий ограничения принципа «лингвистической относительности». Эта компенсация по принципу «лингвистической дополнительности» как раз и состоит в возможности средствами любого языка в той или иной их комбинаторике передать любое мыслительное содержание, на любом национальном языке (любой комбинацией лексико-грамматических средств, папример слово — словосочетанием; ср. нем. Hand—Arm, русск. рука — кисть руки\ нем. Tag und Nacht, русск. сушки и т. д. или передача грамматического вида русского языка лексическими и грамматическими средствами других языков и т. д.).
Другим кардинальным противоречием в единицах системы языка является противоречие в слове, известное как противоречие единичного и общего. Это одно из свойств, которые характеризуют вообще язык человека как язык, способный выражать любые конкретные и абстрактные свойства познанного явления. Слово само по себе безотносительно ко всем другим его конкретным свойствам функционирует в языке только как это единство единичного и общего, и это свойство способно раскрыть внутреннюю противоречивость каждого высказывания. Любое слово, включая 10 См.: Г. В. Колшанский. Логика и структура языка. М., 1965, стр. 50; См. также: Г. А. Б р у т я н. Гипотеза Сепира — Уорфа. Ереван, 1968, стр. 57.
45


собственные имена и термины, приложимо потенциально к любому кругу тождественных явлений и фиксирует тем самым класс явлений как некоторое множество, объединенное общим существенным признаком, и предполагает одновременно каждое из явлений данного класса в отдельности. Это можно отнести как к обычным, нарицательным словам типа стол, человек, земля, планета, животное ит. д., так и к собственным именам, и к словам, объектом обозначения которых является пустой класс денотатов, не имеющих места в реальной действительности и относящихся только к сфере понятийной, — имена мифологических понятий, вымышленных предметов и т. д.
Это свойство слова, внутренняя противоречивость его формы и содержания (т. е. функционирование одной и той же формы при обозначении как единичного, так и общего) и создает предпосылку для существования в целом лексической системы языка. Выражение и существование в языке некоторой информации о конкретных предметах может быть реализовано только путем выхода за рамки слова, а именно, в систему словосочетаний и предложений языка.
Выход слова в систему словосочетаний и предложений возможен лишь на основе взаимодействия фактора общности и фактора единичности. Фактор общности является при этом необходимой предпосылкой для акта номинации в синтагматической цепочке высказывания. Например, для обозначения предмета «стол» словом стол в высказывании (предложении) необходимо, чтобы в словарном составе языка существовала данная единица, обозначающая класс однородных объектов. При отсутствии этого фактора общности нарушается коммуникативность высказывания.
Слово как наименование вещи приобщает эту вещь к некоторому классу, к общему ряду вещей, закрепляя природную связь единичного и общего. Функционирование слова в языке реализует, раскрывает его внутреннюю противоречивость—в каждом конкретном высказывании любое явление получает свою единичную (индивидуальную) и общую характеристику (определенный предмет, определенное животное, конкретное растение и т. д.). Ср. слово роза и высказывание Белая роза (эта роза) в моем саду. Можно полагать, что только в связи с таким противоречивым характером слова невозможно общение на уровне отдельных слов.
46


Интересно заметить в связи с этим, что абстрактное слово в языке—указательное местоимение это—благодаря своей всеобщности делает конкретным высказывание в сочетании с другими словами: этот человек, этот стол, это дерево и т. д. Сам фактор общности в слове изначально обусловлен фактором единичности.
Диалектическое противоречие единичного и общего в слове служит также двигателем развития системы языка, в частности различных изменений и сдвигов в сфере номинации от нарицательных до собственных имен.
Внутреннее противоречие единичного и общего в слове как предпосылка существования и функционирования лексической системы с ее способностью выражать бесконечное содержание высказываний о любых предметах является одновременно условием реального существования языка как некоторого конечного инструмента человеческого общения. Немыслимо поэтому существование языка, в котором отдельные слова обозначали бы, например, все единичные предметы. Формы снятия этого противоречия в лексике есть формы существования любого конкретного высказывания на уровне словосочетаний или предложений Этим и объясняется универсальный характер структуры языка — наличие и взаимодействие лексического и грамматического уровней.
Данное противоречие является внутренним стимулом разрешения противоборствующих тенденций в семантике слова, а именно, тенденций моно- и полисемии.
Конечность и ограниченность лексического состава является необходимым условием сосуществования различных значений в одной словесной оболочке, а условием однозначности ее функционирования — вхождение каждый раз в тот или иной вид высказывания. Невозможность существования языка, в частности, лексики как инвентаря слов и, соответственно, выход реального языка за рамки слова и есть реализация моносемии слова.
Здесь же следует отметить противоборствующие тенденции, удерживающие словарь языка в некоторых ограниченных размерах. Одна из них — это тенденция к образованию чисто моносемических слов, идеальных терминов, другая — развитие полисемии слова.
Рассматриваемое в этом аспекте существование синонимов могло бы рассматриваться как избыточность языка, как атавизм или как засорение языка дублетами.
47


Однако необходимо заметить, что в языке при пристальном его рассмотрении почти нет синонимов в плане абсолютного тождества содержания (типа языкознание — лингвистика — языковедение), а та область лексики, которая обычно причисляется к синонимам, определяется только как функциональная синонимия с так называемыми «оттенками значений». Совершенно ясно, что эти «оттенки значения» и составляют те дифференциальные признаки значения слова, которые делают его словом со своим особым содержанием.
Существование абсолютных синонимов неприемлемо было бы для системы языка по той причине, что они не соответствуют внутренней организации лексики языка в плане разрешения моно- и полисемии слова в пределах конкретного высказывания. В соответствии с действующим в системе языка законом равновесия и законом экономии в рамках самой синонимии наблюдается диалектическое противоречие: с одной стороны, возникновение синонимичных лексических единиц (единиц с близким, но не одинаковым значением), с другой,— постоянное стремление их к резкой семантической дифференциации.
Диалектическое противоречие, разрешающееся в процессе функционирования системы языка, проявляется во взаимодействии таких полярных явлений, как синонимия и полисемия. Это своеобразное взаимодействие заключается в том, что разрешение полисемантичности слова, его моносемантическая реализация в контексте подкрепляется, уточняется синонимичными единицами (так, если в контексте реализуется одно из значений многозначного слова, то для подкрепления этой реализации может использоваться синонимичная замена употребляемого слова его синонимичным субститутом в данном значении. Например: В санатории был хороший стол = В санатории было хорошее питание).
Грамматической структуре языка свойственны те же внутренние противоречия, что и любой единице языка любого уровня. Более того, всеобщность грамматических категорий, их большая абстрактность по сравнению с лексикой еще более выпукло обнаруживают и противоречия в грамматической структуре.
Важным противоречием грамматической структуры языка на уровне предложения является объединение в структуре предложения таких качеств, как единичность 48


существования грамматической формы и бесконечная наполняемость ее каркаса. Существенным признаком предложения в этом отношении является его способность объединять единичность и общность как внутренний признак высказывания.
Само по себе высказывание и есть тот важнейший и минимальный отрезок языка, который дает возможность охарактеризовать тот или иной денотат. Эта способность мышления реализуется в своей структуре. Противоречие единичного и общего детерминировано содержанием субъекта и предиката, структурных единиц всеобщей логической формы суждения, раскрывающего противоречивый характер явления.
Приписывание какому-либо понятию признака всеобщности (как отражение объективно присущего явлению признака) происходит в языке в форме предикативной связи подлежащего в сказуемого.
Выражение Береза белая раскрывает всеобщность признака березы, как имеющей цвет белизны, только в этой предикативной связи. Словосочетание белая береза не содержит указания па всеобщий признак березы, имеющей белый цвет, а лишь характеризует это явление в ряду других признаков в пределах этой же конкретной березы: белая, стройная, высокая и т. п. Именно благодаря предикации высказывания, т. е. благодаря грамматической структуре предложения, и обнаруживается всеобщий признак какого-либо предмета.
Расчлененность словосочетания не создает синтаксически законченной конструкции и является суммой слов, хотя и находящихся в определенном грамматическом отношении друг к другу. Эта незавершенность синтаксической конструкции является наиболее сильным показателем невозможности выражения в словосочетании законченной мысли. Законченность же мысли должна быть манифестирована и в законченности грамматической структуры. Эта законченность как в плане содержания, так и в плане выражения может быть достигнута только при условии, когда группа слов замыкает свои отношения в пределах некоторой единой конструкции. Словосочетание белая береза не является законченным, поскольку предполагает возможность перечисления любого признака при определяемом слове, а в сочетании береза белая структура грамматически насыщена и исключает в своих 49


рамках какое-либо продолжение сочетания слов. Естественно, что возможно построение высказывания — береза стройная и т. д., но подобное перечисление есть уже построение новых законченных структур.
Противоречие в грамматической предикативной конструкции создается благодаря замыканию высказывания путем смысловой завершенности фразы, характеризующейся, образно говоря, цельной единицей, а именно, включением одного отрезка высказывания (субъекта) в другой отрезок высказывания (предикат). Это включение происходит по принципу соотношения единичного и всеобщего. Соотношение единичного и всеобщего образуется минимальным соотношением двух объектов. Этот минимум грамматического соотношения и содержится как раз в предложении и отсутствует в словосочетании, он отличает принципиально группу слов — словосочетаний от группы слов, сочетающихся в рамках предложения. Именно по этому признаку предложение и может рассматриваться как самостоятельная единица языка, а словосочетание — как несамостоятельное образование, существующее только как искусственно изолированное соединение слов (если оно не образует лексико-фразеологического единства).
Может быть, именно по этому признаку словосочетание органически и не является грамматической единицей, поскольку оно, как было сказано выше, составляет лишь часть самостоятельной грамматической структуры — предложения—и может рассматриваться поэтому как материал для образования предложения аналогично другим словам. (Эта позиция словосочетания в системе языка и порождает до сих пор спорную проблему отнесения словосочетания соответственно к разряду грамматических или лексических явлений.)
Внутреннее противоречие предложения создается не отношением между словами как таковыми (лексический уровень), а это отношение переходит на новый уровень, именно на грамматический, и трансформируется в отношение между членами грамматической структуры в высказывании, существуя поэтому уже как грамматическое, а не лексическое членение, способное отражать отношения между объектами, о которых говорится в высказывании. Всеобщность грамматической структуры также покоится на том основании, что в грамматике обнаружи50


ваются отношения между объектами, а не сами изолированные объекты. Объекты как предметы высказывания будут представлены в содержательном высказывании как изолированные, если они участвуют в выражениях, ограниченных словами или словосочетаниями. Истинные же отношения между объектами устанавливаются в соответствующей структуре, способной выражать эти отношения. Эта структура и есть предложение, в котором обнаруживается абсолютный признак любой вещи, а именно вхождение ее в какую-либо систему, другими словами, ее существование в отношении с другими вещами. Только по этому признаку предложение способно выразить в своей структуре реально существующие и выражаемые познавательным мышлением действительные отношения между объектами.
Это противоречие как противоречие единичного и общего и есть кардинальное противоречие грамматической структуры на уровне предложения, обнаруживающее кардинальные противоречия в действительности, отражаемые мышлением человека в процессе познания какого- либо явления. Данное противоречие между единичным и общим на уровне синтаксиса относится к предложениям любого типа, к предложению в принципе как таковому. Например, противоречивый характер единичного и общего в предложении типа Иван — человек в такой же мере присущ и предложению типа Мальчик читает книгу или Наступила зима и т. д.
Однако внутри самой грамматической структуры существует противоречивое соотношение таких планов, как всеобщий характер синтаксических средств и реализация этих средств применительно к особенностям частей речи, формам слова, парадигматики языка и т. д.
Указанное выше противоречие относится к предложению как единице в пределах системы языка. Универсальный же характер противоречий, присущий всякому высказыванию, создает иерархические отношения противоречий на различных уровнях языка. В этом плане интересным представляется также соотношение внутри самого предложения синтаксических средств как общих признаков, маркирующих отношение между членами предложения, и способами реализации этих отношений, другими словами, соотношение синтаксических отношений и синтаксических средств. Синтаксические отноше- 51


пия в силу своего абстрактного характера в условиях конкретного языка естественно реализуются тем или иным набором средств, способных однозначно передавать действительные синтаксические отношения — как предикативные, так и атрибутивные. В принципе можно сказать, что предметом грамматики в узком смысле и является область изучения синтаксических отношений и средств выражения этих отношений. Сама постановка вопроса уже заключает в себе возможность интерпретации синтаксических средств как языковых маркеров этих отношений. И этими маркерами могут быть, естественно, любые языковые формы, если их назначением является выражение соответствующих отношений. К этим средствам могут быть отнесены формы слова, порядок слов, интонация, грамматические частицы, слова и т. д.
Обычно принятое деление грамматики па синтаксис и морфологию дает основание для ложного заключения о том, что они составляют равноправные части грамматики. Противоречивые отношения на грамматическом уровне создаются, однако, не расчленением грамматической структуры на синтаксис и морфологию, а в этих пределах лишь сопоставлением синтаксических отношений и синтаксических средств, реализующих эти отношения.
Различные синтаксические отношения в том или ином языке реализуются определенным аспектом морфологии, который можно было бы, исходя из функциональных особенностей соответствующих морфологических средств выражать отношения, рассматривать как реляционную морфологию в отличие от ее другого аспекта, предполагающего деривационную характеристику слова. Реляционная морфология представляет собой средоточие морфолого-синтаксического противоречия, поскольку в данном аспекте морфология осуществляет одновременно и собственно морфологическую (грамматическое членение слова) и синтаксическую функцию, выводящую слово за рамки внутренней морфологии (его морфологической структуры) и показывающую его связи и отношения на синтаксическом уровне языка.
Если различать в морфологии средства, относящиеся к внутреннему строению слова, и показатели, обнаруживающие связи слова с другими словами, то морфологические показатели являются в этом случае лишь одним из средств из общего арсенала грамматических средств, 52


свойственных некоторой группе языков и отличающихся только своими второстепенными своеобразными признаками, именно признаком вхождения грамматического показателя отношений в предложении непосредственно в само слово. Двузначный характер морфологической характеристики слова в аспекте реляционной морфологии заключается именно в том, что данный аспект морфологии служит целям обнаружения грамматических отношений с помощью средств, не существующих раздельно от слова, а включенных непосредственно в само слово. В этом смысле, например, падежные окончания можно было бы рассматривать на одном уровне с предлогом, частицами и считать их с точки зрения реализации синтаксических отношений равноценными различным анали- литическим средствам. Их изучение должно учитывать лишь своеобразное строение слова, а именно явную двузначность характера слова, его лексической основы и присоединяемого к ней грамматического реляционного показателя. С точки зрения синтаксиса в вышеуказанном смысле морфология как средство выявления грамматических отношений не может быть учением о частях речи как таковых, а может быть только учением о способах выражения грамматических отношений в структуре слова.
В этом аспекте может быть по-новому освещена структура предложения, например в индоевропейских языках, с точки зрения соотношения различных синтаксических средств, участвующих в образовании предложения. Традиционное учение о членах предложения как подлежащем и сказуемом не выявляет действительного характера предложения в индоевропейских языках, по ограничено лишь конструкцией наиболее типичной формы выражения грамматического отношения в рамках предложения. Оно теоретически несостоятельно ввиду абсолютизации этой формы как единственной структуры предложения в указанных языках.
В чисто грамматическом аспекте соотношение подлежащего и сказуемого должно быть расчленено на грамматические отношения членов предложения, в качестве которых могут и чаще всего выступают имя и глагол, и на лексический состав членов предложения (характер частей речи, участвующих как лексический материал для образования предложения). Преобладание структуры предложения с именем и глаголом соответственно в качестве 53


грамматического субъекта и грамматического сказуемого вполне обосновывается характером человеческого высказывания и исторически закрепляется в типичной форме слов, выступающих в большинстве случаев в определенных позициях членов предложения.
Морфологическая характеристика имени и глагола в постоянных позициях членов предложения создает иллюзию единственности грамматических отношений, выражаемых с помощью именительного падежа и финитного глагола. На самом деле эти отношения могут рассматриваться только как преобладающая характеристика структуры предложения в индоевропейских языках. Выражение членов предложения с помощью других средств — порядка слов, интонации—является очень ценным показателем строения предложения, а соотношение всех средств, могущих участвовать в образовании предложения, и должно составить картину взаимодействия всех синтаксических средств языка. Более того, это соотношение должно рассматриваться как динамическое и подвижное как в пределах исторического развития языков, так и в рамках синхронии при конкретном анализе структуры предложения.
Соотношение реляционной морфологии и синтаксиса языка, противоречивость самой морфологии как признака слова и как синтаксического признака, характеризующего место и функцию слова в предложении, создают внутреннюю пружину для использования всевозможных синтаксических средств в условиях конкретной языковой системы. Соотношение морфологических средств, порядка слов, интонации демонстрирует подвижность синтаксической системы в плане разрешения в рамках предложения внутреннего противоречия структуры. Так, если статика соотношения подлежащего и сказуемого как способа выражения субъекта и предиката высказывания ограничивает построение предложений определенными частями речи, то порядок слов, интонация снимают эти ограничения морфологии, маркируя соответственно субъект и предикат при несовпадении показателей подлежащего и сказуемого с субъектом и предикатом высказывания. (Ср. тривиальный пример: Семей едет сегодня в Москву.)
Такие противоречия характерны и для движения языка в плане совершенствования его грамматической структуры. Существование морфологии как некоего рода 54


застывшей системы частей речи в языках синтетического строя, например в русском, немецком и др., дало толчок развитию аналитических средств (предлоги, порядок слов, логическое ударение), которые во взаимодействии с морфологией всегда способны разрешать противоречие синтаксической структуры и строить высказывание с однозначным содержанием (см. соотношение в том же примере— Семен поехал в Москву — с возможной перестановкой субъекта и предиката путем логического ударения на Семен или в Москву или, например во французском языке, соотношение субъекта и предиката в выражениях: L’oi- seau s’en vole; C’est I’oiseau qui s’en vole).
Интересная проблема вырастает также и в плане соотношения языковых и неязыковых средств, служащих целям обеспечения однозначности высказывания в системе конкретного языка.
Ограниченность средств языка и необходимость безграничного выражения любого вида содержания — одно из фундаментальных противоречий языка вообще —заставляет язык в целях коммуникации использовать арсенал средств, не относящихся непосредственно к языку, так называемые паралингвистические средства.
Вопрос о соотношении интра- и экстралингвисти- ческих средств в условиях языковой коммуникации остается, однако, малоизученным. Представляется, что это соотношение может быть также изучено с точки зрения разрешения противоречия, заключающегося в способности человека строить практически безграничный ряд высказываний, с одной стороны, и обходиться при этом достаточно ограниченным набором средств, мощность которых определяется в конечном итоге биологической характеристикой человека. В частности, ограниченный набор словаря и грамматических средств определяет необходимость использования дополнительных средств для возможности создания однозначной коммуникации.
Собственно паралингвистические средства, служащие целям эффективности коммуникации (в отличие от паралингвистических средств, характеризующих субъект высказывания), к которым относятся жестовые указания, надписи и в целом ситуативный контекст, помогают разрешать противоречие между многозначным характером высказывания и конкретным содержанием в акте коммуникации. К области средств, относящихся не к собственно 55


лингвистике, а к так называемой паралингвистике, т. е. средств, выходящих за рамки языка, относятся прежде всего различные виды реального контекста, ситуации в широком смысле слова, в конкретных условиях которой протекает реальный процесс коммуникации. К этому понятию ситуации должен быть отнесен тематический контекст, разнообразные движения человека, сопровождающие высказывание и служащие целям указания на то или иное значение высказывания, различные знаки языковые и неязыковые, сопутствующие высказыванию в устной или письменной форме и служащие также этой цели. (В этом смысле к области паралингвистики не следует относить те языковые характеристики, которые служат не целям формирования высказывания, а побочным целям, например характеристику субъекта, его психологическое состояние, характер, пол и т. д., как, например, тембр голоса, топ голоса и т. д.)
Укажем на элементарный случай паралингвистической характеристики однозначности высказывания: надпись рядом с разменным автоматом Юбилейные монеты не бросать однозначно маркирует это высказывание в смысле — не опускать соответствующие монеты в автомат. Эта надпись относится к явно паралингвистическому контексту и достаточна для разрешения многозначности указанного высказывания. Соотношение собственно лингвистических и нелингвистических средств есть один из способов разрешения противоречия, заключающегося в ограниченности арсенала языковых средств. Своеобразным разрешением подобного противоречия является выход за рамки собственно языка и образование стыка между языком и неязыком.
В целом язык на всех уровнях пронизан противоречиями, а движение языка в диахроническом плане и функционирование его в синхроническом есть постоянное разрешение тех или иных противоречий на том или ином уровне. Эти противоречия столь же закономерны и объективны в языке, как и в любом другом природном или общественном явлении. Именно в этом смысле язык является открытой системой, не связанной раз и навсегда данными жесткими формами, и способен па всем протяжении истории человечества выполнять скромную и одновременно неповторимую в своей уникальности функцию установления взаимопонимания людей.


ВНУТРЕННИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ
КАК ИСТОЧНИК ИСТОРИЧЕСКОГО РАЗВИТИЯ СТРУКТУРЫ ЯЗЫКА
Т. II. Ломтев
В. И. Ленин считал, что главное и решающее в марксизме — материалистическая диалектика, а ядром материалистической диалектики является закон единства и борьбы противоположностей. Возникновение, назревание и разрешение противоречий является источником развития всех явлений природы и общества.
Неотъемлемым свойством диалектического противоречия является деятельное внутреннее соотношение противоположностей. К. Маркс указывал, что противоположность между отсутствием собственности и собственностью является еще безразличной противоположностью. Опа еще не берется в ее деятельном соотношении, ее внутреннем взаимоотношении и еще не мыслится как противоречие, пока ее не понимают как противоположность между трудом и капиталом.
Диалектические противоречия всегда разрешаются, и их разрешением является приведение в соответствие одной стороны с той стороной, которая представляет собою ведущую противоположность.
Когда развитие производительных сил общества приводит их к противоречию с производственными отношениями, то дальнейший прогресс общества возможен только па основе прогресса производственных отношений путем приведения их в соответствие с развившимися производительными силами, а не па основе регресса последних.
57


В диалектическом противоречии всегда есть ведущая сторона; в единстве производительных сил и производственных отношений ведущей стороной являются производительные силы общества, развитие последних приводит их к противоречию с ранее возникшими производственными отношениями.
Когда говорят о разрешении диалектических противоречий, то всегда имеется в виду нарастание какого-то нового свойства в ведущей стороне противоречия и обострение противоречий с сохранившимся без изменения свойством противоположной стороны. Противоречие существует не между производительными силами общества и производственными отношениями, а между определенным характером производительных сил и определенным характером производственных отношений. В капиталистическом обществе производительные силы получают общественный характер, а производственные отношения сохраняют частно-собственнический характер. Разрешение возникшего противоречия заключается в установлении общественного характера и производственных отношений.
Разрешение диалектического противоречия всегда означает поражение одной из сторон — поражение не в смысле уничтожения одной стороны и сохранения другой, а в том смысле, что водной стороне уничтожаются свойства, не совместимые с развившимися свойствами другой ведущей стороны. Установление общественного характера производственных отношений означает поражение частно-собственнического характера производственных отношений.
Диалектическое противоречие немыслимо без единства противоположных сторон явления. «Раздвоение единого и познание противоречивых частей его . . . есть суть . . . диалектики» х.
Диалектические противоречия всегда принимают ту или другую форму. В капиталистическом обществе противоречие между развивающимися производительными силами и капиталистическими производственными отношениями принимает форму борьбы рабочего класса с буржуазией — борьбы, в которой он привлекает на свою сторону все прогрессивные силы народа.
В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 316.
58


Противоречие имеет один характер, а формы его проявления и разрешения могут иметь самый разнообразный характер.
Диалектические противоречия представляют собой глубинную сущность явления, они не лежат на поверхности; их открывает наука; величайшей заслугой К. Маркса перед человечеством является создание учения, вскрывающего противоречия между производительными силами капиталистического общества и капиталистическими производственными отношениями, разработка революционной теории преобразования капиталистического общества в социалистическое.
Вопрос о противоречиях в развитии языка привлекал внимание многих исследователей, которые находили различные противоречия в развитии языка и по-разному их формулировали. Г. Пауль указывал на возникновение противоречия между грамматическими и психологическими категориями и восстановление гармонии между ними 2. Л. В. Щерба писал о противоречиях между интересами понимания и говорения 3. В. Колбановский в предисловии к книге Л. С. Выгодского говорил о противоречии между мышлением и речью 4, Б. П. Ардентов — о противоречии между мышлением и языком 5, М. В. Павлов усматривает противоречие между языком и речьюв, П. И. Визгалов — между единичным и общим, воспроизводящимся и производящимся в языке 7.
Все формулировки диалектического противоречия, которые предлагаются этими учеными, страдают существенными недостатками: во-первых, остается невыясненным, в чем заключается само противоречие, какие свойства одной стороны противоречия требуют изменений в 2 Г. П а у л ь. Принципы истории языка. Пер. с нем. М., 1960, стр. 498.
3 Л. В. Щ е р б а. О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании. «Изв. АН СССР. Отд. общ. наук», 1931, № 1, стр. 119; Р. А. Б у д а г о в. Человек и его язык.— ВЯ, 1970, № 6.
4 JI. С. В ы г о д с к и й. Мышление и речь. М., 1934, стр. 6.
5 Б. П. А р д е н т о в. Введение в языкознание. Кишинев, 1967, стр. 61.
6 М. В. Павлов. О противоречиях в языке. «Ленинизм и теоретические вопросы языкознания». М., 1970, стр. 90—91.
7 П. И. Визгалов. Некоторые вопросы диалектики соотношения языка и мышления. Казань, 1962, стр. 48.
59


другой стороне; что в речи противоречит языку; что в языке противоречит мышлению и т. д., во-вторых, остается открытым вопрос о том, как должно разрешаться противоречие, что должно потерпеть поражение в языке или в речи, что должно возникнуть в языке, чтобы было преодолено противоречие.
Нами еще в 1953 г. была предложена следующая формулировка основного противоречия в развитии языка. «Основным внутренним противоречием, преодоление которого является источником развития языка, источником образования и накопления элементов нового качества и отмирания элементов старого качества, является противоречие, возникающее между наличными средствами данного языка и растущими потребностями обмена мыслями» 8.
К предложенному пониманию основного противоречия в развитии языка присоединился Р. А. Будагов. Он пишет: «Потребности (в широком смысле) говорящих на данном языке — вот основной фактор развития языка. Между подобными потребностями и ресурсами языка в каждую историческую эпоху возникают противоречия. Они-то и определяют движение и совершенствование языка 9.
Предложенное здесь понимание основного противоречия в развитии языка указывает на то, что ведущей стороной являются потребности общения, потребности передачи мыслей, эмоций, образов в данном человеческом коллективе, а перестраивающейся стороной являются наличные средства или наличные ресурсы языка: язык обогащается, совершенствуется, развивается, отвечая на потребности общения людей.
Данное понимание основного противоречия в развитии языка должно быть конкретизировано в применении к отдельным языкам и отдельным эпохам их развития. Кроме того, противоречия имеют разный характер в развитии системы фонем, системы форм слов и системы предложения.
8 Т. П. Л о м т е в. О соответствии грамматических средств языка потребностям взаимопонимания. «Вопросы философии», 1953, № 5. стр. 79.
9 Р. А. Б у д а г о в. Проблемы развития языка. М.— Л., 1965, стр. 36.
60


Рассмотрим развитие системы форм и слова и системы предложения в историческом развитии русского языка как результат преодоления внутренних диалектических противоречий.
ВНУТРЕННИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ В РАЗВИТИИ СИСТЕМЫ ФОРМ СЛОВА
В общевосточнославянском языке морфологическая модель грамматических форм имен существительных была двучленной: основе противостояло окончание. Дифференциальные признаки единицы внутрипарадигматических отношений различались в зависимости от класса индоевропейских основ и в зависимости от твердости и мягкости конечного согласного основы. Анализ дифференциальных признаков падежных форм, представленных в общевосточнославянском языке, позволяет отметить следующие особенности именного склонения в этом языке.
Различались шесть падежных форм одного слова, т. е. шесть единиц внутрипадежного противопоставления, причем каждая единица внутрипадежного противопоставления имела или несколько падежных окончаний с их вариантами, или одно окончание с несколькими вариантами. Мы не будем рассматривать границы между разными окончаниями одного падежа и между разными вариантами одного окончания одного падежа, укажем только, что -ъ и -ъ (ср. стол-ъ, кон-ь) мы будем считать разными вариантами одного окончания одного падежа, а а и ы (ср. стол-а, стЬн-ы) — разными окончаниями одного падежа. Различные окончания одного падежа или различные варианты одного окончания одного падежа мы будем считать дифференциальными признаками этого падежа.
Рассмотрим падежные формы отдельно для ед. числа и для мн. числа.
Единственное число
Им. падеж в ед. числе имел шесть дифференциальных признаков, объединенных в три следующие морфемы: -ъ, -ь; -а, -о, -е;
вин. падеж — шесть дифференциальных признаков, объединенных в следующие три падежные морфемы: -ъ,-ъ; -у, ~У\ -о, -е;
61


род. падеж — семь дифференциальных признаков, представленных пятью следующими падежными морфемами: -а, -'а; -ы, -и\ -у\ -Ъ\ -е\
дат. падеж — пять дифференциальных признаков, представленных следующими четырьмя падежными морфемами: -у, ~'у\ -Ь; -и\ -ови\
тв. падеж — шесть дифференциальных признаков, объединенных в следующие три падежные морфемы: -омъ, -емъ; -ъмъ, -ъмъ} -ою, -ею\
местн. падеж — четыре дифференциальных признака, каждый из которых представлял отдельную падежную морфему: -6; -и\ -у; -е\
Как видим, в общевосточнославянском языке каждый падеж в единственном числе имел в качестве своих дифференциальных признаков по нескольку окончаний, большинство из которых было представлено несколькими вариантами.
Противоречие между потребностями общения и наличными средствами языка в общевосточнославянском склонении выступало как противоречие между единством назначения единицы внутрипадежного противопоставления в системе склонения и множественностью ее дифференциальных признаков.
В системе форм противоречащими сторонами являются единство назначения падежной единицы и множественность ее дифференциальных признаков. Отношение между этими противоречащими сторонами не может быть константным, оно содержит в самом себе источник необходимости своего преобразования. Внутрипадежные противопоставления имеют константный характер. Устранению подлежит не сама единица (поскольку она имеет константный характер, т. е. падеж как таковой), а множественность его дифференциальных признаков; существование единицы внутрипадежного противопоставления в общевосточнославянском языке обладало свойством необходимости (поскольку сохраняется падежная система), тогда как множественность ее дифференциальных признаков не обладала этим свойством. Существование единства назначения одной падежной единицы вызывает необходимость устранения множественности ее дифференциальных признаков. Тем самым в процессе исторического развития языка возникла задача преодоления рассматриваемого противоречия, как противоречия между тож62


деством назначения одного падежа и множественностью его дифференциальных признаков.
Множественность дифференциальных признаков одной единицы внутрипадежного противопоставления принадлежала не одному слову, а множеству слов: разные слова могли иметь разные окончания в одном падеже, ср. стол-у, но стЪн-Ь, сын-ови и т. д.
Имена существительные, имевшие разные индоевропейские основы, заключали в себе одни и те же единицы внутрипадежного противопоставления и различный набор их дифференциальных признаков. Например, в ед. числе в разных падежах был следующий пабор окончаний у имен существительных:
С основами на о- С ос н о в а м и па и-
род. -а -у
дат. -у -ови
тв. -омъ -ъмъ
местн. -Ь -у
Основное противоречие между единством назначения единицы внутрипадежного противопоставления и множественностью ее дифференциальных признаков в ед. числе приняло форму противоречия между склонениями, т. е. между набором дифференциальных признаков внутрипадежного противопоставления у разных основ.
Рассмотрим отношения между склонениями в ед. числе.
В общевосточнославянском языке не было таких склонений, которые содержали бы дифференциальные признаки для каждого падежа в отдельности. Все склонения имели шестичленное противопоставление форм по категории падежа, но ни одно из них не имело шести дифференциальных признаков по числу членов противопоставления. Однако склонения не были тождественными по числу дифференциальных признаков на шесть членов.
У имен муж. рода с основами на о- в ед. числе четыре падежа имеют свои особые окончания, т. е. свои особые дифференциальные признаки: род. -а, дат. -у, тв. -омъ, местн. -6. Два падежа — им. и вин.— имеют один дифференциальный признак -ъ. Четыре названных падежа противопоставляются друг другу и им. и вин. падежам, вместе взятым. Им. и вин. падежи не противопоставляют¬
ся


ся друг другу, но взятые вместе противопоставляются каждому падежу из указанных четырех. Это значит, что в склонении имен муж. рода с основами на о- в ед. числе на шесть падежей имеется пять дифференциальных признаков противопоставления.
Поставим в связь с падежными окончаниями имен муж. рода с основами на о- падежные окончания имен муж. рода с основами на г-. В ед. числе этого склонения имеется только три дифференциальных признака на все шесть падежей: -ь для им. и вин.,-и для род., дат., мести, и -ъмъ для тв. Им. и вин. не противопоставляются друг другу, как не противопоставляются друг другу и род., дат. и местн. падежи. Им. и вин. вместе взятые противопоставляются род., дат. и местн., вместе взятым, и тв. падежу.
Падежные противопоставления у имен с основами па о- имеют максимум дифференциальных признаков: в этом склонении только один падеж не имеет своего особого дифференциального признака. Падежные противопоставления у основ на г- имеют минимум дифференциальных признаков: в этом склонении только один тв. падеж имеет свой особый дифференциальный признак, на остальные пять падежей приходится два дифференциальных признака. Количество дифференциальных признаков внутрипадежного противопоставления у разных склонений было разное: у одних больше, у других меньше.
Рассмотрим соотношения разных склонений по числу дифференциальных признаков на шесть членов противопоставления. С точки зрения указанного отношения в ед. числе выделяются два склонения: с основами на о- и основами на а-. Они равны по максимальному числу дифференциальных признаков на число падежей в одном склонении и различны по максимальному числу разных дифференциальных признаков в каждом склонении.
Из приведенной ниже таблицы видно, что в склонении основ на о-и на а- четыре падежа имеют свои особые дифференциальные признаки и два падежа имеют один дифференциальный признак: у основ на о- в им. и вин. падежах ъ, у основ на а- в дат. и местн. Ь. Это значит, что в этих склонениях пе противопоставляются ДРУГ другу только два падежа.
Из этой же таблицы видно, что склонения основ па о- и на а- противопоставляются друг другу по всем паде-
64


Противопоставление падежных дифференциальных признаков имен муж. рода с основами на о- и имен жен. рода с основами на а- в ед. числе
Падежи
Основа
Им.
Вин.
Род.
Дат.
1
Тв.
1
Местн.
0-
-ъ, -0
-ъ, -0
-а
! -ОМЬ
-Ъ
а-
-а
-у
-ы
| -ою
-Ъ
жам, за исключением местного, в котором имеется общий показатель — £, т. е. в пяти падежах имеется противопоставление дифференциальных признаков этих двух склонений и только в одном оно отсутствует.
Различию дифференциальных признаков этих двух склонений в одном падеже соответствовал о различие классов имен существительных по роду: в основах на о- были представлены имена муж. и ср. рода, а в основах на а имена жен. рода.
Дифференциальные признаки основ на а- стали показателями единиц противопоставления по категориям падежа и числа, а также класса имен жен. рода, а дифференциальные признаки основ на о- стали показателями единиц противопоставления по категориям падежа и числа, а также класса имен муж. и ср. рода.
Так как различие классов имен по роду имеет константный характер, то тем самым и отношение между набором окончаний в основах на о- и на а- также имеет константный характер.
Противопоставление падежных окончаний основ на о- и на а- в ед. числе не содержало в себе источник необходимости устранения одного из противочленов, так как дифференциальные признаки этих склонений стали знаками разных единиц противопоставления и знаками разных классов слов. Оправдание различия разных окончаний в одном падеже было заложено в различии классов имен по роду.
Противопоставление склонения на о- и на а- стало функционировать как противопоставление «мужского» и «женского» склонения. В связи с этим склонение имен муж. рода с основами на о- и склонение имен жен. рода
3 Энгельс и языкознание 65


с основами на а- стали двумя константными центрами именного склонения в ед. числе. Другие склонения получили место противочленов этих константных членов.
В склонение основ на й- входили только имена муж. рода. Ввиду этого склонение основ на й- стало проти- вочленом склонения основ на о-. В склонение основ на г- входили имена муж. и жен. рода. Ввиду этого склонение основ на ъ- вошло в качестве противочлена в два отношения: оно стало противочленом склонения основ на о- и склонения основ на а-,
В склонение основ на согласные входили имена муж., ср. и жен. рода. Ввиду этого склонение основ на согласные вошло в качестве противочлена в те же два отношения. На основе двух членов одного константного противопоставления возникло два неконстантных противопоставления. В первое входило склонение основ на о-, а в качестве его противочлена — все склонения имен муж. и ср. рода. Во второе входило склонение основ на а-, а в качестве его противочлена — все склонения имен жен. рода.
Рассмотрим характер неконстантных противопоставлений между указанными членами и их противочленами.
1. Противопоставление дифференциальных признаков склонения основ на о- и его противочленов
Сопоставление падежных морфем основ на о- и основ на й- показывает, что основы на о- имеют пять дифференциальных признаков на шесть падежей, а основы на й- только три: -ъ для им. и вин., -у для род. и местн. и -ъмъ для тв. падежа. Падежи в основах на о- противопоставлялись по максимальному числу дифференциальных признаков, а в основах на й по минимальному числу дифференциальных признаков. Склонение основ на о- обладало большей различительной способностью по сравнению со склонением основ на й-. Имена существительные муж. рода с основами на о- и на й- имели один общий показатель в им. и вин. падежах — -ъ, разные варианты одного окончания в тв. падеже — -омъ и -емъ и разные окончания в род., дат. и местн. падежах а и -у, -у и -ови, -t и -у.
Противопоставление разных вариантов одного окончания -омъ и -ъмъ, а также разных окончаний -а и -у, -у и -ови, -Ь и -у не находило основания ни в различии клас66


сов имен по категории рода, ни в противопоставлении форм одного слова по категории падежа и числа. Естественно, что противопоставление набора дифференциальных признаков основ на о- и на й- не было константным: оно содержало в себе источник необходимости своего преобразования.
Сопоставление падежных морфем основ на о- и основ на jo- показывает, что основы на о- и на jo- на шесть падежей имели одинаковое количество дифференциальных признаков. Это значит, что они обладали равной различительной способностью. Само противопоставление вариантов одного окончания —ъ и -ъ, -а и -'а, -у и -'у, -омь и -емъ и разных окончаний 6 и -и не находило основания ни в различии классов имен по роду, ни в противопоставлении форм по категории падежа и числа. Противопоставление падежных окончаний основ па о- и па jo- пе было константным. Оно содержало в себе источник необходимости своего преобразования.
Сопоставление падежных морфем основ па о- и основ на г- показывает, что в склонении имен с основами на ъ- было только три дифференциальных признака на шесть членов: им. и вин. падежи имели окончание -ь, род., дат. и местн. и. Противопоставление падежей осуществлялось только по трем дифференциальным признакам. Им. и вин., вместе взятые, противопоставлялись род., дат., и местн. падежам, вместе взятым, итв. падежу. Склонение имен с основами на ъ- обладало меньшей различительной способностью. Падежные окончания имен с основами на г- противопоставлялись падежным окончаниям имен с основами на о- только в трех падежах: род. -а и -и, дат. -у и -и, местн. и -и. Противопоставление указанных окончаний не находило основания в различиях классов слов по роду и в противопоставлениях форм одного слова по категории числа и падежа. Окончания им. и вин. падежей ед. числа -ъ и -ь, а также окончания тв. падежа ед. числа -омь и -ьмъ были вариантами и, следовательно, представляли в каждом падеже одно окончание. В этих падежах отсутствовало противопоставление падежных окончаний рассматриваемых двух склонений.
Из сказанного следует, что противопоставление набора падежных окончаний в этих двух склонениях не было константным: оно содержало в себе источник необходимости своего преобразования.
67
3*


2. Противопоставление дифференциальных признаков склонения имен с основами на а- и его противочленов
Сопоставление падежных морфем имен с основами на а- и на ja- показывает, что по количеству дифференциальных признаков оба склонения были равнозначными: два падежа имели общий признак: дат. и местн. у основ на fl- (-6), Дат. и местн. у основ на ja- (-и). Окончания им., вин. и тв. падежей ед. числа -а и -'а, -у и -'у, -ою и -ею представляли варианты одного окончания. В этих падежах окончания склонений основ на а- и на ja- не противопоставляются. Их окончания противопоставлялись в род. падеже ед. числа -ы и -t, в дат. падеже ед. числа -t и -и, в мести, падеже ед. числа -t и -и. Соотношение набора падежных окончаний имен с основами на а- и ja- не было константным. Оно не находило основания ни в различиях классов слов по роду, ни в противопоставлении форм по падежу и числу.
Сопоставление падежных морфем имен жен. рода с основами на а- и на г- показывает, что в склонении имен с основами на г- меньше дифференциальных признаков внутрипадежного противопоставления, чем в склонении имен с основами на а-: в первом три ь, -и и -ъю, во втором пять — а-, -ы, t-, -у, -ою. Склонение имен с основами на г- обладало меньшей различительной способностью, чем склонение имен с основами на а-.
Окончания в ед. числе род. падежа -ы и -и, тв. падежа -ою и -ъю, вин. падежа -ы и -и были вариантами. В этих падежах, следовательно, склонения основ имен с основами на а- и на г- не противопоставлялись.
Противопоставление падежных окончаний этих склонений наблюдалось в четырех падежах в ед. числе: им. — -а и -ъ, дат. и местн. t и -и, вин. у и -ъ. Из этого следует, что противопоставление падежных окончаний имен с основами на а- и на г- не было константным. Оно не находило основания ни в различии классов слов по роду, ни в противопоставлении форм одного слова по падежу и числу.
Таким образом, противоречие между единством назначения падежа и множественностью его дифференциальных признаков в ед. числе привело к распределению дифференциальных признаков на два класса (признаки одного класса стали знаками форм слов муж. и ср. рода, признаки другого класса — знаками форм слов жен. pods


да) и к оформлению противоречия между единством назначения падежа и множественностью его дифференциальных признаков в пределах одного класса. Это приводило к тому, что противоречие между тождеством назначения падежа как единицы внутрипадежного противопоставления и множественностью его дифференциальных признаков приняло форму противоречия между сильными склонениями, имевшими максимум дифференциальных признаков на число падежей, и слабыми склонениями, имевшими минимум дифференциальных признаков на то же число падежей. Слабые склонения постепенно отмирали, растворяясь в двух сильных склонениях имен с основами на о- и на а-, каждое из которых стало центром притяжения склонения имен муж. и ср. рода, с одной стороны, и склонения имен жен. рода, с другой.
Множественное число
Им. падеж во мн. числеимел восемь дифференциальных признаков, представленных шестью следующими падежными морфемами: -и, -ове; -ь{е; -е; -а, -'а\
вин. падеж — пять дифференциальных признаков, представленных тремя следующими падежными морфемами: -ы, -и; -Ь; -а, -а\
род. падеж — четыре дифференциальных признака, представленных тремя следующими падежными морфемами: -ъ, -ь; -овъ; -щъ;
тв. падеж — шесть дифференциальных признаков, объединенных в две следующие падежные морфемы: -ы, -и; -ами, -'ами, -ъми, -ъми\
дат. падеж — шесть дифференциальных признаков, представленных одной морфемой: -омъ, -емъ-^амъ, -амъ^ -ъмъ, -ьмъ\
мести, пад. — шесть дифференциальных признаков, представленных также одной морфемой: -Ъхъ, -ихъ, -ахъ, -'ахъ, -ъхъ, -ъхъ.
Таким образом, во мн. числе дат. и мести, падежи имели по одному окончанию, представленному разными вариантами. Каждый падеж был представлен множеством своих дифференциальных элементов. Однако во мн. числе противоречия между тождеством назначения падежа и множеством его дифференциальных признаков разрешалось иначе, чем в ед. числе. Во мн. числе прежде всего 69


отсутствовало противопоставление склонений имен с основами на о- и па а-. Дифференциальные признаки падежей во мн. числе не были одновременно признаками, отличающими имена муж. рода от имен жен. рода.
Во мн. числе противопоставление единства назначения единицы внутрипадежных отношений и множественности их дифференциальных признаков не принимало форму противопоставления между самими признаками как знаками разных классов имен и разных внутрипадежных единиц. Противоречие между единством назначения падежных единиц и множественностью их дифференциальных признаков принимало форму противопоставления вариантов одного окончания или разных окончаний. Это противоречие находило свое разрешение в развитии тенденции к закреплению в одном падеже одного из нескольких вариантов окончания или одного из нескольких окончаний. Тенденции в языке представляют собой выражение процесса разрешения того или другого противоречия.
В этом отношении положение дат., тв., местн. падежей отличалось от положения им., вин. и род. падежей: первые по преимуществу имели разные варианты окончаний, вторые — разные окончания. Ввиду этого судьба дифференциальных признаков первой группы падежей значительно отличается от судьбы дифференциальных признаков второй группы.
Предложенное понимание принципа противоречия как источника развития дифференциальных признаков форм слова ведет по необходимости к исчезновению в ед. числе склонений основ на й-, г-, а также основ на jo-и ja-.
Склонения основ на й-, jo-, ja- в русском языке действительно отмирали и так или иначе растворились в склонении основ на о- и на а-. Но основы на I- сохранились до настоящего времени, ср. ночь, ночи, ночью и т. п. В белорусском языке также сохранилось склонение основ па г-. Кроме того, сохранилось склонение основ на ja-, ср. им. зямля, дат. зямли, местн. аб зямли и т. п.
Во мн. числе должна была отмирать множественность дифференциальных признаков отдельного падежа. В белорусском языке этот процесс реализован в им. падеже мн. числа, в котором сохранилась только одна падежная морфема: -ы, -и, ср. стол — столы, дом — дамы, брат — браты, окно — окны, конь — кони, поле — пали и т. п.
70


Но в русском языке множественность дифференциальных признаков им. надежа мн. числа сохранилась: стол — столы, дом — дома, окно —окна, брат—братья, сосед— соседи, конь — кони и т. п.
Эти факты могут быть истолкованы в том смысле, что действие установленной нами закономерности не эффективно, что факты языка не соответствуют указанной закономерности. Следует, однако, заметить, что такое возражение исходит из представления о том, что социальные закономерности имеют линейный, динамический характер, которым должны подчиняться все факты без исключения. Такое понимание закона возникло путем перенесения законов механики па общественный процесс. Между тем, социальные законы должны пониматься как тенденция. Этот характер социальных законов классики марксизма выявили на множестве примеров.
Разрешение и преодоление противоречий, являясь глубинным, сущностным действием, представляет собою необходимость развития, необходимость исторического процесса. Но эта необходимость проявляет себя как общий закон. Общие законы общественного развития характеризуются тем, что они проявляются как общая тенденция, а не как закон всех отдельных фактов.
В статье «Система наемного труда» Ф. Энгельс писал: «закон заработной платы совсем не такой закон, который действует незыблемо и прямолинейно. В известных пределах он вовсе не является неумолимым» 10.
Общественные законы осуществляются как тенденция, отдельные факты могут не совпадать с той или другой тенденцией, но они не могут служить доказательством отсутствия закона. Социальные законы выражают необходимость, в основе которой лежит возникновение, развитие и разрешение противоречия, но эта необходимость не имеет фатального предопределения по отношению к отдельным фактам. Ф. Энгельс, возражая против истолкования необходимости как фатального предопределения каждого отдельного случая, писал: «Согласно этому воззрению, в природе господствует лишь простая, непосредственная необходимость. Что в этом стручке пять горошин, а не четыре или шесть, что хвост этой собаки дли10 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 260.
71


ною в пять дюймов, а не длиннее или короче на одну линию, что этот цветок клевера был оплодотворен в этом году пчелой ... — все это факты, вызванные не подлежащим изменению сцеплением причин и следствий, незыблемой необходимостью, и притом так, что уже газовый шар, из которого произошла солнечная система, был устроен таким образом, что эти события должны были случиться именно так, а не иначе. С необходимостью этого рода мы тоже еще не выходим за пределы теологического взгляда на природу» п. Общественные законы выражают необходимость, которая осуществляется в форме вероятностно-статистической закономерности.
Так, в род. падеже ед. числа у основ на а- была морфема -ы, а у основ на ja Ь. Согласно нашей концепции, причина определяет необходимость устранения множественности морфем в одном падеже. В данном случае каждая из указанных морфем обладала равной вероятностью сохраниться или устраниться. И действительно, в одних говорах русского языка в род. падеже ед. числа у основ на ja- морфема е <6 вытеснена морфемой и, ср. земли в соответствии с унаследованной формой землЬ. В других говорах, наоборот, морфема и (орф. ы) вытеснена морфемой е, ср. стене в соответствии с унаследованной формой ст1ны. Факты такого рода многочисленны. В белорусском языке одни говоры закрепили в местн. падеже мн. числа морфему -ох, ср. у стагох, ува мхох, у вязох и т. п.; другие говоры закрепили морфему-ах, ср. у стагах, ува мхах, у вязах и т. п.
Если две морфемы одного падежа получили разное назначение в системе языка, то вопрос о противоречии между единицей падежного противопоставления и множественностью ее дифференциальных признаков, разумеется, снимается; таковы падежные морфемы род. падежа ед. числа -а и -у: эти морфемы, как известно, получили в языке особые назначения.
11 Ф. Э н г е л ь с. Диалектика природы.— К. М а р к с и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 533—534.
72


ВНУТРЕННИЕ ПРОТИВОРЕЧИЯ В РАЗВИТИИ СТРУКТУРЫ ПРЕДЛОЖЕНИЯ
Перейдем к рассмотрению действия принципа противоречия как источника развития структуры предложений.
Предварительно мы конспективно изложим принятую нами теорию предложения. Мы различаем следующие три факта: а) предложение, б) семантическую систему предметов, связанных некоторым отношением, существующую в нашем языке и в пашем сознании, в) объективное событие, существующее вне языка и вне нашего сознания. Предложение в своей структуре отражает семантическую систему, существующую в пашем сознании и имеющую предикативный характер, а семантическая система отражает, т. е. представляет собою интеллектуальную модель объективного события. Предложение по отношению к объективному событию есть имя, а объективное событие по отношению к предложению есть его денотат. Предложение имеет два статуса: статус имени по отношению к денотату, каковым является объективное событие, и статус структурного выражения предикативной семантической системы как своего содержания. Семантическая система имеет два статуса: статус интеллектуальной предикативной модели объективного события и статус содержания предложения, как отражения объективного события. Объективное событие имеет два статуса: статус денотата предложения как его имени и статус оригинала, моделируемого в сознании человека в форме предикативной семантической системы предложения.
Семантическая система, выражаемая предложением, может быть одноместной, т. е. содержать один предмет, связанный предикативным свойством, ср. Дерево заплесневело', двухместной, т. е. содержать два предмета, связанные двухместным предикативным отношением, ср. Боец зачехлил орудие', трехместным, т. е. содержать три предмета, связанные трехместным предикативным отношением, ср. Колхоз выдал аванс колхозникам. При этом семантическая система, рассматриваемая как интеллектуальная модель некоторого объективного события, отражает последнее различными способами: одно событие действительности может быть отображено в интеллектуальной модели одноместно или двухместно, ср. Ветхое дерево заплесневело и Ветхое дерево покрылось плесенью, двухместно или трехместно, ср. Колхоз авансировал колхоз73


ников и Колхоз выдал аванс колхозникам, Боец зачехлил орудие и Боец покрыл орудие чехлом и т. п.
Предложения, выражающие двухместные системы, обладают большими выразительными возможностями, чем предложения, выражающие одноместные системы.
Предложения, выражающие двухместные системы, допускают больший диапазон глагольных слов, одноместные — или не имеют возможностей замены одного глагола другим, или они весьма ограничены.
Предложение Дерево заплесневело выражает одноместную семантическую систему. Предложение, выражающее эту семантическую систему, не допускает замены глагола заплесневело каким-либо другим глаголом, например глаголом замшело, так как это означало бы, что дерево покрылось мхом, а не плесенью. Предложение Дерево покрылось плесенью выражает двухместную семантическую систему. Глаголы предложений, выражающих двухместные отношения, допускают многообразные синонимические замены без нарушения основного содержания семантической системы, т. е. без нарушения истинности высказывания: Дерево покрылось (обросло, обволоклось, проросло . . .) плесенью.
Одноместная семантическая система, выраженная предложением Дерево заплесневело, не допускает конвертирования отношения в силу своей одноместности.
Двухместные семантические системы, выраженные соответствующими предложениями, могут иметь отношения между местами с прямым и обратным, т. е. конвертированным направлением. Двухместная семантическая система, выраженная предложением Он имеет деньги, имеет одно направление отношения между местами, а двухместная семантическая система, отражающая ту же объективную ситуацию и выраженная предложением У него есть деньги, имеет обратное, т. е. конвертированное, направление в отношении между его местами.
Двухместная семантическая система, выраженная предложением Плесень покрыла дерево, имеет одно направление между местами в отношении; двухместная семантическая система, выраженная предложением Дерево покрылось плесенью, имеет конвертированное, т. е. обратное, направление отношения между местами, причем обе эти семантические системы отражают одно и то же объективное событие.
74


Возможность конвертирования отношения между пре- дикатами делает семантическую систему более богатой, а различительные средства предложения более выразительными.
Предложения, выражающие двухместную семантическую систему с прямым и обратным направлением отношения между местами, обладают свойством богатых синонимических замен глагольных компонентов — Плесень покрыла, обволокла, закрыла . . . дерево и т. п. Ср. Зеленая плесень покрыла ветхое дерево (Гоголь, Мертвые души).
Те же возможности для глагольной синонимии представляют и конвертированные предложения. Ср.: Яма со стоячей водой покрывалась изумрудной плесенью (Григорович, Антон-горемыка); В одном месте балка крепления проросла плесенью (В. Гроссман, Степан Кольчугин).
Рассмотрим еще один пример: Борта лодки замшевели (В. Лидин, У океана). Одноместная система, выраженная данным предложением, не допускает семантического обогащения. Преобразование ее в двухместную систему приводит к обогащению его семантического содержания, а предложение, выражающее эту систему, получает новые выразительные возможности, ср.: Борта лодки покрылись, обросли, проросли ... мхом; Мох покрыл борта лодки; Мох пророс по бортам лодки и т. п.
Теперь мы можем сформулировать принцип противоречия как источник развития в применении к структуре предложения. Противоречия между развивающимися потребностями общения и наличными средствами языка в применении к структуре предложения представляются как противоречие между совершенствованием осмысления действительности, выражающимся в необходимости обогащения семантики предложений и недостаточным отражательным аппаратом, содержащимся в множестве сопряженных парадигматически связанных предложений; недостаточность отражательного аппарата заключается в недостаточности мест в предикате и в отсутствии конвертирования отношения между местами.
Разрешение указанного противоречия заключается в увеличении числа мест в предикате или в выделении второго предиката, а также в развитии конвертирования отношения между местами предиката и между предикатами.
75


В истории русского языка в соответствии с одноместными семантическими системами развиваются двухместные, моделирующие то же самое объективное событие, а в соответствии с двухместными семантическими системами — трехместные, моделирующие то же событие. Одноместные и двухместные семантические системы сохраняются, но при этом они получают специфическое семантическое содержание.
В древнерусском языке широко были представлены предложения, выражающие одноместные семантические системы, в соответствии с которыми в современном русском языке употребляются предложения, выражающие двухместные семантические системы. Предложение Александр добр возрастом... обусеваа выражает одноместную семантическую систему. В современном русском языке этому предложению соответствует предложение, выражающее двухместную семантическую систему, ср.: Александр оброс бородой и усами. Эта семантическая система в современном русском языке может иметь конвертированное строение, ср.: Борода и усы обросли нижнюю часть лица [Пьера] (Л. Толстой, Война и мир.)
Предложение Он же по обычаю молитвова выражает одноместную семантическую систему, отражающую некоторую объективную ситуацию. В современном русском языке употребляются предложения Он читал, произносил, творил молитвы; Он читал, произносил, творил молитву, которые выражают двухместную семантическую систему, отражающую то же самое объективное событие.
В этих предложениях возможна и конверсия направления в отношении между местами системы, ср.: Молитвы им (тв. п.) читались по утрам.
Как видим, преобразование семантической системы из одноместной в двухместную обогащает семантические возможности семантической системы и изобразительные средства словесной организации предложения.
Предложения, выражающие двухместные и трехместные семантические системы, отражающие одно объективное событие, обладают разными выразительными возможностями, а сами семантические системы — неодинаковыми семантическими свойствами. Трехместпые семантические системы богаче двухместных, отражающих одно и то же объективное событие. Предложение Он окорил дерево выражает двухместную семантическую систему. Это пред76


ложение стало специальным выражением; в нем употребляется только один глагол окорил, отсутствует конвертирование направления в отношении между местами системы, тем самым практически не употребительным является и предложение ^Дерево окоряется им. хотя теоретически оно вполне возможно.
То же самое объективное событие может быть обозначено и предложением, выражающим трехместную семантическую систему, которая отражает указанное событие, ср.: Он очистил дерево от коры. Это предложение входит в сопряженную (парадигматическую) систему предложений, выражающих разные трехместпые семантические системы, различающиеся разными направлениями в отношении между их местами.
Запишем указанное выше предложение с индексами мест предметов в семантической системе: Он0 очистил де- ревог от коры2; Индекс . . .0 является знаком исходной позиции, которую в данной семантической системе занимает лицо, обозначенное им. падежом местоимения он. индекс . . а — знак первой последующей позиции, которую в данной семантической системе занимает предмет, обозначенный вин. падежом имени дерево, индекс ...2— знак второй последующей позиции, которую в данной семантической системе занимает предмет, обозначенный предложной конструкцией от слова кора. Конвертируя направление отношения между позициями ...х и ...2, мы получим трехместную семантическую систему, отражающую то же объективное событие и выражаемую предложением Он снял кору с дерева.
Две семантические системы, отражающие одно объективное событие и выражаемые двумя указанными предложениями, различаются не по различию самих отношений между местами (позициями предметов), а по различию направлений между местами в одном отношении. В этих двух системах могут быть конвертированы направления в отношениях между исходной позицией и первой последующей позицией.
Предложение Ohq очистил дерево± от коры2 получает вид ДеревОц очищено им^от коры2. а предложениеOhq снял корУ1 с дерева2 — KopaQ снята имг с дерева2.
Все эти четыре предложения выражают разные семантические системы, которые отражают одно объективное событие; все эти предложения сопряжены тождест77


вом отношений между местами в соответствующих семантических системах и различием в направлениях указанных отношений. Все сопряженные семантические системы и тем самым сопряженные предложения, которые их выражают, представляют собой семантическое, т. е. интеллектуальное, богатство отражения одного объективного события.
Палехские мастера говорят: Мастер ланит шкатулку. Глагольная синонимия в этом предложении не допускается. Не практикуются и конвертированные предложения типа * Шкатулка лачится мастером, хотя теоретически это предложение вполне возможно. Это объясняется тем, что предложение Мастер лачит шкатулку стало терминированным, специализированным выражением у мастеров Палеха для обозначения соответствующего события.
В свободной непрофессионализованной речи рассматриваемое объективное событие моделируется в трехместной семантической системе, ср.: МастерQ покрывает шкатулку! лаком2, при конвертировании направления между первой последующей и второй последующей позициями мы получаем предложение Мастер^ наносит лак-! на шкатулку^. Предложение Мастер^ покрывает шкатулку-! лаком2 при конвертировании направления между первыми двумя местами получает вид Шкатулка^ покрывается (мастером^ лаком2, а предложение Мастер0 наносит ла^ на шкатулку2 при конвертировании направления в отношении между первыми двумя местами получает вид Лак^ наносится мастером! на шкутулку2.
Все эти четыре сопряженных предложения выражают четыре разные сопряженные семантические системы, которые отражают в форме разных интеллектуальных моделей одно и то же объективное событие.
Приведем другие аналогичные примеры. Предложение Колхоз авансировал колхозников сопряжено с предложением Колхозники авансированы колхозом.
Двум сопряженным предложениям, выражающим две сопряженные двухместные семантические системы, соответствуют шесть сопряженных предложений, шесть сопряженных семантических систем, различным образом моделирующих, т. е. отражающих одно объективное событие: Колхоз выдал колхозникам аванс и Аванс выдан колхозом колхозникам; Колхоз обеспечил колхозников авансом и Колхозники обеспечены (колхозом) авансом; Колхоз78


ники получили аванс от колхоза и Аванс получен колхозниками от колхоза.
Трехместные семантические системы обеспечивают более богатое отражение того объективного события, которое беднее отражается в двухместных семантических системах.
В древнерусском языке были представлены предложения, выражающие двухместные семантические системы, в соответствии с которыми в современном русском языке употребляются предложения, выражающие трехместные семантические системы. Предложение Они оженили его (ср. Тое же зимы новгородци оженили Мстислава ...и поя за нъ Петровну... — Повесть временных лет, 6663 г.) выражает двухместную семантическую систему. Объективное событие, которое отражено в этой двухместной системе, в современном русском языке было бы смоделировано в форме трехместной семантической системы и выражено предложением типа Родители женили сына на Петровне.
Предложение Они ожелезиша его выражает двухместную семантическую систему. В современном русском языке для обозначения того же объективного события было бы использовано предложение, выражающее трехместную семантическую систему, ср. Они заковали его в железо.
Предложение Сонъ ны обумори выражает двухместную семантическую систему. Та же ситуация может быть отражена двухместно и в современном русском языке, ср. Сон обессилил нас. Но в современном русском языке существуют и предложения, выражающие трехместные семантические системы, ср.: Cohq лишил нас1 сил2\ Соно отнял силы^ у нас2, Мы0 лишились сил1 ото сна2.
Выше было отмечено, что развитие структуры предложения осуществляется не только за счет выделения в предикате новых мест, но и за счет выделения второго предиката, который выражается вторым предложением.
В истории русского языка засвидетельствованы многочисленные случаи развития на месте одного простого предложения одного сложного предложения. Сложное предложение может возникать путем преобразования места в предикате в особый предикат. Выражение Довъльни будЬмь о уставъныхъ одежахъ представляет одно простое предложение,выражающее двухместное отношение. В совре79


менном русском языке в соответствии с указанным простым предложением возможно только сложное предложение: Мы довольны тем, что имеем уставную одежду. В данном случае в соответствии с одним местом, представленным предложным сочетанием о уставьныхъ одежахъ, оформился особый предикат, представленный особым предложением имеем уставную одежду.
Сложное предложение могло возникнуть путем преобразования предикативного конституэнта простого предложения — прилагательного, причастия или инфинитива — в особое предложение. Выражение Мняше о собЬ мудръ (А. Курбский, Письма) является одним простым предложением, которому в современном русском языке соответствует сложное предложение: Думал о себе, что он мудр. Ср. СдЬ бо мнять жилище иметь (Лаврентьевская летопись), т. е. думают, что имеют жилище; Егда же си услышалъ старецъ, сотвои ужегыися, т. е. старец сделал вид, что он получил ожог (И. И. Срезневский, Памятники юсового письма); Приде видя (Остромирово евангелие), т. е. пришел и увидел.
Действительными противоречиями в развитии структуры языка являются только те противоречия, которые содержат указание на способ их преодоления, при этом разрешение ведет к совершенствованию языка. Разрешение противоречия между тождеством назначения падежной единицы и множественностью ее дифференциальных признаков для разных групп слов ведет к устранению избыточных, бесполезных дифференциальных признаков формы слов, упрощает систему форм слов в языке; в то же время достигнутое к этому времени богатство различительных средств языка полностью сохраняется. Разрешение противоречия между потребностями обогащения семантических систем, выражаемых предложениями, и недостаточностью мест в их составе, а также ограниченностью конвертирования отношения между ними, приводит к возрастанию числа мест семантической системы, к постепенному развитию практики конвертирования отношения. В результате разрешения указанного противоречия обогащаются семантические системы, отражающие и моделирующие одно и то же объективное событие, развиваются выразительные средства предложений, образующих синтаксический корпус языка.
80


АБСТРАКЦИИ И ПРОБЛЕМА АБСТРАКТНЫХ СУЩНОСТЕЙ В ЛИНГВИСТИКЕ
В. Мл Солнцев
Лингвистика давно использует в своих теоретических построениях различного рода абстрактные понятия. К их числу относятся, например, понятия «слова вообще», «предложения вообще» и т. д. Соответствующие термины обозначают не конкретные чувственно воспринимаемые единицы, а некоторые абстрактные сущности, являющиеся абстрактными единицами. В частности, абстрактным понятием является разработанное русской лингвистической школой понятие о слове как о единстве всех его форм. В реальной речи изменяемое слово (например, слово классических флективных языков) выступает всегда в виде одной из своих форм: книга, книгой, книге, книгами и т. д. Различия между этими формами, не затрагивающие ни общеграмматического значения слова (как части речи), ни вещественного, или лексического значения этого слова, оказываются снятыми в абстрактной единице, которая и определяется как единство всех своих форм.
Конкретные формы слова книга, так называемые словоформы, рассматриваются как принадлежащие одному и тому же слову. Но такого слова как конкретной единицы не существует. Оно есть абстрактная единица (иногда его называют лексемой), которую нельзя использовать в реальном общении, но понятие о которой имеет важное значение для систематизации, упорядочения и классификации языкового материала. Слово как единство форм, 81


или лексема, есть обозначение некоторого класса конкретных единиц, а именно ряда конкретных форм этого слова.
Термин «фонема» обозначает также некоторую абстрактную единицу, поскольку фонема есть краткое обозначение класса фонетически сходных и функционально тождественных звуков. Так, в определенном языке в одну фонему объединяются различного рода конкретные разновидности «одного и того же» звука при условии, что в этом языке все эти разновидности обладают одной и той же функцией (более подробно о фонеме см. ниже).
Особенно широко понятие абстрактных единиц используется в различных направлениях лингвистики, воспринявших введенное Ф. де Соссюром противопоставление языка и речи. При этом абстрактные единицы рассматриваются как принадлежащие именно языку «как системе», где они группируются в классы, или парадигмы. В речи эти абстрактные единицы обретают плоть. Они «манифестируются» или «реализуются» в звуковом, графическом или каком-либо другом материалех.
В американской лингвистике для обозначения «абстрактных единиц» были введены термины, включающие суффикс -эма, в отличие от их речевых «воплотителей», названия которых не включают этого суффикса (отсюда два ряда единиц — эмические и этические).
Отношения между абстрактными единицами и их «воплотителями» оцениваются во многих работах как отношения инвариантов и вариантов. «Общая идея, вкладываемая многими лингвистами в парные единицы, состоит в том, что эмический член пары (фонема, морфема и пр.) являет собой некий инвариант, относящийся к системе языка и реализуемый в речи в виде «этических» элементов (аллофонов, алломорфов и др.)»2. И дальше: «Считается, таким образом, что инвариант в чистом виде существовать не может, он лишен материального бытия, он принадлежит языку, его системе, варианты же есть материальные реализации единиц языка, присутствующие в речи» 3.
1 Ср. определение языка у Л. Ельмслова: «Язык— парадигматика, чьи парадигмы манифестируются в любом материале» (Л. Е л ьм- с л е в. Пролегомены к теории языка. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960, стр. 387).
2Н. Д. Арутюнова. О значимых единицах языка. «Исследования по общей теории грамматики». М., 1968, стр. 98.
3 Там же.
82


Введение в лингвистический анализ различного рода абстрактных понятий явилось закономерным и необходимым этапом в более глубоком познании сущности и природы языка и его единиц. В то же время признание единиц языка «как системы» абстрактными сущностями, которые материализуются, только переходя в речь, ведет к представлению о языке как о некоторой системе классификации, способе упорядочения речевого материала, а не об упорядоченном наборе материальных единиц, т. е. о материальном средстве общения людей.
Является ли действительно язык, как говорил Ф. де Соссюр, «формой, а не субстанцией»4, или же язык есть особым образом организованная система материальных единиц, в которой абстрактные единицы представляют собой краткие обозначения различных объединений материальных единиц, т. е. форма их упорядочения, классификации и организации именно в языке как в в системе — таков один из основных спорных теоретических вопросов лингвистики. Этот вопрос короче может быть сформулирован так: является ли язык некоторой материальной системой, используемой как средство общения, или язык есть некоторая сетка отношений между абстрактными сущностями ? Ответ на этот вопрос, невидимому, во многом зависит от понимания природы абстрактных сущностей, используемых в лингвистике при выявлении свойств лингвистических объектов.
В своих философских работах Ф. Энгельс неоднократно обращается к проблеме абстракций в связи с анализом теоретического мышления и процесса познания.
Идеи Ф. Энгельса относительно абстракций и абстрагирующей деятельности ума имеют большое значение для выяснения природы и характера абстрактных сущностей, используемых различными частными науками.
Всякое познание, начинающееся с чувственного восприятия окружающего, неизбежно переходит к обобщениям, которые и представляют собой различного рода абстракции.
Чувственное восприятие подвергается мыслительной обработке. Ф. Энгельс писал: «К нашему глазу присоединяются не только еще другие чувства, но и деятельность 4Ф. де Соссюр. Курс общей лингвистики. М., 1933, стр. 120.
83


нашего мышления» 5. В результате мыслительной деятельности и происходит обобщение.
Ф. Энгельс отмечает, что: «всякое действительное, исчерпывающее познание заключается лишь в том, что мы в мыслях поднимаем единичное из единичности в особенность, а из этой последней во всеобщность...» 6 Абстрактные понятия, по Ф. Энгельсу, не есть «продукт свободного творчества разума». В своем истоке абстракции представляют собой обобщенные отражения действительности в голове человека. «Понятия числа и фигуры взяты не откуда-нибудь, а только из действительного мира. Десять пальцев, на которых люди учились считать, т. е. производить первую арифметическую операцию, представляют собой все, что угодно, только не продукт свободного творчества разума»7. И дальше: «Как понятие числа, так и понятие фигуры заимствованы исключительно из внешнего мира, а не возникли в голове из чистого мышления. Должны были существовать вещи, имеющие определенную форму, и эти формы должны были подвергаться сравнению, прежде чем можно было прийти к понятию фигуры»8. Ф. Энгельс настойчиво подчеркивает мысль о том, что все идеальные предметы, все абстрактные сущности, используемые в науке, имеют прообразы в действительности. «Представления о линиях, поверхностях, углах, многоугольниках, кубах, шарах и т. д.— все они отвлечены от действительности, и нужна изрядная доза идеологической наивности, чтобы поверить математикам, будто первая линия получилась от движения точки в пространстве, первая поверхность — от движения линии, первое тело — от движения поверхности ит.д.»9
Абстрактные сущности, или «умственные вещи», как их называл Ф. Энгельс, имеют огромное значение в познании, поскольку как обобщения и отвлечения от многих частностей они позволяют рассматривать процессы и явления в «чистом виде». Роль идеальных объектов в познании Ф. Энгельс показывает на примере идеальной 6 Ф. Энгельс. Диалектика природы.— К. М а р к с и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 554.
6 Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 548.
7 Ф. Энгельс. Анти-Дюринг.— К. Маркс и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 37.
8 Там же.
9 Там же, стр. 39.
84


машины Сади Карно: «Паровая машина явилась убедительнейшим доказательством того, что из теплоты можно получить механическое движение. 100 000 паровых машин доказывали это не более убедительно, чем одна машина, они только все более и более заставляли физиков заняться объяснением этого. Сади Карно первый серьезно взялся за это, но не путем индукции. Он изучил паровую машину, проанализировал ее, нашел, что в ней основной процесс не выступает в чистом виде, а заслонен всякого рода побочными процессами, устранил эти безразличные для главного процесса побочные обстоятельства и сконструировал идеальную паровую машину (или газовую машину), которую, правда, так же нельзя осуществить, как нельзя, например, осуществить геометрическую линию или геометрическую плоскость, но которая оказывает, по-своему, такие же услуги, как эти математические абстракции: она представляет рассматриваемый процесс в чистом, независимом, неискаженном виде» 10.
Общие законы, согласно Ф. Энгельсу, позволяют более конкретно раскрывать сущность явлений, чем единичные примеры, обобщением которых является закон. «Общий закон изменения формы движения гораздо конкретнее, чем каждый отдельный „конкретный44 пример этого» 1Х. В то же время Ф. Энгельс констатирует, что «как и во всех других областях мышления, законы, абстрагированные из реального мира, ...противопоставляются ему как нечто самостоятельное, как явившиеся извне законы, с которыми мир должен сообразоваться»12.
Ф. Энгельс решительно возражал против признания абстракций самостоятельными, автономными по отношению к действительному миру сущностями. Он писал: «Вещество, материя есть не что иное, как совокупность веществ, из которой абстрагировано это понятие; движение как таковое есть не что иное, как совокупность всех чувственно воспринимаемых форм движения; такие слова, как, „материя44 и „движение44, суть не более, как сокращение, в которых мы охватываем, сообразно их общим свойствам, множество различных чувственно воспринимаемых вещей» 13.
10 Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 543—544.
11 Там же, стр. 537.
12 Ф. Э н г е л ь с. Анти-Дюринг, стр. 38.
19 Ф. Э и г е л ь с. Диалектика природы, стр. 550.
85


Таковы кратко некоторые основные идеи Ф. Энгельса о природе абстракций, с учетом которых мы попытаемся рассмотреть проблему абстрактных сущностей в лингвистике. Эта проблема может быть сформулирована как проблема лингвистических вариантов и инвариантов, поскольку, как говорилось выше, под инвариантами в современной лингвистике понимают абстрактные единицы, принадлежащие языку «как системе», а под вариантами — их «материальные реализации» в речи.
* * ♦
Возникновение понятий об абстрактных единицах языка связано с важным объективным свойством единиц языка, которое можно определить как вариативность. Ни одна единица языка не является созданной раз и навсегда. Лицо, использующее язык, всякий раз «делает»14 как бы заново ту или иную нужную ему в данный момент единицу. «Один и тот же» звук или «одно и то же» слово «делается» столько раз, сколько раз требуется употребить его в речи. Поскольку же произносительные условия всякий раз оказываются различными, то даже в речи одного и того же лица «один и тот же» звук в разных условиях употребления чем-то отличается от самого себя. Именно поэтому «один и тот же» звук оказывается представлен в виде множества модификаций. Единицы языка можно сравнить с экземпляром одной и той же листовки или книги. Каждый говорящий на каком-либо языке в соответствии с усвоенным им знанием языка и уменьем делать единицы языка «делает» столько экземпляров слова стол (или любого другого слова), сколько раз ему необходимо употребить это слово в речи. При этом слово стол остается принадлежностью языка «как системы». Оно объективно существует в виде множества экземпляров. Сказанное относится ко всем единицам языка. Поскольку все единицы языка обладают свойством «экземплярности», т. е. существуют в виде класса, или множества «экземпляров», а в речевой цепи 14 «Деланье» единиц выступает в двух формах: в виде воспроизводства и производства. Воспроизводимыми являются единицы языка (например, слово типа стол, стул, книга и т. п.), а производимыми — так называемые единицы речи (слова типа стосабельный, шестисотсабельный и т. п., свободные словосочетания и предложения) .
86


используется всегда только один экземпляр в силу свойства линейности речи, постольку одна и та же единица в разных условиях употребления оказывается представленной в виде одного из своих вариантов. Общим условием варьирования единиц является их дискретный характер1б.
В силу того, что «одна и та же» единица языка оказывается представлена рядом своих вариантов, сама эта единица выступает как некоторая абстрактная единица, или инвариант, материализующаяся в своих вариантах.
Рассмотрим подробнее само понятие инвариантов и вариантов и их смысл применительно к лингвистическим объектам.
В лингвистику понятие вариантов и инвариантов, по свидетельству А. Мартине, вошло через фонологию 1в. Затем эти понятия были экстраполированы в другие сферы языка.
Понятие инвариантности в общей форме определяется как «свойство величин, уравнений, законов оставаться неизменными, сохраняться при определенных преобразованиях координат и времени»17.
Такое свойство, по мнению Р. Якобсона и М. Халле, обнаруживается у фонемы.
«Действительно, оперируя фонемой или различительным признаком, мы имеем дело с величиной, которая остается постоянной в различных частных случаях. Если мы утверждаем, что в английском языке фонема /к/ встречается перед /и/, то речь идет не о том, что все множество различных членов класса встречается в этой позиции, а только о том, что в этой позиции встречается пучок различительных признаков, общих всем членам класса. Фонемный анализ есть изучение свойств, которые при определенных преобразованиях остаются инвариантными» 18.
15 А. Мартине, например, связывает понятия дискретности и варьирования следующим образом: «...характерной особенностью дискретных единиц оказывается их независимость от варьирования деталей, обусловленных контекстом или иными обстоятельствами» (см.: А. М а р т и н е. Основы общей лингвистики. «Новое в лингвистике», вып. III. М., 1963, стр. 387—388).
16 А. Мартине. О книге «Основы лингвистической теории» Луи Ельмслева. «Новое в лингвистике», вып. I. М., 1960, схр. 448.
17 «Философский словарь». М., 1968, стр. 129.
18 Р. ЯкобсониМ. Халле. Фонология и ее отношение к фонетике. «Новое в лингвистике», вып. II. М., 1962, стр. 240.
87


Конкретно-материальный предмет при любом его изменении или преобразовании не может оставаться тождественным самому себе, т. е. неизменным, то же самое следует сказать о материально-физических свойствах любого предмета. Следовательно, свойство инвариантности может быть отнесено только к абстрактным предметам и к абстрактным свойствам предметов. Так, изменение в размерах предметов, сделанных из одного и того же материала (при сохранении их плотности), ведет к изменению их веса и объема, т. е. к изменению их физических характеристик. Однако при таком преобразовании сохраняются их свойства «иметь вес» и «иметь объем». Последние остаются инвариантными, т. е. неизменными. Свойства «иметь вес» и «иметь объем» являются общими для всего класса предметов, характеризующихся физическими параметрами «веса» и «объема». Инвариантными оказываются, тем самым, некоторые общие свойства предметов. Поэтому инвариантом следует называть некоторый абстрактный предмет, характеризующийся абстрактными свойствами. Инвариант, следовательно, есть то общее, что объективно существует в классе относительно однородных предметов или явлений. Инвариант, как абстрактный «предмет», конструируется мысленно путем извлечения общего из ряда предметов или явлений и отвлечения от несущественных для существования данного класса различий между предметами. Инвариант есть идеальный объект, который может быть использован для изучения общих свойств данного ряда предметов и любого предмета, входящего в этот ряд.
С. В. Илларионов отмечает: «Теория инвариантов имеет большое значение для гносеологии, она углубляет и конкретизирует теорию отражения» 19. Он отмечает также: «Эта проблема тесно связана с проблемой образования абстракций. Выделяя инвариант большой группы объектов, мы приходим к абстракции — собирательному понятию, охватывающему всю группу в целом» 20.
Если считать инвариантом некоторый идеальный, или абстрактный предмет, то что считать вариантами? Если инварианты выделяются относительно большой группы 19 С. В.Илларионов. Гносеологическая функция принципа инвариантности. «Вопросы философии», 1968, № 12, стр. 90.
10 Там же, стр. 91.
88


объектов, то, очевидно, каждый член этой группы, т. е. каждый конкретный объект, является вариантом, относительно которого выводится инвариант. Следовательно, любой предмет, входящий в какое-либо множество предметов, есть вариант по отношению к каждому другому предмету и есть в то же время вариант по отношению к абстрактному предмету — инварианту, который мысленно, т. е. в абстракции, конструируется как обобщенное наименование данного множества предметов. Каждый конкретный предмет есть вариант по отношению к другому конкретному предмету, который в свою очередь является вариантом по отношению к первому. Иначе говоря, из двух (или любого количества) предметов, составляющих класс, оба (или любое количество) являются вариантами, но ни один из них не является инвариантом по отношению к другому, поскольку каждый из них есть конкретный предмет.
Какую лошадь из табуна можно считать инвариантом по отношению к другим лошадям этого табуна? Очевидно, ни одну. В лучшем случае одну из лошадей можно признать «образцовым экземпляром» и определить как «мисс» лошадь. Точно так же избираемая на конкурсах красоты «мисс Франции» или «мисс Америки» не есть инвариант по отношению к другим конкретным женщинам. Какой- либо конкретный предмет из некоторого множества предметов, составляющих один класс, по тем или иным причинам может быть признан эталоном, или образцом, но он остается всего лишь вариантом среди других вариантов.
Следовательно, вариант и инвариант—принципиально негомогенные объекты. Инвариантом для конкретных лошадей является некоторая абстрактная лошадь — «лошадь вообще». Такая лошадь есть умственный предмет. Она не существует как нечто реально сущее. Ее нельзя пасти и на ней нельзя ездить. Но она все же существует в каждой отдельной конкретной лошади как общее свойство «лошадности», демонстрируя диалектику общего и отдельного 21. В свое время, полемизируя с ботаником Негели, Ф. Энгельс писал:
11 «Лошадность» есть то общее, что есть в каждой реальной лошади» и о которой древний мыслитель сказал, что он видит лошадь, но не видит «лошадности».
89


«Поэтому, когда Негели говорит, что мы не знаем, что такое время, пространство, материя, движение, причина и действие, то он этим лишь утверждает, что мы при помощи своей головы сперва создаем себе абстракции, отвлекая их от действительного мира, а затем оказываемся не в состоянии познать эти нами самими созданные абстракции, потому что они умственные, а не чувственные вещи, всякое же познание, по Негели, есть чувственное измерение! Это точь-в-точь как указываемое Гегелем затруднение насчет того, что мы можем, конечно, есть вишни и сливы, но не можем есть плод, потому что никто еще не ел плод как таковой» 22.
Но вернемся на лингвистическую почву. Способность одной и той же языковой единицы выступать в различных модификациях, т. е. как-то варьироваться, привело к возникновению понятия вариантов одной и той же единицы. Это потребовало введения самого термина «вариант». Так, «один и тот же звук», например [к], в разных условиях употребления и произношения отличается рядом особенностей. Все эти разновидности звука [к] стали называть его вариантами, а инвариантом стали называть «звук вообще», абстрактный звук [к], или фонему. Но здесь возникли трудности. Дэниэль Джоунз, определяя фонему как «маленькую семью звуков» 23, с одной стороны, ввел понятие «абстрактного звука», для которого конкретные звуки являются его манифестациями 24, с другой стороны, считал возможным говорить, что «когда фонема состоит более чем из одного члена, один из звуков обычно кажется более важным, чем другой (другие)» 25. Такой звук, по Джоунзу, может быть назван «главным членом фонемы» 26. Остальные звуки из «семьи звуков» Джоунз назвал «дополнительными членами», или «дивергентами», или «суб-фонемическими вариантами» 27. Тем самым Джоунз, подойдя вплотную к пониманию фонемы как некоторой абстракции, ввел понятие главного звука, для которого «неглавные» являются вариантами, т. е. 12 Ф. Э н г е л ь с. Диалектика природы, стр. 550—551.
88 D. J one s. The phoneme: its nature and use. Cambridge, 1950, стр. 7.
24 Там же.
2Б Там же, стр. 8.
26 Там же.
27 Там же.
90


представил фонему как состоящую из эталона (физического явления) и его вариантов (тоже физических явлений) 28.
Эти идеи сходны с развивавшимися совершенно независимо взглядами Л. В. Щербы, который понимал под фонемой объединение ряда звуков в «звуковые типы» 29. «Эти звуковые типы и имеются в виду, когда говорят об отдельных звуках речи. Мы будем называть их фонемами. Реально же произносимые различные звуки, являющиеся тем частным, в котором реализуется общее (фонема), будем называть оттенками ф о- н е м» 30. В этой формулировке Л. В. Щерба дает понимание фонемы как инвариантного свойства классов звуков — вариантов. Однако далее, как и Д. Джоунз, он вводит понятие главного, «самого типичного» для данной фонемы оттенка, который «произносится в изолированном виде» 31. Тем самым, в понятие фонемы вводится «эталонный» момент.
«Эталонный» момент в понимании соотношения фонемы и звука был в значительной мере, если не полностью, преодолен в школе Трубецкого—Якобсона и у дескрипти- вистов.
Однако соотношение фонемы и звука как инварианта и варианта было подвергнуто критике. У С. К. Шаумяна читаем: «Выясняя отношение звуков и фонем, К. Пайк пишет: „Топологически тождественные звуки — члены одной и той же фонемы, несмотря на то, что они искажаются под влиянием этических факторов44. Отсюда следует, что фонема — инвариант класса звуков, которые являются ее вариантами. Поскольку фонема — инвариант класса звуков, то К. Пайк находит возможным говорить о разных способах произношения той или иной фонемы... Итак, фонема в качестве инварианта относится к эмическому уровню, а звуки в качестве ее вариантов — 28 Правда, Джоунз отмечает, что, по мнению некоторых авторов, «все члены фонемы являются в равной мере важными» (D. J о- n е s. Указ, соч., стр. 8) и что некоторые авторы, особенно американские, используют термин «аллофон» для обозначения и главного, и дополнительных членов «фонемы» (там же).
29 Л. В. Щ е р б а. Фонетика французского языка. М., 1953, стр. 19.
30 Там же.
31 Там же.
91


к этическому уровню. Но в принципе фонема и звук оказываются явлениями одного порядка» 32.
Изложив, таким образом, понимание К. Пайком соотношение фонемы и звука, С. К. Шаумян пишет: «В действительности звук и фонема — это гетерогенные объекты. Поэтому фонема не может быть ни инвариантом, ни названием класса звуков, а звуки не могут быть ни вариантами фонемы, ни членами класса, названием которого служит фонема. Варианты фонемы — это пе звуки, а тоже фонемы. Варианты фонемы — это не звуки, а единичные фонемы. Фонемы есть конструкты, и в качестве конструктов они не могут произноситься. Произносятся не фонемы, а их физические субстраты, т. е. фонемоиды» 33.
С. К. Шаумян исходит из убеждения, что инварианты и варианты должны быть гомогенны (однородны) по своему характеру. Вопрос о том, должны ли варианты и инварианты быть гомогенными или гетерогенными — это общий вопрос, от решения которого зависит то или иное освещение соотношения фонемы и звука с точки зрения вариантности и инвариантности. Несколько выше мы пытались показать,что признание инвариантов и вариантов однородными (гомогенными) сущностями неизбежно ведет к признанию инварианта некоторым эталоном, т. е. одним из предметов ряда, по какой-либо причине признанного главным или представительным. Для С. К. Шаумяна инвариант в области звуков — это звук («физический субстрат, т. е. фонемоид»), обладающий эксплозивным произношением, в отличие от того же звука в имплозивном произношении, «потому что с физической точки зрения более независимой должна считаться позиция эксплозивного произношения» 34. Иначе говоря, из двух сравниваемых звуков инвариантом признается звук в «более независимой позиции», а звук в более зависимой позиции является вариантом первого. Тем самым, инвариантом признается более представительный реальный предмет из данного класса реальных предметов, который по сути дела является эталоном.
82 С. К. Ш а у м я н. Структурная лингвистика. М., 1965, стр. 24. (С. К. Шаумян цитирует работу К. Л. Пайка: Language in relation to a unified theory of the structure of human behavior, p. II. Glendale, California, 1955, стр. 13).
33 С. К. Ш а у м я н. Указ, соч., стр. 24—25.
34 Там же, стр. 25.
92


Считая фонему абстракцией, а звук физическим явлением, С. К. Шаумян не признает отношения между ними как между инвариантом и вариантом в силу того, что само отношение инвариантности — вариантности решается им с точки зрения «эталонного» понимания инварианта.
♦ * *
В известном смысле требование гомогенности, предъявляемое к понятиям инварианта и варианта, все же оправдано. Говорить о вариантах и инвариантах можно лишь в пределах множества, или класса относительно однородных предметов, т. е. предметов, обладающих существенно общими признаками и свойствами.
Нельзя не согласиться с II. Д. Арутюновой, когда она утверждает, что «отношения вариативности могут связывать между собой только однородные элементы, независимо от того, являются ли они единицами плана содержания или лежат на линии выражения» 35.
Инвариантность и вариантность представляют собой две характеристики предмета или явления, входящего в некоторый класс. Свойство инвариантности характеризует то общее, что есть у данного единичного предмета с другими ему подобными. Вариантность характеризует то особенное, что есть только у данного предмета, в отличие от других ему подобных, с которыми он связан через свои инвариантные свойства. Инвариантные свойства предмета представляют собой основу конструирования идеального предмета, в котором сняты вариантные черты.
Такой идеальный, или абстрактный, предмет существует в каждом конкретном предмете данного класса в качестве его общих с другими предметами черт или свойств. В этом смысле абстрактный предмет, как инвариант, гомогенен с конкретным предметом — вариантом. Но только в э т о м с м ы с л е. Как некоторый мысленный объект, идеальный предмет-инвариант принципиально негомогенен ни с одним чувственным объектом, входящим в класс вариантов. Если допустить существование иде-
85 Н.Д.Арутюнова. О минимальной единице грамматической системы. «Единицы разных уровней грамматического строя языка и их взаимодействие». М., 1969, стр. 38.
УЗ


ального предмета как чего-то самостоятельно сущего, т. е. уверовать в его «вещность», то само сопоставление его в этом качестве с физическими объектами с точки зрения отношений вариантности окажется абсурдным. Но все дело в том, что инвариант нельзя выделить как некоторую самостоятельную вещь 36. Инвариантность существует в предмете как общее в отдельном. Инвариантность и вариантность суть две стороны одного предмета. В качестве абстрактного предмета, или умственной вещи, инвариант воплощает в себе классные свойства. Инвариант представляет и весь класс в целом, и каждый предмет данного класса. Изучая инвариантные свойства, т. е. инварианты, мы изучаем существенные свойства класса в целом и каждого члена класса в отдельности.
* * ♦
Соотношение фонемы и звука в языке может быть представлено как соотношение инварианта и варианта при условии понимания фонемы как некоторого общего свойства ряда звуков. Встречающиеся в речевых произведениях какого-либо языка разновидности звука, который можно условно обозначить символом [k]— [kJ, [к2], [к3], [к4]... [кп], образуют некоторый класс, членами которого они являются. Отнесение всех этих разновидностей к одной фонеме /к/ обусловливается рядом общих свойств этих разновидностей. Одним из таких общих свойств является их физическое или физиологическое (акустико-артикуляторное) сходство37. Видоизменяясь в некоторых своих физических параметрах в разных условиях произношения, все эти разновидности сохраняют неизменными некоторые свои свойства, например такие, как «быть взрывным», «быть заднеязычным», «быть глухим» ит. п., хотя степень каждого такого свой36 Представление об абстракциях как о чем-то самостоятельно сущем всегда ведет к нелепости. Ф. Энгельс писал: «Это старая история. Сперва создают абстракции, отвлекая их от чувственных вещей, а затем желают познать эти абстракции чувственно, желают видеть время и обонять пространство» (Ф. Энгельс. Диалектика природы, стр. 550).
37 Определяя фонему как некоторый класс звуков, Г. Глисон отмечает: «Все звуки одного класса должны быть в известной мере фонетически сходными» (Г. Глисон. Введение в дескриптивную лингвистику. Пер. с англ. М., 1959, стр. 60).
94


ства видоизменяется. Учет только физического сход ства позволяет ввести понятие «абстрактного звука» [к] — звука [к] вообще. Но это еще не фонема. Для перехода к фонеме требуется учет еще одного общего свойства, которое остается неизменным у всех членов ряда [кх] [к2] [к3]... [кп]. Это одинаковая противопоставленность по какому-либо признаку звукам, не входящим в этот класс (такой признак обычно называют фонологическим дифференциальным признаком), и одинаковая смыслоразличительная роль. Иначе говоря, чтобы быть отнесенными к одной фонеме, члены данного ряда должны обладать функциональной общностью. Если абстрактный звук [к], выводимый только на основании физического сходства звуков, может быть обнаружен, вероятно, во всех языках мира и по отношению ко всем звукам, физически сходным с ним во всех языках, будет абстрактным звуком, то как фонема этот абстрактный звук является принадлежностью уже не всех языков, но каждого языка в отдельности. Это обусловлено тем, что система противопоставлений и смыслоразличительная роль абстрактного звука [к] специфичны для каждого конкретного языка. Иными словами, функциональные свойства звуков, объединяющих их в один класс (наряду с фонетическим сходством), присущи звукам только в данном языке. Г. Глисон пишет: «Фонема — это класс звуков, которые: 1) фонетически сходны и 2) характеризуются определенными моделями дистрибуции в изучаемом языке или диалекте. Отметим, что данное определение применимо только к одному языку или диалекту. Так, фонемы /р/ вообще не существует. Существует фонема /р/ в английском языке. Точно так же существует фонема /р/ в хинди и т. п. Эти фонемы ни в коей мере не идентичны. Каждая из них — элемент определенного языка и не имеет никакого отношения к любому другому языку» 38.
Итак, «абстрактный звук», «звук вообще» — это еще не фонема. Понятие фонемы предполагает функциональную характеристику. Фонема есть класс физически сходных и функционально тождественных звуков 39. Общие
38 Г. Г л и с о н. Указ, соч., стр. 229.
39 Здесь нет возможности говорить подробно о зависимости фонологических понятий от фонетических. Отмечу лишь, что на связь фонетических (физических) и фонологических (функциональных) понятий указывал еще создатель фонологии как науки
95


черты, остающиеся неизменными, инвариантными при изменении некоторых физических параметров звуков, образующих данный класс, обобщаются в понятии фонемы. Понятие фонемы, тем самым, отражает общеклассные свойства данного ряда и общие свойства, присущие каждому члену класса именно как члену данного, а не другого класса. Фонему можно мысленно сконструировать как некоторый идеальный объект, представляющий собой звук в определенной функции или, вернее, класс некоторых звуков, взятых в определенной функции. Фонему можно считать конструктом, т. е. абстрактной единицей, но ни в коей мере не продуктом «свободного творчества разума», постулируемым исследователем для объяснения опытных данных. С. К. Шаумян прав, говоря, что такие лингвистические конструкты, как фонема, «не выводятся из данных наблюдения путем статистических или каких-либо других механических правил...» 41). Невозможность статистически определить фонему хорошо показал еще Н. С. Трубецкой в своих «Основах фонологии». Фонема есть результат абстрагирования от чувственных данных, и она оправдана лишь в той мере, в какой она адекватно отражает существенно общие свойства наблюдаемых объектов. Фонему нельзя постулировать, ее можно
Н. С. Трубецкой: «Начало любого фонологического описания состоит в выявлении смыслоразличительных звуковых противоположений, которые имеют место в данном языке. Фонетическое описание данного языка должно быть принято в качестве исходного пункта и материальной базы». (Н. С. Трубецкой. Основы фонологии. М., 1960, стр. 21). Правда, такую зависимость он ограничивал рамками лишь «начальных этапов фонологического и фонетического описания», констатируя «принципиальную независимость фонологии от фонетики» (там же, стр. 21—22). Поскольку любой фонологический различительный признак, как говорилось, есть некоторое физическое свойство, взятое в функциональном аспекте, учет физического сходства звуков при отнесении их к одной фонеме, с нашей точки зрения, неизбежен. Примеры, когда в качестве «представителей» одной фонемы выступают физически несходные звуки, всегда объяснимы. Это всегда так называемые слабые позиции, позиции нейтрализации, ит. д., словом, те случаи, когда в силу тех или иных причин безразлично, звук какого класса «заполняет» соответствующее место в звуковой оболочке слова или морфемы.
40 С. К. Шаумян. Преобразование информации в процессе познания и двухступенчатая теория структурной лингвистики. «Проблемы структурной лингвистики». М., 1962, стр. 7. 96


вывести на основании изучения данных опыта. Понятие «лошади вообще» нельзя вывести путем «статистических или любых других механических правил», но это понятие нельзя и просто постулировать, если мы желаем, чтобы оно адекватно отражало свойства некоторого реального класса животных. В биологии особь наблюдается, понятие же вида выводится, но не путем подсчета или измерения особей, а путем операции абстракции на основе учета реальных общих свойств ряда особей.
С одной стороны, фонема есть класс физически сходных и функционально тождественных звуков, с другой стороны, фонема есть то общее, что имеется в каждом члене этого класса и что сохраняется независимо от видоизменений членов класса в различных условиях употребления; наконец, фонема есть некоторый идеальный объект, выводимый относительно группы конкретных объектов. В этом своем качестве фонема существует в каждом конкретном звуке (варианте) как его инвариант. В этом смысле каждый вариант фонемы есть сама фонема.
О. С. Ахманова, исходя из диалектического представления о единстве общего и отдельного, пишет: «... фонема и вариант в известном смысле представляют собой одно и т о ж е: один и тот же звук, видоизменяющийся в зависимости от условий его функционирования в речи» 41.
Фонема, рассмотренная как идеальный объект, конечно, принципиально непроизносима. Нельзя, перефразируя слова Ф. Энгельса, видеть время и обонять пространство.
Фонема, рассмотренная как общее, существующее в отдельном, как «одно и то же», что и ее вариант, произносима всякий раз, когда мы произносим отдельный звук, заключающий в себе инвариантное, т. е. фонемное, свойство. В силу сказанного становится ясным, что ответ на вопрос, произносима ли фонема, не может быть дан в виде взаимоисключающей формулы: либо пет, либо да. Ответ должен быть: в одном отношении фонема не произносима, в другом отношении — произносима. И именно как принципиально произносимая величина фонема есть единица языка. Как идеальный объект, или умственная вещь, фонема есть краткое обозначение («сокращение») 41 О. С. Ахманова. Фонология. М., 1954, стр. 12.
4 Энгельс и языкознание
97


класса материальных объектов, обладающих данным фонемным свойством.
В онтологии языка фонема реально существует в виде класса своих вариантов, подобно тому как «лошадь вообще» существует в виде отдельных особей. В качестве идеального предмета, конструкта, фонема есть средство описания и классификации звукового материала каждого языка, подобно тому как вид в биологии, реально существуя в виде совокупности отдельных особей (каждая особь данного вида несет в себе видовые свойства), есть средство описания и классификации многообразия животного мира. В понятии фонемы отражается объективная упорядоченность данного класса материальных единиц конкретного языка.
В качестве конструкта, воплощающего в себе только инвариантные свойства физических сущностей — звуков, фонема не может быть «точно» изображена с помощью звука — физической сущности, или варианта, поскольку, заключая в себе инвариантные свойства, каждый вариант несет в себе особенные черты, от которых отвлекаются при выводе инварианта — фонемы.
Для передачи общего, «фонемного», заключенного в звуке, пользуются описательным способом: названием этого общего словом фонема. Всякое общее, абстрактное не может быть изображено или показано вне отдельного, но оно может быть названо словом, выражающим понятие об этом общем, или абстрактном. Соответственно при обозначении разных фонем языка пользуются выражениями «фонема /т/», «фонема /к/», «фонема /а/» и т. п. Это есть точное изображение фонемы как некоторого конструкта, в отвлечении от индивидуальных черт каждого варианта, в котором существует фонема.
Если фонему как абстрактную сущность нельзя «произнести», т. е. изобразить с помощью единицы той физической субстанции, отвлечением от которой она является, то ее можно точно изобразить посредством единицы какой-либо другой субстанции, например графической (как это обычно и делается). Фонема как инвариант класса звуков [k1k2k3] . . . [kn ] изображается с помощью графемы К. Графема К есть элемент иной физической субстанции (не звуковой), поэтому в нем индивидуальные особенности звуковых вариантов, обусловленные позицией, фонетическими комбинаторными изменениями и особенностями 98


индивидуального произношения, оказываются снятыми. В силу этого графема К служит точным изображением как инварианта — фонемы, так и любого варианта данной фонемы — звука.
Фонемные, т. е. инвариантные, свойства звуков были использованы первыми изобретателями алфавитов. Их называют первыми фонологами. Они были, однако, стихийными фонологами. Они использовали на практике инвариантное свойство звуков, т. е. то общее, что характеризует классы физически сходных и функционально тождественных звуков, не выделяя фонемы как абстрактны? сущности. В научной литературе нет и следов такой их деятельности. Прошли века, прежде чем от практического использования инвариантных свойств звуков люди пришли к выделению общих свойств звуков и конструированию абстрактных единиц — фонем, отражающих эти свойства.
Графическое изображение фонемы, или графема, снимает (не учитывает) те особенности, которые присущи вариантам фонем — конкретным звукам. В то же время в пределах своей субстанции (графической) графема выступает в различных графических вариантах, обусловленных различными комбинаторными изменениями и особенностями индивидуального написания 42. В рукописном тексте одна и та же графема может встретиться в вариантах:К, Л, Хи т.д.Это будут варианты одной и той же графемы, их можно назвать буквами (по аналогии: фонема — звук; графема — буква). Графема К существует в виде своих графических вариантов — букв, так же как фонема /к/ существует в виде своих вариантов — звуков. Каждый из вариантов графемы — буква — безразличен к тем особенностям, которые отличают звуковые варианты одной фонемы друг от друга. Поэтому каждая буква (вариант графемы) может изображать фонему (как инвариант).
Поскольку графема есть инвариант ряда графических изображений (букв), то ни одна буква не есть точное 42 Как две детали, выполненные по одному чертежу, принципиально не могут быть тождественны друг другу, так и при печатном воспроизведении буквы (графемы), одна и та же буква и теоретически, и практически оказывается чем-то отличной в разных случаях воспроизводства. Так, буква П может оказаться то чуть жирнее, то чуть бледнее и т. д.
99
4*


изображение графемы как абстрактной единицы письма. Всякая буква несет в себе индивидуальные вариантные черты. Графема-инвариант не может быть точно изображена средствами графической субстанции, т. е. с помощью букв, отвлечением от индивидуальных свойств которых она является. Для точного «изображения» графемы как инварианта может быть использовано слово «графема», выражающее понятие о данном абстрактном предмете. В то же время «чтение», или произношение, буквы, взятой в любом начертании, совершенно отвлекается от конкретных особенностей начертания. Поэтому «чтение» любой буквы есть «изображение» графемы как инварианта. Произнося, например, звук [t], мы с его помощью обозначаем и графему-инвариант, и любой ее вариант — букву. Звук It] сам по себе есть вариант фонемы /t/. Поскольку любой из вариантов фонемы, т. е. любой звук, безразличен к особенностям начертания одной и той же графемы, он может быть средством «изображения» как буквы (варианта), так и графемы (инварианта).
Изложенное соответствие можно изобразить в виде схемы 1.
Схема 1
Способ изображения
[kJ [k2] [k3] [kn]
звук звук звук звук
(конкретная физическая сущность)
буква
(конкретная физическая сущность)
№
буква
Г рафема
(инвариант, идеальный объект)
я3 яп I / буква ... буква
Итак, любая буква, являющаяся вариантом одной графемы, может быть точным символическим изображением фонемы как инварианта. Любой звук, являющийся 100


вариантом одной фонемы, может быть точным символическим «изображением» графемы как инварианта.
Любая буква — вариант графемы — в то же время есть изображение и любого звука — варианта фонемы. Любой звук — вариант фонемы — есть «изображение» любой буквы — варианта графемы.
В силу того, что варьирование звуков обусловлено свойствами звуковой субстанции, а варьирование букв — свойствами графической субстанции, звуки и буквы варьируются независимо друг от друга. Поэтому один конкретный звук (вариант) не соответствует одной определенной конкретной букве (варианту), но соответствует любому буквенному варианту. Наоборот, одна конкретная буква не записывает один определенный конкретный звук, но любой звуковой вариант. Соотношение звуков (вариантов) и букв (вариантов) иллюстрируется схемой 2, являющейся конкретизацией схемы 1.
Схема 2
Если все это изложить в общей форме, то можно сказать, что инвариант класса предметов, принадлежащих какой-либо субстанции, не может быть точно изображен ни одним из предметов данной субстанции. При попытке такого изображения мы получаем вариант данного инварианта.
Инвариант данного класса предметов может быть изображен либо описательно с помощью названия, 101


либо символически с помощью средств другой субстанции, безразличной к свойствам субстанции данного класса предметов.
Это общее положение подтверждается примерами из любых других областей. Ни один конкретный физический предмет, имеющий форму куба, не есть инвариант для класса реальных кубов. Это один из вариантов данного класса. «Куб вообще» как идеальный объект, существуя в каждом конкретном кубе, не может быть изображен ни одним реальным кубом так, чтобы при этом изображались только инвариантные черты.
Изображением инварианта класса физических тел, имеющих форму куба, служит либо слово куб, выражающее понятие о кубе вообще, либо геометрический образ куба, например, в виде чертежа.
* * *
Как и фонемы, отношениями вариативности связаны между собою и двусторонние единицы — соответственно морфемы и слова. Однако здесь все осложняется тем, что как морфемы, так и слова являются двусторонними единицами, обладающими знаковой формой (= звучанием) и значением.
«Одна и та же» морфема в разных случаях своего употребления по своему звуковому облику отличается от самой себя. Морфема в разных случаях употребления называется алломорфом, или морфом. Эти термины, введенные дескриптивистами, сейчас широко используются представителями разных школ для обозначения явления варьирования морфемы. Слово во многих языках, как говорилось в начале статьи, выступает в речи в своих формах (в виде словоформ). Ученые, которые определяют слово как «единство его форм», фактически рассматривают словоформы как варианты «одного и того же» слова, хотя и не всегда пользуются соответствующей терминологией.
Если же, как это делает Л. Блумфилд 43, разные словоформы не считать формами одного и того же слова, то, естественно, отношения между словоформами нельзя рассматривать как отношения между вариантами.
43 Л. Б л у м ф и л д. Язык. Пер. с англ. М., 1968, стр. 188.
102


Звуковой облик слов подвержен таким же изменениям в разных условиях употребления, как и звуковой облик морфем.
Варьирование двусторонних единиц в языках проявляется прежде всего в варьировании их звуковой стороны, в то время как в сфере смысловой стороны в случае изменения значений имеет место не отношение варьирования (между значениями), а появление новых значений либо в силу расширения объема значений, либо изменения содержания значений. Эти новые значения как бы аккумулируются и наслаиваются друг па друга. Ощущаемая между ними связь может быть определена как генетическая, но не вариативная. Все это требует более подробного разбора и анализа. Здесь можно отметить лишь, что варьирование «одной и той же» единицы с неизбежностью подводит к выведению некоторой абстрактной единицы, как бы стоящей над своими вариантами в качестве инварианта.
Так, по отношению к своим вариантам (алломорфам, или морфам) морфему можно охарактеризовать как инвариант, существующий в своих вариантах. В этом смысле каждая алломорфа (морфа) несет в себе морфему и сама является морфемой. Иными словами, морфема есть некоторый идеальный объект, который существует в виде ряда разновидностей — вариантов. Тождество морфемы как единства своих вариантов — морф базируется на тождестве значения, которое обеспечивает тождество функций соответствующих морф.
Тождество слова как единства форм базируется на тождестве общеграмматического и лексического значений. Конкретные словоформы осложнены добавочными частными грамматическими значениями. Эти добавочные грамматические значения не столько варьируются между собой, сколько чередуются. Впрочем, чередование может быть видом варьирования. Конкретные словоформы выступают как варианты по отношению к инварианту — слову как единству его форм. Однако каждая конкретная словоформа может быть оценена с точки зрения теории вариантов и инвариантов и в ином отношении. Каждая словоформа, являясь разновидностью «одного и того же» слова, сама по себе может быть уподоблена неизменяемому слову, и вопрос о вариантности и инвариантности в этом случае должен рассматриваться так же, как и в отношении неизменяемых слов. В случае неизменяемых слов, т. е. 103


слов, не имеющих конкретные словоформы (такие слова имеются во всех языках — в русском они представлены, например, предлогами, союзами, некоторыми видами наречий, существительными типа кино, бра, кенгуру и т. п.), их вариантность обусловлена уже тем, что каждое из них существует в виде множества экземпляров. Бесчисленное количество конкретных экземпляров, например слова кенгуру, встречающихся в различных речевых ситуациях, образует некоторый класс, или множество конкретных единиц. По отношению к этому множеству конкретных единиц выводится общее понятие о слове кенгуру, которое есть некоторая абстрактная единица. Эта абстрактная единица представляет собой инвариант по отношению к любому конкретному экземпляру слова кенгуру, который выступает тем самым в качестве варианта. Абстрактная единица — слово кенгуру вообще — существует как общее в каждом конкретном слове кенгуру и в то же время в качестве абстрактной сущности служит кратким обозначением данного класса конкретных единиц.
Тождество неизменяемого слова в разных случаях его употребления (т. е. тождество разных экземпляров слова самим себе) обеспечивается, во-первых, тождеством его значения, и, во-вторых, сохранением общих существенных особенностей его звучания. Поскольку звуковой облик каждого конкретного экземпляра слова состоит из конкретных звуков, в свою очередь существующих в виде различных экземпляров этих звуков, постольку звучания разных конкретных экземпляров не могут быть полностью тождественными. В абстрактной единице, представляющей собой инвариант по отношению к конкретным разновидностям этой единицы, все различия в звучании, обусловленные, например, особенностями речевого аппарата говорящих, силой голоса, взаимодействием с окружающими звуками и т. п., оказываются снятыми. Варьирование неизменяемых слов осуществляется за счет варьирования их звуковой стороны. Это варьирование возможно в определенных пределах, в которых сохраняются общие особенности строения звуковой стороны данной единицы, или, иначе говоря, сохраняется качественная определенность данного звукового облика.
Выход за эти пределы (иногда за счет замены или перестановки одного звука) создает либо звуковую оболочку другого слова, либо приводит к тому, что вместо 104


звуковой оболочки слова мы получаем набор звуков не соотносимый ни с каким значением в данном языке.
Таким образом, понятие инвариантов и вариантов применимо также и к неизменяемым словам языка. Разумеется, что применение принципа вариантности-инвариантности к различным элементам языка требует учета особенностей этих элементов.
Понятие инвариантов и вариантов оправдано, однако, во всех случаях, когда наряду с конкретными единицами путем операции абстрагирования выводятся абстрактные единицы. Последние могут быть разной степени абстракции и отвлеченности от конкретных единиц языка. Для одних и тех же конкретных единиц могут быть выведены различные абстрактные единицы. Так, словоформы суть варианты по отношению к слову как системе форм, в то же время они являются вариантами в силу свойства экземплярности по отношению к абстрактной словоформе и т. д. и т. п.
В лингвистических работах часто говорят о том, что морфема «манифестируется» морфой. Отношение морфемы и морфы есть отношение по степени абстракции. И если в известном смысле можно говорить, что морфа «манифестирует» или «репрезентирует» абстрактную единицу — морфему, как представитель класса представляет класс, то при этом следует всегда иметь в виду, что в действительности абстрактная единица выводится из конкретных в качестве умственного предмета, что она не существует самостоятельно вне конкретных единиц и что, следовательно, утверждение о ее «манифестации» или «воплощении» условно. Нельзя понимать абстрактные единицы как что-то самостоятельно сущее и лишь время от времени манифестирующееся, как говорит Л. Ельмс- лев, в любом материале. В противном случае абстрактные лингвистические объекты могут уподобиться бессмертной и вечно переселяющейся пифагорейской душе, для которой тело является лишь чем-то чисто случайным 44.
Исходя из изложенных в данной статье соображений о природе абстрактных сущностей в лингвистике, следует отдать предпочтение утверждению о том, что язык «как система» состоит из материальных, а не абстрактных единиц. Эти материальные единицы объединяются в клас44 См.: Ф. Э н г с л ь с. Диалектика природы, стр. 504.
105


сы, «сокращенным» обозначением которых являются абстрактные единицы. Если понимать язык как реальное материальное средство общения, а речь как применение этого средства, то в речи применяются именно конкретные материальные единицы. Каждая из них несет в себе некоторые общие свойства, которые и служат основанием для вывода абстрактных единиц.
Абстрактные единицы — это форма упорядочения и классификации конкретных единиц в системе самого языка. Опи отражают объективную упорядоченность конкретных единиц в языковой системе. Они введены лингвистами на основании учета общих свойств реальных материальных свойств единиц языка. И пусть нас не смущает бесконечное разнообразие оттенков произношения «одного и того же» звукового элемента в индивидуальной речи. Всевозможные оттенки индивидуального произношения какого-либо звука и невозможно, и не следует помещать в языковую систему. Звуковые модификации, связанные, например, с особенностями речевого аппарата отдельных людей, есть факт чисто речевой. Но, чтобы данный звук имел качество фонемы, все разнообразие его вариаций не может выйти за некоторый предел. Во всех своих модификациях этот звук, как некоторая материальная величина, должен сохранять качественную определенность. Если исключить позиционно обусловленные варианты звуков как предусмотренные «системой языка», то все остальные их модификации вызываются их свойством «экземплярности». Звуковые единицы, носители фонемного качества, не берутся из языковой системы в готовом виде, как наборщик берет из наборной кассы отлитую в металле букву, их делают всякий раз заново. Всякая делаемая вновь и вновь «вещь» не может быть полностью тождественной самой себе в телесном смысле, хотя она может остаться сама собой в качественном смысле.


КАТЕГОРИИ МЫШЛЕНИЯ И ЯЗЫКА.
СТАНОВЛЕНИЕ И РАЗВИТИЕ КАТЕГОРИИ КОЛИЧЕСТВА В ЯЗЫКЕ
В. 3. Панфилов
Категории мышления, будучи наиболее общими понятия ми, отражающими основные закономерности объективной действительности, представляют собой, по определению В. И. Ленина, «ступеньки выделения, т. е. познания мира, узловые пункты в сети, помогающие познавать ее (природу.— В. П.) и овладевать ею»1.
Категории мышления современного человека есть продукт длительного исторического развития. Их содержание изменяется по мере углубления познания человеком объективной действительности. «Если все развивается,— писал В. И. Ленин, — то относится ли сие к самым общим понятиям и категориям мышления? Если нет, значит, мышление не связано с бытием. Если да, значит, есть диалектика понятий и диалектика познания, имеющая объективное значение» 2. Ступени, этапы в развитии категорий мышления представляют собой ступени, этапы в познании человеком объективной действительности.
Категория количества является одной из наиболее абстрактных категорий мышления современного человека и ее обусловленность объективной действительностью носит наиболее опосредованный характер. Именно поэтому в самых различных направлениях идеалистической философии она 1 В. И. Л е п и н. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85.
2 Там же, стр. 229.
107


использовалась как пример и доказательство того, что категории мышления являются якобы продуктом чистого разума. Выявляя гносеологический источник идеалистической точки зрения на категории мышления и, в частности, на категорию количества, Ф. Энгельс писал: «...Как и во всех других областях мышления, законы, абстрагированные из реального мира, на известной ступени развития отрываются от реального мира, противопоставляются ему как нечто самостоятельное, как явившиеся извне законы, с которыми мир должен сообразоваться» 3.
Критикуя точку зрения Дюринга, объявившего, что основные формы бытия и понятия чистой математики имеют внеопытный, априорный характер, Ф. Энгельс указывал: «Чистая математика имеет своим объектом пространственные формы и количественные отношения действительного мира, стало быть — весьма реальный материал. Тот факт, что этот материал принимает чрезвычайно абстрактную форму, может лишь слабо затушевать его происхождение из внешнего мира» 4.
Рассматривая вопрос о происхождении таких понятий, как число и фигура, Ф. Энгельс писал: «Понятия числа и фигуры взяты не откуда-нибудь, а только из действительного мира. Десять пальцев, на которых люди учились считать, т. е. производить первую арифметическую операцию, представляют собой все, что угодно, только не продукт свободного творчества разума. Чтобы считать, надо иметь не только предметы, подлежащие счету, но обладать уже и способностью отвлекаться при рассматривании этих предметов от всех прочих их свойств кроме числа, а эта способность есть результат долгого, опирающегося на опыт, исторического развития» 5. Лингвистические данные по истории образования и развития числительных и категории грамматического числа в самых различных языках, этнографические данные по счету так называемых первобытных народов, наконец, данные по детской психологии подтверждают эти положения Ф. Энгельса и позволяют наметить те основные этапы, через которые прошла в своем развитии категория количества.
Существует точка зрения, что становление категории количества начинается с непосредственного чувственного 3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 20, стр. 38.
4 Там же, стр. 37.
4 Там же.
108


восприятия количества того или иного конкретного множества, так что различие в количественной характеристике тех или иных конкретных множеств фиксируется в чувственно-наглядных образах этих множеств. Такого рода точка зрения развивалась, в частности, Леви-Брюлем, который находил пережитки этого состояния у так называемых первобытных народов. «Уже у некоторых животных,— пишет Леви-Брюль,— в отношении очень простых случаев отмечена способность подобного рода... Если мы вспомним, что, по словам большинства наблюдателей, память первобытных людей „феноменальна" (выра- жение Спенсера и Гиллена), „граничит с чудом" (Шарль- вуа), то тем больше оснований думать, что они легко могут обходиться без имен числительных. Благодаря привычке, каждая совокупность предметов, которая их интересует, сохраняется в их памяти с той же точностью, которая позволяет им безошибочно распознавать след того или иного животного, того или иного лица. Стоит появиться в данной совокупности какому-нибудь недочету, как он тотчас будет ими обнаружен. В этом столь верно сохраненном в памяти представлении число предметов или существ еще не дифференцировано: ничто не позволяет выразить его отдельно. Тем не менее, качественно оно воспринимается или, если угодно, ощущается. Когда они собираются на охоту, они, сидя уже в седле, осматриваются вокруг, и если не хватает хотя бы одной из многочисленных собак, которых они содержат, то они принимаются звать ее...» 6.
Аналогичным образом высказывается по этому вопросу Э. Кассирер. «Здесь это индивидуальные множества,— пишет он,— которые распознаются и отличаются один от другого по какому-либо индивидуальному признаку. „Число1 множества выступает, поскольку о нем вообще можно говорить, не в форме определенной измеренной числовой величины, но как некоего рода конкретное представление числа, как некое наглядное качество, которое связано с вначале еще полностью нерасчлененным общим впечатлением от множества» 7. Этот этап в развитии счета, пережиточно наблюдаемый у некоторых «первобыт6 Л.Леви-Брюль. Первобытное мышление. М., 1930, стр. 121.
7 Е. Cassirer. Philosophic der symbolischen Formen. T. I.
Die Sprache. Berlin, 1923, стр. 187. См. также: E. Feit weis. Das Rechnen der Naturvolker. Leipzig — Berlin, 1927.
109


ных» народов, по мнению представителей этой точки зрения, находит свое отражение и в языках этих народов.
«То, что первобытное мышление выражает в языке,— пишет Леви-Брюль,— это — не числа в собственном смысле слова, а совокупности-числа, из которых оно не выделило предварительно отдельных единиц... оно (мышление.— В. П.) представляет себе совокупности существ или предметов, известные ему одновременно и по своей природе и по своему числу, причем это последнее ощущается и воспринимается, но не мыслится отвлеченно»8 (разрядка наша. — В. П.). Эта точка зрения нашла известную поддержку и среди математиков. Так, например, И. Г. Башмакова и А. П. Юшкевич, опираясь на Леви-Брюля, полагают, что на первой стадии развития категории количества «численность воспринимается как одно из свойств совокупности предметов, характеризующее эту совокупность наряду с другими свойствами: цветом, формой, размером и т. д.» 9.
Исследования по зоопсихологии и детской психологии показывают, что, хотя непосредственное восприятие конкретных множеств и их различия в количественной характеристике наблюдаются как у животных, так и у детей, они возможны в небольших пределах (не более, чем до пяти)10. Имеют место они и у так называемых первобытных народов, однако также только в тех случаях, когда количество предметов, составляющих то или иное конкретное множество, является небольшим. Что же касается больших количеств, то «первобытные» люди не потому замечают отсутствие одной лошади в большом стаде или собаки в большой своре, что они непосредственно ощущают разницу в количестве, а потому, что хорошо знают каждую лошадь в стаде или собаку в своре11.
8 Л. Лев и- Брюль. Указ, соч., стр. 129.
9 И. Г. Башмакова и А. П. Юшкевич. Происхождение систем счисления. «Энциклопедия элементарной математики», т. I. М., 1951, стр. 18.
10 Г. 3. Р о г и н с к и й Навыки и зачатки интеллектуальных действий у антропоидов (шимпанзе). Л., 1948, стр. 147—148; Н. Н. Ладыгина-Кот с. Развитие психики в процессе эволюции организмов. М., 1958, стр. 220; Л. А. Яблоков. Восприятие множества и счет при формировании первоначальных понятий о числе. Автореф. канд. дисс. М., 1951, стр. 3.
11 См., например: Ф. Б о а с. Ум первобытного человека. М.— Л., 1926, стр. 84.— Ср. также: «Не общее число своих собак держит
110


Существенная слабость рассматриваемой точки зрения на характер первоначального этапа развития категории количества состоит, однако, в том, что категория количества является категорией абстрактного обобщенного мышления и, следовательно, чувственно-наглядный способ отражения количественной характеристики конкретных множеств предметов может рассматриваться лишь как историческая предпосылка для ее возникновения, но не как начальный этап в ее развитии.
Несостоятельным оказывается также и то положение сторонников этой точки зрения, что чувственно-наглядные образы тех или иных конкретных множеств якобы выражаются в языках первобытных народов, получая в них соответствующие обозначения. Язык возникает как средство осуществления и существования абстрактного обобщенного содержания мышления, но не его чувственнонаглядного содержания, и необходимой связи между чувственно-наглядными образами и словами не существует12. Что же касается фактов существования в «первобытных» и непервобытных языках многих рядов числительных, каждый из которых употребляется при счете лишь определенных предметов, или наличия индивидуализован- ных названий для отдельных устойчивых совокупностей предметов типа русского дюжина, на которые обычно ссылаются сторонники этой точки зрения, то, как показывает анализ, они получают иное объяснение, чем то, которое предлагают Леви-Брюль, Кассирер и др. (см. ниже, стр. 124—128 настоящей работы).
Начальным этапом становления категории количества как категории абстрактного обобщенного мышления (он, однако, уже предполагает наличие способности выделять единичные объекты из того или иного множества и противопоставлять каждый из них множеству) является такой этап, на котором устанавливалась лишь равночисленность, или равномощность конкретных множеств предметов когда предметы, составляющие эти множества, приводи-
в памяти эскимос, но отдельные представления о белой собаке с черными крапинками, о собаке, родившейся в голодную зиму, и т. п.» (А. В. В а с и л ь е в. Целое число. Л., 1922, стр. 4—5).
12 См. об этом: В. 3. П а н ф и л о в. К вопросу о соотношении языка и мышления. «Мышление и язык». М., 1957; Он же. Взаимоотношение языка и мышления. М., 1971.
111


лись во взаимно-однозначное соответствие13. Этот этап развития категории количества засвидетельствован у «первобытных» народов. Исследователи этих народов отмечают, что многие из них имеют числительные лишь в пределах первого десятка, а некоторые лишь числительные 'один5, (два\ Поэтому в тех случаях, когда они имеют дело с конкретными множествами, которые состоят из большего количества предметов, чем то, которое находит свое обозначение в числительных, они по существу устанавливают лишь равночисленность этих множеств. Многочисленные факты такого рода собраны в книге Леви-Брюля «Первобытное мышление».
«Гэддон,— пишет Леви-Брюль,— отлично видел, что здесь нет ни числительных, ни чисел в собственном смысле. Здесь речь идет о своего рода памятной книжке, об особом методе, позволяющем в случае надобности получить данную сумму. „Существовал, — говорит он, — другой способ счета: начинали с мизинца левой руки, от него переходили к безымянному пальцу, затем к среднему, к указательному, к большому, потом к кисти, к сочленениям плеча, к плечу, к левой стороне груди, к грудной кости, к правой стороне груди и кончали мизинцем правой руки (всего получалось 19). Названия для чисел являются просто названиями частей тела, а отнюдь не числительными. На мой взгляд, эта система могла употребляться лишь в качестве вспомогательного средства для счета, подобно тому, как пользуются веревочкой с узелками, но отнюдь не в качестве ряда действительных чисел. Локтевое сочленение (куду) может означать семь или тринадцать, и я не смог выяснить, обозначает ли куду действительно одно или другое из этих чисел: в деловых сношениях туземец только вспомнит, до какой части своего тела он дошел при подсчете предметов, и, воспроизведя счет начиная со своего левого мизинца, он всегда вновь найдет искомое число44»14. Следует только отметить, что в этом, как и в других аналогичных случаях, о которых упоминается в книге Леви- Брюля, счет в собственном смысле этого слова не происходит, а имеет место лишь установление равномощности множеств, в силу чего словесное обозначение какого- 18 См.: С.Л. Яновская. О так называемых «определениях через абстракцию».— «Сборник статей по философии математики». М., 1936, стр. НО.
14 Л. Л е в и - Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 124.
112


либо члена конкретного множества и не имеет определенного числового значения.
Интересные свидетельства такого же рода, касающиеся коренного населения Австралии, приводятся в книге Уильяма Бакли. «Перед уходом,— пишет он,— охотники, следуя обычаю, нанесли на руки штрихи, чтобы по ним определять, сколько дней они будут отсутствовать; то же самое сделал один из тех, кто оставался в лагере. Стирая каждый день штрих, он будет знать, сколько прошло времени»15.
Операции установления равночисленности, или равно- мощности конкретных множеств наблюдаются также у детей младшего дошкольного возраста. Так, когда им предлагается по готовому образцу числовой фигуры «сделать такую же» (или «так же») без указания на количество предметов, которые образуют эту фигуру, ее воспроизведение «при сохранении пространственного расположения ее элементов во всех случаях производилось путем мозаичного дробления множества на простейшие компоненты и зрительного сопоставления вычлененных компонентов»16. Именно этим объясняется тот факт, что для детей этого возраста «счет... еще не является средством определения количества, и они не понимают, что последнее названное числительное указывает на общее количество сосчитанных предметов»17.
Установление равночисленности двух множеств, образуемых качественно отличными друг от друга предметами, предполагает способность абстрагироваться от качественных различий предметов, составляющих эти множества. Вместе с тем на этом этапе еще не производилось установление количества, числа предметов тех множеств, которые приводились во взаимно-однозначное соответствие.
Выбор того или иного множества конкретных предметов в качестве эталона, или эквивалента, по отношению к которому устанавливалась равночисленность других конкретных множеств, представлял собой дальнейший этап в становлении категории количества. В качестве такого эквивалента, или эталона, первоначально использо-
1Ь У. Б а к л и. Австралийский Робинзон. М., 1966, стр. 49, а также стр. 32 и 40.
16 Л. А. Я б л о к о в. Указ, соч., стр. 7.
17 Е.И. Корзакова. Усвоение операций счета детьми дошкольного возраста. Автореф. канд. дисс. М., 1951, стр. 5. 113


валось более чем одно конкретное множество. Так, в этой функции использовались пальцы рук и ног и другие части человеческого тела, а также камешки, палочки и т. п. Э. Кассирер отмечает, что «исходным пунктом для установления различий числовых равно как и пространственных отношений является человеческое тело и отсюда они переносятся на весь чувственно-наглядный мир»18. Действительно, человеческое тело, особенно пальцы рук и ног, как эталон, в отношении которого устанавливалась равномощность других конкретных множеств, занимает совершенно особое место среди других множеств, используемых в этом качестве. Каждая из частей человеческого тела, будучи качественно отличной от других и имея свое индивидуальное словесное обозначение, могла выступать как конечный член множества — эталона, если подсчет количества предметов, составляющих данное конкретное множество, заканчивался указанием на соответствующую часть человеческого тела. Очевидно, что в отличие от частей человеческого тела члены таких множеств, как палочки или камешки, не обладают этими свойствами.
Выделение эталонов, по отношению к которым устанавливалась равночисленность всех других множеств, привело к возникновению понятий об определенных количествах, т. е. чисел, так как «число можно определить как общее свойство всех равномощных друг другу множеств»19.
В качестве названий возникающих понятий о тех или иных определенных количествах при этом использовались:
1. Названия множеств-эквивалентов. Установлено, что в большинстве языков числительное пять происходит от слов со значением 'рука’20, числительное десять в ряде языков буквально означает 'две руки’21, числительное двадцать в некоторых языках означает 'человек’,
18 Е. Cassirer. Указ, соч., стр. 183.
10 С. А. Я н о в с к а я. Указ, соч., стр. 111.
20 Такова, например, этимология числительного пять в нивхском (см.: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. 1. М.— Л., 1962, стр. 208—209), эскимосском (см.: Г. А. Меновщик ов. Из истории образования числительных в эскимосском языке.— ВЯ, 1956, № 4, стр. 65), чукотском (см.: П. Я. С к о- р и к. Грамматика чукотского языка, ч. 1. М.— Л., 1961, стр. 387) и многих других языках.
21 Так, например, этимологизируется это числительное в чукотском языке (см.: П. Я. С к о р и к. Указ, соч., стр. 387).
Ш


‘самец’ 22. На ту большую роль, которую играла рука при счете и образовании числовых обозначений, указывает и тот факт, что в некоторых языках слово 'считать буквально означает ‘пальчить’23.
На это обстоятельство обращают внимание почти все исследователи «первобытных» народов. В частности, интересные сведения приводятся Н. Н. Миклухо-Маклаем. «Излюбленный способ счета,— пишет он,— состоит в том, что папуас загибает один за другим пальцы рук, причем издает определенный звук, например бе, бе, бе... Досчитав до пяти, он говорит: ибон-бе (рука). Затем он загибает пальцы другой руки, снова повторяя бе, бе..., пока не дойдет до самба-бе и самба-али (одна нога, две ноги). Если нужно считать дальше, папуас пользуется пальцами рук и ног кого-нибудь другого»24.
2. Названия соответствующих членов множеств-эквивалентов, если оно состояло из неоднородных объектов и каждый из них имел свое индивидуальное обозначение; или описательные выражения, которые указывали на какие-либо члены множества-эквивалента. Так, например, в амурском диалекте нивхского языка числительное девять буквально означает ‘один находящийся’, а в восточносахалинском диалекте ‘один пять’, что при ручном счете соответственно понималось ‘один не загнут’, ‘один остался’ и ‘один до пяти на другой руке’23. В эскимосском языке числительное четыре буквально означает ‘скатывающийся (по отношению к среднему пальцу руки)’, числительное восемь буквально означает ‘третьим пару имеющий’, девять — ‘четвертым пару имеющий’26. В чукотском языке числительные шесть, семь, восемь, 22 Указанную этимологию это числительное имеет в чукотском (см. П. Я. С к о р и к. Указ, соч., стр. 387), эскимосском (см.: Г. А. М е н о в щ и к о в. Указ, соч., стр. 68) и других языках.
23 Эту этимологию слово со значением 'считать3 имеет, например, в чукотском языке (см.: П. Я. С к о р и к. Указ, соч., стр. 387). В нивхском языке это слово сопоставляется со словом, означающим ‘следовать по чему-л.5, 'идти следом за чем-л. или кем-л.5 (см.: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 188).
24 Н. II.Миклухо-Маклай. Собр. соч., т. III, ч. 1. М.— Л.» 1951, стр. 176.
2Ь См.: В. 3. П а и ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 210—211.
26 См.: Г. А. Меновщиков. Указ, соч., стр. 64—66.
115


девять соответственно означают ‘один + пять’, ‘два + + пять’, ‘триЦ-пять’, ‘четыре + пять’27.
3. Слово (словосочетание), указывавшее на то движение при счете, которое совершалось при достижении соответствующего члена данного множества-эквивалента, или которым заканчивался подсчет. Так в эскимосском языке числительное десять буквально означает ‘верх’, ‘верхний’, поскольку при окончании счета на пальцах рук считающий поднимал кисти рук вверх, ладонью правой руки покрывал поднятые вверх пальцы левой руки28.
Этимологии числительных в самых различных языках показывают, что многие из них восходят к словам со значением ‘много’. Так, например, в нивхском языке таким образом этимологизируются собственно количественные обозначения в составе числительных два, шесть, десять, сто29. Очевидно, что слова, к которым восходят такого рода числительные, первоначально представляли собой названия каких-то конкретных множеств-эквивалентов.
По-видимому, общей закономерностью является то, что числительные, обозначающие большие числа, обычно восходят к словам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в большом количестве или представляют собой большую массу. Так, славянск. тьма обозначает ‘10000’, санскр. samudra ‘океан’ — ‘10 000 000 000’, salila ‘морской поток’ — ‘100 000 000 000’; в древнеегипетском числительное миллион обозначалось иероглифом для головастика, числительное тысяча обозначалось иероглифом для лотоса30, нивхск. u'oMqa ‘тысяча’, по-видимому, сопоставляется со словом н^эмц ‘комар’ и т. п.31
27 См.: П. Я. С к о р и к. Указ, соч., стр. 388.
28 См.: Г. А. Меновщиков. Указ, соч., стр. 66—67.
29 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 205—213.
30 Р. Т hi е me. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache. Wiesbaden, 1954, стр. 18 и сл.; T. А. Д e г т я p e в а. Формы проявления семасиологических законов. «Законы семантического развития в языке». М., 1961, стр. 19—20.
31 В этом отношении представляет интерес также и следующий способ обозначения большого количества в нивхском языке, отмеченный нами в фольклорном тексте: Пилкыр н'о н'адр ты,й н'лами солги hap а имыд' ‘Большущий амбар один, а также половину мари (место в тайге, где пасутся олени.— В. П.) оленей (ему) отдал5.
116


Особый интерес представляет собой происхождение числительного один. По крайней мере для некоторых языков обнаруживается связь этого числительного с местоимениями. Так, в нивхском языке собственно количественное обозначение *ни в составе числительных ‘один’ всех 26 систем сопоставляется с личным местоимением н'и ‘я’ 32. В качинском языке числительное langai ‘один’ состоит из двух компонентов 1а и ngai 33, причем этот последний полностью совпадает с местоимением ngai ‘я’, а первый компонент, по-видимому, отождествляется со словом 1а, указывающим на мужской пол, и с некоторыми существительными употребляется в значении ‘один’ самостоятельно.
В русском языке компонент -ин числительного один также имеет местоименное происхождение34, чем объясняется изменение этого числительного по родам 35.
В эскимосском языке в числительном атасик, ‘один’ выделяется основа ата со значением ‘отец’, ‘глава чего- либо’33.
Таким образом, обнаруживается, что понятие «один» формировалось в неразрывной связи и на основе процесса выделения человека из окружающей его действительности, осознания им своего собственного я как нечто обособленного и противопоставляемого всем остальным предметам внешнего мира и остальным членам той человеческой общности, к которой он принадлежал.
Факты этимологической разноплановости числительных в самых различных языках и перебои в семантической линии развития числовых обозначений (например, в нивхском языке пять связано с понятием о руке, шесть с названием какого-то множества предметов, девять опять связано с рукой и т. д.), с одной стороны, подтверждают положение о том, что в качестве множеств-эквивалентов использовалось не только человеческое тело и его части, 32 См. подробнее: В. 3. П а и ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 204.
33 См.: Е. В. П у з и ц к и й. Качинский язык. М., 1968, стр. 57.
34 Ф.Буслаев. Историческая грамматика русского языка.
Этимология. Изд. 4. М., 1875, стр. 115, 152.
36 В. В. Виноградов в связи с этим отмечал, что числительное один в русском языке «сохраняет морфологическую систему место¬
именного прилагательного» (В. В. Виноградов. Русский язык. М,— Л., 1947, стр 292).
38 См. Г. А. Меновщиков. Указ, соч., стр. 62.
117


но и другие конкретные множества, а с другой — говорят о том, что после возникновения тех или иных количественных понятий рука продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в дальнейшем при образовании понятий больших количеств они могли обозначаться словами, связанными с ручным счетом 37. Именно отсутствием единой линии в происхождении числовых обозначений объясняется та морфологическая неоднородность числительных, на которую указывают многие исследователи 38.
Рассматриваемый этап развития категории количества нашел свое отражение в фактах возникновения нескольких параллельных обозначений для отдельных чисел, а также в возникновении в пределах грамматической категории числа различных значений собирательного типа, учитывающих качественные особенности объектов, образующих соответствующие конкретные множества.
То или иное определенное количество могло получить больше, чем одно название, так как в качестве множеств- эквивалентов могли выступать несколько одинаковых в количественном отношении совокупностей предметов. Так, например, в нивхском языке понятие «пять» связано с *хон 'много’ и *т'о 'рука’, а понятие «два», выражаясь собственно количественным обозначением *ми, связано также со словом токрт' 'двойняшки’ 39. В китайском языке понятие «два» выражается двумя числительными: лян и эр, в качинском языке — числительными lahkwang и ni 40.
87 «Числительные системы всего мира,— отмечал Э. Тэйлор,— по действительным схемам своего расположения, распространяют и подкрепляют воззрение, что счет по пальцам рук и ног был первоначальным методом счисления у человека, принятым и выраженным в языке... Теперь, хотя в большей части известных языков в самих числительных не замечается прямого обращения к ручным и ножным пальцам, к рукам и ногам, но самые схемы пятеричного, десятичного и двудесятичного счета остаются в виде свидетельства, что подобный ручной и ножной счет был их первоначальным основным методом» (Э. Б. Т э й л о р. Первобытная культура, т. I. Изд. 2. СПб., 1896, стр. 231; см. также стр. 216— 223).
38 См., например: В. А. Б р им. Система числительных в германских языках. «Языковедные проблемы по числительным», т. I. Л., 1927, стр. 159,160; В. В. Виноградов. Указ, соч., стр. 291 исл.
39 См.: В. 3. Панфилов. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 205—211.
40 См.: А. А. Д р а г у п о в. Исследования по грамматике современного китайского языка. М.—Л., 1951, стр. 197; Е. В. П у- з и ц к и й. Указ, соч., стр. 57.
118


Несколько обозначений одного и того же количества возникало также и потому, что при возникновении соответствующего понятия в качестве исходной точки отсчета нередко использовалось несколько уже существующих числовых обозначений. Так, в чукотском языке число 9 обозначается числительными ныръамытльигэн букв, ‘четыре Н пять" и амынгытуавкылъэн букв, ‘не десятый5; число 14 обозначается числительными мынгыткэн тырау парол букв, ‘десять четыре лишних" и акылгынуавкылъэн букв, ‘не пятнадцатый"; число 19 обозначается числительными кылгынкэн wwpaq парол букв, ‘пятнадцать четыре лишних" и эqлuqqэвкылъuн букв, ‘не двадцатый" 41.
В чаплинском диалекте эскимосского языка число 15 обозначается как словом акимичак , так и сочетанием слов кулям талъимат сипнык 'лъюки букв, ‘десять пять слишком"; в языке гренландских эскимосов число 20 обозначается двояким способом: aftersaneq talimat букв, ‘процесс перехода пяти" (что указывало на переход при счете с одной ноги на другую и на окончание счета) и inuk navdlugo букв, ‘человек целиком" 42.
Специалисты по индоевропейским языкам из факта отсутствия общего индоевропейского архетипа числительного один при общности архетипов числительных от двух до пяти делают вывод, «что числительное ‘Г образовалось гораздо позднее, чем числительные ‘2" — 40" и даже ‘100’... что понятие числа ‘Г и его название возникли в период „распада44 (или, в крайнем случае, в начале периода „распада44) индоевропейского языкового единства» 43. Здесь не учитывается, однако, что понятие «один» в и.-е. праязыке могло связываться с несколькими названиями и закрепиться в дальнейшем за разными названиями в разных и.-е. языках. Так, в чукотском понятие «один», выражаясь числительным ыннен, связано также с первым 41 См.: П. Я. С к о р и к. Указ, соч., стр. 388—389.
42 См.: Г. А. М е н о в щ и к о в. Указ, соч., стр. 67, 69.
43 В. П. М ажю л ис. Индоевропейская децимальная система числительных.— ВЯ, 1956, № 4, стр. 54.— Аналогичную точку зрения по этому поводу высказывал также С. П. Обнорский (см.: С. П. Обнорский. Заметки по русским числительным. М., 1935, стр. 329). Отметим также, что, вопреки утверждению В. П. Мажюлиса и Е. Феттвайза, на которого В. П. Мажюлис ссылается, понятие «один» возникает у детей, во всяком случае, не позднее, чем понятие «два» (см.: Л. А. Яблоков. Указ,
соч., стр. 8).
119


компонентом числительного цонъачгынкэн ‘девять’, букв, один рядом (отодвинут)’ и повторительного числительного кун-эче ‘один раз’, в кетском языке понятие «один» выражается двумя основами — кок при счете одушевленных и кус при счете неодушевленных предметов 44.
Очевидно, что выделение единичного объекта из какого-либо конкретного множества является необходимым условием не только для установления взаимно-однозначного соответствия каких-либо двух множеств предметов на первом этапе развития категории количества и образования понятий о количествах, больших, чем «один», на дальнейшем этапе ее развития, но и условием для выделения и сравнения в качественном отношении какого-либо одного предмета с другим 45.
Можно предположить, что этап установления равно- численности в истории развития счета должен был привести к возникновению многих рядов, или систем, последовательно возрастающих числительных, каждый из которых использовался при счете в соответствии с качественными особенностями исчисляемых предметов.
Такого рода предположение как будто подтверждается тем, что во многих языках (в ряде индейских языков, языков Океании и в одном из палеоазиатских языков — нивхском (гиляцком) языке) действительно существует несколько систем числительных, каждая из которых употребляется при счете лишь предметов определенного рода. По мнению многих ученых, числительные этого типа возникли на том этапе развития счета, когда понятие количества еще не выделялось, а существовали лишь понятия о количествах тех или иных конкретных предметов.
44 А. П. Д у л ь з о н. Кетский язык. Томск, 1968, стр. 123.— Сведения по чукотскому языку нами получены от П. Я. Скорика.
45 «Для того, чтобы могло возникнуть понятие числа,— пишет С. А. Яновская,— необходимо наличие реальных вещей и их совокупностей (множеств) и действенное (практическое) отношение человека к ним, состоящее в умении комбинировать вещи в множества, различать внутри множества как целого отдельные элементы и приводить эти множества в соответствие друг с другом» (см.: С. А. Я н о в- с к а я. Указ, соч., стр. 114; разрядка паша. — В. П.). Ср. противоположные утверждения Л. Леви-Брюля (Указ, соч., стр. 129).
т


«...На примитивных ступенях развития языка,— пишет Э. Кассирер,— повсюду обнаруживается, что числовые обозначения непосредственно сливаются с обозначениями вещей и свойств. То же самое обозначение одновременно служит как для выражения свойств предметов, так и для выражения его числовой определенности и его числового характера» 46.
Ссылаясь в этой связи на язык жителей острова Фиджи, в котором существуют специальные слова для обозначения 2, 10, 100 и 1 000 кокосовых орехов или 10 лодок, 10 рыб и т. п., на язык североамериканских индейцев цимшиан, в котором есть специальные числительные для счета длинных предметов, мелких предметов и т. п., Э. Кассирер далее утверждает, что «дифференциация рядов чисел (Zahlreihen)... практически может быть неограниченной» 47.
Леви-Брюль, используя такого рода факты для подтверждения своей теории об особом, дологическом мышлении «первобытных» народов, утверждает следующее: «Эти факты сводятся, как мы думаем, к общему предрасположению мышления низших обществ. Так как абстракции этого мышления являются всегда скорее индивидуализирующими, чем обобщающими, то оно на известной ступени своего развития образует имена числительные, однако это не числительные in abslracto, как те, которыми пользуемся мы. Это всегда имена числительные определенных разрядов существ и предметов» 48.
Особенностями мышления объясняет такого рода факты также и Б. М. Кедров. Он пишет: «На ранней ступени своего развития оно (человеческое сознание.— В. П.) еще не научилось мыслить отвлеченными числами, так как количественные характеристики нераздельно сливались с качественной определенностью подсчитываемых предметов, как это имеет место при оперировании именнованными числами. Более того, первоначально в языке отсутствовали сами имена числительные; количественная характеристика сливалась нераздельно с будущим именем существительным (например, у некоторых северных наро46 Е. Cassirer. Указ, соч., стр. 189.
47 Там же. — Аналогичное утверждение мы находим у Леви- Брюля (см.: Л. Леви-Брюль. Указ, соч., стр. 129).
48 Л. Л е в и - Б р ю л ь. Указ, соч., стр. 130 — 131.
121


дов еще до сих пор сохраняются в языке самостоятельные слова для обозначения одного оленя, двух оленей и т. д.; у некоторых народов, живущих в пустынях, такие же слитные слова существуют для обозначения одного, двух и большего числа верблюдов)» 40.
Эта точка зрения разделяется также некоторыми математиками. Так, Р. Курант и Т. Роббинс пишут в этой связи следующее: «Абстрактный характер идеи числа становится ясным только на очень высокой ступени интеллектуального развития. В глазах детей числа всегда остаются соединенными с самими осязаемыми объектами — допустим, пальцами или камушками; с другой стороны, и первобытные языки обнаруживают конкретное понимание числа: для обозначения предметов различных типов употребляются различные сочетания числительных слов» 50.
Представляется, однако, что тот этап в развитии категории количества, когда лишь устанавливалась равно- численность тех или иных конкретных множеств, не мог привести к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числовых обозначений, каждый из которых (рядов) использовался бы при счете лишь определенных предметов. В самом деле, выбор множества-эквивалента с учетом специфики предметов множества, равно- численность которого устанавливалась, мог привести к возникновению последовательно возрастающих числовых обозначений только в том случае, если каждый из членов множества-эквивалента был строго индивидуализирован по своим качествам и, следовательно, названию. Но, во-первых, практически это могло быть только в отношении единичных множеств-эквивалентов (части человеческого тела, но не камешки, палочки и т. п.). Во-вторых, при этом получилось бы, что тождественные по своим качествам члены множества, равночисленность которого устанавливалась, соотносились бы с различными по своим качествам членами множества-эквивалента. А это противо49 Б.М. Кедров. О повторяемости особого рода в процессе развития. «Философские науки», 1959, № 1, стр. 59. См. также: А.Г. Спиркин. Формирование абстрактного мышления на ранних ступенях развития человека. «Вопросы философии», 1954, № 5, стр. 68-69.
•° Р. К у р а н т и Т. Р о б б и н с. Что такое математика. М.— Л., 1947, стр. 20-21.
122


речит самой идее учета качественной специфики членов равномощного множества, так как сама операция установления равночисленности возможна лишь при отвлечении от качественных особенностей членов обоих множеств.
Тот факт, что конкретный счет и конкретные числительные, указывающие не только на количество, но и на вид исчисляемых предметов, существуют лишь в некоторых языках первобытных народов (из всех палеоазиатских языков только в нивхском, но не в эскимосском, или чукотском, или кетском, или юкагирском; из многочисленных индейских языков лишь в языке цимшиан, дене и некоторых других и т. п.), также не может получить объяснения с той точки зрения, которая развивалась в этой связи Э. Кассирером и другими исследователями. Ниже будет показано также, что все соответствующие конкретные числительные различных рядов, или систем, т. е. все числительные со значением ‘один5 или все числительные со значением ‘два5 и т. п., включают в свой состав общий компонент, который и передает понятие о соответствующем количестве, т. е. понятие об ‘одном5, понятие о ‘двух5 и т. п. и, следовательно, надо искать другие причины возникновения конкретных числительных, чем те, которые называют сторонники этой точки зрения.
Выделение эталонов, или эквивалентов, по отношению к которым устанавливалась равночисленность остальных конкретных множеств, знаменовало собой возникновение понятий об определенных количествах, что могло иметь место только при условии возникновения способности отвлекаться от качественных особенностей предметов, составляющих то или иное множество, и выделить их количественную характеристику. Вместе с тем на этом этапе развития категории количества понятия об определенных количествах еще не мыслились в отрыве от понятий о конкретных предметах, составляющих это количество, и, следовательно, еще не существовало абстрактного счета, т. е. такого счета, при котором числовые обозначения не сопровождались бы названиями предметов счета. Так, например, один из исследователей корякского языка, С. Н. Стебницкий, отмечал, что, хотя в этом языке и существуют только такие числительные, которые, употребляются при счете предметов любого рода, «коряк не мыслит понятия три и пи какого-либо другого числа 123


вне его отношения к какому-либо предмету, отвлеченно»51. П. Я. Скорик пишет, что в 20-х годах при обучении чукчей арифметике ему пришлось столкнуться с большими трудностями, так как «чукчи (и дети, и взрослые) совершенно не понимали арифметических действий с отвлеченными числами (ыннэн 'один', 1гирэц два5 и т. д.) и хорошо их усваивали в связи с конкретными предметами или при обозначении чисел как предметов (ыннэнычъын 'единица', 1гирэдычъыи 'двойка' и т. д.)» 52.
Следовательно, существовал такой этап в развитии категории количества, когда уже возникшие числовые обозначения употреблялись только в сочетании с названиями тех или иных конкретных предметов счета.
Наличие во многих языках числительных, которые включают в свой состав не только собственно количественные обозначения, но и компоненты, возводимые к названиям предметов счета, а также существование так называемых суффиксов-классификаторов обусловлены этим этапом развития категории количества. Такого типа числительные есть в некоторых индейских языках (цимшиан, дене и др.), языках Океании и в нивхском языке. В нивхском существует 26 систем различных числительных, каждая из которых до недавнего времени употреблялась лишь при счете предметов определенного рода (см. табл.). Однако соответствующие числительные всех 26 систем (т. е. все числительные со значением 'один' или все числительные со значением 'два' и т. д.) имеют в своем составе общие собственно количественные обозначения, а их вторые компоненты (показатели систем), которыми они и отличаются друг от друга, являются (или восходят) названиями предметов счета. Есть основание утверждать также, что числительные в нивхском языке возникли в результате перерастания синтаксических словосочетаний, образованных из уже существовавших общих числовых обозначений и названий предметов счета, в сложные слова в силу того, что эти числовые обозначения всегда употреблялись вместе с последними 53. Образование, по 51 С. Н. Стебницк и й. Объяснительная записка и перевод к учебнику арифметики для 1-го класса корякской школы (ч. 2). Л., 1933, стр. 4.
62 П. Я. С к о р и к. Указ, соч., стр. 386, примеч. 273.
63 См. подробнее: В. 3. Панфилов. Нивхские количественные числительные. Автореф. канд. дисс. Л., 1953; Он же. Грам
124


крайней мере, числительных некоторых систем относится к весьма раннему периоду развития нивхского языкаи нивхского народа, о чем свидетельствуют этимологии показателей этих систем. Так, например, показатель XXIII системы -к сопоставляется со словом кы ‘топор", которое имеет общий корень с глаголами хы-вд' ‘рубить", хы~зд' ‘копать", хы~мзд' закопать". Эти сопоставления позволяют сделать вывод, что показатель -к этой системы восходит к названию каменного орудия, которым рубили, копали и т. п.54
К нивхским числительным типологически близки числительные в языке цимшиан 55, где также существуют различные системы числительных для счета предметов различного рода (плоских, круглых, длинных предметов, лодок, людей, а также различных мер). Наряду с этим в языке цимшиан есть числительные «для простого счета», а числительные остальных систем, как отмечал уже Ф. Боас, образованы из основ и суффиксов — показателей систем 56.
Леви-Брюль приводит следующие числительные со значением ‘три" из другого индейского языка — дене: тха ‘три вещи", тхане ‘три лица", тхат ‘три раза", тхатоэн ‘в трех местах", тхаух ‘тремя способами", тхайлтох ‘три предмета вместе", тхоэлтох ‘три лица вместе", тхахултох три раза вместе"57. Все они включают общий корень тха, который и означает ‘три".
Как отмечает К. К. Уленбек, по своему характеру к нивхским числительным близки также числительные в языке североамериканских индейцев вашо (washo) и в некоторых аустронезийских языках чаморро (chamor- го) и др. 5d
матика нивхского языка, ч. 1, стр. 214—221; Он же. К истории счета (нивхские количественные числительные). «Филологические науки», 1959, № 4.
64 См.: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 199—200.
66 На близость нивхских числительных и числительных в языке северо-американских индейцев впервые обратил внимание Л. Я. Штернберг (см.: Л. Я. Штернберг. Образцы материалов по изучению гиляцкого языка и фольклора. «Известия императорской Академии наук», ser. V, 1900, т. XIII, № 4, стр. 410).
66 F. В о a s. Handbook of American languages, p. I. Washington, 1911, стр. 396—397.
57 Л. Л e в и-Б p ю л ь. Указ, соч., стр. 130.
58 С. С. U h 1 е n b е с k. Zu den einheimischen Sprachen Nord- Amerikas. «Anthropos», 1910, Bd V, H. 4, стр. 784—786.
125


По данным П. Гамбруха в языке науру (Маршальские острова) существует около 25 различных систем числительных, каждая из которых употребляется лишь при счете предметов определенного рода (живых существ; растений и цветов; лодок; посуды для питья; листьев и перьев; цепей и шнурков; длинных больших предметов; частей предметов, поделенных вдоль; частей предметов, поделенных поперек; частей предметов, поломанных по- всякому; связок кокосов и бананов; ночей и дней; куч каких-либо предметов и т. п.). Все соответствующие числительные 25 систем имеют общие корни, отличаясь друг от друга своими вторыми компонентами, которые П. Гамбрух называет суффиксами-классификаторами 59.
В китайском языке (байхуа) существуют собственно числовые обозначения (числительные), которые употребляются при счете всех предметов, а также при абстрактном счете. Однако, во всех случаях, когда указывается на количество каких-либо конкретных предметов, между числительными и существительными вставляются так называемые счетные слова, или суффиксы-классификаторы (их в китайском языке более 40), которые указывают на вьд исчисляемых предметов 60. Таким образом, в отличие от рассмотренных выше случаев в китайском языке собственно количественные обозначения существуют и как самостоятельные слова (числительные); иначе говоря, хотя в китайском языке, как и в указанных выше языках, собственно количественные обозначения всегда должны были сопровождаться названиями предметов счета, это не имело результатом такое их слияние с этими последними, что они перестали выделяться в качестве самостоятельных слов, как это произошло, например, в нивхском языке. То же самое, по-видимому, следует сказать о японском и дунганском языках, в которых числительные при сочетании с существительными, как и в китайском языке, сопровождаются счетными словами 61.
59 Р. Н a m Ь г u с h. Die Sprache von Nauru. Hamburg, 1914, стр. 29—30.
60 См.: JI io й III у - с я н. Очерк грамматики китайского языка, т. II, ч. 1. М., 1965, стр. 5—10; Л. А. Д р а г у и о в. Указ, соч., стр. 43—57.
в1 Из числа представителей других языковых семейств здесь следует упомянуть также о персидском языке, в котором насчитывается несколько десятков счетных слов (см.: Р. Г а л у н о в.
126


В языках «первобытных» и непервобытных народов есть также индивидуализированные названия устойчивых в количественном отношении совокупностей предметов. Таковы, например, нивхские ар 'связка юколы обычно из 25 парных юколин5, хуви 'связка корма для собак обычно из 50 одинарных юколин (hapq)", *фат 'веревка саженной длины, к которой обычно привязывалось 50—60 крючков (к итыУ и некоторые другие; немецкие Mandel 'копна ьз 15—16 снопов", Stiege '20 штук" (ср. англ, score), Schock '60 штук" (первоначально копна из 60 снопов), Wall 'SO штук" (преимущественно в рыботорговле; восходит к готск. wains 'палка5, т. е. по числу рыб, носимых па одной жерди) и др. 62; русские пара, дюжина (ср. англ, dozen 'дюжина") и аналогичные по своему значению слова во многих других языках 63. Такого типа количественные обозначения, каки рассматриваемые выше числительные, также употребляются при счете только предметов определенного рода. Однако, в отличие от последних они не образуют последовательного числового ряда и обусловлены в своем возникновении иными причинами.
Следует прежде всего отметить, что, по-видимому, достаточно определенное количественное значение они получают только в тех языках, где уже существуют числительные как обозначения соответствующих количеств. Очевидно, что определенное числовое значение таких названий возникло на основе уже существующих числовых обозначений в связи с тем, что в торговле, обмене, производстве и т. п. фигурировали устойчивые в количественном отношении совокупности предметов. На это обстоятельство указывает уже Э. Тэйлор. «При счете раков и мелкой рыбы,— пишет Э. Тэйлор,— они (лет- ты.— В. П.) бросают их по три, и потому слово mettens „бросание44, получило значение 3; камбала же вяжется партиями в тридцать штук, и слово kalilis „веревка44,
Нумеративныс слова в персидском языке. «Языковедные проблемы но числительным», т. 1. Л., 1927).
62 См.: В. А. Б р и м. Система числительных в германских языках. «Языковедные проблемы по числительным», т. 1, стр. 157 — 158; В. Б. III к л о в с к и й. Числовое значение яйца в романо-германском.—Там же, стр. 134, примем. 1.
03 Примеры на такого рода слова приводятся, в частности, Э. Б. Тэйлором (см.: Э. Б. Тэй лор. Указ, соч., стр. 226—228).
127


получило значение этого числа» в4. Получив такое вполне определенное количественное значение, некоторые из таких индивидуализированных названий совокупностей предметов могли впоследствии даже вытеснить основное числовое обозначение. Такова, например, история возникновения в русском языке числительного сорок, вытеснившего первоначальное четыредесяти. Как отмечает Л. А. Була- ховский, «нет серьезных оснований сомневаться в том, что это первоначально имя существительное с материальным значением „рубаха“: в „сорок“ или „сорочек“ вкладывалось 40 шкур соболей на полную шубу» 65.
В тех же языках, где еще нет соответствующих числовых обозначений, такие индивидуализованные названия совокупностей предметов не могут иметь определенного числового значения и, по-видимому, в процессе торговли, обмена и т. п. устанавливалась лишь равночисленность ими обозначаемых совокупностей предметов с множествами-эквивалентами.
Возникновение в языке числительных, употребляющихся при абстрактном счете, переход от различных типов собирательной множественности к абстрактной дистрибутивной множественности в пределах грамматической категории числа 66, свидетельствуют о следующем этапе
61 Э. Б. Тэйлор. Указ, соч., стр. 228.
05 Л. А.Булаховский. Исторический комментарий к литературному русскому языку. Харьков — Киев, 1936, стр. 136.
60 То обстоятельство, что более ранние этапы развития языка характеризуются наличием значительного количества аффиксов со значениями различных типов собирательных множеств, учитывающих качественные особенности их составляющих объектов, равно как и то, что грамматические показатели абстрактного дистрибутивного множества первоначально выражали те или иные собирательные значения, отмечают исследователи самых различных языков. См., например: И.М.Тройский. К семантике множественного числа в греческом и латинском языках. «Уч. зап. ЛГУ». Серия филол. наук, 1946, 10; В. И. Ц и п ц и у с. Множественное число имени в тунгусо-маньчжурских языках.— Там же; Д. В. Б у б р и х. Древнейшие числовые и падежные формы имени в финно-угорских языках. «Язык и мышление». М.— Л., 1948, XI; В. И.Дегтярев. Развитие лексико-грамматических классов собирательных и вещественных имен существительных в русском языке XI—XVII вв. Автореф. канд. дисс. Ростов-на- Дону, 1965; Б. А. Серебренников. Существовали ли в протоуральском языке именные классы?— ВЯ, 1969, № 3; Ю. К. Щ е г л о в. Очерк грамматики языка хауса. М., 1970; и др.
128


в развитии категории количества. На этом этапе средством установления равночисленности, или равномощности, становится уже число как таковое, и, следовательно, категория количества как бы освобождается от влияния категории качества и достигает высшей степени абстрактности67.
В тех языках, где было образовано несколько систем числительных, первоначально употреблявшихся при счете только предметов определенного рода, это находит свое проявление в том, что одна из систем числительных начинает вытеснять остальные системы и употребляться как при счете таких предметов, для которых в этой функции ранее использовались особые системы числительных, так и при абстрактном счете. Так, например, в нивхском языке эту роль в настоящее время приняла на себя XXVI система числительных; нивхи среднего и младшего поколений из 26 систем числительных употребляют лишь некоторые (XXVI, XVIII, XIX, XXIV, XXV) °8.
В других языках, где вследствие различия в источниках происхождения числовых обозначений числительным была свойственна различная грамматическая природа, этот этап развития категории количества вызывает выравнивание их грамматических свойств и приводит к тому, что числительные теряют признаки тех частей речи, из которых они перешли в этот разряд слов. В частности, В. В. Виноградов отмечает, что благодаря освобождению от влияния категории предметности и вследствие влияния
67 Существует примечательная аналогия между развитием категории количества и развитием форм стоимости, которое прослеживает в своем «Капитале» К. Маркс. Действительно, развитие форм стоимости идет от простой, или случайной, формы сто имости, когда приравнивались между собой любые два продукта труда, через развернутую форму стоимости, когда один продукт труда приравнивается ко многим другим продуктам труда, к всеобщей форме стоимости, когда в качестве мерила стоимости всех остальных продуктов труда выступает лишь один продукт труда.
Развитие категории количества также начинается с того, что устанавливалось взаимно-однозначное соответствие любых двух множеств конкретных предметов, т. с. как бы от простой формы стоимости.
На завершающем этапе развития категории количества выделяется всеобщий эквивалент, мерило количества в виде числа и его языкового выражения в виде числительных, что соответствует этапу выделения всеобщей формы стоимости (ср. С. А. Я н о в- с к а я. Указ, соч., стр. 115—116).
68 См.: В. 3. П а н ф и л о в. Грамматика нивхского языка, ч. 1, стр. 220—221.
5 Энгельс и языкознание
129


Системы числительных в нивхском языке
Порядковый номер системы
I
II
ш
Предметы счета
Числительные
Лодки (м:,)
Нарты (т’/)
Связки юколы (ар)
Один
н'им
н'ирш
и'ар
Два
мим
мирш
мэр
Три
т'эм
т'эрш
т'ар
Четыре
ным
нырш
ныр
Пять
т’ом
т’орш
т’ор
Шесть
ках
irax
iraT ар
Семь
н'амк
н'амк
н'амк ар
Восемь
минр
минр
минр ар
Девять
н'ын'бэн
н'ын'бэн
н'ын'бэн ар
Десять
мхо
мхо
мхор
Порядковый номер системы
IV
V
VI
Предметы счета
Числительные
Ручные четверти (ма)
Ручные сажени (а)
Связки корма для собак (хуви)
Один
н'ма
н'а
н'туви
Два
мэма
мэ
митви
Три
т'ма
т'а
т'этви
Четыре
ныма
ны
путей
Пять
т’ома
т’о
т’оуви
Шесть
кат ма
ауи/кат а
ira (х) хуви
Семь
н'амк ма
амги
1гам (к) хуви
Восемь
минр ма
мины а
мин (р) хуви
Девять
н'ын'бэн ма
н'ын'бэн а/н'авин а
н'ын'бэн туви
Десять
мхо ма
мхо а
мхо туви
130


С шлемы числительных в нивхском языке
Порядковый номер системы
VII
VIII
IX
Предметы счета
Числительные
Прутья с нанизанной корюшкой
Прутья с нанизанной корюшкой (дос)
Неводы
Один Два Три Четыре, Пять Шесть Семь Восемь Девять Десять
н'н'ад MOiraq T'lraq HH'uq T'oiraq ira^iraq H'aMKH'aq MHHpiraq н'ын'бэпн^ Mxoiraq
н'орэс МЭО{ОС т'о^ос но^ыс т’оорс н’ах qoc 1гамк ofoc мин (д)р qoc н'ын'бэн OfOC МХО 0{0С
н'вор мэвор т'фор нвур т’овор затвор н'амквор минрвор н'ын'бэнвор мховор
Порядковый номер системы
X
XI
XII
Предметы счета
Числительные
Снасти для ловли тюленей и калуги
Неводные ячеи
Неводы и сетки для рыбной ловли
Один Два Три Четыре Пять Шесть Семь Восемь Девять Десять
н'фат мэфат т'фат нфыт т’офат н'ахфат н'амкфат минрфат н'ын'бэнфат мхофат
н'иу миу т'эу нуу т’оу/т’ои irax
1гамк минр н'ын'бэн мхоу
н'эо мэо т'эо ну т’оу н’ах 1гамк минр н'ын'бэн мхоу
131
5*


Системы числительных в нивхском языке
Порядковый номер системы
XIII
XIV
XV
Предметы счета
Числительные
Неводные полосы
Пряди веревки
Количество пальцев при измерении толщины сала
Один Два Три Четыре Пять Шесть Семь Восемь Девять Десять
н'эршцэ мэршцэ т'эршцэ пыршцэ т'оршдэ
н'лай мэлай т'лай нлый т’олай н'аулай тгамклай минрлай н'ын'бэнлай мхолай
п'и(Т)ит' ми(Т)ит' т'э(Т)ит' пу(Т)ит' т’о(т)ит'
Порядковый номер системы
XVI
XVII
XVIII
Предметы счета
Числительные
Места
Семьи (hi/)
Шесты
Один
н'изчу
н'ла
н'авр
Два
мизчу
МЭЛ
мэвр
Три
т'эзчу
т'ла
т'авр
Четыре
нызчу
нлы
нывр
Пять
т’озчу
т’ола
т’овр
Шесть
шат су
1гатла
iray (йивф)
Семь
нами су
1гамгла
н'амк (йивф)
Восемь
мин(д)р чу
минрла
мин(д)р (йивф)
Девять
н'ын'бэн чу
н'ын'бэнла
н'ын'бэн (йивф)
Десять
мхо су
мхола
мховр
132


Системы числительных в нивхском языке
Порядковый номер системы
XIX
XX
XXI
XXII
Предметы счета
Числительные
Парные предметы
Кедровые и еловые доски
Тонкие плоские предметы
Длинные предметы
Один
nacq/n'Bacq
н'эт'
н'рах
п'эх
Два
M9Bcq
мэт'
мэрах
мэх
Три
T^acq
т'эт'
т'рах
т'эх
Четыре
HBUcq
ныт'
нрых
ных
Пять
T’oeacq/T’oBcq
т’от'
т’ орах
т’ох
Шесть
iray eacq
н’ауэт'
ira^pax
irax
Семь
1гамк Bacq
1гамгэт'
1гамграх
н’амк
Восемь
мин(д)р eacq
минрэт'
минррах
минр
Девять
н'ын'бэн eacq
н'ын'бэнэт'
н'ын'бэнрах
н'ын'бэн
Десять
мхо eacq
мхоэт'
мхорах
мхох
Порядковый номер системы
XXIII
XXIV
1
| XXV
1
XXVI
Предметы счета
Числительные
Мелкие округлые предметы
Люди
Животные
Предметы разнообразной формы
Один
н'ик
н'ин/н'эн
н'ын'
n'aqp
Два
МИК
МЭН
мор
M3qp
Три
т'эх
T'aqp
т'ор
T'aqp
Четыре
ных
ныр
НУР
ныкр
Пять
т’ох
т’ор
т’ор
T*oqp
Шесть
irax
ках
irax
irax
Семь
н’амк
н’амк
н’амк
н’амк
Восемь
минр
минр
минр
минр
Девять
н'ын'бэн
н'ын'бэн
н'ын'бэн
н'ын'бэн
Десять
мхох
мхо
МХ01Г, мхос
Mxoqp
133


математического мышления числительные (по крайней мере с 4) ряда западноевропейских языков (латинского, греческого, французского, немецкого и английского) в настоящее время уже лишены морфологического разнообразия, в то время как в русском языке, где прослеживаются аналогичные тенденции, они еще не достигли этой ступени развития в9. Таким образом, закономерности образования числительных, как особого лексического и грамматического разряда слов, получают свое объяснение в связи с намеченными здесь этапами развития категории количества как категории абстрактного обобщенного мышления.
69 В. В. В и и о г р а д о в. Указ, соч., стр. 288—291.
134


ПРОБЛЕМА ГЛОТГОГЕНЕЗА В СОВРЕМЕННОЙ НАУКЕ
А. А. Леонтьев
Язык есть язык действительности (К. МАРКС)
1
Непреходящая значимость отдельных научных положений, сформулированных Марксом, Энгельсом, Лениным, заключается в том, что эти положения, хотя они и носят иногда конкретно-научный характер и касаются, казалось бы, частных исследовательских проблем, являются образцом методологического подхода с точки зрения марксизма-ленинизма, в том, что в каждом подобном случае мы имеем возможность на примере решения отдельного научного вопроса проследить единство научного метода и диалектико-материалистического философского мировоззрения. И было бы удивительно, если бы было иначе; как говорил Ф. Энгельс, «именно диалектика является для современного естествознания наиболее важной формой мышления, ибо только она представляет аналог и тем самым метод объяснения для происходящих в природе процессов развития, для всеобщих связей природы, для переходов от одной области исследования к другой»
Сказанное здесь о проблемах естествознания в той же, если не в большей, мере касается науки о человеке и человеческом обществе, т. е. сферы исторического материализма. Именно к числу подобных проблем, причем
1 Ф. Энгель с. Диалектика природы.— К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 367.
135


к числу ключевых, принадлежит проблема возникновения человеческой речи или языка в связи с развитием психики и сознания первобытного человека, бывшая для Ф. Энгельса предметом специального рассмотрения. Однако этой — глоттогенетической — проблеме уделяется сейчас меньше внимания, чем она заслуживает. В большинстве статей и книг последних лет, где она в той или иной мере затрагивается, прослеживаются лишь отдельные ее аспекты, причем такое частичное исследование выдается за анализ проблемы в целом. Поэтому представляется необходимым заново проанализировать важнейшие положения, высказанные К. Марксом и Ф. Энгельсом в связи с проблемой глоттогенеза.
В наиболее эксплицитном виде эти положения изложены в известной статье Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Позволим себе процитировать соответствующее место полностью. «Наши обезьяноподобные предки, как уже сказано, были общественными животными; вполне очевидно, что нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, от необществепных ближайших предков. Начинавшееся вместе с развитием руки, вместе с трудом господство над природой расширяло с каждым новым шагом вперед кругозор человека. В предметах природы он постоянно открывал новые, до того неизвестные свойства. С другой стороны, развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научились произносить один членораздельный звук за другим.
Что это объяснение возникновения языка из процесса труда и вместе с трудом является единственно правильным, доказывает сравнение с животными... Сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием кото136


рых мозг обезьяны постепенно превратился в человеческий мозг» 2.
Из приведенной здесь цитаты, как и из всей статьи, совершенно очевидно, что глоттогенетическая проблема ни в коей мере не сводится к чисто лингвистическому анализу, к «внутренней» или «внешней» реконструкции языковых форм общения. Это — типичный пример комплексной задачи, для решения которой необходимо проследить не только и не столько развитие, сколько становление системы языка.
Именно в этом направлении идут исследования большинства советских авторов по проблеме глоттогенеза. Совершенно не случайно, что среди них очень мало исследований лингвистов, но преобладают работы философов (А. Г. Спиркин, П. Ф. Протасеня) и антропологов (В.В. Бунак, М. С. Войно). Не имея возможности в настоящей статье дать детальный анализ даже важнейших из них, остановимся на взглядах лишь одного из авторов, работы которого наиболее фундированы с конкретно-научной точки зрения, но, с другой стороны, и наиболее типичны по своему подходу к проблеме — мы имеем в виду В. В. Бунака. Думается, что на примере опубликованных им статей можно показать основные достоинства и основные недостатки и ряда других работ 3.
Следует прежде всего подчеркнуть, что, в отличие от многих других советских и зарубежных публикаций, статьи В. В. Бунака вводят в круг вопросов, связанных с глоттогенезом, и содержат колоссальный по объему и первоочередной по своей значимости антропологический и — более широко — вообще анатомо-физиологический материал. Лишь в последние годы появился цикл публикаций американского психолога Э. Леннеберга, завершившийся его монографией «Биологические основы языка» 4, в известной мере способный соперничать с работами 2 Ф. Э н г е л ь с. Диалектика природы, стр. 488—490.
3 Мы будем в дальнейшем опираться на следующие статьи: В. В. Б у н а к. Происхождение речи по данным антропологии. «Происхождение человека и древнее расселение человечества». М., 1951; Он же. Начальные этапы развития мышления и речи по данным антропологии. «Советская этнография», 1951, № 3; Он же. Речь и интеллект, стадии их развития в антропогенезе. «Ископаемые гоминиды и происхождение человека». М., 1966.
4 Е. Lenneberg. Biological foundations of language. N. Y., 1967.
137


В. В. Бунака по обилию привлеченного анатомо-физиологического материала; но этот материал ни в коей мере не исчерпывает проблемы и скорее дополняет данные Бунака. Важно отметить, что В. В. Бунаку удалось проследить взаимосвязь развития головного мозга в антропогенезе и развития периферических речевых органов.
Во-вторых, безусловная значимость исследований В. В. Бунака в том, что он не только проанализировал корни языковой способности человека, но и попытался раскрыть последовательные стадии развития речи и «увязать» эти стадии с физиологическими данными.
Наконец, в-третьих, важным достоинством работ В. В. Бунака является его стремление проследить но только развитие форм коммуникации, но и развитие форм речевого мышления. Такое стремление вообще отличает советские публикации по проблеме глоттогенеза.
Наряду с этими несомненными достоинствами в работах В. В. Бунака, как уже было сказано, отразились некоторые общие недостатки в подходе к глоттогенетиче- ской проблеме. Остановимся на них несколько подробнее.
2
В основе рассматриваемой концепции лежит распространенное представление, что первобытный палеолитический человек типа неандертальца (а может быть даже и более первобытный) уже обладал достаточно сформированным языком современного типа и в основном сформированным мышлением. Дальнейшее же развитие сводится в основном не к качественному, а к количественному изменению: имеет место «расширение круга дифференцированных восприятий и представлений, растущая подвижность их сочетаний, обогащение фонемного состава речи и подвижность фонематических комплексов» 5.
В этой своей части концепция В. В. Бунака связана с заведомо упрощенным представлением о том, что развитие языка и форм общения — это прежде всего эволюция способности индивида к общению и развитие умения отдельных членов первобытного человеческого коллектива «перекинуть мостик» от одной личности к другой. Как субъект глоттогенеза (и антропогенеза вообще) в этом случае выступает не общество (социум) как целое (или 0 В.В.Бунак. Речь и интеллект..., стр. 551.
138


индивид как представитель социума), а индивид как носитель определенных психологических, физиологических, анатомических характеристик; общество же оказывается продуктом взаимодействия индивидов и только. Для рассуждающих так ученых с внечеловеческой, природной действительностью взаимодействует именно индивид как биологическое существо, а не общество, не коллектив.
Такое, к сожалению, очень распространенное представление отразилось даже в русском переводе «Роли труда в процессе превращения обезьяны в человека» Ф. Энгельса, цитированном выше. Ведь, когда мы употребляем термин «потребность», то имеем в виду прежде всего естественную потребность типа голода или жажды, имеющую биологический характер, и совершенно не обязательно детерминированную социально. У Ф. Энгельса сказано иначе, чем в русском переводе, и его мысль глубже. Она выражена так: «Die werdenden Men- schen kamen dahin, dass sie einander etwaszu sagen batten» e. Это буквально означает: «Формирующиеся (становящиеся) люди пришли к тому, что у них появилось что сказать друг другу». Иными словами, Ф. Энгельс имеет в виду содержание общения, а не сам факт общения: общение оказывается детерминированным социально со стороны своего содержания. Слово же «потребность» (das Bediirfnis) появляется у него лишь в следующей фразе, где нужно было противопоставить «потребность»— «органу». Кстати, из всего контекста статьи видно, что это — метафора: потребность сама по себе не может создать органа: его создает деятельность (как это произошло с рукой)7. Так или иначе, но нельзя ставить проблему глоттогенеза, не рассматривая социологических функций коммуникации в первобытном обществе.
Эта мысль четко выражена К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Немецкой идеологии», где указывается, что, с одной 6 F. Е n g е 1 s. Anted der Arbeit an der Menschwerdung des Affen. Berlin, 1957, стр. 8.
7 Для объяснения того, как понимал Энгельс антропогенез, важна еще одна особенность текста, утраченная в переводе: die werdenden Men- schen — это не столько «формирующиеся» или «формировавшиеся» (стр. 489 русского перевода), сколько «становящиеся» в философском смысле люди. Значит, для Энгельса они — на рассматриваемой им ступени — еще не люди.
139


стороны, «ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу — их ограниченное отношение к природе»; с другой же стороны, «подобно сознанию, язык возникает лишь ... из настоятельной необходимости общения с другими людьми... Сознание, следовательно, уже с самого начала есть общественный продукт»8. Таким образом, налицо единство трех сторон: специфики деятельности (отношение к природе),специфики общения (отношение друг к другу) и специфики сознания. Конечно, доминирует здесь развитие системы отношений к природе, взаимодействия человека с окружающей его действительностью, прежде всего в форме трудовой деятельности. Развитие труда ведет за собой развитие взаимоотношений в трудовом коллективе, а оба этих процесса непосредственно обусловливают появление новой формы психического отражения действительности формирующимся человеком — сознания и языка как общественно отработанной системы, конституирующей человеческое сознание.
Само собою разумеется, однако, что, раз возникнув, оба этих фактора — а именно принципиально новые отношения между трудящимися индивидами, давшие начало обществу, и принципиально новая форма психического отражения действительности, которую мы привыкли называть сознанием,— оказывали революционизирующее влияние и на взаимодействие человека с природой. Поэтому-то особенно важно фиксировать триединый характер описываемого процесса, подчеркнув положение К. Маркса и Ф. Энгельса, что развитие языковой способности человека (глоттогенез) связано с развитием форм и способов общения в первобытном коллективе. Эту сторону вопроса удачно охарактеризовал А. Г. Спир- кин, сказав, что «язык опосредствует связь индивида с природой через связь с коллективом» 9. Думается, что одна из наиболее сильных сторон глоттогенетической концепции А. Г. Спиркина, выгодно отличающих ее от взглядов по этому вопросу некоторых других авторов,— это как раз ясное понимание диалектического взаимодей8 «Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии** К. Маркса и Ф. Энгельса».— «Вопросы философии», 1965, № 10, стр. 93.
9 А. Г. С п и р к и н. Происхождение сознания. М., 1960,
стр. 189.
140


ствия различных факторов в формировании сознания и общения.
Так или иначе, но не подлежит никакому сомнению, что изучать глоттогенез можно только имея определенное представление о социальной структуре и социальной психологии первобытного трудового коллектива. Общение, коммуникация есть не только и не столько взаимодействие людей в обществе, сколько,— прежде всего — взаимодействие людей как членов общества. Применительно к первобытному коллективу можно сформулировать это так: речь — это не столько общение в о время труда, сколько общение для труда.
Для решения проблемы глоттогенеза особенно важно проследить динамику социального развития в первобытном обществе, получившую освещение в трудах классиков марксизма-ленинизма. Это, в первую очередь, процесс перехода от общения, непосредственно вплетенного в трудовую и вообще предметную деятельность первобытного человека, к общению как относительно самостоятельной деятельности общения. Деятельность общения, или коммуникативная деятельность, может быть определена (в современном обществе) как деятельность, которая имеет целью планирование и координацию совместной производственной (непосредственно продуктивной, материальной, но также и духовной, теоретической) деятельности группы индивидов или общества в целом. «Но даже и тогда, когда я занимаюсь научной и т. п. деятельностью, ...даже и тогда я занят общественной деятельностью, потому что я действую как человек... Мое всеобщее сознание есть лишь теоретическая форма того, живой формой чего является реальная коллективность» 1(). Она направлена на обеспечение единства целей и средств любой иной продуктивной деятельности, носящей общественный характер, и таким образом как бы обслуживает эту последнюю, выступая как средство конституирования и оптимизации этой деятельности.
Общение может рассматриваться в двух различных аспектах. Во-первых, в плане философском, объективном, как категория исторического материализма и марксист-
10 К. М а р к с. Экономическо-философские рукописи 1844 г.— К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М., 1956, стр. 590.
141


ской социологической теории. Во-вторых, в плане психологическом, субъективном, как путь формирования и способ функционирования личности. Конечно, здесь нет принципиальной грани, но в теоретических целях эти два аспекта понятия «общение» целесообразно разделять.
Если мы ограничимся философским пониманием общения, то оно связано с понятием общественного отношения. Понятие общественного отношения не получило детальной разработки в нашей философской науке. Существенно здесь отметить, что общественные отношения проявляются, актуализуются в реальной деятельности людей. По словам В. И. Ленина, «...социолог- материалист, делающий предметом своего изучения определенные общественные отношения людей, тем самым уже изучает и реальных личностей, из действий которых и слагаются эти отношения» и. Они могут быть разделены на материальные отношения, надстроечные отношения и духовные отношения 12. Наиболее общим рабочим определением категории общения можно считать его понимание как процесса превращения отношения из виртуальной в реальную форму, в форму «действительного отношения» (Маркс), в форму деятельности. При таком понимании любая, в том числе непосредственно производительная, общественная деятельность оказывается формой общения; однако в соответствии с приведенной выше классификацией общественных отношений можно произвести классификацию форм общения, в которой займет свое место как трудовая, производственная деятельность, так и деятельность надстроечная 13 и, наконец, специфическая деятельность общения. Очевидно, деятельность общения не тождественна общению как таковому: она соответствует лишь одному из возможных способов 11 В. И. Л е н и н. Полн. собр. соч., т. I, стр. 424.— См. в этой связи: Л. П. Б у е в а. Социальная среда и сознание личности. М., 1968.— См. также другие работы этого автора.
12 О. В.Л армии. О структуре общественных отношений. «Очерки методологии познания социальных явлений». М., 1970.
13 Напомним, что Маркс и Энгельс прямо говорят о «гражданском обществе» как форме общения и об «отдаленнейших формах общения», подчеркивая развитие этих форм в зависимости от развития производительных сил («Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии4* К. Маркса иФ. Энгельса», стр. 87 и 100), а также противопоставляют «материальное» и «духовное», «прямое» и «косвенное» общение.
142


актуализации общественного отношения. Обращаясь же к ранним этапам развития общения, т. е. рассматривая его филогенез, можно констатировать, что оно не сразу порождает специфическую деятельность (деятельность общения), предназначенную исключительно для целей самого общения и функционально специализированную в этом направлении; на определенной ступени оно лишь просто сопутствует иной деятельности. «Образование представлений, мышление, духовное общение людей являются здесь еще непосредственным порождением их материальных действий» 14.
Общение такого рода должно было быть весьма специализированным как по формам, так и по функциям. И здесь мы сталкиваемся со вторым аспектом рассматриваемой проблемы, затронутым К. Марксом в статье «Замечания на книгу А. Вагнера...»: «На известном уровне дальнейшего развития, после того как умножились и дальше развились... потребности людей и виды деятельности, при помощи которых они удовлетворяются, люди дают отдельные названия целым классам этих предметов, которые они уже отличают на опыте от остального внешнего мира» 15. Но это означает, что на более ранних этапах развития существовали какие-то иные разновидности речевого общения, не предполагавшие «названий» «целых классов предметов», характерных для современного состояния языка, для знаковой его природы. Маркс в указанной работе пишет, что в мозгу человека в это время запечатлевались не сами предметы, а способность этих предметов «удовлетворять потребности» людей. Иными словами, от форм коммуникации в животном мире к собственно человеческому языку современности тянется цепь каких-то переходных способов общения. Каких именно?
Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется затронуть три проблемы. Это, во-первых, проблема социальных функций языка в первобытном коллективе; во-вторых, проблема связи форм и функций первобытного языка; 14 «Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии” К. Маркса и Ф. Энгельса», стр. 87;— см. также: К. М арке. Замечания на книгу А. Вагнера «Учебник политической эконо¬
мии».— К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 19.
16 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 19, стр. 377 (курсив наш.— А. Л.).
143


наконец, в-третьих, проблема ближайшего источника возникновения человеческого языка, т. е. тех форм поведения у животных, которые непосредственно породили речь человека. Отсюда мы сможем сделать и некоторые выводы относительно первоначальных форм общения.
Итак: для чего был нужен язык первобытному человеческому коллективу? Совершенно очевидно, что между первобытным коллективом и любым обществом современного типа в этом плане лежит пропасть, «...нельзя выводить происхождение человека, этого наиболее общественного из всех животных, от необщественных ближайших предков» 1в. Иными словами, то антропоидное млекопитающее, которое дало в своем развитии человека (для нас сейчас неважно, был ли это австралопитек или кто-либо иной), было, по мнению Энгельса, животным общественным, стадным. (Кстати, это подтверждается археологическими данными.) Какова функция коммуникативных звуковых сигналов в стаде обезьян? Советский зоопсихолог Н. Ю. Войтонис удачно обозначил эту функцию как «стадную стимуляцию» 17. Здесь нет речи о с о- циальных функциях коммуникации: коммуникация в стаде животных, в том числе обезьян, есть простая сигнализация, в принципе ничем не отличающаяся от любой другой сигнализации, вызывающей у животного ту или иную условно- или безусловно-рефлекторную реакцию.
Нам придется сделать небольшой экскурс в область семиотики. Для нас более чем проблематично существование зоосемиотики и правомерность понимания коммуникативных систем у животных как своего рода «языка». При всем уважении к авторитету Т. Сибеока, давшего недавно сжатый и точный очерк этой проблематики в нескольких работах18, мы придерживаемся убеждения, что вся зоосемиотика — в его терминах — сводима к «зоопрагматике». «Знаки», используемые в коммуникативных системах животных, не имеют ни семантики, ни синтаксиса (в семиотическом, да и любом ином смысле).
16 Ф. Э н г е л ь с. Диалектика природы, стр. 488—489.
17 Н. Ю. В ойтон ис. Предыстория интеллекта. М.— Л., 1949, стр. 214.
18 См. например: Т. S е b е о k. La communication chez les ani- maux. «Revue international des sciences sociales», 1967, v. XIX, № 1.
144


По словам И. А. Бодуэна де Куртенэ, «звуки, издаваемые животными, обладают одной общей всем им чертой: они самой природой соответствующих животных организмов предназначены для того, чтобы выражать именно то, что они в действительности выражают... Между тем все слова, принадлежащие собственно человеческому языку, отличаются способностью принимать все новые значения... Характер необходимости им совершенно чужд. [Им] не соответствует во внешнем мире ничего непосредственно чувственного» 19.
Возвращаясь к нашему рассуждению, констатируем, что для первобытного трудового коллектива явно не может быть достаточно простой сигнализации. В нем труд — как и вообще все общественные формы поведения— обретает новое психологическое качество, благодаря тому, что происходит переход к новому принципу взаимоотношений человека и природы — орудийному 20. И стаду питекантропов необходимо было выработать такие средства коммуникации, которые не просто сигнализировали бы о чем-то, не просто «включали» по принципу рефлекса тот или иной стереотип поведения, но побуждали бы к определенному совместному действию, являлись средствами общественной регуляции поведения в определенной трудовой ситуации. Появление таких новых средств коммуникации отнюдь не отменяет и «стадных стимуляторов». Впрочем, важно отметить, что, как и «стадные стимуляторы», средства регуляции не имели, по всей вероятности, предметного содержания. Было вполне достаточно, чтобы они фиксировали «способность... предметов удовлетворять потребности людей», т. е. отражали какие-то первоначальные обобщения места данного предмета или явления в деятельности первобытного человека (которая безусловно была — применительно, по крайней мере, к трудовым процессам — деятельностью обществе н- н о й). Ведь, как мы только что видели, есть все основания, развивая мысли Маркса и Энгельса, допустить на ранних этапах развития сознания и языка слитность коммуника19 И. А. Б о д у э н де Куртенэ. Избранные труды по общему языкознанию, т. I. М., 1963, стр. 261—262.
20 Подробнее см.: А.Н. Леонтьев. Проблемы развития психики. 2-е изд. М., 1965; А. А. Л е о н т ь е в. Возникновение и первоначальное развитие языка. М., 1963.
145


ции и трудовой деятельности, отсутствие деятельности общения как самостоятельной деятельности. Конституирование и оптимизация трудовой деятельности на описываемой ступени осуществляется, так сказать, внутри самой этой деятельности 21.
Далее регулирующая функция речевой коммуникации дополняется и в большой мере заменяется знаковой функцией. «Звуковой сигнализм животных в своем наибольшем развитии... никогда не становился орудием мысли. Сознание возникает там, тогда и постольку, где, когда и поскольку слепые стереотипные, приспособленные к естественной среде... сигналы животных начинают уступать свое место словесному сигнализму... К выяснению характера и путей происхождения этого вторичного сигнализма — сигнализма словом и сводится вопрос о происхождении сознания с точки зрения его физиологических и психологических механизмов» 22. Для такого выяснения особенно много сделал советский психолог Л. С. Выготский и его школа. Можно вслед за А. Г. Спир- киным констатировать, что «знаковая», «членораздельная речь могла сложиться в условиях образования сравнительно сложных форм общественной жизни, требовавшей глубокого и многостороннего контакта членов этого общества между собой, и способствовала выделению общения из непосредственного процесса производства в относительно самостоятельную деятельность» 23. Эта сторона 21 Соглашаясь с А. Г. Спиркипым во многих существенных пунктах, мы, однако, никак не можем согласиться с его тезисом о том, что уже у питекантропа и синантропа «звук превратился в средство преднамеренного обозначения действий и предметов» (см.: А. Г. Спи р кин. Указ, соч., стр. 97). Здесь позиция его оппонента П. Ф. Протасени (см.: П. Ф. П р о т а с е н я. Проблемы общения и мышления первобытных людей. Минск, 1961, стр. 60 и сл.) представляется нам более оправданной, прежде всего с точки зрения генетической психологии. Не вступая в дискуссию по этому поводу, приведем лишь вслед за П. Ф. Протасеней весьма удачную формулировку А. А. Потебни: «Произвольное и сознательное употребление слова необходимо предполагает непроизвольное и бессознательное» (см.: А. А. П отебн я. Мысль и язык. Одесса, 1927, стр. 67). Именно с этим последним мы сталкиваемся на постулируемой здесь ступени глоттогепетического процесса.
22 П. Ф. Протасеня. Происхождение сознания и его особенности. Минск, 1959, стр. 173—174.
23 А. Г. С п и р к и н. Указ, соч., стр. 140.
146


проблемы глоттогенеза, к сожалению, осталась открытой в большинстве современных исследований.
Изложенная здесь концепция не является общепринятой. В частности, она вызвала критические замечания со стороны Н. А. Тих 2t. Н. А. Тих в сущности защищает мнение В. В. Бунака о происхождении речи от «жизненных шумов» высших обезьян и противопоставляет неэмоциональные «жизненные шумы» эмоциональным и потому «непригодным» для глоттогенеза. Мы это мнение оспариваем, считая, что в трудовом коллективе первобытных людей должны были использоваться для целей коммуникации те звуки, которые уже имели коммуникативную значимость: «лишь общий звук имел возможность сделаться языковым» 25. Едва ли речь могла возникнуть из случайных нефункциональных звуков, лишь сопровождающих другие акты поведения.
Что касается конкретных форм звуковой коммуникации, то здесь, во-первых, необходимо указать на то, что в развитии языка не могло быть последовательности «от формы к функции», которая постулируется В. В. Бунаком, Н. А. Тих и другими авторами. Проще говоря, чтобы используемый в общении звуковой комплекс стал членораздельным и вообще получил какую-то формальную специфику, он должен сначала получить новую социальную функцию. Эта мысль очень ясно выступает у Энгельса. Поэтому речь первобытного человека — по крайней мере у архантропа — должна была какое-то время оставаться в формальном отношении тождественной звуковой коммуникации протантропов. «Различие заключалось здесь, конечно, не просто и не только в богатстве тех или иных модуляций, не в разнообразии звуков, а в их общественной роли, в их социальной функции у человека» 26.
24 См.: «Труды VII Международного Конгресса антропологических
и этнографических наук», т. V. М., 1970, стр. 606 (выступление в прениях).
26 Л. Н у а р е. Происхождение орудия. — В кн.: Э. Капп, Г. К у н о в, Л. Н у а р е, А. Э с п и п а с. Роль орудия в развитии человека. Л., 1925, стр. 25.
26 А. II. Окладников. Возникновение человеческого общества. Эпоха господства первобытнообщинного строя. «Всемирная история в десяти томах», т. I. М„ 1955, стр. 36, 37.— Иным путем, чем А. П. Окладников, пришел к тому же выводу И. И. Мещанинов, писавший еще в 1934 г.: «Выкрик имел уже социальное использование задолго до выработки звукового языка... Именно 147


Кстати, о самом понятии членораздельности. Обычно авторы, рассуждающие о первоначальных формах общения, неправомерно проецируют структурные особенности с о- временного языка на ранние этапы глоттогенеза; на этот недостаток, очень распространенный, совершенно правильно указал в одной из своих последних работ покойный П. С. Кузнецов 27.
Итак, «человек под давлением социальных отношений должен был создать себе возможность сношения с другими людьми, т. е. должен был создать слово» (курсив наш.— А. Л.) 28. Речь не прилагается к жизни и совместной деятельности трудового коллектива первобытных людей, а является одним из средств, конституирующих эту совместную деятельность. Речь по существу своему — не дело индивида, изолированного носителя языка: это, прежде всего, внутренняя активность общества, осуществляемая им при помощи или через посредство отдельных носителей языка. Другой вопрос, что на определенном этапе развития речь может использоваться индивидом, так сказать, в несобственных функциях.
Развитие языка и речевой коммуникации в их современных формах связано с современным типом общества; очевидно, говорить о чем-либо подобном применительно к ранним этапам глоттогенетического процесса не представляется возможным.
3
Выше мы констатировали, что в работах многих авторов, пишущих о проблеме глоттогенеза (особенно характерны в этом отношении статьи В. В. Бунака), имеет место недооценка социологической специфики коммуникации в первобытном обществе. Другим типовым недостатком подобных работ является упрощенное представление о том, что такое интеллект и что такое мышление, сведение развития психики формирующегося человека к развитию потому, что он был социально используем, он содержал в себе все предпосылки перехода к звуковому языку» (И. И. М е щ а н и- н о в. Основные лингвистические элементы. «Язык и мышление», II. Л., 1934, стр. 17).
27 П. С. К у з н е ц о в. Речь и грань между животным и человеком. «Вопросы антропологии», вып. 23. М., 1966.
28 «Павловские клинические среды», т. I. М., 1954, стр. 403.
148


логических форм осознания им мира. Так, по В. В. Бунаку, уже у архантропа мы имеем дело хотя и с «зачаточными», «слитными», но все же «понятиями».
Наиболее распространенное представление о психологической специфике ранних этапов глоттогенеза сводится к следующим (как мы в дальнейшем постараемся показать) совершенно неприемлемым основным положениям:
а) развитие мышления есть развитие форм или способов осознания действительности, развитие абстрактных знаний о предметах или явлениях;
б) это развитие идет от конкретных представлений к общим, от общих представлений к понятиям, а от изолированных понятий к их сочетанию; этот процесс постепенен, он не включает качественного скачка, не предполагает перехода к принципиально новому механизму психологического отражения;
в) развитие психики вольно или невольно приравнивается к развитию мышления.
Начнем с того, что развитие психики у первобытного человека ни в коем случае не может быть отождествлено с развитием мышления. Подобный взгляд связан прежде всего с крайне упрощенным представлением о месте языка в психической жизни современного человека: язык понимается как коррелят мышления и только29. Это, бесспорно, не так. Мы еще вернемся к роли языка в восприятии. Далее, специфически человеческая (опосредованная) память чаще всего функционирует именно на основе языка. Менее очевидна связь языка с воображением. Приведем, однако, данные известного эксперимента М. М. Нудельмана, в котором выяснилось, что человек способен вообразить и изобразить лишь те элементы береговой линии (на карте), которые связаны у него со словесным обозначением — заливы, острова, полуострова и т. п. 30 Внимание постольку связано с 29 Причем даже и эта проблема часто ставится некорректно — при этом предполагается параллелизм протекания речевых и мыслительных процессов и задача сводится к установлению единиц языка и единиц мышления и определению взаимоотношения этих единиц (чаще всего значения слова и понятия, предложения и суждения).
30 М. М. II уде л ьман. О забывании географической карты. «Учебно-воспитательная работа в школах для глухонемых и вспомогательных школах», 1940, № 4.
149


языком, поскольку мы соотносим его с различными видами осознания человеком своей деятельности: означение при помощи языка является необходимым условием такого осознания.
Точно так же язык участвует в мотивации человеческого поведения, опосредуя процесс конкретизации, опредмечивания потребности в объекте и превращения ее в собственно мотив. Наконец, язык является орудием идентификации эмоций и в этом плане опосредует эмоциональное поведение человека. Из сказанного видно, что язык более или менее интимно участвует практически во всех формах поведения человека, опосредуя тем или иным образом почти любые психические процессы и психические функции.
Обращаясь к психике первобытного человека, необходимо указать, что специфика психической деятельности даже самого «первобытного» человека по сравнению с психикой животного уже с самого начала совершенно не сводима к различиям в логическом, понятийном мышлении. Первобытный человек ведь не «абстрактно мыслит», не «относится» к действительности. Совершенно четко это сформулировал В. И. Ленин: «Перед человеком сеть явлений природы. Инстинктивный человек, дикарь, не выделяет себя из природы. Сознательный человек выделяет...» 31. Ср. также у Маркса известную мысль, что отношение человека к миру есть сначала «отношение человека к его природным условиям производства... как к предпосылкам, данным вместе с его собственным существованием,— отношение к ним, как к природным предпосылкам его самого, образующим, так сказать, лишь его удлиненное тело. У человека, собственно говоря, нет отношения к своим условиям производства, а дело обстоит так, что он сам существует двояко: и субъективно в качестве самого себя, и объективно — в этих природных неорганических условиях своего существования» 32.
Разграничительную черту между поведением животного и деятельностью человека проводит не абстрактное мышление, хотя оно и является важнейшей особенностью человеческой психики. «Сложная деятельность высших животных, подчиняющаяся естественным вещным связям 31 В. И. Лени и. Полн. собр. соч., т. 29, стр. 85.
32 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 46, ч. I, стр. 480.
150


и отношениям, превращается у человека в деятельность, подчиняющуюся связям и отношениям изначально общественным. Это и составляет ту непосредственную причину, благодаря которой возникает специфически человеческая форма отражения действительности —сознание человека... Вместе с рождением действия, этой главной «единицы» деятельности человека, возникает и основная, общественная по своей природе «единица» человеческой психики — разумный смысл для человека того, на что направлена его активность... Деятельность... отражается теперь в голове человека... как объективно-практическое отношение к нему субъекта» 33. И лишь на определенной ступени «человеческое познание, первоначально совершающееся в процессе трудовой орудийной деятельности, способно... переходить в подлинное мышление» 34.
Отсюда, между прочим, ясно наше отношение к дискуссии об «инстинктивном» или «сознательном» характере первобытного труда, в которой само противопоставление не вполне корректно в психологическом плане. Мышление не есть созерцание, результаты которого закрепляются в языковой форме. В самом общем смысле это — решение той или иной жизненной или теоретической задачи и в качестве такового может быть не только словесно-логическим, но и практическим. Более того: «...Практическая деятельность, практика... является той предпосылкой, из которой вырастают правила и законы, которым подчиняется мышление человека» 35. Наконец, предрассудком является идея, что «мышление выражается (фиксируется, опредмечивается) только в виде речи», следует рассматривать его как «реальный продуктивный процесс, выражающийся не только в движении слов, но и в изменении вещей» 30.
Иначе обстоит дело с сознанием человека. Оно — как специфическая форма психического отражения человеком действительности — необходимо предполагает языковую основу; язык является формой, 33 А. Н. Л е о н т ь е в. Проблемы развития психики, стр. 271—273.
34 Там же, стр. 277.
36 А. Н. Л е о и т ь е в. Мышление. «Философская энциклопедия», т. 3. М., 1964, стр. 517.
36 Э. В.Ильенков. К истории вопроса о предмете логики как науки (статья вторая). «Вопросы философии», 1966, № 1, стр. 32-33.
151


носителем сознательного обобщения действительности и, опосредуя отношение человека к миру, делает возможным существование словесных значений только как факта сознания, только идеально. Но сознание, какую бы огромную роль оно ни играло у человека, не исчерпывает полностью его психической жизни, его отношений к действительности. И как раз психика первобытного человека более «непосредственна», более связана с его непосредственной практической деятельностью, чем у человека современного.
Итак, развитие психики первобытного человека не тождественно развитию его мышления, а развитие мышления, в свою очередь, не сводится к развитию осознания первобытным человеком действительности.
Но неверно и третье из приведенных выше положений. Дело в том, что развитие форм психического отражения не может быть сведено к однолинейному качественному совершенствованию форм отражения внешнего мира. Язык не просто замещает и закрепляет элементы чувственного опыта, как это кажется некоторым исследователям. Например, Б. Исмаилов пишет: «Скачок от чувственного к рациональному при помощи слова заключается в том, что отвлекаемые и обобщаемые стороны чувственных вещей „отрываются44 от прочих их сторон и свойств, соединяются с чувственной материей слова и при помощи слова превращаются в нечувственную форму сознания — в понятие... Содержание чувственного образа, все более обобщаясь, не умещается в рамках наглядности и выходит из них»37 . Легко видеть, что при таком подходе мы рассматриваем человека, во-первых, как существо par excellence созерцающее, пассивно впитывающее информацию из внешнего мира, из «среды». И, что особенно важно, человек выступает, во-вторых, как «голая индивидуальность», а не как общественный человек. Подобная позиция оказывается неожиданно близкой к концепции, распространенной в современной американской психологии и четко формулируемой Э. Леннебергом: «слова привешивают ярлычки» к познавательным процессам, «понятия суть надстройки над физическими данными, они — способы упорядочения... сенсорных данных» 38.
37 Б. И с м а и л о в. Язык и познание мира. Ташкент, 1969, стр. 78.
38 Е. Lenneberg. Biological foundations of language, стр. 333.
152


Так ли это?— Бесспорно, не так. Язык революционизирует не только мышление, но и восприятие; между чувственным восприятием как таковым (у животных) и восприятием человека лежит пропасть, качественный скачок, перерыв постепенности. По известному выражению Энгельса, у человека к деятельности органов чувств присоединяется деятельность мышления. Восприятие есть перцептивная деятельность в определенной проблемной ситуации, использующая в числе других способов опосредования также и язык. Язык является как бы своеобразной призмой, через которую человек «видит» действительность (Л. С. Выготский называл это «удвоением»), проецируя на нее при помощи языка опыт общественной практики 39.
Но очевидно, что сам этот опыт может передаваться и усваиваться, может включаться в деятельность отражения лишь при посредстве процессов общения. Одним словом, без общения невозможно собственно человеческое познание и соответственно —«человеческое» взаимоотношение с действительностью, опирающееся, как мы уже отмечали ранее, на совершенно новый (по сравнению с животным) орудийный принцип, принцип социального опосредствования. «Общественные отношения с их новым способом связи — речью выводят предков человека из круга непосредственной зависимости от биологических законов наследственности к основной форме их жизнедеятельности — трудовому процессу. Общественные отношения разрывали цепь, связывающую онтогенетическое развитие с филогенезом, поскольку передача способов приспособления к среде пошла мимо биологической связи между поколениями» 40. Наиболее четкую 39 Болес подробный анализ этой проблематики см.: A. A. L е о п- t i е v. Social and natural in semiotics. «Biological and social factors in psycholinguistics». L., 1970.— Вариант этой работы под названием: «Социальное и естественное в семиотике» см. в сб.: «Актуальные проблемы психологии речи и психологии обучения языку». М., 1970.
40 Н. А. Т и х. К вопросу о филогенезе человека. «Уч. зап. ЛГУ». Серия философ, наук, 1956, вып. 9, стр. 20.— Нам представляется неудачной лишь формулировка о передаче способов п р и- с п о с о б л е н и я к среде. В сущности, здесь Н. А. Тих развивает известную идею Я. Я. Рогинского о двух скачках в процессе антропогенеза.
153


формулировку относительно качественной специфики речевой деятельности человека как единства общения и обобщения мы находим у Л. С. Выготского 41.
4
Цитированное в начале статьи принципиально важное и само по себе бесспорное высказывание Ф. Энгельса о труде и речи как главных стимулах превращения обезьяньего мозга в человеческий породило у ряда ученых, занимающихся проблемами антропогенеза, несколько одностороннюю ориентацию на анализ лишь той новой нейрофизиологической специфики, которую мозг человека приобретает по сравнению с мозгом животного. Нет сомнения, что эта сторона вопроса крайне важна. Однако не менее существенна для правильной интерпретации глоттогенетического процесса и другая его сторона — именно то, что касается имевшихся уже у протантропов (и послуживших субстратом для возникновения человеческих форм общения) физиологических предпосылок формирования речи.
Конечно, нельзя сказать, что этот вопрос в принципе не ставится. Но так же как рассмотрение процесса глоттогенеза отрывается от развития психики первобытного человека в целом,— упускается из вида, что физиологические механизмы коммуникации не отделены китайской стеной от других физиологических механизмов поведения. Развивающаяся коммуникативная деятельность использует в качестве опоры физиологические механизмы, принципиально общие для разных видов деятельности. В качестве примера можно привести механизмы сукцессивного и симультанного синтеза, механизмы вероятностной оценки и вероятностного прогнозирования и т. п. Особенно важно, что здесь речь идет не об определенных а н а т о м о- физиол огических особенностях, не о морфологии мозга или рече-слуховых органов, а о ф у н к- циональных системах, которые формируются у индивида на базе анатомо-физиологических предпосылок в качестве своеобразной «надстройки», объединяющей различные локализационные зоны коры головного мозга, и 41 См.: Л. С. В ы г о т с к и й. Мышление и речь. «Избранные психологические исследования». М., 1956, стр. 50—51 и др.
154


имеют пластичный характер — отвечая одной и той же задаче, они могут иметь разное строение, что и обеспечивает широкие возможности компенсации нарушенных функций. Эта, принадлежащая П. К. Анохину, идея функциональной системы как «широкого функционального объединения различно локализованных структур и процессов па основе получении конечного (приспособительного) эффекта» 42, объективно восходит к известному положению Л. С. Выготского о том, что «человеческий мозг обладает новым по сравнению с животным локализационным принципом, благодаря которому он и стал мозгом человека, органом человеческого сознания» 43.
Различие анатомо-физиологических предпосылок и формирующихся на их основе функциональных систем важно подчеркнуть потому, что в некоторых направлениях современной психологии и физиологии высшей нервной деятельности это различие игнорируется, и весь физиологический базис речевой коммуникации сводится к врожденным механизмам. Что касается общества, то его влияние понимается не как активное формирование обеспечивающих высшие психические функции, в том числе и речь, функциональных физиологических систем, а сводится к своего рода «толчку», лишь актуализующему, но не обусловливающему развитие физиологических механизмов коммуникации. Сказанное относится прежде всего к концепции Э. Леннеберга, о которой мы уже упоминали выше и которая оказывает в настоящее время очень сильное воздействие на взгляды и ряда других ученых, прежде всего американских и английских 44.
5
Много раз пытались провести грань между гением и талантом. Думается, что она лежит в исторических судьбах их наследия. Даже самый большой талант воплощает в 42 П. К. Анохин. Биология и нейрофизиология условного рефлекса. М., 1968, стр. 79.
43 Л.С. Выготский. Развитие высших психических функций. М., 1960, стр. 393. Ср. также: А. Р. Л у р и я. Мозг человека и и психические процессы, I. М., 1963.
44 Это воздействие в очень острой форме сказалось в дискуссии на психолингвистическом симпозиуме во время XIX Международного психологического конгресса в Лондоне в 1969 г.
155


себе свою историческую эпоху, ограничен ею и если и выходит за ее пределы, то лишь в каких-то случайных предвидениях, в каких-то отдельных положениях, более или менее случайно находящих отклик в умах далеких потомков. Напротив, гений всегда стоит над своей исторической эпохой, и его творческое наследие сохраняет свою актуальность независимо от конкретных исторических условий. Не располагая всем богатством фактического материала, которым располагают ученые позднейших эпох, гений, однако, способен сформулировать идеи, сохраняющие свою принципиальную правильность независимо от притока новых конкретно-научных данных и лишь модифицирующиеся применительно к ним.
Сказанное полностью относится к основным положениям исторического материализма, которые мы находим в работах основоположников марксизма-ленинизма и, в частности — к высказываниям по вопросам антропогенеза, принадлежащим К. Марксу и Ф. Энгельсу. В трудах Маркса и Энгельса мы имеем такой теоретический и методологический уровень анализа этой проблемы, который пока что еще не достигнут нашей наукой. Не говоря уже о многих частных недостатках отдельных исследований последних лет, целые аспекты глоттогенетической проблемы, причем аспекты важнейшие (например, социологические факторы в формировании языковой способности человека), остались пока без адекватного освещения в нашей науке или получили лишь самую общую, недостаточно четкую и обоснованную конкретными фактами характеристику.
Причины такого положения ясны. Проблема глоттогенеза принадлежит к числу тех научных проблем, которые принципиально не могут быть решены в рамках одной конкретной науки, будь то лингвистика или психология, археология или физиология, социология или антропология. Для ее решения необходимы совместные усилия ряда наук, не просто параллельно работающих, но и идущих навстречу друг другу. Глоттогенетическая проблема требует нового качественного поворота и самих этих наук. В частности, это касается лингвистики, в которой давно назрела необходимость введения исторического, вернее историко-генетического, принципа на новом качественном уровне, как это уже произошло или происходит в ряде других гуманитарных наук. «...Это понимание истории заключается в том, чтобы, исходя именно из материального 156


производства непосредственной жизни, рассмотреть действительный процесс производства и понять связанную с данным способом производства и порожденную им форму общения...» 45. А это в свою очередь означает, что, пользуясь выражением Маркса, нельзя «рассматривать исторические отношения в отрыве от деятельности» 46.
Речевая же, коммуникативная деятельность первобытного человека является, как мы уже имели случай констатировать выше, неотъемлемой частью и конституирующим началом всякой иной деятельности человека. Развитие форм этой деятельности неразрывно с развитием общества, развитием сознания и развитием трудовой деятельности.
Но было бы неправильно говорить здесь только о недостатках имеющихся конкретных исследований. Нельзя не подчеркнуть с самого начала, что все серьезные исследования по проблеме глоттогенеза, опубликованные за последние десятилетия в нашей стране, обладают огромным методологическим преимуществом перед большинством зарубежных работ в этой области, среди которых, кстати, очень мало представляющих серьезный интерес. Это в основном объясняется тем, что все советские исследования опираются на трудовую теорию Энгельса, более широко — вообще на воззрения Маркса и Энгельса относительно формирования и развития сознания и общения у первобытного человека.
Видимо, пришла пора для того, чтобы поставить глотто- генетическую проблему в различных ее аспектах на серьезное совместное обсуждение специалистов в разных конкретно-научных областях. Ведь проблема возникновения и развития мышления, сознания и общения — не абстрактная проблема, которая может занимать лишь кабинетных теоретиков; «... наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления. А это имеет важное значение также и для практического применения мышления к эмпирическим областям» 47.
46 «Новая публикация первой главы „Немецкой идеологии**.
К. Маркса и Ф. Энгельса», стр. 100.
46 Там же, стр. 101.
47 Ф. Э н г е л ь с. Диалектика природы, стр. 366—367.


К ВОПРОСУ О ЯЗЫКОВЫХ ОТНОШЕНИЯХ В РОДОВОМ ОБЩЕСТВЕ
А, В. Десницкая
Проблеме языковых отношений в родовом обществе надлежит занять свое место в теории исторического развития форм речевой коммуникации. Необходимым элементом сопоставления существующих в мире и существовавших ранее типов языковой жизни, условием для более глубокого понимания их соотношения должно быть их историкосравнительное изучение, основанное на теории развития всех общественных формаций, иначе говоря, разработка исторической типологии форм речевого общения на всем протяжении развития человеческого общества.
1
Работа Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» 1 имеет непреходящее значение для изучения характера языковых отношений, слагавшихся в условиях родоплеменного строя.
При постановке проблемы происхождения групп родственных языков в советской лингвистической литературе обычно учитываются 2 непосредственные высказывания 1 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21. См. также: «Архив Маркса и Энгельса», т. IX.
2 В теоретическом плане, насколько нам известно, впервые это нашло отражение в статье М. Г. Долобко.См.: М. Г. Д о л о б к о. Основная языковая закономерность коммунизма родовой стадии. «Советское языкознание», т. 1.Л., 1935.
158


Энгельса относительно новообразования языков и диалектов в связи с процессами новообразования родственных племен, основанные на наблюдениях Л. Моргана. «На примере североамериканских индейцев,— писал Ф. Энгельс,— мы видим, как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в цельте группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства...» 3. Как известно, такого рода факты имели место в истории многих лингвистических ареалов. В формулировке Энгельса подчеркнуты конечные результаты лингвистических процессов, берущих начало в самой организации родового общества, предполагающей последовательное расчленение и расселение общественных коллективов, связанных родством. Возникновение, развитие и закрепление диалектных различий понимаются, таким образом, как закономерный результат усиления территориальной разобщенности.
Нельзя не заметить, что изученная Морганом на североамериканском этнографическом материале и обобщенно сформулированная Энгельсом закономерность новообразования языков и диалектов в условиях родоплеменного общества естественно вписалась в полученные на материалах различных лингвистических семей наблюдения и выводы сравнительно-исторического языкознания, успехи которого, как известно, высоко ценил Энгельс.
Характер лингвистических связей между отдельными родственными общинами эпохи родо-племенного строя вероятно можно воссоздать по данным некоторых бесписьменных языков недавнего прошлого и даже настоящего времени. Язык (или языки) родо-племенных коллективов, имеющих общее происхождение, выступает в виде диалектной непрерывности, с тенденцией к обособлению в сложных географических условиях. Рассматривая основы существования родового общества у индейцев Северной Америки (по материалам Л. Моргана), Энгельс отмечает: «Население в высшей степени редко; оно гуще только в месте жительства племени; вокруг этого места лежит широким поясом прежде всего территория для охоты, а затем нейтральная полоса леса, отделяющая племя от других
3 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 97.
159


племен и служащая ему защитой» 4. Указывая, что у племен с родственными языками нейтральная полоса бывала уже, а у племен, не родственных друг другу по языку,— шире 5, он вспоминает сообщение К). Цезаря о необитаемом лесе, который отделял воинственное племя свевов от соседних херусков. По свидетельству Цезаря, германские племена вообще стремились окружать свои территории более или менее обширными необитаемыми пространствами. Можно думать, что такой тип расселения был в особенности характерен для воинственных племен позднеродового общества, вступавшего в период военной демократии. Другим вариантом межплеменных связей, вероятно, могли быть и относительно мирные взаимоотношения в условиях более или менее контактного расселения, особенно при преобладании земледельческого типа хозяйства.
В условиях родового общества даже незначительная территориальная разобщенность при нерегулярности сношений, по-видимому, могла создавать предпосылки для диалектного варьирования. В этом отношении интересны наблюдения Н. Н. Миклухо-Маклая, отметившего непрерывность накопления диалектных различий от одного селения к другому в говорах папуасов Новой Гвинеи 6.
Одной из интересных задач лингвистической географии было бы проследить конфигурацию диалектных районов на территории давнего расселения племен, еще сохраняющих общинно-родовую организацию. Известные аналогии может, по-видимому, представлять опыт лингвогеографического изучения бесписьменных языков населения отдаленных горных районов, пережиточно сохраняющего элементы древнего родоплеменного уклада.
Обособление отдельных звеньев первичной диалектной непрерывности, связанное с определенными географическими условиями (территориальная отдаленность, сложность горного рельефа, препятствующая общению), при отсутствии объединяющих факторов общественного характера могло иметь естественным результатом превращение диалектов в самостоятельные языки. Факты такого рода, как известно, были отмечены Морганом в истории коренно4 К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 159.
6 Там же, стр. 92.
6 Н. Н. Миклухо-Маклай. Собрание сочинений, т. 1. М.- Л., 1950, стр. 332.
160


го населения Северной Америки. Сходные, но, вероятно, еще более значительные по своим масштабам процессы должны были развертываться в позднеродовых обществах Европы и Азии — в связи с дальнейшим расширением военных походов, захватами новых земель, массовыми переселениями племен и племенных союзов, которые вели к перегруппировкам родо-племенных объединений и резким разрывам лингвистической непрерывности 7.
2
В самой организации родового общества уже существовали предпосылки, которые, при благоприятных условиях и на относительно более высоких уровнях развития этого общества, открывали пути создания обобщенных типов речи, приобретавших в принципе наддиалектный характер. Имеется в виду различие форм речевой коммуникации, слагавшихся прежде всего внутри самих общественных коллективов общинно-родового строя. Для понимания этой внутренней стратификации языковых отношений определяющее значение имеет прежде всего характер организации родового общества, открытый Л. Морганом.
7 Большой интерес в этом отношении, по-видимому, могут представить факты истории и диалектологии тюркских языков. Рассматривая широкий круг проблем, связанных с лингвогеографическим изучением тюркоязычных территорий, В. М. Жирмунский замечает: История народов, говорящих на тюркских языках, показывает нам грандиозную картину многовекового передвижения кочевых скотоводческих племен и больших племенных союзов из Центральной Азии через среднеазиатские и южнорусские степи, Волгу и Урал до Кавказа и Крыма, Малой Азии и Балканского полуострова. Расселяясь в разное время в разных частях этой обширной территории, тюркоязычпые народы частично сохраняли вплоть до недавнего времени свой древний кочевой быт, частично переходили к оседлости, смешиваясь с местным нетюркоязычным оседлым населением» (В. М. Жирмунский. О диалектологическом атласе тюркских языков СССР.— ВЯ, 1963, № 6, стр. 16). И далее: «Старые племенные расселения и группировки и приток нового кочевого населения, языковые взаимодействия между соседними группами и процессы позднейшей унификации в рамках феодальной или национальной территории — все эти исторические факты запечатлелись с разной степенью ясности в границах диалектных явлений, рассматриваемых не суммарно, а дифференцированно, в соответствии с особенностями изоглосс» (там же, стр. 17).
6 Энгельс и языкознание
161


Морган изучил организацию родо-племенных отношений у североамериканских индейцев, избрав в качестве основной модели высокоразвитую систему родовой организации ирокезских племен. Эту модель он использовал при изучении пережитков архаического общественного уклада, сохранявшихся у древних греков и римлян. Анализ блестяще обнаружил подобие и тем самым подтвердил универсальный характер модели, взятой за основу.
На примере ирокезского рода и соотносительных с ним категорий — фратрии, племени и союза племен — Энгельс, обогатив материалы Моргана результатами собственных исследований (в области истории Греции и Рима, а также специально по вопросу о родо-племенной организации древних германцев и кельтов), определил основные структурные принципы, лежащие в основе организации доклассового общества и являющиеся общими для всех народов вплоть до их вступления в эпоху цивилизации и даже еще позднее8. Исходя из того, что определяющим признаком при формировании общественных единиц первобытнообщинного строя является объединение по кровнородственным связям, Энгельс взял в качестве исходной единицы категорию рода, над которой надстраивается вся остальная система; «... коль скоро основной общественной ячейкой является род, из него с почти непреодолимой необходимостью,— ибо это вполне естественно,— развивается вся система родов, фратрий и племени. Все три группы представляют различные степени кровного родства, причем каждая из них замкнута в себе и сама управляет своими делами, но служит также дополнением для другой. Круг дел, подлежащих их ведению, охватывает всю совокупность общественных дел человека, стоящего на низшей ступени варварства» 9.
8 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 86.
9 Там же, стр. 97.—Системный характер соотношения между соподчиненными общественными единицами родовой организации был подчеркнут Морганом: «Эта система была чисто общественной, род был ее единицей, а фратрия, племя и конфедерация — остальными членами органического ряда» (Л. М о р г а н. Древнее общество. Л. 1934, стр. 105). Морган полагал, что эти четыре последовательные стадии интеграции и реинтеграции выражают весь опыт североамериканских индейцев в развитии идей управления. Термин «органический ряд» равнозначен термину «систем162


Ограничив свой анализ высокоразвитой и тем самым относительно поздней (низшая ступень варварства) системой общинно-родовой организации, Энгельс последовательно перечислил наборы организационных норм, характерных для каждой из единиц системного ряда — от рода до союза племен. Эти наборы соотносительны. Вот эти перечни.
В типичном индейском роде господствуют следующие обычаи: 1. Род выбирает своего сахема (старейшину для мирного времени) и вождя (военного предводителя). 2. Род по своему усмотрению смещает сахема и военного вождя. 3. Никто из членов рода не может вступать в брак внутри рода. 4. Имущество умерших переходило к остальным членам рода, оно должно было оставаться внутри рода. 5. Члены рода обязаны были оказывать друг Другу помощь, защиту и особенно содействие при мщении за ущерб, нанесенный чужими. 6. Род имеет определенные имена или группы имен; с родовым именем неразрывно связаны и родовые права. 7. Род может усыновлять посторонних и таким путем принимать их в члены всего племени. 8. Религиозные церемонии более или менее связаны с родом. Во время шести ежегодных религиозных празднеств ирокезов сахемы и военные вожди отдельных родов в силу своей должности причислялись к «блюстителям веры» и выполняли жреческие функции. 9. Род имеет общее место погребения. 10. Род имеет совет — демократическое собрание всех взрослых членов рода, мужчин и женщин, обладающих равным правом голоса. Этот совет выбирал и смещал сахемов и военных вождей, а также и остальных «блюстителей веры»; он выносил постановление о выкупе или кровной мести за убитых членов рода; он принимал посторонних в состав рода. Одним словом он был верховной властью в роде 10.
Над родом, как исходной единицей, надстраиваются остальные «члены органического ряда» — фратрия, племя, союз племен, из которых фратрия и союз племен не имели универсального характера и могли отсутствовать в конкретных исторических условиях. «Функции фратрии у ирокезов — отчасти общественного, отчасти реный ряд». Такое понимание термина «органический» было широко распространено в XIX в.
10 К. М а р к с и Ф. Э п г е л ь с. Сочинения, т. 21, стр. 87—90.
163
6*


лигиозного порядка»,—отмечает Энгельс п. Будучи лишь объединением нескольких родов внутри племени, фратрия менее самостоятельна в функциональном и структурном отношениях (в сравнении с основными единицами системы — родом и племенем). Поэтому и признаки фратрии менее релевантны; они связаны в основном лишь с распределением известных функций внутри племенной организации.
Как видно из следующего ниже перечисления, функции эти не придают организационной структуре фратрии самодовлеющего характера: 1. В игре в мяч фратрии выступают одна против другой. 2. В совете племени сахемы и военные вожди каждой фратрии сидят вместе, одна группа против другой, каждый оратор говорит, обращаясь к представителям каждой фратрии как к особой корпорации. 3. Если в племени случилось убийство, причем убийца и убитый принадлежат не к одной и той же фратрии, то пострадавший род часто апеллировал к своим братским родам; они созывали тогда совет фратрии и обращались к другой фратрии как к целому. 4. В случае смерти выдающихся лиц противоположная фратрия брала на себя заботу о похоронах и похоронных торжествах. 5. При выборах сахема также выступал на сцену совет фратрии. 6. Раньше у ирокезов существовали особые религиозные мистерии... Эти мистерии у племени сенека устраивались двумя религиозными братствами, имевшими особые правила посвящения новых членов; на каждую из фратрий приходилось по одному такому братству. 7. Если, что почти несомненно, четыре lineages (колена), населявших ко времени завоевания четыре квартала Тла- скалалы, были четырьмя фратриями, то это доказывает, что как фратрии у греков, так и подобные же родовые союзы у германцев, имели также значение военных единиц 12.
Организационная структура племени раскрывается в наборе функционально весьма значимых и определенных норм: 1. Собственная территория и собственное имя. 2. Особый, лишь этому племени свойственный диалект. 3. Право торжественно вводить в должность избранных родами сахемов и военных вождей. 4. Право смещать са- 11 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 91.
12 Там же, стр. 91—92.
164


хемов и военных вождей, даже против желания их рода. 5. Общие религиозные представления (мифология) и культовые обряды. 6. Совет племени для обсуждения общих дел, состоявший из всех сахемов и военных вождей отдельных родов. Совет заседал публично, окруженный прочими членами племени, которые имели право вступать в обсуждение и высказывать свое мнение: решение выносил совет. 7. У некоторых племен существовал верховный вождь, полномочия которого были, однако, невелики 13.
Четвертая единица системного ряда — союз родственных племен — была представлена среди индейцев Северной Америки не повсеместно, в наиболее развитой форме только у ирокезов. Ирокезский племенной союз также имел свою серию организационных норм: 1. Вечный союз пяти родственных по крови племен на основе полного равенства и самостоятельности во всех внутренних делах племени. Общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения. 2. Органом союза был союзный совет, состоявший из 50 сахемов, равных по положению и авторитету; этот совет выносил окончательные решения по всем делам союза. 3. Места для этих 50 сахемов, как носителей новых должностей, специально учрежденных для целей союза, были при его создании распределены между племенами и родами. 4. Союзные сахемы были также сахемами в своих племенах и обладали правом участия и голоса в совете племени. 5. Все постановления союзного совета должны были приниматься единогласно. 6. Голосование производилось по племенам. 7. Союзный совет мог быть созван каждым из советов пяти племен, но не мог собираться по собственному почину. 8. Заседания происходили в присутствии собиравшегося народа; каждый ирокез мог взять слово; решение же выносил только совет. 9. В союзе не было единоличного главы. 10. Союз имел двух высших военных вождей с равными полномочиями и властью 14.
Представленная в виде универсальной модели родоплеменная система ирокезов обладала, как мы видим, очень четкой организационной структурой, которая обе13 Там же, стр. 92—94.
14 Там же, стр. 95—95.
165


спечивала выполнение всех функций, присущих таким общественным единицам, как род, фратрия, племя, союз племен — в их иерархической соотнесенности. Именно эта четкость организационной структуры родового общества определяет ее самодовлеющий характер, находящий выражение в упорядоченности всех функций, выполняемых этим обществом. «Все вопросы решают сами заинтересованные лица, и в большинстве случаев вековой обычай уже все урегулировал» 15.
Упоминание Энгельса о «вековом обычае» предупреждает нас, однако, против излишней абсолютизации организационной структуры, характерной для высокоразвитого родоплеменного общества ирокезов. Эта структура является типичной и получает значение универсальной модели для определенного периода в развитии общинно-родового строя — для его относительно позднего этапа, который Энгельс соотносит с «низшей ступенью варварства». Иначе говоря, строгая упорядоченность органов родового общества, в их иерархической соотнесенности, представляет собой результат длительного развития 16.
3
Структура родо-племенной организации до сих пор еще почти не рассматривалась в качестве отправной точки для суждений и реконструкций в области языковых отношений родового общества. Между тем, в ней можно найти основания для некоторых новых подходов к этой проблеме.
Высказываемые ниже суждения имеют характер рабочих гипотез, поскольку лингвистические ситуации далекого прошлого могут быть объектом лишь более или менее убедительных реконструкций. В то же время совершенно очевидно, что только с помощью рабочих ги15 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 98.
16 В этой связи интересен следующий вывод С. А. Токарева: «Факты показывают, что настоящая племенная организация — с особым вождем, племенным советом или иными постоянно действующими органами власти—складывалась лишь на закате общиннородового строя на грани перехода к классовому обществу (примеры: народы Северной Америки, Африки и др.)». См.: С. А. Тока р е в. Проблемы типов этнических общностей. «Вопросы философии», 1964, №11, стр. 47.
166


потез можно надеяться прояснить и оформить наши представления об истории развития форм речевой коммуникации в эпохи, предшествовавшие феодализму.
В перечне признаков, характеризующих племя и союз племен, Энгельс упоминает и о языковых отношениях, основываясь при этом на соответствующих наблюдениях Моргана. Так в числе признаков племени второе место занимает «особый, лишь этому племени свойственный диалект». И далее: «В действительности племя и диалект по существу совпадают» 17. На единство племенного диалекта с полной определенностью указал Морган: «Индейское племя состоит из нескольких родов, развившихся из двух или более начальных родов, все члены которых перемешались путем брака и говорят на одном и том же диалекте. Посторонний глаз видит племя, но не род. Среди американских туземцев имеются крайне редкие случаи, когда племя объединяет народы (точнее следует перевести (людей’. — А. Д.), говорящие на различных диалектах. Если такие случаи встречаются, то они являются результатом соединения более слабого с более сильным племенем, говорящим на родственном диалекте, например, соединение миссури с ото после покорения первых» 18. И в другом месте: «Племя и диалект неразрывно связаны» 19.
Говоря далее о принципах образования ирокезской конфедерации племен, Морган указывал, что родственные племена объединились «в более высокую организацию на основе их общих родов и родства диалектов, на которых они говорили. Сознание родства, воплощенное в роде, общее происхождение родов и их диалекты, еще понятные взаимно, составляли существенные элементы конфедерации. Основой и центром конфедерации были таким образом роды, а границы ее определялись основным языком»20. Энгельс кратко сформулировал это положение в первом пункте перечня основных черт союза племен: «Общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения»21.
17 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 93.
18 Л. Г. М о р г а н. Указ, соч., стр. 61.
19 Там же стр. 67.
20 Там же, стр. 73.
21 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 96.
167


Хотя Морган и Энгельс проводили различие между диалектом (применительно к племени) и языком (применительно к союзу племен), вряд ли следует придавать этому терминологическому различению абсолютное значение. Понятия диалекта и языка в такого рода социально-исторических контекстах не могут быть четко и строго разграничены. Более существенным представляется другой момент, а именно — единство племенного диалекта (или языка) и его соответствие, в качестве лингвистической единицы, племени, как социальной единице. Племя, объединяющее в себе некоторое количество родов, перемешавшихся в результате брачных отношений, обладает единым диалектом (или языком). Следовательно, не приходится говорить пи о каких «родовых языках». Не случайно в перечне признаков, характеризующих низшие уровни родовой организации (род, фратрии), Морган и Энгельс не упоминают о языковых отношениях.
Племя обладает своим особым диалектом (или языком) в силу того, что оно является самодовлеющей социальной единицей, обладающей своей собственной территорией. И особые различия между диалектами родственных племен могли быть минимальны. С другой стороны, внутри языкового ареала, совпадавшего с территорией расселения племени, вероятно могли возникать мелкие локальные различия, в соответствии с границами поселения отдельных локальных групп. На уровне соотношения между отдельными родовыми общинами, входившими в состав одного племени, языковые связи и различия могли иметь характер диалектной непрерывности в рамках единой лингвистической системы, в целом представлявшей собой особый племенной диалект (или язык). Различия, естественно возникавшие в повседневно-бытовой речи в условиях большей или меньшей территориальной разобщенности отдельных родовых поселений, не создавали особых диалектов как самостоятельных лингвистических единиц до тех пор, пока соответствующие родовые общины входили в состав племени и включались в его организацию. При разделении племени, особенно в условиях переселений, мелкие локальные различия могли играть роль в образовании новых племенных диалектов.
В целом единство племенного диалекта было одним из признаков, определявшим, наряду с другими признаками, статус племени, как единицы родового общества.
168


Это единство поддерживалось самим характером племенной организации, с которой были связаны характер и формы речевой коммуникации на различных уровнях социального общения членов племени. На уровне таких родо-племенных институтов, как собрания советов (племени, рода, фратрии,) культовые мистерии, празднества, должно было поддерживаться единство племенного диалекта (или языка), при сохранении его относительно консервативной формы, не нарушаемой спонтанными инновациями. Уровень повседневной речи давал больший простор развитию инноваций, которые, однако, в какой-то мере могли быть сдерживаемы влиянием более консервативной нормы речи высшего уровня.
Таким образом, от вопроса о единстве диалекта (или языка), составлявшего характерный признак племени как социальной организации, мы переходим к вопросу о том, как это единство соотносилось с вариативностью, которая была несомненно присуща повседневно бытовой речи, с диалектной непрерывностью, которая, вероятно, представляла собой непосредственную реальность лингвистических связей и различий в пределах расселения родовых общин, входивших в состав племени. Для понимания соотношения двух уровней речи — верхнего, в котором воплощалось единство племенного диалекта как системы, и низшего, на котором возникала и распространялась вариативность, мы должны построить некоторые гипотезы, основываясь на строго системном характере родового общества.
Можно предполагать, что для общества, обладавшего высокой степенью структурной соподчиненности и взаимосвязанности всех явлений надстроечного порядка, должна была быть характерна также определенная степень упорядоченности языковых отношений. В особенности это следует из наличия таких социальных институтов, как советы рода, фратрии, племени, имевших характер демократических собраний, участники которых соревновались в красноречии при решении важных общественных дел; употребление освященных традицией речевых формул также должно было играть большую роль. Общественный характер религиозных культов, в свою очередь, предполагал повышенное внимание к речевой стороне ритуалов, совершавшихся па соотносительных уровнях рода, фратрии, племени.
169


При высокой социальной значимости разного рода обрядов, а также при широком развитии речевого общения на народных собраниях, решавших все важнейшие вопросы жизни рода и племени, языковые отношения родо-племенного общества могли приобретать характер известного рода диглоссии. Это выражалось в противопоставлении уровней речи — низшего и высшего. Простая разговорно-бытовая речь, представлявшая нижний уровень, могла быть более или менее легко подвержена спонтанным изменениям, мелким колебаниям. Форма речи повышенного уровня, обслуживавшая обширный круг наиболее важных культурных и общественно-правовых институтов родового общества, могла отличаться, наоборот, определенной степенью стабильности, консер- вативизма, доходившей до известного рода нормирован- ности.
Соотношение этих двух уровней, конечно, не могло быть исторически постоянным, и существование такого рода лингвистической ситуации само по себе не могло быть изначальным; оно могло возникнуть лишь в результате длительного исторического развития родового общества, от низших его форм к высшим. Ранее уже отмечалось, что разработанная Морганом модель родо-племенного общества отражает относительно высокий уровень развития общинно-родового строя, для которого соответственно характерна высокая степень развития организационной структуры, выражающаяся в наличии постоянно действующих органов власти (иерархия советов рода, племени, союза племен), комплексов юридических норм, четко определенных прав и обязанностей вождей и т. п. Можно предполагать, что развитие особой формы речи повышенного уровня протекало в зависимости от развития форм организационной структуры родо- племенного общества, и что обрисованное выше (в порядке рабочей гипотезы) соотношение двух уровней речевой коммуникации соответствовало, так же как и модель родо-племенного строя, построенная Морганом на основе изучения родового общества ирокезов, относительно высокому уровню развития родо-племенной организации. Можно предполагать, что на более низких уровнях развития ситуация диглоссии, если опа уже сложилась, могла носить иной характер. В частности, можно допустить, что при недостаточном развитии таких форм со- 170


циальнои организации, как советы племени, союза племен, при ограниченности социально-политической жизни родо-племенных коллек1ивов и более примитивных ее формах большую роль могла играть общественная коммуникация, связанная с религиозными культами, с празднествами и обрядами, знаменовавшими начало или окончание тех или иных общественных предприятий (охота, военный поход), с обрядами инициации и т. п. В этих условиях диглоссия могла иметь специфический характер различия между повседневной и сакральной формами языка.
С другой стороны, по мере развития родо-племенного строя, с увеличением значения таких организационных форм, как советы рода, племени, союза племен, и соответственно с расширением участия членов племени в социально-политической жизни, вероятно, должно было усиливаться влияние высшего уровня речи, приобретавшего характер нормы, на повседневно-бытовую речь, что должно было содействовать укреплению и сохранению единства племенного языка (диалекта).
Итак, в спонтанной вариативности повседневно-бытовой речи создавалась диалектная непрерывность, характерная для лингвистических отношений родового общества. В то же время, в единстве речевых форм, связанных с выполнением общественных и религиозных ритуалов в рамках единой племенной организации, воплощалось единство племенного диалекта. Это положение сохранялось до тех пор, пока существовало единство племени. С распадением племени, с образованием новых племен, возникали новые родственные диалекты, причем источником лингвистической дифференциации оказывались спонтанные изменения, возникавшие на нижнем уровне речевой коммуникации, уже не сдерживаемые консервативной нормой речи верхнего уровня, единство которой до поры до времени поддерживалось общностью племенных институтов.
Однако при образовании близко родственных племенных диалектов, особенно в условиях контактного существования родственных племен, сублимированная форма речи, связанная с социально-правовыми, политическими и религиозными институтами первичной племенной организации, могла в известной мере сохранять свою значимость и играть роль фактора, продолжавшего объе171


динять, наряду с общим происхождением, группу родственных племен. Именно это могло поддерживать ту общность языка, разделенного на диалекты, значение которой подчеркивали Морган и Энгельс, говоря об условиях создания племенных союзов.
4
Вопрос о своеобразной диглоссии, возникавшей в условиях родового общества, мало изучен, хотя факты подобного рода не раз отмечались в языковой жизни племен, продолжающих еще жить в условиях родовой организации, а также у некоторых народов, сохранявших в своем общественном быту более или менее отчетливые пережитки родо-племенных отношений 22.
Так, например, два различных лексических уровня — «сакральный» (sacred) и «просторечный» (slang) — обнаруживаются у индейцев племени зуньи, как это показал в своем исследовании Ст. Ньюмен 23. Сакральные элементы лексики зуньи употребляются в молитвах, мифологических рассказах, песнях, традиционных речениях; они обычно дублируют соответствующие нейтральные слова и относятся к области религиозных знаний. Просторечные элементы характерны для сниженного стиля обыденной речи. Эти два уровня четко различаются — как сферами применения, так и особым социальным престижем, которым в обществе зуньи наделена сакральная лексика, употребляемая преимущественно старшим поколением.
У дальневосточной народности ульчей язык шаманских песнопений, согласно наблюдениям О. П. Суника, очень сильно отличается от разговорного языка. Отличие в основном создается особым характером лексики 24.
22 Об устно-поэтическом койне севсроалбанских горцев как о явлении, сложившемся в условиях поздиеродового общества, см.: А. В. Д есницк ая. Наддиалектные формы устной речи и их роль в истории языка. Л., 1970.
23 St. N е w m a n. Vocabulary Levels: Zuni Sacred and Slang Usage. «Language in Culture and Society. A Reader in Linguistics and Anthropology». By Dell Hymes. N. Y., 1964, стр. 397— 402.
24 Записи текстов и анализ содержатся в неопубликованном исследовании О. П. Суника.
172


Яркий пример различия между обыденной и ритуально-поэтической формами речи, сложившегося в архаичном по типу родовых отношений племенном коллективе, представлен в исследовании М. Эмепо, посвященном устной поэзии дравидского племени Тода 25. С процессами труда у тодов тесно переплетается религиозная обрядность, играющая большую роль в жизни их родовых коллективов. Многочисленные ритуалы включают исполнение песен, а также плясок, сопровождаемых выкриками. Таким образом, словесная сторона, определенным образом организованная в формальном отношении, является элементом ритуальных действий. Примечательно, что эта поэзия является в основе своей окказиональной, она теснейшим образом связана со всей жизнью племени и каждый тода принимает определенное участие в ее исполнении, которое всегда представляет собой в известной степени акт новотворчества. Однако это постоянно повторяющееся новотворчество осуществляется по строго определенным формальным законам, с использованием множества стереотипных формул. Поэтический язык отличается от обыденного рядом особенностей синтаксиса, морфологии и лексики, причем сравнение с родственными языками дает известные основания говорить об их архаичности. Характерно, что этот язык не является исключительным достоянием особой группы певцов. Ему выучиваются и им владеют все члены племени, в равной мере участвующие в постоянном воспроизведении поэтических текстов, составляющем существенно важный элемент их общественной и культурной жизни.
Для большинства народно-поэтических традиций историческая ситуация, засвидетельствованная на типологически столь архаическом материале, является уже предметом далекой реконструкции. Древнейшие памятники, письменно зафиксированные после многих веков устной передачи от поколения к поколению, дают лишь одну сторону соотношения — запись ритуально-поэтического текста, без возможности его непосредственного сопоставления с речью повседневного общения. Ясно, что и язык Ригведы, и язык Авесты на протяжении столетий противопоставлялись живой речи уже как сохра25 М. Emeneau. Oral poets of South India — the Todas. «Language in Culture and Society...», 1964, стр. 330—343.
173


нявшиеся в своей архаичности мертвые сакральные языки. Однако для периода возникновения самих текстов (в их древнейших частях) следует представить себе ситуацию, при которой язык ритуальной поэзии функционировал еще как актуальная норма, отличавшаяся от живой речи своими стереотипными формулами, особой лексикой, а также некоторыми архаическими особенностями грамматики и фонетики.
В принципе аналогичную ситуацию можно себе представить и для индоевропейской этно-лингвистической общности периода, предшествовавшего ее распадению. Составлявшие эту общность группы близкородственных племен жили в исторических условиях первобытнообщинного родового строя и, как свидетельствуют архаические элементы общеиндоевропейской лексики, а также древнейшие устно-поэтические традиции, должны были обладать широко развитой ритуальной поэзией, определенным комплексом установлений сакрально-юридического характера и соответственно особыми формами языка, отличавшимися от обыденной речи большей устойчивостью и обобщенностью.
Мысль о возможности выделения в составе общеиндоевропейской лексики особого пласта, связанного со сферами поэзии, религии и права, а также в самой системе праязыка формально характеризуемых слоев — «просторечного» («народного», «вульгарного») и «благородного» («литературного», «поэтического», «сакрального») — не является новой. Вопрос этот имеет свою историю в работах А. Мейе, В. Пизани, Дж. Девото.
5
Особенно благоприятные условия для образования устойчивых устно-литературных (общественно-ритуальных и поэтических) форм языка, поднимавшихся над уровнем речи повседневно-бытового общения, складывались в позднеродовом обществе с характерной для него военной демократией. Развитие публичной речи, звучавшей на народных собраниях, при заключении межплеменных договоров, при решении судебных споров по нормам обычного права, расцвет эпической поэзии — все это создавало общественно-культурные основания для выработки и стабилизации устно-литературного кой174


не 2в. Образование племенных союзов и дальнейшее развитие общественных форм межплеменного общения содействовали расширению значимости этих койне, приобретавших наддиалектный характер.
Как уже было упомянуто, общность языка родственных племен, объединявшихся в союз, отмечалась Энгельсом в качестве одной из характерных черт этой высшей формы политической организации родового общества. Эта общность языка могла воплощаться в единой для всего племенного союза паддиалектной норме, в виде устнолитературного койне, возвышавшегося не только над диалектной непрерывностью локально вариативной обыденной речи всех племен, входивших в союз, но и над осознававшимися различиями систем отдельных племенных диалектов. В стабильности и консерватизме такого койне могла отражаться давняя и устойчивая языковая традиция, связанная с общностью происхождения племенных диалектов.
Единство и социальная значимость паддиалектного койне союза родственных племен должны были поддерживаться, помимо встреч па собраниях общесоюзного совета и общих предприятий военного характера, также общностью религиозных ритуалов, объединявших целые группы племен. О существовании таких межплеменных культовых объединений и ритуальных празднеств у древних германцев сообщает Тацит27. Как полагает В. М. Жирмунский, упоминаемые Тацитом ингвеоны, иствеоны и эрминоны, обладавшие общим этногенетическим мифом (происхождение от бога Туисто, его сына Манна и трех сыновей последнего), «представляли культовые объединения, из которых каждое, признавая родство с двумя остальными, почитало своего особого божественного родоначальника» 28. С общностью племен- 2в Более подробно об этом см.: А. В.Десницкая. Указ, соч., стр. 11—28.
27 См. рассказ Тацита о ежегодных священнодействиях, совершавшихся свевами и родственными им племенами в священной роще, с которой они связывали свое происхождение и в которой мыслили местопребывание своего божества (Корнелий Тацит. Сочинения, т. 1. Л., 1969, стр. 369). Ср. также его сообщение о культе матери-земли Нертус, объединявшем ряд родственных племен, живших у берегов Северного моря (там же, стр. 370).
28 В. М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков. М.—Л., 1964, стр. 108.
175


пых мифов и культовых традиций В. М. Жирмунский считает возможным связывать историческое единство трех основных западногерманских племенных групп, засвидетельствованных римскими историками, и их диалектов — вывод, имеющий большое значение для сравнительной грамматики германских языков. «Наличие объединяющего их этногенетического мифа, рассказывающего об их общем происхождении, является во всяком случае весьма важным свидетельством если не в пользу их реальной генетической общности, то в пользу того, что в I в. н. э. она осознавалась как таковая на основе древних мифов и культовых объединений, а мифы эти, согласно рассказу Тацита, закреплены были в «старинных песнях» (antiqua carmina), которые «являлись у них единственным видом памяти (о прошлом) и анналов» и в которых они прославляли «происхождение народа и (его) родоначальника» (originem gentis conditoremque, Germania, cap. 2, 92)» 29. В отношении языка, продолжает В. М. Жирмунский, «необходимо во всяком случае признать наличие теснейшего контактного развития, языкового общения и обмена между соседними племенами западной Германии, близкородственными по происхождению и языку, на основе тесных исторических и культурных связей и взаимодействий между ними как участниками тех же культовых военных племенных союзов и передвижений в поисках новой оседлости...» 30.
Единство традиций устной поэзии, хорошо засвидетельствованное, в частности, в древпегерманском культурном ареале, также можно рассматривать как один из важных факторов, поддерживавших существование межплеменных наддиалектпых койне. В жизни позднеродового общества, в котором письменность, даже если она и применялась для каких-то ограниченных нужд, еще не выполняла общекультурных функций, устная поэзия, отражавшая идеологические интересы этого общества, организованного на основах военной демократии, играла большую роль, украшая часы досуга и вдохновляя военные дружины к новым подвигам. Это была уже не окказиональная поэзия, по «высокая литература» ге29 В. М. Ж и р м у п с к и й. О племенных диалектах древних германцев. «Вопросы германского языкознания». М.— Л., 1961, стр. 36.
80 Там же.
176


роического содержания, служившая, по словам Тацита (по поводу древних германцев), единственным видом «повествования о былом», своего рода «анналами». Языком ее был поэтический наддиалект, отличавшийся составом своих формул, архаизмом лексики, а также большими или меньшими расхождениями с грамматикой и фонетикой обыденной речи. Ярким образцом такого особого наддиалекта является язык гомеровской поэзии, отразивший в себе сложную историю древнегреческой эпической традиции, восходящей к микенской эпохе. Древнегерманская эпическая поэзия также имела свой особый язык, архаичный и конвенциональный в его насыщенности традиционными формулами, стилистически изощренный и обладавший, по-видимому, наддиалектными чертами.
Создавшиеся в условиях родового общества и приобретавшие наддиалектпый характер особые формы устной речи, связанные с высокими стилями речевого общения, могли в течение длительного времени поддерживать состояние унаследованной близости племенных языков, замедляя процесс их дальнейшего расхождения. Определенную роль при этом могло играть влияние нормы устно-литературного койне на характер повседневнобытовой речи, в результате чего происходило в известном смысле «олитературивание» последней. Можно предполагать, что такое влияние, вероятно, оказывавшееся и в более ранние периоды развития, особенно усиливалось в позднеродовом обществе. Этому должны были благоприятствовать: развитие органов военной демократии, развитие системы норм обычного права, расцвет устной поэзии и расширение ее идеологических функций.
Подтверждением такой гипотезы могли бы служить некоторые факты из истории языковых отношений, складывавшихся в тех ареалах, где длительное сохранение пережитков родоплеменного уклада достаточно хорошо известно. Так, например, в горных районах северной Албании, где развитая система родоплеменных отношений существовала еще в XIX в. и где наддиалектная норма эпического койне и общественно-ритуальной речи высокого уровня еще недавно представляла собой идеальную языковую модель для общества горцев, сохранявших в своем быту целый ряд пережитков патриархального уклада, степень расхождения между койне и живой диалектной речью варьирует в зависимости от степени устойчивости сохранения 177


этого наследия. Наиболее велики расхождения в окраинных частях ареала. В центре ареала, особенно в удаленной от путей сообщения высокогорной крайне Никай и Мертур, наряду с сохранением множества пережитков патриархально-родовой организации и наряду с отмечаемой фольклористами особенной чистотой и последовательностью эпических традиций, менее чем где-либо заметен разрыв между звуковой стороной повседневнобытовой речи, представляющей говор в собственном смысле слова, и фонетической нормой северогегского эпического койне 31.
Можно предполагать, что влияние древнескандинавского устно-литературного койне на живую народноразговорную речь норвежцев эпохи викингов было настолько велико, что исландские первопереселепцы, на несколько веков сохранившие институты родового общества в виде своеобразной системы «народовластия», также привезли с собой и сохраняли уже в достаточной степени «олитературенный» язык. Разговорная речь их, по-видимому, была очень близка к той устно-литературной языковой модели, которая с такой полнотой и силой получила воплощение в языке саг. М. И. Стеблин-Каменский указывает, что «исландский язык стал литературным еще до того, как он стал письменным. Отсюда исключительная близость древнеисландского литературного языка к устной народной речи» 32. Как отмечается далее, одиннадцать веков тому назад, когда происходило заселение Исландии, «языковые различия в пределах Скандинавии были еще очень невелики» и по всей вероятности, «речь первопоселенцев в Исландии с самого начала не была тождественна какой-то одной разновидности скандинавской речи на континенте» 33. Если это устойчиво сохранявшееся языковое единство древней Скандинавии истолковать как результат длительного влияния на народно-разговорную речь устно-литературного койне, сложившегося в условиях родо-племенного строя, то и ранняя «литературность» исландского языка может быть истолкована как один из элементов того наследия позднеродового общества, которое привезли с собой и утвердили на земле Исландии норвежские родовые общины, бежавшие в IX — X вв.
31 См.: А. В. Д е с н и ц к а я. Указ, соч., стр. 84 и сл.
32 М. И. С т е б л и н - К а м е н с к и й. Культура Исландии. Л., 1967, стр. 40.
33 Там же, стр. 41 и сл.
178


от притеснений королевской власти. Возможно, что именно этой ранней «литературностью» исландского языка и огромной ролью устно-литературной традиции в жизни исландского народа можно объяснить отсутствие в этом языке заметных диалектных различий.
6
Предложенные выше гипотезы относительно характера и форм языковых отношений, складывавшихся в условиях родового общества, могут быть использованы при постановке некоторых важных проблем исторического языкознания.
Теория сублимированных вариантов языка, связанная с представлением о соотносительных уровнях речевого общения, открывает выход в изучение вопроса об историческом характере так называемых праязыков или праязыковых состояний.
В сравнительном языкознании давно и повсеместно зарегистрирован факт значительно большей близости между родственными языками в древнейшие эпохи их истории — по сравнению с позднейшими периодами. Так например, древние индоевропейские языки, даже в состоянии, уже засвидетельствованном письменными памятниками, еще сохраняли значительное сходство между собой — обстоятельство, в немалой степени стимулировавшее быстрое и эффектное развитие индоевропеистики. Что касается таких групп близкородственных языков, как славянские и германские, то здесь невозможно игнорировать тот вполне очевидный факт,что еще в период появления древнеславянских и древнегерманских племен на арене европейской истории языки их представляли собой относительно слабо дифференцированные единства.
В рассмотрении древнейших периодов развития родственных языков — начиная от состояния первичного единства, уходящего в глубокую доисторию 34, и до того момента, когда по письменно фиксированным данным перед нами выступают уже достаточно дифференцированные 34 Разумеется, речь не идет здесь об относительно поздних случаях образования групп родственных языков, например романской, где вся историческая картина развития имеет существенно иной характер.
179


языковые группы и отдельные языки,— возможны два аспекта, связанные с решением вопросов: а) в силу каких причин и какими путями осуществлялись процессы расхождения? и б) почему общность, обусловленная единством происхождения, могла в древние периоды сохраняться длительно и относительно устойчиво?
В сравнительном языкознании до сих пор абсолютно превалировал первый аспект. Однако оба эти аспекта изучения проблемы не только возможны, но и необходимы. И процессы расхождения, и длительное сохранение общности между родственными языками в условиях родоплеменного общества определялись факторами, присущими самой структуре этого общества на разных этапах ее развития.
Процессы расхождений, как это не раз отмечалось, были связаны с новообразованием племен и племенных диалектов путем разделения. В условиях большей или меньшей территориальной изоляции, а также в зависимости от большей или меньшей степени разрыва контактов между племенными коллективами, имеющими общее происхождение, эти процессы могли развиваться более или менее интенсивно. Дифференциация могла замедляться или даже вовсе приостанавливаться в силу действия другого фактора, также внутренне связанного с самой структурой родоплеменного общества, особенно на более высоких ступенях его развития. Влияние объединяющих факторов, действовавших изнутри родо-племенной организации, воплощалось в социальном престиже речевых форм, связанных с высшими уровнями коммуникации. Таким престижем должны были обладать как сублимированные варианты языка племени (нормы речи, связанные с общественными и религиозно-культовыми ритуалами), так и межплеменные койне, приобретавшие характер наддиалектных норм. Если влияние, оказывавшееся верхним уровнем речевой коммуникации на нижний, т. е. на разговорную речь простого повседневного общения, было достаточно велико, это могло замедлять и приостанавливать процесс дифференциации, ограничивать его явлениями незначительной вариативности. Такая вариативность могла спонтанно возникать в небрежной речи, но она должна была более или менее сознательно элиминироваться, когда коммуникация осуществлялась на высшем уровне — до тех пор, пока норма сублимированной речи 180


сохраняла свой престиж, связанный с социально-политической организацией данного общества и его историческими традициями.
Обращаясь к понятиям и терминам сравнительного языкознания, можно сопоставить длительное и устойчивое сохранение так называемых праязыковых состояний с длительностью и устойчивостью сохранения в родо-племенном обществе освященных традицией языковых норм высшего уровня. Что касается процессов расхождения, то в объяснении их сохраняет свою силу точка зрения, согласно которой нарастание различий между языками родственных племен должно было определяться ослаблением и разрывами контактов, территориальной изоляцией, особенно при далеких переселениях, а также смешениями с иноязычным населением.
О единстве общеславянского языка, сохранявшемся примерно до VI—VII столетий н. э., очень убедительно пишет Ф. П. Филин: «главным, определяющим в развитии общеславянского языка было не диалектное дробление, а изменения общеславянского характера, изменения, общие для всех славян не только по исходной, унаследованной базе, но и по конечным результатам. Это свидетельствует о большой жизненной силе языковой традиции, действовавшей у древних славян в течение многих столетий, а также о том, что между первобытными славянскими племенами происходило постоянное общение» 35. Последующее развитие языковой дифференциации «было вызвано причинами внешнего порядка, прежде всего расселением славянских племен на громадной территории и длительным ослаблением связей между племенными группами и отдельными племенами» 36.
Сравнительно недавно была высказана интересная мысль о том, что понятие «общегерманского» языкового единства может трактоваться в плане внутренней стратификации древнегерманского языкового материала. X. М. Хейнрихс полагает, что то, что мы обозначаем как «общегерманский язык», это «в сущности разновидность языка высокого стиля» — «Hochgermanisch», который представлял собой язык поэзии, культа, права, 36 Ф. П. Ф и л и и. Образование языка восточных славян. М. — Л., 1962, стр. 218-219.
36 Там же, стр. 219.
181


рунической письменности и социального общения (Verkehr), причем эти «специальные языки» (Fachsprachen), естественно, различались между собой, правда, скорее в лексике, нежели в фонетике 37. С этой точки зрения «общегерманский» должен пониматься не столько как исходное состояние, предшествовавшее дроблению на племенные диалекты, но скорее как своего рода наддиалект, употребление которого было связано с культурными сферами жизни древних германцев. Можно допустить, что такого рода относительное языковое единство (или скорее несколько взаимосвязанных единств) действительно могло существовать в прагерманскую эпоху и что существование его было обусловлено единством культурных и языковых традиций, а также общностью исторических условий развития родо-племенного общества древних германцев.
Разумеется, в таком сложном вопросе, каким является вопрос о происхождении различных типов и конкретных случаев языкового родства, не может быть единого универсального ответа. При выдвижении соответствующих гипотез, естественно, должны учитываться многие факторы как общеисторического, так и чисто лингвистического порядка. Необходимо допустить, что этапы развития общинно-родового строя, на которых возникали и существовали праязыковые состояния отдельных этнолингвистических группировок, могли быть различны — начиная от относительно более примитивных его форм и кончая периодами разложения родо-племенной организации и перехода к классовому обществу. В соответствии с этим могут различаться и сами типы сохранившихся связей между родственными языками, т. е. типы языкового родства. Не лишенной оснований кажется мысль о том, что группы родственных языков с ярко выраженными системами соответствий могли унаследовать свою близость от эпохи позднеродового строя, в то время, как языковые семьи с менее системным характером морфологических и фонетических соответствий, с менее отчетливыми, хотя в целом достаточно релевантными, лексическими связями, могли сохранить основы своей исторической общности от более ранних этапов общественного развития. Иначе говоря, 37 Н.М. Heinrichs. Uberlegungen zur Frage der sprachli- chen Grundschicht im Mittelalter. «Zeitschrift fur Mundartfor- schung», 1961, Bd XXVIII, Hf. 2, стр. 149.
182


чисто лингвистические качественные и количественные характеристики типов языкового родства могут быть теоретически представлены как отразившие различие этапов, типов и исторических условий развития родо-племенного общества.
7
Вопрос о языковых ситуациях позднеродового общества может иметь ближайшее отношение к изучению ранних периодов письменно зафиксированной истории языков.
Для многих народов эпоха разложения родового строя и становления классовых обществ находится в пределах более или менее обозримой истории. Памятники старой письменности и фольклор, в особенности эпическая поэзия, иногда дают возможность непосредственно реконструировать особенности языковых ситуаций, характерных для такого рода переходных эпох. В ряде случаев наука здесь имеет дело с начальными периодами письменно зафиксированной истории народов и их языков. Иногда же предметом исследования могут оказываться лингвистические ситуации, хронологически близкие к современности.
В марксистской науке проблемы переходного периода от общинно-родового строя к ранним формам организации классового общества явились предметом глубокого и всестороннего изучения, начиная от основополагающих трудов Энгельса. Это дает возможность исследовать вопрос о лингвистических ситуациях, складывавшихся в такие эпохи, на широком социально-историческом и культурно-историческом фоне.
Центральное значение при этом принадлежит проблеме становления языка народности на основе лингвистических единиц родо-племенного общества. Для постановки ее немаловажным, естественно, должен являться вопрос о процессах интеграции мелких коллективов родового общества в более крупные и о растворении родственных связей между ними, бывших ранее определяющими, в связях территориальных, которые на новом этапе социального развития приобретали решающую роль.
Характеризуя пути образования новой организации общественных связей, Энгельс писал: «Возрастающая плотность населения вынуждает к более тесному сплочению 183


как внутри, так и по отношению к внешнему миру. Союз родственных племен становится повсюду необходимостью, а вскоре делается необходимым даже и слияние их и тем самым слияние отдельных племенных территорий в одну общую территорию всего народа» 3\
На роль языковой интеграции в рамках племенных союзов как на одну из предпосылок сложения языков народностей не раз указывалось в советской лингвистической литературе. Этот вопрос был поднят еще в 30-х годах Л. П. Якубинским — в его курсе лекций по истории русского языка: «Возникновение союза племен предохраняло ...родственные племенные диалекты от дальнейшего и полного расхождения, распыления. С другой стороны, близкое сходство диалектов, вступавших в союз, составляло одну из основ этого союза. Близкое сходство этих диалектов в высокой степени способствовало образованию в дальнейшем более крепких этнических и государственных объединений» 39.
В связи с общей трактовкой темы «Язык и диалект» теоретическая постановка указанной проблемы была дана также Р. И. Аванесовым: «В эпоху разложения родовой организации общества и образования в качестве основной единицы общества союзов родственных племен все более и более выдвигается в качестве основной языковой единицы языксоюза родственных племен.Последний различается диалектами, которые в эту эпоху уже отражают старое членение общества на племена»40. И далее: «В эпоху разложения родового строя и перехода к классовому обществу вместе с появлением имущественного неравенства на смену племенного деления общества идет деление территориальное: наблюдается все возрастающая устойчивость населения в территориальном отношении. Вместе с этим на почве отдельных союзов родственных племен или объединения нескольких таких союзов могут образоваться народности. Следствием образования народностей является постепенное объединение диалектов разных частей данной народности, 38 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 164.
39 Л. П. Я к у б и п с к и й. История древнерусского языка. М., 1953, стр. 61.— Соответствующий раздел курса был опубликован в виде отдельной статьи: Л. П. Якуби некий. Образование народностей и их языков. «Вестник ЛГУ», 1947, № 1.
40 См. об этом: «Вопросы языкознания...». М., 1950, стр. 89.
14


отражающих пройденные ступени развития общественного строя» 41.
Применительно к истории древнегерманских племен и племенных союзов вопрос о предпосылках создания языков народностей поставлен В. М. Жирмунским. Резюмируя результаты специального исследования вопроса о древнегерманских племенных диалектах, В. М. Жирмунский пишет: «Развитие языков народностей из племенных диалектов связано с историческим процессом образования и консолидации варварских государств из древних племен и племенных союзов. Процесс этот происходил у германцев в эпоху, последовавшую за великим переселением народов44, в большинстве случаев — в местах новой оседлости, вместе с развитием классовых отношений раннего феодального общества. С точки зрения этнической он сопровождался смешением родственных германских племен, в одних случаях — при сохранении основного племенного ядра, в других — в результате объединения группы племен, нередко с поглощением подвергшегося германизации местного этнического субстрата. С точки зрения языковой этому соответствовало, с одной стороны— взаимодействие и частичное схождение старых племенных диалектов, с другой — новые расхождения, вызванные спонтанным фонетическим и грамматическим развитием языка и переоформленные, как и старые диалектные различия, в новых границах феодальных территорий. Возникший таким образом общенародный язык в отличие от растворившихся в нем племенных диалектов был закреплен в письме, также сохранявшем более или менее значительные местные (территориальные) различия» 42.
В приведенных высказываниях проводится мысль об интеграции племенных диалектов в более крупные един41 Там же, стр. 90.— Ср. постановку вопроса в статье Б. В. Горпунга, В. Д. Левина, В. Н. Сидорова. «Союз родственных племен, оказавшийся в силу тех или иных исторических условий прочным и долговечным, неизбежно уже через одно-два столетия превращается в народность. Близко родственные племенные языки перемалываются тогда в едином языке народности, в пределах которого образуются свои территориальные диалекты, совсем не обязательно соответствующие прежним племенным языкам или диалектам» (Б. В. Г о р- н у н г, В. Д. Л е в и н, В. Н. С и д о р о в. Образование и развитие языковых семей.— В Я, 1952, № 1, стр. 50).
42 В. М. Ж и рму иск и й. Введение в сравнительно-историческое
изучение германских языков, стр. 229.
185


ства, на основе которых в дальнейшем происходит образование языка народности. Само содержание процесса интеграции трактуется лишь в общей форме — как «объединение диалектов разных частей данной территории» (Аванесов), как «взамодействие и частичное схождение старых племенных диалектов» (Жирмунский).
С другой стороны, в филологической литературе последних десятилетий неоднократно подчеркивалась роль устнопоэтических койне в историческом развитии языков43. Так, по мнению В. В. Виноградова, язык народной словесности «играл огромную роль в формировании языков восточнослявянских народностей и в подготовке процессов, приведших к созданию наших национальных языков» 44. Положение о том, что русское общество раннефеодальной эпохи унаследовало от предшествующего периода развитые формы публичной и устнопоэтической речи, очень четко формулирует Д. С. Лихачев: «Есть все основания думать, что еще в дописьменном периоде русской истории существовало высокое искусство устной речи: поэтической и деловой. В существовании искусства поэтической речи убеждает наличие фольклора, развитого и сложного; в существовании искусства деловой речи убеждает самый характер русской политической и социальной истории до XI в.: развитость норм обычного права, наличие обширных дипломатических сношений с соседними народами и между отдельными племенами» 4б. Все чаще и чаще подчеркивается роль обобщенных форм устной речи при выработке письменных традиций. Как подчеркивает Р. Оти, «гипотеза о „культурном диалекте“, об устном койне, предшествующем образованию письменного койне, в настоящее время используется в целом ряде работ, посвященных вопросам развития славянских литературных языков» 4в.
В интересном исследовании языка и истории готов 47 итальянский германист П. Скардильи проводит мысль 43 Подробнее об этом см.: А. В. Десницкая. Указ. соч.
44 В. В. Виноградов. Героический эпос народа и его роль в истории культуры. «Основные проблемы эпоса восточных
славян». М., 1958, стр. 11.
46 Д.С. Лихачев. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.— Л., 1947, стр. 144.
46 R. A u t у. РгоЫёшез de la formation des langues litteraires slaves. «Revue des etudes slaves», t. 45. Paris, 1966, стр. 14.
47 P. S с a r d i g 1 i. Lingua e storia dei Goti. Firenze, 1964.
186


о том, что создатель готской письменности, епископ Вульфила в языковом отношении опирался на веками выработанную устно-поэтическую традицию. Приводя свидетельство Иордана относительно существования у готов героической поэзии, Скардильи подчеркивает силу влияния этой традиции на широкие слои готского населения, для которого песни о героях были «средством наслаждения и просвещения» («uno strumento di diletto е di istruzione»)48. Он полагает, что сама быстрота культурного прогресса готского общества была связана с наличием выработанного ранее устно-поэтического языка, влияние которого распространялось на другие германские племена.
Представляется возможным непосредственно сблизить в рамках единой концепции известное положение о возникновении языков народностей в процессе интеграции языковых единиц родо-племенного общества с положением о роли наддиалектных форм устной речи в историческом развитии языков. Основой для этого может, как кажется, послужить изложенная выше гипотеза о характере языковых отношений, складывавшихся в условиях общиннородового строя.
В позднеродовом обществе существование особой наддиалектной нормы, связанной с высокими стилями речи, могло до поры до времени поддерживать состояние унаследованной близости племенных диалектов, задерживать процесс их дифференциации. Позднее, уже в период сложения народностей, унаследованные от родо-племенного строя наддиалектные нормы речи могли ложиться в основу образования общенародных языковых систем, составляя для них комплексы определяющих признаков на фоне спонтанной вариативности повседневно-бытовой речи.
У народов, в истории которых ранние формы феодальных отношений закономерно вырастали на основе изживавших себя институтов родо-племенной организации, унаследованные от предшествующей эпохи наддиалектные формы устной речи естественно находили свое место при создании языковых единств высшего порядка. Существование таких наддиалектных форм могло играть роль одного из важных факторов в образовании народности, а также в закреплении и поддержании ее единства. Ситуация такого типа, как кажется, может считаться характер48 Р. S с а г d i g 1 i. Указ, соч., стр. 133.
187


ной для раннего периода развития феодальных отношений, когда еще продолжают сохраняться некоторые элементы военно-демократической организации, унаследованные от поздней стадии родо-племенного строя. Дружинная психология, героический эпос и обычное право, эти надстроечные явления предшествующей социальной эпохи, входят конституирующими элементами в создание феодальной идеологии на начальной ступени ее развития. В этот период и единство языка, ярче всего проявляющееся в наддиалектных формах устно-поэтической и публичноделовой речи, достигает своей временной кульминации, особенно если на этой основе создается также и письменность.
Таким образом, устнолитературное наддиалектное койне, формировавшееся в недрах позднеродового общества и приобретавшее значительную широту функций в условиях военно-демократической организации, в период становления феодальных отношений могло являться основой и моделью языка слагавшейся народности.


СООТНОШЕНИЕ ТЕРРИТОРИАЛЬНЫХ ДИАЛЕКТОВ В РАЗНЫХ ИСТОРИЧЕСКИХ УСЛОВИЯХ
В. Н. Ярцева
Рассмотрение двух сторон языковой действительности — структурных черт языка и его функциональной направленности — привело к возникновению споров и разногласий среди лингвистов. Ученые, предпочитавшие заниматься формальным анализом языковых структур, игнорировали такие важные проблемы, как особенности развития литературного языка и его взаимоотношения с диалектами, обусловленность функционирования языка как коммуникативной системы сферами его общественного использования и многие другие вопросы, относимые ими к области «внешней» лингвистики. Вместе с тем неясными оставались те формы взаимодействия интра- и экстралингвистических данных, которые могли бы прояснить противоречия, существующие в системе языка, и столкновение элементов, нарождающихся и отмирающих в языке. Ф.П. Филин справедливо заметил, что «предмет языкознания шире, чем описание устройства самого языка, в него входят как его органическая часть общественные функции языка и воздействие общества на язык, как и воздействие языка на общество» 1.
Как при синхронном исследовании языка, так и при анализе его исторических изменений исчерпывающие 1 Ф. П. Ф и л ин. О некоторых философских вопросах языкознания. «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания». М., 1970, стр. 16.
189


объяснения могут быть даны лишь при учете тех сфер использования языка, в которых осуществляется его коммуникативное назначение. От сфер применения языка зависят не только его жанрово-стилистические разновидности. Можно полагать, что само деление языка на территориальные и социальные диалекты, выделение литературного языка или образование наддиалектных койне, возникновение креольских языков, выдвижение какого-либо языка на роль lingua franca и все тому подобные явления, непосредственно связаны с исторически обусловленными типами языковых коллективов, использующих язык в целях коммуникации. Язык в своем конкретном бытии выступает как многоплановая система, слагаемая из литературного языка, территориальных и социальных диалектов. В целом язык может пониматься как диалектически противоречивое единство, осуществляемое в многообразии своих функциональных и структурных признаков.
Формы взаимоотношения территориальных диалектов определяются многими факторами как собственно лингвистическими, так и экстралингвистическими. При этом момент временной отнесенности, играющий известную роль для собственно лингвистических факторов, наиболее полно проявляется и сказывается на факторах экстралингвисти- ческих. Характер связей и типы взаимодействия диалектов одного и того же языка, а также возможные случаи контактирования диалектов, относящихся к разным языкам, могут быть выяснены лишь при анализе исторической обстановки, создающей специфические условия использования территориальных разновидностей общенародной речи. В истории диалектов находят свое отражение условия функционирования языка в различные периоды развития общества. В блестящем исследовании Ф. Энгельса о судьбе франкского диалекта было показано, что франки не представляли простой смеси различных племен, объединенных в союз под влиянием внешних обстоятельств, а были отдельным германским племенем — иске- вонами, язык которых развивался под знаком дивергентных тенденций из-за связей с верхненемецкими диалектами, с одной стороны, и с ингвеонскими (т. е. саксонским и фризским) диалектами, с другой 2. Одновременно Ф. Эн2 Ф. Энгельс. Франкский диалект.— К. М а р к с и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 19, стр. 541—543.
190


гельс описывает, как одно из двух наречий франкского диалекта—салическое —прослеживается в своем продолжении в нидерландском языке, впитавшем многие фризские элементы.
Хотя территориальные и социальные диалекты представляют собой разные типы форм существования языка, между ними осуществляются исторические взаимодействия. При определенных условиях территориальный диалект может превратиться в диалект территориальносоциальный и подвергнуться переоценке в свете существующей литературной нормы 3. Важным моментом, определяющим различия в историческом статусе территориальных диалектов, является образование литературного языка наддиалектного типа, противопоставляемого в равной мере всем диалектам и местным говорам. Наиболее ясный пример подобного противопоставления связан с созданием национального литературного языка. Советскими лингвистами на примере истории многих языков было показано, что национальный литературный язык является исторической категорией и формируется на основе территориальных диалектов в процессе образования нации. Обычно в основе литературного национального языка лежит диалект одного района или крупного города, в экономическом, политическом и культурном отношениях являющегося центром данного государства. Однако и этот диалект выступает как смешанный по происхождению своих языковых элементов, с течением времени он выходит по употреблению за узкотерриториальные рамки. Литературный язык начинает противопоставляться даже тем территориальным диалектам, которые в большой мере послужили его языковой основой. Последнее объясняется, с одной стороны, тем, что в литературный язык может со временем войти большое количество инодиалектных элементов и, с другой стороны, функциональным отрывом литературного языка от диалектного просторечия, т. е. появлением диглоссии.
Принято считать, что одним из отличительных свойств литературного языка национального государства является его функциональная универсальность, т. е. исполь-
8 Подробнее об этом см.: В. Н. Ярцева. О территориальной основе социальных диалектов. «Норма и социальная дифференциация языка». М., 1969.
191


зование литературного языка в его письменной и устной разновидностях во всех сферах коммуникации. Разумеется, территориальные и социальные диалекты продолжают существовать и в пределах национального языка, но именно их сфера применения оказывается ограниченной, в то время как сфера применения литературного языка потенциально всеобъемлюща. Поэтому в количественном отношении диглоссия между литературным языком и территориальными диалектами, наблюдаемая в донацио- нальный период, выступает после стабилизации единого национального литературного языка как бы в своем зеркальном отображении. Однако в этот общий ход языкового развития должны быть внесены уточнения.
Во-первых, следует помнить что, как и другие исторически сложившиеся свойства национального литературного языка, вышеуказанная универсальность его применения проявляется не сразу, существование в данной стране авторитетного корпуса классической литературы на старописьменном языке может задержать распространение нового литературного языка на те или иные виды художественного творчества. Примером может служить использование классического арабского языка (восходящего к эпохе возникновения ислама) в странах современного арабского Востока. Именно эта форма языка продолжает использоваться в литературе, науке, официальной переписке, хотя в повседневной жизни народы стран арабского Востока пользуются народно-разговорными языками, образовавшимися на основе местных территориальных диалектов 4.
Во-вторых, надо учитывать, что и в донациональный период могли существовать различные типы наддиалектных койне, хотя их отношение к территориальным диалектам было иное, чем отношение современного литературного языка к местным говорам. Если речь донациональ- ного периода и не носит узкодиалектального характера, все же особые исторические условия ее существования (в значительной мере также отсутствие письменности в данном обществе) не позволяет признать ее литературной в полном смысле этого термина. Прав В. В. Виноградов,
4 В. М. Б е л к и н. Проблема литературного языка и диалекта в арабских странах. «Труды Ин-та языкознания АН СССР», т. X. М., 1960; А. Ф. Сул танов. Проблемы формирования национального языка в Египте. ВЯ, 1955, № 6.
192


когда пишет: «Основными признаками национального литературного языка являются его тенденции к всенародности или общенародности и закономерная нормативность. Понятие нормы (или норма) — центральное в определении национального литературного языка (как в его письменной, так и разговорной форме). По этому признаку литературно-разговорная форма национального языка нового времени резко отличается от разговорного койне предна- ционального периода» б. Вместе с тем нельзя считать, что донациональные формы наддиалектной речи не имели собственных, им присущих языковых примет, весьма устойчивых и, в смысле их традиционности, нормативных. В первую очередь это относится к языку эпической поэзии. А. В. Десницкая пишет: «В жизни позднеродового общества, в котором письменность, даже если она и применялась для каких-то ограниченных нужд, еще не выполняла общекультурных функций, устная поэзия светского характера, отражавшая идеологические интересы членов военных дружин и их вождей, играла исключительно большую роль, украшая часы досуга и вдохновляя к новым подвигам. Это была уже не окказиональная поэзия, близко связанная с повседневной жизнью, но „высокая литература44. И языком ее был поэтический наддиалект, отличавшийся составом своих формул, архаизмом лексики, а также большими или меньшими расхождениями с грамматикой и фонетикой повседневной речи» в. Таким образом, происходит известное стилевое обособление наддиалектного койне определенного типа, а сами типы койне и их соотношение с местными говорами находят свое объяснение в социально-исторических условиях, приведших к их возникновению 7. Следовательно, можно констатировать историческую подвижность диалектического единства, в виде которого выступает язык со всеми разновидностями его диалектов.
Будучи противоречивым единством, реализуемым в виде многообразия диалектов, язык содержит внутренние потенции развития как по линии конвергенции, так и
6 В.В. Виноградов. Проблемы литературных языков и закономерностей их образования и развития. М., 1967, стр. 63.
6 А. В. Десницкая. Наддиалектные формы устной речи и их роль в истории языка. JL, 1970, стр. 17.
7 См. описание основных типов устных койне в указанной работе А. В. Десницкой (стр. 5—9).
7 Энгельс и языкознание 193


дивергенции. Во всех случаях как расхождения, так и сближения диалектов рассмотрение происходящих в них изменений только с точки зрения чисто структурных закономерностей оказывается недостаточным, хотя результатом подобного исторического развития могут явиться значительные структурные преобразования языка. Воздействие экстралингвистических условий в каждом отдельном случае языкового развития создает сложную картину сочетания системных свойств самого языка и конкретных условий их функционального применения. При обособлении диалектов и образовании на их основе разных языков структурные особенности, получающие в одном языке статус литературного норматива, в другом генетически родственном языке могут сохраниться на уровне его диалектов. Известно, что диалекты родственных языков могут иметь между собой больше сходных черт, чем соответствующие литературные языки. Ф. Энгельс дал описание этого явления на примере романских диалектов в зоне столкновения провансальского, итальянского и французского 8. Именно благодаря противопоставлению литературных национальных языков, когда территориальные диалекты начинают тяготеть либо к одному, либо к другому языку, возникают между ними более или менее четкие границы. Такого рода процессы в своей основе зависят от экстралингвистических условий, а именно от консолидации национальных государственных образований.
Единство данного языка в совокупности его диалектов обеспечивается несколькими факторами. Среди них важное место принадлежит структурным сходствам диалектов одного языка при том, что расхождения между диалектами обладают характером коррелятивных и закономерных соответствий. Хотя диапазон диалектных различий, связанный со спецификой уровней языка, может быть довольно значительным, устойчивость системы языка зависит, по нашему мнению, не от частных схождений (или расхождений), а от совокупности некоторого набора признаков, типичных для данной языковой системы и лежащих в ее основе.
8 К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, 1959, стр. 619— 620.
194


Несмотря на наличие четырех диалектов, засвидетельствованных в памятниках английского языка древнеанглийского периода, и еще большего количества говоров среднеанглийского периода, система грамматических категорий не только с точки зрения их содержания, но и по их материальному воплощению остается в диалектах однородной. Сетка грамматических категорий для имени существительного (род, число, падеж), распределение имен по морфологическим подклассам сообразно структуре их основ, как и выражение грамматических категорий в глаголе (лицо, число, время, наклонение), имеет один и тот же вид в различных диалектах древнеанглийского языка. Сходство по происхождению усугубляется процессами междиалектных смешений и подвижностью диалектных границ. Это дает повод Дж. Бруку, характеризуя четыре диалекта древнеанглийского языка (нортумбрийский, мерсийский, уэссекский и кентский), отметить, что: «Мы не можем сказать, оставались ли границы между этими диалектами одними и теми же в течение всего древнеанглийского периода; если принимать во внимание неустойчивость политической обстановки в Англии того времени, то можно предположить, что это было не так. Одно мы можем сказать с уверенностью, что весьма неправдоподобно, чтобы какая-либо из упомянутых четырех территорий когда-нибудь обладала в древнеанглийский период полностью гомогенным диалектом» 9.
Структурные различия между диалектами представляют собой скорее гамму переходов, чем четкую систему противопоставлений. Дж. Брук пишет: «Имеется очень мало лингвистических черт в древнеанглийском, которые бы обнаруживались исключительно в одном диалекте, ибо диалектные формы легко заимствовались из одного диалекта в другой. Отличия одного древнеанглийского диалекта от другого зависели по большей части от относительной частотности определенной группы форм. Когда мы говорим о звуковых изменениях, характерных для данного диалекта, мы подразумеваем, что формы, отражающие эти изменения, обычны и нормальны в данном диалекте, тогда как в других диалектах они встречаются лишь спорадически» 10.
* G. L. В г о о k. English dialects. Ed. 2. L., 1965, стр. 40.
10 Там же, стр. 42.
7*
195


Известно, что проявление диалектных расхождений наиболее ощутимо в области фонетики. Однако они обычно выступают в виде закономерных фонетических корреляций и не являются противопоставлениями двух полностью различных фонологических систем. Различия в области морфологии иногда объясняются тем, что в одних диалектах происходят изменения по закону аналогии, в то время как в других диалектах сохраняются старые формы. Например, в нортумбрийском и мерсийском сохраняется -и (или -о) как окончание 1-го лица ед. числа. В уэссекском и кентском это окончание заменено по аналогии с оптативом флексией -е, например: нортумбр. bindu ‘связываю5, уэссек. binde.
Диалектные расхождения в области синтаксиса относятся не столько к различиям в синтаксических моделях, сколько к использованию связующих служебных слов (союзов, предлогов и т. п.), т. е. граничат с областью лексики. Следовательно, общность многих грамматических черт и симметрический параллелизм фонологического построения обеспечивают единство древнеанглийских диалектов в пределах одного языка и.
Широко известны факты максимального варьирования диалектов на уровне лексики. Если отвлечься от более структурированных сторон лексического состава языка (например, моделей словообразования), то, действительно, пестрота диалектной лексики всегда поражает исследователя языка. Однако и здесь расхождения идут скорее по линии отдельных лексем, чем по линии разных принципов номинации. Различия в лексических подсистемах отдельных диалектов (большая или меньшая ем-
11 Вероятно, трудностями в выделении весомых и менее весомых дифференциальных признаков следует объяснить колебания в наименовании древпегермаиских языков то как языков, то как диалектов. Ретроспективное отнесение их к общему прагерманскому языку также приводит к пониманию старосаксонского, древневерхненемецкого, древнеисландского, англосаксонского и других как «древнегерманских диалектов». Однако если для периода «великого переселения народов» можно говорить о племенных диалектах древних германцев, то для периода образования варварских государств с переходом германцев к оседлости, с разрушением родовых отношений и смешением отдельных племен при определении территориальных диалектов одного языка должны учитываться как их структурные черты, так и факты экстралингвистические.
196


кость отдельных лексических подсистем или различный состав лексических рядов с генетической точки зрения) чаще всего могут найти себе объяснение в проницаемости лексической стороны языка для внешних воздействий, объясняемых различными историческими событиями. Например, насыщенность северных диалектов английского языка словами скандинавского происхождения и их отличие в этом отношении от диалектов южного ареала имеют реальное объяснение в истории северных районов Англии, бывших в IX—XI вв. областью завоевания и заселения скандинавами. Даже при различных взглядах на проблему существования системы в лексике ясно, что отличия лексического характера не могут «оторвать» диалект и превратить его в самостоятельный язык. Поэтому можно утверждать, что общность диалектов в пределах одного языка поддерживается единством их структурной организации на всех уровнях их языковой специфики.
Общность диалектов данного языка обеспечивается также известным единообразием в их историческом развитии, при котором, однако, темпы структурных изменений могут быть неодинаковы в разных диалектах. Многие изменения, в конечном счете общие для всех диалектов английского языка (делабиализация гласных, редукция гласных неударных слогов, внутрипарадигма- тические изменения по аналогии и др.) раньше осуществились в северных диалектах и позже проявились в южных диалектах, оказавшихся в этом плане более консервативными. В применении к истории данного языка вариантность исторического развития его диалектов чаще всего укладывается в рамки понятий «быстрее/медлен- нее» или «больше/меньше». Если делабиализация гласных проходила в северных районах Англии быстрее, чем в южных, то в тот момент, когда в среднеанглийском на севере старое [у] уже произносилось как [i] (например, hill ‘холм’), на юге оставалось старое произношение — hull. С другой стороны, типичной приметой северных говоров современного английского языка является сохранение краткого открытого [ае ] перед глухими щелевыми— [faest ] ‘быстрый’, [graes] ‘трава’, [staef 1 ‘жезл’, в то время как в литературном английском языке произошло изменение этого гласного в [а]. Различие двух вышеприведенных примеров состоит в том, что, если делабиализация гласных со временем распространилась и на южные рай197


оны, так что форма hill стала общей для литературного языка и для всех диалектов (за исключением кентского), то тип [graes], несмотря на свое широкое распространение не только в диалектах, но и в американском варианте английского языка, воспринимается как диалектное отклонение от нормы, узаконенной в литературном языке в виде варианта с [а]. Таким образом, при наличии литературной нормы как нового фактора в истории языка все неук л адывающиеся в нее формы воспринимаются как диалектные отклонения вне зависимости от того, являются ли они архаизмами или новообразованиями.
Положение об известном единстве в направлении структурного развития диалектов одного языка требует ряд уточнений и оговорок. Общность пути развития диалектов одного языка может быть нарушена дивергентными тенденциями, являющимися результатом а) усиления центробежных сил, имеющихся в потенции в структуре каждого языка 12, б) воздействия других языков из-за специфических условий бытия данного диалекта. Существование наддиалектного койне, о котором мы писали выше, наделенного социально-коммуникативными функциями и связанного с диалектами, также является известным объединяющим началом в языке. С одной стороны, всякая наддиалектная форма речи противопоставлена локальным диалектам, но, с другой стороны, она выступает как связывающий их обруч, будучи устойчивым и «престижным» образцом языка.
В Англии IX—X вв. та форма уэссекского диалекта, которая засвидетельствована в памятниках письменности, по-видимому, получила большое распространение и обладала статусом литературного языка. Во всяком случае известно, что произведения, возникшие в других районах Великобритании, были записаны на уэссекском диалекте и содержали много его форм наряду с сохранением некоторых локальных черт.
Вместе с тем есть все основания полагать, что дошедший до нас язык уэссекской письменности не совпадал с повседневным языком данного диалектного района. Во всяком случае при упадке письменной традиции локаль12 В. Н. Я р ц е в а. Количественные и качественные изменения в языке. «Ленинизм и теоретические проблемы языкознания». М., 1970, стр. 79.
198


ное продолжение уэссекского диалекта (Saxon patois, как его называют некоторые англисты) 13 имеет ряд специфических черт. Разумеется, восстановление диалектных вариантов языка, бытовавших в устных формах речи и получивших слабое отражение в памятниках,— дело очень трудное. Для прошлого английских диалектов положение вещей усложняется еще и тем обстоятельством, что две волны иноязычных влияний—скандинавское и норманское — нарушили соотношение в развитии диалектов севера и юга Англии. Что касается судьбы письменного варианта древнеанглийского языка, то, несмотря на его функциональную ограниченность, он мог бы сыграть известную роль в становлении литературного языка нового времени, если бы не длительный период двуязычия, наступивший после норманского завоевания, и перерыв в литературной традиции староанглийских центров письменности.
Специфические исторические обстоятельства могут способствовать сохранению в условиях значительной диалектной раздробленности старого литературно-поэтического языка, наддиалектного койне, несмотря на его усугубляющийся отрыв от повседневной живой речи. Иллюстрацией может служить своеобразная история ирландского языка. Как известно, памятники ирландской письменности на основе латинского алфавита (после огамического) датируются VII веком. Эта форма языка, называемого древнеирландским, оставалась довольно единообразной около трех столетий. Сохранившийся от этого времени фонд памятников весьма значителен. Языковая унификация поддерживалась ученой традицией монастырских школ. Социально-экономическая основа ирландского общества того времени подверглась впоследствии значительным изменениям, не последнюю роль в ее разрушении сыграли неоднократные рейды скандинавов. В течение среднеирландского периода диалектная дифференциация языка усилилась. Изменения, происходящие в 900 — 1200 гг. и локализованные по диалектам, противостояли старым нормам письменного языка, однако, как указывает Д. Грин 14, ученые книжники не имели достаточного авторитета для их поддержания. Объяснялось 13 Н. С. W у 1 d. A short history of English. L., 1963, стр. 24.
14 D. Greene. The Irish language. Dublin, 1966, стр. 12.
199


это тем, что данная форма языка, восходившая по существу к письменной фиксации ирландского языка, проведенной миссионерами времен христианизации Ирландии, имела довольно узкое социальное использование (литература фольклорного типа существовала в устной традиции) и поддерживалась в древнеирландский период главным образом системой образования в монастырских школах.
С конца XII в. начал формироваться другой тип наддиалектного койне — язык героических поэм, культивируемый многочисленными поколениями поэтов-бардов 1б. Эти поэмы, создаваемые для феодальной аристократии, имели народную основу, восходя к старым легендарным преданиям, и пользовались необычайной популярностью. Хотя язык ирландских саг (как их обычно не совсем точно у нас называют), особенно язык их поэтических вставок, изобиловал сложными метафорами и специфическими для данного жанра речевыми оборотами-формулами, его устойчивость (периодом классического или ранненовоирландского языка считают 1200—1650 гг.) объяснялась тем, что при диалектной разобщенности отдельных районов, усугублявшейся превратностями судьбы ирландского народа — междоусобными войнами, иноземными вторжениями, закончившимися длительной и жестокой английской колонизацией, — фонд духовного и культурного наследия ирландского народа сосредоточился в богатейшей и выдающейся по художественным достоинствам литературе 16. В тяжелых условиях колониального порабо-
16 А. А. Смирнов. Древний ирландский эпос. [Введение].— В кн.: «Ирландские саги». Academia, 1929, стр. 18, 19.— А. А. Смирнов отмечает чрезвычайную устойчивость поэтической традиции в Ирландии: «Школы бардов, возникшие в самом начале
христианского периода, продолжали существовать вплоть до
XVII в. Они содержались на государственный счет, и в них по
временам обучалось до трети всего населения Ирландии. Барды
разделялись на восемь классов, в зависимости от степени их мастерства и объема познаний в искусстве стихосложения, музыки и т. п.» (Указ, соч., стр. 45). Подобное культивирование художественной речи, основанной на старинных образцах, должно было способствовать сохранению старого наддиалектного койне,
о котором шла речь выше, но вместе с тем мешало преодолению
разрыва, образующегося между ним и развивавшимся народно-
разговорным языком.
16 Какое значение в национальной борьбе имела фольклорная ирландская литература, можно заключить из того, что в статуте,
200


щения, при насильственном насаждении английского языка и отсутствии образования на родном языке, ирландский язык не мог развиваться, и диалекты отдельных областей — Мунстера, Коннахта и Ульстера — бытовали самостоятельно, а не как региональные субстандарты. До недавнего времени учебники для начальной школы печатались на этих трех диалектах, но когда, в связи с национальным возрождением Ирландии, встал вопрос об упорядочении литературной нормы, за основу была взята система за- падномунстерского диалекта. Несмотря на языковую реформу 1951 г. (главным образом в области орфографии) до сих пор полной нормализации литературного языка провести не удалось.
Как уже мы указывали выше, диглоссия древнего периода при узких социальных функциях литературного языка радикально отличается от типов диглоссии в период существования национального литературного языка, выступающего как универсальное средство общения и проникающего в сферу устной речи. Национальный язык — сложное и динамическое понятие — находится в постоянном развитии и охватывает все процессы языковых изменений в речевой культуре данного народа.
Единство в общности пути развития диалектов одного языка может быть нарушено в результате действия ряда факторов. Источники подобных факторов часто лежат за пределами лингвистики и представляют собой экстра- лингвистические явления, однако они стимулируют внутренние тенденции, направленные на дивергенцию языка. Так, длительное сохранение феодальной раздробленности страны способствует обособлению и устойчивости диалектов, как это можно видеть на примере истории диалектов в Германии. Развитие локальных вариантов общенародной речи может происходить в условиях двуязычия, при котором функции общегосударственного языка принадлежат чужому языку, а местные диалекты родного
выработанном парламентом, который быз созван в Килкенни в 1367 г. сыном Эдуарда III, бывшего в тот момент вицекоролем Ирландии, имелся специальный пункт, гласивший, что предоставление убежища ирландским менестрелям, поэтам и сказителям или поощрение их в какой бы то ни было форме, рассматривается как проступок, караемый тяжелым штрафом (см.: Т. А. Д ж е к с о н. Борьба Ирландии за независимость. Пер. с англ. М., 1949, стр. 55). 201


языка оказываются функционально равноправными, каждый в пределах своих территориальных границ. Неоднократно отмечавшееся англистами своеобразное «оживление» диалектов в среднеанглийский период несомненно связано с обстоятельствами англо-французского двуязычия, при котором государственным языком длительное время был французский, а диалекты функционировали в пределах своих территорий и литература, на них возникавшая, имела локальное значение. Разобщенность диалектов была столь велика, что автор поэмы энциклопедического характера «Бегун по свету», созданной па северном диалекте начала XIV в., отмечает, что перелагает одно из преданий священной истории, бытовавшее на южном диалекте, на свой северный диалект, потому что «люди севера другого английского языка не знают». Одновременно в этом же памятнике содержится утверждение, направленное против французского языка, что именно английский язык подобает знать и употреблять англичанам 17.
В известной мере функциональному неравенству территориальных диалектов и их расхождениям могло способствовать образование литературной нормы национального языка на ярко выраженной основе одного регионального диалекта. Однако это могло быть только на первых этапах складывания национального литературного языка, так как впоследствии (как было показано выше) элементы литературного языка не воспринимались как принадлежащие какому-либо территориальному диалекту и получали статус наддиалектальности. Кроме того, в истории складывания национальных литературных языков практика использования смешанно-диалектальной основы была гораздо более обычной.
Общность пути развития диалектов одного языка часто нарушалась внешним воздействием на одну из частей совокупности диалектов, т. е. воздействием другого языка. В , словиях разного языкового окружения для диалектов данного языка или в результате более интенсивного влияния чужого языка на один из диалектов данного языка степень дивергентного развития диалектов значительно усиливалась. В целом следует сказать, что 17 «Cursor Mundi. Early English Text Society», II, 20, 061—64. Prologue, II, 232—40, 1874-1878, 5 vols. L.
202


процессы смешения и взаимовлияния языков, игравшие большую роль в языковом развитии, должны учитываться и по отношению диалектов каждого языка. С ареальной точки зрения распределение языков и их диалектов непосредственно связано с историческими судьбами данной территории. Для областей, служивших ареной столкновения ряда языков, исторический анализ условий, приводивших к взаимовлияниям этих языков, позволяет представить ступени синхронных и диахронных связей между языками и степень их интенсивности. Ф. Энгельс, анализируя языковую ситуацию в Австрии XIX в., отмечал поразительное смешение языков, наблюдаемое в областях к востоку от Богемии и Каринтии. Указывая, что «язык меняется от деревни к деревне», Ф. Энгельс пестроту славянских диалектов этих районов ставил в связь с общей картиной множественности языков (славянских, германских, финно-угорских, тюркских и романских), сложившейся в результате многократных передвижений народов 18.
Известно, что конкретные результаты языковых контактов зависят от многих и очень разнообразных факторов, куда входят лингвистические данные (генетические и типологические характеристики сталкивающихся языков), экстралингвистические явления (степень социально- экономического и культурного развития народов — носителей языков) и обстоятельства — война, торговля, колонизация, переселение, — приведшие к контактированию народов. Очень существенным моментом среди этих факторов является ступень развития данного языка с точки зрения наличия или отсутствия у него выработанного литературного стандарта и охвата этим стандартом разнообразных сфер коммуникации. Разумеется, сложившиеся национальные языки тоже подвержены влиянию других языков. Однако такое влияние обычно ограничивается уровнем лексических заимствований.
В донациональный период языковые контакты и различное языковое окружение могут привести к существенным изменениям в территориальных диалектах данного языка. Несомненно, что в противопоставлении английских северных и южных диалектов сыграло свою роль воздействие языка скандинавских завоевателей, интен18 К. Марксы Ф. Энгельс. Сочинения, т. 11, 1958, стр. 205.
203


сивно проявлявшееся в северовосточных районах Великобритании в IX—XI вв. и затронувшее уровни лексики, фонетики и грамматики. В отличительных чертах современного диалекта могут найти свое проявление очень старые процессы его формирования. МкИнтош пишет: «Пути, которые привели к современной лингвистической ситуации в Шотландии, были очень сложными, так как лингвистические условия тысячу лет назад были исключительно запутанными. В то время Шотландию населяли различные народы, включая бриттов, пиктов, скоттов, англов и скандинавов, и по крайней мере пять языков находились в употреблении в той или иной части страны. Трудно сказать, что можно узнать о том раннем периоде из анализа современных шотландских и гэльских диалектов, но поскольку современная ситуация развилась из весьма отличного положения вещей в то время, факты, известные для того или последующих периодов, должны, очевидно, приниматься во внимание при составлении лингвистического обзора» 19.
Дивергенция диалектов может возникнуть в результате распадения области их распространения, первоначально бывшей единой в политическом и экономическом отношениях. Крайней точкой этого процесса можно считать обособление диалектов вплоть до образования на их основе родственных языков. Последнее, как мы указывали выше, только частично зависит от языковых процессов и тесно связано с экстралингвистическими факторами. Чаще в истории языков можно наблюдать дивергенцию диалектов, происходящую в результате тяготения отдельных диалектов и говоров к определенным диалектным центрам. Можно отметить два взаимосвязанных и вместе с тем как бы противоборствующих явления: с одной стороны, происходит концентрация диалектов и образование более крупных диалектных зон, с другой стороны, диалекты, включаемые в разные зоны, разобщаются между собой. Все это, разумеется, связано с политико-экономическими процессами.
Последнее можно показать на судьбе диалектов Нортумбрии, которые просто и выразительно описаны в ста19 A. McIntosh. Introduction to a survey of Scottish dialects. Edinburgh, 1961, стр. 20.
204


рой, но не утратившей своего значения книге В. Скита 20. В древнеанглийский и даже в ранний среднеанглийский периоды нортумбрийский, бывший историческим продолжением племенного диалекта англов, хотя и имел две разновидности, все же выглядел довольно единообразным. В. Скит считает, что до 1400 г. на север от Хэмбера до Абердина сохранившиеся письменные памятники выявляют один и тот же диалект. Однако в дальнейшем северные говоры, оставшиеся в границах Шотландии при ее политическом обособлении, развиваются в направлении создания на их основе литературного языка, в то время как говоры на юг от Твида все больше втягиваются в зону влияния мидландского диалекта, па базе которого формируется национальный литературный язык Англии. Эти говоры утрачивают свое литературное значение, в результате чего, пишет Скит, при победе мидландского диалектного варианта сохраняет свои литературные позиции в XV в. только та часть северного (нортумбрийского) диалекта, которой в Шотландии пользуются подданные другого (т. е. шотландского, а не английского) короля. Как мы видим на последнем примере, происходит разрыв относительно единого диалекта, однако степень глубины этого разрыва зависит (помимо политических причин) от существования определенного литературного норматива (в данном конкретном случае английского) с широкой сферой функционирования и подавлением локальных вариантов.
Конечно, в известной степени «зоны непрерывности» диалектных признаков могут быть обнаружены не только между территориальными диалектами одного языка, но и между диалектами двух граничащих близкородственных языков (например, диалекты шведского и норвежского языков, лежащие на границе Швеции и Норвегии). Иногда это является результатом смешения пограничных говоров, но часто служит показателем происшедшего разрыва в прошлом единой диалектной зоны или, точнее говоря, показателем различного хода развития ее отдельных частей. При этом отсутствие ярко выраженного противопоставления литературных нормализованных языков способствует сохранению подобных «зон 20 W.W. Skeat. English dialects from the eighth century to the present day. Cambridge, 1912, стр. 32, 36—37, 42.
205


непрерывности» и наличию «смазанных» границ. Например, отсутствие до настоящего времени твердого литературного норматива эрского языка (кельтского языка Шотландии) благоприятствует сохранению «зоны непрерывности» между ним и рядом диалектов ирландского языка, несмотря на то, что политически зоны их распространения разобщены. Известно, что гэльский, или иначе эрский, язык исторически представляет собой язык ирландских поселенцев, прибывших в VI в. в Шотландию (как и на остров Мэн). Если в период классического ирландского языка (1200—1650 гг.) продолжалось его воздействие на кельтские говоры Шотландии, то после утраты Ирландией своей независимости (XVII в.) гэльский и мэнский стали развиваться самостоятельно и впервые были зафиксированы в письменности 21. Вместе с тем диалектная раздробленность гэльского в условиях гористой местности и долговременного положения его как языка нацменьшинства мешали литературной унификации языка, поэтому указанная нами «зона непрерывности» сохраняется, а размежевание идет главным образом за счет того, что литературный норматив в республике Эйре ориентируется на наиболее далекий диалект — западно- мунстерский.
В условиях диалектной дивергенции даже при наличии признанного литературного языка с широкими социальными функциями возможно существование субстандартов регионального типа. После утраты Шотландией политической независимости и подчинения английской короне (1707 г.) влияние лондонского образца английского языка естественно усилилось. Шотландский и собственно английский варианты современного английского языка отличаются в известной мере фонетически и в значительной мере лексически. Однако унифицирующее влияние английской литературной нормы, особенно в области произношения, усиливается, и это сказывается не только на том, что называют некоторые «шотландским языком», но и на его локальных разновидностях 22. Конечно, здесь опять вступают в силу положения диглоссии и размежевания социальных функций литературного нормативного языка и местных диалектов. Существенным моментом для под21 D. G г с е п е. Указ, соч., стр. 12—14.
22 A. McIntosh. Указ, соч., стр. 31.
206


держания литературного субстандарта является местный патриотизм, связанный, по необходимости, с архаизирующей установкой в отношении языка. Аргументы в пользу преимуществ шотландского варианта, приводимые авторами популярных работ, обычно сводятся к утверждению, что шотландский не так засорен заимствованными словами, как лондонский английский,что он сохранил больше исконных среднеанглийских слов и форм, что его произношение выразительнее и т. д. 23 В новых условиях связь локальных вариантов и социальных диалектов языка приобретает разные аспекты в зависимости от большей или меньшей жесткости литературной нормы языка данного национального государства и тех жанрово-стилистических подразделений литературного языка, которые могут быть ориентированы на сохранение архаичных форм или диалектных элементов в просторечии.
23 Ch. М а с к а у. A dictionary of Lowland Scotch. L., 1888.— Во введении к своему словарю автор пишет:«Шотландский язык не просто диалект, как полагают многие англичане, но настоящий язык, отличающийся иногда от современного английского по произношению и гораздо чаще по наличию многих прекрасных слов, которые исчезли из английского, а также по употреблению форм, не существующих в письменном и устном английском со времен автора «Петра Пахаря» и Чосера. По существу, шотландский большей частью древнеанглийский» (стр. VII).


ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ ДИАЛЕКТНЫХ АРЕАЛОВ
II РАЗВИТИЕ НАДДИАЛЕКТНЫХ ФОРМ
В ДОНАЦИОНАЛЬНЫЙ ПЕРИОД (НА МАТЕРИАЛЕ ГЕРМАНСКИХ ЯЗЫКОВ)
М, М. Гухман
1
Широко известен интерес Ф. Энгельса к вопросам исторической диалектологии немецкого языка. В этой области он создал специальное лингвистическое исследование «Франкский диалект», по своим идеям и методике лингвистического анализа намного опередившее современную ему германистику. Работу эту высоко оценили не только советские германисты \ но и крупнейший представитель зарубежной исторической диалектологии, Т. Фрингс. В статье «Энгельс как филолог» Т. Фрингс писал: «То, что мы обнаружили на Рейне в процессе кропотливой и напряженной работы, на 40 лет раньше уже было открыто взору Энгельса. В своей работе Ф. Энгельс, еще в эпоху безоговорочного господства младограмматиков, отказывается от чисто физиологического, построенного на естественнонаучных закономерностях рассмотрения языка. Вместо застывшего и неподвижного, вместо отдельного и разрозненного, вместо догматического правила Ф. Эн-
1 В. М. Жирмунский, характеризуя значение данной работы Ф. Энгельса для германистики, отмечал: «Помимо своего общего методологического значения „Франкский диалект" по своему прямому содержанию является для германистики основополагающим специальным исследованием по исторической диалектологии немецкого языка, соединяющим исключительную эрудицию в этой области с широкими историческими и методологическими предпосылками» (В. М. Жирмунский. Немецкая диалектология. М., 1956, стр. 45).
208


гельс видел историческое движение и историческую жизнь» 2. Вместе с тем труд Ф. Энгельса выходит за пределы собственно германистики: в нем затронуты кардинальные теоретические проблемы, возникающие при анализе развития и функционирования диалектов в дона- циональную эпоху. Проблемы эти сохраняют свою актуальность и поныне, так как многое остается спорным в характеристике языковых отношений ранних периодов истории.
Историческая характеристика диалекта, рассмотрение сфер его применения, вопросы, связанные с определением соотношения диалекта и разновидностей наддиалектной речи в настоящее время вновь привлекают внимание языковедов разных специальностей как у нас, так и за рубежом. При этом, пожалуй, наиболее спорным и сложным является определение самих понятий «диалект» и «наддиалектные формы языка» в связи с тем, что оба эти термина применяются недифференцированно к категориям разных исторических эпох и языковым отношениям, сложившимся в разных условиях. Так, например, термин «диалект», употребляемый в сочетаниях «диалект племени», «территориальный диалект», «литература на диалектах» (ср. также Schriftdialekte —‘письменные диалекты5 в немецкой лингвистической традиции), означает не только не тождественные, но даже противоположные понятия.
Когда Г. О. Винокур утверждал, что «язык древнерусской письменности, какими бы стилистическими приметами он ни отличался, это в принципе язык диалектный»3, когда пишут о литературе на арабских или итальянских диалектах, то в этих случаях под диалектом, очевидно, понимается форма коммуникации иного типа, чем та, которая обозначается как территориальный диалект. Фактически под диалект здесь подводится любой тип регионально-ограниченных языковых форм, независимо от сферы употребления этих форм и наличия или отсутствия функционально-стилистической дифференциации. Вместе с тем, существует и противоположная 2 Т. Фрингс. Энгельс как филолог. «Немецкая диалектография». Под ред. В. М. Жирмунского. М., 1955, стр. 220—223.
3 Г. О. В и н о к у р. Русский язык.— В кн.: Г. О. В и н о к у р.
Избранные работы по русскому языку. М., 1959, стр. 67.
209


точка зрения, в частности, у немецких диалектологов, согласно которой диалект — это устная в собственном значении слова разновидность речевого общения. «Die Mundart,— писал еще в 1944 г. Т. Фрингс, — ist Sprache ohne Schrift» 4. Само собой разумеется, что вторая точка зрения исключает существование таких категорий, как «литература на диалектах», или «письменные диалекты».
Но и под наддиалектными формами также понимают (как это явствует из работ, опубликованных в последние годы, в частности и у нас) не вполне идентичные явления.
К наддиалектным формам одни исследователи относят прежде всего определенные лексические пласты, фразеологию и синтаксические конструкции, не свойственные разговорно-бытовой сфере общения, за которой предположительно закреплен диалект; другие — считают важнейшим признаком наддиалектных типов речи отсутствие регионально связанных узкодиалектных явлений или включение инодиалектных для данной территории элементов, т. е. сочетание разнодиалектных признаков. Иными словами, в первом случае наддиалектность понимается как совокупность известных функционально-стилистических признаков, присущих более «высоким сферам общения», причем наддиалектность как бы отождествляется с любой обработанной формой языка, во втором случае опорным оказывается такой признак, как преодоление, большее или меньшее, региональной ограниченности, свойственной диалекту, его территориальной связанности. Тем самым к наддиалектным формам относятся и разговорные койне, не обладающие, однако, признаками обработанного языка. Нетрудно заметить, что первая точка зрения имплицитно включает предпосылку о монофункциональности диалекта: диалект отождествляется с регионально-ограниченной разновидностью обиходно-разговорной речи. Следовательно, и вопрос о том, какие явления могут быть отнесены к наддиалектным формам речи, также требует уточнения.
4 сДиалект — это язык без письменности3 (см.: Th. Frings. Die Stellung der Niederlande im Aufbau des Germanischen. Halle, 1944, стр. 7); ср. также высказывание К. Бишофа: «alle Mundart lebt im Gesprochenen nicht im Geschriebenen» ‘любой диалект живет в устной, но не в письменной форме3 (см.: К.Bischoff. Hochsprache und Mundart. «Deutschunterricht», 1956, № 2, стр. 84).
210


В качестве предварительного замечения можно отметить, что емкость термина «диалект» зависит от понимания его положения в общей системе форм существования языка, т. е. его соотношения с разными типами наддиалектной речи, в том числе и с литературным языком. Чем уже содержание термина «диалект», тем большее число функционально-стилистических разновидностей речи относится к внедиалектным или наддиалектным формам, и наоборот, чем шире содержание этого термина, чем недифференцированнее его применяют, тем беднее и ограниченнее оказывается система наддиалектных форм речевого общения, существование которых в применении к некоторым историческим периодам вообще отрицается.
Уточнение содержания указанных выше важнейших социолингвистических понятий может быть предположительно достигнуто путем выделения и разграничения разных, исторически обусловленных, типов диалектной и наддиалектной речи. Поскольку наддиалектные формы исторически соотнесены и противопоставлены диалекту как нечто производное и вторичное, то любая попытка исторического рассмотрения соотношения этих двух категорий основывается прежде всего на анализе тех изменений, которые диалект претерпевает в процессе преобразования общества.
2
Схематично можно выделить три исторических типа диалекта: 1) диалект в условиях родо-племенного строя (диалект племени), 2) диалект в эпоху образования древних и средневековых государств (т. е. в период становления народности) и 3) так называемый территориальный диалект в период формирования и развития национальных единств, когда диалект становится пережиточной формой устного общения определенных слоев общества б.
Все предположения о статусе племенного диалекта на ранних ступенях родового строя преимущественно основываются на более или менее удачных гипотезах и реконструкциях. Исключительно интересные соображения 6 Подробнее см.: М. М. Г у х м а н. Существует ли литературный язык в допациональпый период. «Памяти II. И. Конрада» (в печати) .
211


И. М. Тройского о языке Гомера и крито-микенских надписей 6 относятся к позднему периоду разложения родового строя — к эпохе формирования государственных единиц, — и их материал, а также выводы могут лишь весьма условно пролить свет на языковые отношения более далеких времен. Известные свидетельства римского историка Тацита о существовании у древних германцев сказаний о богах и героях относятся, по-видимому, к периоду крупных племенных объединений, т. е. тоже характеризуют культуру поздних стадий родо-племенного общества.
Наблюдения над языком и культурой племен в современной Африке, а тем более в резервациях американских индейцев, также вряд ли могут служить достаточно убедительным материалом для реконструкции языковых отношений ранних периодов родо-племенного строя.
Лишь предположительно можно утверждать, что отличительным признаком диалекта на ранних ступенях исторического развития являлось отсутствие противопоставленности диалекта в качестве некой регионально-ограниченной речи — другой, впеположенной, в большей или меньшей степени обобщенной форме существования языка. Характеризуя родо-племенной строй у американских индейцев, находившихся тогда на низшей ступени варварства, Ф. Энгельс отмечал, что, как правило, «племя и диалект по существу совпадают» 7, хотя не исключается, в случае слияния двух племен, существования у такого племени двух диалектов. Диалект являлся на этой ступени исторического развития не только основной, но и единственной формой общения и сообщения, существовавшей у племени; он был единственным типом речевой деятельности, использовавшимся во всех тогда существовавших сферах общения. Слабая дифференцированность сфер общения, связь обряда, магического заговора с основным занятием племени по добыванию средств существования, отсутствие сословия жрецов — все это препятствовало обособлению каких-либо наддиалектных форм, 6 И. М. Тройский. О диалектной структуре греческого языка в раннем античном обществе. «Вопросы социальной лингвистики». Л., 1969.
7 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства.— К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 97.
212


становлению языковых стандартов типа поэтических формул и т. п. Это не означает, однако, что племенной диалект всегда оставался монофункциональным. Более поздние данные и косвенные свидетельства позволяют предполагать, что еще до гибели родо-племенных институтов, в ту эпоху, которую Энгельс определял как высшую ступень варварства, создавались условия, способствовавшие развитию определенных типов обработанного языка.
Усиливающаяся внутренняя стратификация племенной организации, появление жрецов, выделение и обособление дружины и ее вождя способствовали дифференциации разных сфер общения, а тем самым полифункциональности диалекта и его стилевому расслоению. В обрядовых церемониях, в эпических песнях, в устном праве постепенно оформлялись дифференциальные признаки разновидностей обработанного языка. В какой степени формировавшиеся стилевые особенности языка «высших сфер коммуникации» с самого начала противопоставлялись племенной обиходно-разговорной речи, остается неясным. Но можно предполагать, что в системе самого диалекта происходило постепенное накопление дифференциальных признаков обработанных форм языка, способствовавшее их функционально-стилистическому обособлению от обиходной речи. Выработка традиционных приемов, в частности, стилистических шаблонов-формул 8, определявших известную устойчивость языка «высших сфер общения» в отличие от подвижности обиходной речи, сама по себе предполагала длительное развитие. Связанная с этой устойчивостью «архаичность» языка «высших сфер коммуникации» также является результатом длительного развития. Сложность структуры племенных объединений, стоявших на пороге цивилизации, способствовала появлению разных типов так называемых наддиалектных койне. Значительным фактором в этих условиях являлось и создание письменности.
В последнее время ряд авторов отмечал известную пестроту диалектных признаков в языке крито-микен- ских надписей линеарного письма. Это позволило В. Георгиеву, А. Бартонеку и И. М. Тройскому рассматривать язык надписей как деловое и административное койне 8 См., например: А. В. Десницкая. Наддиалектные формы устной речи и их роль в истории языка. Л., 1970, стр. 7.
213


ахейских государств II тысячелетия до и. э. 9 И. М. Тройский полагал, что уже тогда существовала некая наддиалектная норма. Показательно, что и язык древнегреческой эпиграфики определялся как своеобразное официальное койне, обособлявшееся до некоторой степени от многообразия узкодиалектных вариантов. Однако эти факты характеризуют языковые отношения, весьма далекие от родо-племенного строя американских ирокезов, охарактеризованного Энгельсом в «Происхождении семьи, частной собственности и государства». «К моменту своего появления на исторической арене,— писал Ф. Энгельс,— греки стояли на пороге цивилизации; между ними и американскими племенами, о которых была речь выше, лежат почти целых два больших периода развития, на которые греки героической эпохи опередили ирокезов» 10. Открытие крито-микенской культуры и крито-микенского письма, повлиявшее и на характеристику языка гомеровского эпоса п, показало сложность социальной структуры ахейских государств, действительно далеко ушедших в своем развитии от американских племен, описанных впервые Морганом.
Для вопроса об исторических условиях появления обработанных форм языка существенно то, что приведенные данные характеризуют ту относительно позднюю ступень общественного развития, когда племя и диалект уже не совпадают, когда в результате разного рода объединительных процессов оказывается возможным как смешение племен, так и объединение диалектных признаков в разных типах наддиалектной речи. Это — канун формирования народности и постепенного превращения диалекта в территориальную подсистему определенного языкового континуума (языка народности).
• И. М. Т р о н с к и й. Указ, соч., стр. 281.
10 Ф. Э н г е л ь с. Происхождение семьи, частной собственности и государства, стр. 100.
11 V.Georgiev. Das Problem der homerischen Sprache im Lichte der kretisch-mikenischen Texte. «Minoica und Homer». Berlin, 1961.— И. M. Тройский отмечал в этой связи, что ря; ом с документальным микенским койне существовало также поэтическое койне, явившееся одним из источников гомеровского эпоса; см.: И. М. Т р о н с к и й. Указ, соч., стр. 282.
214


3
В истории германских племен и народностей становление и развитие наддиалектных форм было в известной степени соотнесено с теми процессами диалектных смешений и взаимодействий, которые были обусловлены разрушением старых племенных группировок в результате длительных миграционных процессов.
Достигнув своего апогея в период Великого переселения народов, эти процессы относительно слабо коснулись Скандинавии, но в корне изменили конфигурацию германского ареала к западу от Эльбы. Не случайно множество этнонимов, упоминавшихся римскими авторами в первые века нашей эры, исчезают в последующие столетия, подобно тому как исчезли приводившиеся Тацитом и Плинием имена херу сков, семнонов, квадов и многих других племен. В военных походах против Римской империи объединялись разные племена; возникавшие на этой основе племенные объединения типа готского племенного союза в конце IV в., во главе которого стоял конунг Эрманарих, не были устойчивыми, как не были устойчивы и первые варварские королевства, оформлявшиеся на завоеванных территориях (ср. тюрингское королевство, королевство алеманнов, королевство готов в Италии) и т. д. Переселения продолжались и на завоеванных землях, так что одна и та же территория переходила из рук в руки, как это было в Вестфалии, где в V в. франки были вытеснены саксами, или в Рейнской и Майнской Франконии, где алеманнские земли были захвачены франками.
Завоевание территории, однако, не сопровождалось полным уходом прежних поселенцев. Языковые данные позволяют обнаружить на этих землях интенсивные диалектные смешения, взаимодействие и сосуществование на одной территории разных диалектных систем. В частности, не случайно так называемое второе передвижение согласных обнаруживается из всех франкских владений ранее всего на территории, прежде принадлежащей алеманнам, т. е. именно тем племенам, для которых данный фонетический сдвиг был автохтонным.
В результате миграций, повторных переселений, военных походов происходили резкие изменения в конфигурации германского ареала, что непосредственно отра215


зил ось па положении племенных диалектов: разрушение старых племенных группировок, создание так называемых GroPstamme —«больших племен», представлявших собой новые образования, нарушало исконные связи диалекта и племени, создавая новые, значительно более сложные языковые отношения 12. Они определялись усиливающимся взаимодействием и смешением диалектов. Переплетение диалектной дифференциации и интеграции создавало пестрые диалектные ландшафты, где сталкивались и сосуществовали разные диалектные варианты, как это, в частности, происходило на территории франкского диалекта.
4
Древнейшие памятники на германских языках, готская библия и рунические надписи, воплощают два пути развития наддиалектных форм еще до формирования феодальных государств. Но и в том, и в другом случае перед нами письменный язык, по самой своей природе склонный к известному обособлению от диалекта. К тому же первый памятник — переводный, как и многочисленные ранние памятники на так называемых древних германских диалектах, — его тематика, лексика и синтаксис отражают тенденции, чуждые традициям языка эпической поэзии и древних сказаний, которые, по свидетельству древнего историка Иордана, существовали у готов, как и у других германцев.
Язык готской библии, дошедшей до нас в нескольких рукописях V—VI вв. из Италии, в равной степени как 12 В этой связи, быть может, и старый спор о том, что определяет современные немецкие диалектные ареалы — старые племенные группировки, или позднейшее феодальное членение территорий,—должен был бы пойти в ином направлении, поскольку так называемые племенные диалекты франков, саксов и т. д. представляли собой значительно более сложные образования, чем собственно племенной диалект. Справедливая формулировка Р. Бруха «факторы, восходящие к периоду существования племени и территориальные факторы, взаимодействуя в процессах языкового объединения и отталкивания, определили границы современного культурного ландшафта», спроецированная в раннее средневековье, может до известной степени охарактеризовать сложные языковые процессы той эпохи. См.: R. Bru ch. Sprache und Geschichte. «Zeitschrift fur Mund art forschung», 1956, Bd XXIV, Hf. 3, стр. 130 и сл.
216


и богословский трактат «Skeireins», поражают своей у информированностью. Даже в тех случаях, когда разные рукописи дают параллельный текст, незначительные расхождения не затрагивают основных фонетико-морфологических особенностей. Орфографические варианты, довольно распространенные, особенно при сравнении разных рукописей, частично, быть может, отражали наслоение нескольких разновременных письменных традиций: так может быть объяснено варьирование написаний ei [i:] Ie [е:], и/о в одних и тех же словах, поскольку для восточногерманского ареала, к которому относился и готский, характерна была тенденция к повышению е, о 13. Сопоставление с готскими купчими из Неаполя и Ареццо VI в. не дает существенных отклонений, показательно в частности сохранение -s в им. падеже -/а-основ: ср. bokareis ‘книжник5. Тем самым в готских религиозных памятниках был представлен письменный язык, обладавший в целом устойчивой традицией, своеобразной нормой, предположительно восходившей к IV в., язык, распространенный также в деловой практике готского королевства в Италии 14. Само оформление текста евангелия указывает, однако, на то, что он читался вслух.
Для характеристики закономерностей этого письменно-фиксированного языка в его соотношении с обиходной речью, звучавшей в готском королевстве Теодориха, показательны прежде всего некоторые черты самого письменного языка. Так, например, сложные синтаксические конструкции, особенно распространенные в Посланиях и в богословском трактате, являются, очевидно, кальками 13 W. Krause. Handbuch des Gotischen. Munchen, 1953, стр. 37;
M. M. Г у х м а н. Готский язык. М., 1958, стр. 46.
14 Не касаясь здесь дискуссионного вопроса о том, дошел ли в этих рукописях текст того перевода, который, по свидетельству одного из византийских источников, был создан еще в IV в. готским епископом Вулфилой, отметим лишь, что уже в V в. в Константинополе проповедовали в одной из церквей па готском языке. Существование разных переводов религиозных текстов на готский язык косвенно подтверждается сохранившимся письмом Иеронима к готским клирикам Sunja и Frithila по поводу принципов перевода псалмов на готский язык. Об этом же говорит и предисловие к двуязычному латино-готскому кодексу VI в. Обращают на себя внимание в этой связи и глоссы на полях рукописей, содержащие языковые пометы и варианты. В частности такой глоссой к готскому atta 'отец5 являлось fad аг, один лишь раз встретившееся в готских текстах.
217


подлинника, чуждыми обиходной речи. В склонении заимствованных слов, особенно имен собственных, появляются не готские словоизменительные формы. Заимствованная религиозная терминология, наряду с лексическими единицами, включенными в готские морфологические типы и, возможно, получившими распространение в обиходно-разговорной речи, включала «ученые» заимствования; значительный пласт философско-религиозной терминологии в языке Посланий и богословского трактата является плодом усилий переводческой деятельности и характеризует определенный функциональный стиль письменного готского языка. Иными словами, здесь проявлялись те особенности языка переводной письменности у ранее бесписьменного народа, которые наблюдаются позднее в разных европейских странах.
Однако статус готского письменного языка определяется не только этим, но и положением самого готского среди разных германских диалектов остготского королевства, а также использованием готской библии за пределами этого королевства. В VI в. Прокопий, в течение многих лет соприкасавшийся с племенами, защищавшими вместе с готами свою территорию от Византии, отмечал, что готские племена, т. е. племена, сражавшиеся в этой войне, к которым он кроме готов относил везиготов, ге- пидов и вандалов, а также скиров и ругиев, имели одну религию — арианскую и один язык, так называемый готский. К более раннему периоду, к эпохе, предшествующей образованию остготского королевства, относится свидетельство Приска Панийского, посетившего в начале V в. резиденцию гуннского вождя Аттилы в Паннонии. «Скифы,— сообщает Приск,— будучи сборищем разных народов, сверх собственного языка — варварского, охотно употребляют язык Уннов или Готов или Авсониев в сношениях с римлянами» 15. Здесь готский, наряду с гуннским и латинским, выступает в функции языка межплеменного общения, своего рода lingua franca той эпохи или межплеменного койне. Возможно, что это положение готского языка среди языков варварского мира и объясняет то внимание, которое ему уделяла римская церковь.
15 «Сказания Приска Панийского». Пер. Г. С. Дестуниса. «Уч. зап.
II отд. Императорской АН», кн. VII, 1903, стр. 52.
218


Что касается языка готской библии, то он, в свою очередь, в течение ряда веков выполнял функцию особого религиозного койне германского мира. Как известно, готы были арианами. В V—VI вв. арианство становится средством объединения варваров против римской империи и римского духовенства. В Галии, Испании, Тюрингии, на территории, где жили алеманны, всюду правили арианские вожди и короли, и арианская церковь была господствующей. Туда же, куда попадало арианство, эта lex gotica, по словам римлян, туда проникала и готская письменность, а с ней и готский язык. Даже в IX в., когда уже давно погибло готское королевство, а арианство жестоко преследовалось, в одной южнонемецкой рукописи (так называемой Алкуиновой рукописи) приводятся, наряду с готским алфавитом, образцы готского текста из евангелия от Луки — свидетельство устойчивости готской традиции.
Таким образом, наиболее ранние подробные данные о существовании наддиалектных форм в пределах германского ареала, связаны с готами, причем, по-видимому, наряду с письменно-религиозным койне, существовало и устное наддиалектное койне межплеменного общения. Только первое из них было связано с функционально-стилистическим обособлением от обиходной речи, характерным для языка письменности, атакжедля любого типа обработанного языка. Высказывавшиеся в литературе предположения о возможных связях языка готской христианской письменности с традицией устной поэзии 16 являются интересной, но не доказанной гипотезой. По своей лексике и стилистико-синтаксическим приемам этот первый образец христианской литературы на германском языке резко отличается от лексических и стилистических особенностей германского эпоса. Показательны в этом аспекте различия между эпической традицией и языком христианской переводной литературы на немецком и английском языках.
В иных условиях и под влиянием иных факторов оформился язык рунических надписей, сохранявший в течение ряда веков свои лексико-стилистические особенности. Единство языка рунических надписей, как справедливо отмечалось в литературе, выражалось в трафаретных формулах и типичных фразеологизмах, в особой 16 См.: P.Scardigli. Lingua е storia dei Goti. Firenze, 1964, стр. 133 и сл.
219


сакральной лексике, в использовании аллитерационного стиха 17. Поскольку сами рунические знаки не были письмом в обычном значении слова и им приписывалось магическое действие, постольку, по-видимому, такова же была и роль рунических надписей. Однако все относящееся к диалектно-социальной характеристике этого языка остается до настоящего времени дискуссионным. Гипотеза, что в рунических надписях представлено своеобразное наддиалектное койне, применима в большей степени к надписям VI—VII вв., когда явно выступает на фоне регионального варьирования архаизирующий характер трафаретных формул, содержащих формы, вышедшие из употребления. Вопрос о том, было ли это койне первоначально, т. е. во II — III вв., связано с конкретным племенным языком, например герульским, являвшимся по мысли В. Краузе своеобразным lingua franca рунических надписей, или оно с самого начала имело социально-над- диалектный характер, выходит за рамки данной статьи. Важным в общем плане является наличие иного, чем у готов, пути оформления наддиалектной формы в письменной фиксации, связь с трафаретом заговора и обрядов (ср. древненемецкие Мерзебургские заклинания) и через поэтическую форму аллитерационного стиха с германской эпической поэзией.
В этом случае функционально-стилистическая специфика была, по-видимому, обусловлена местной традицией языка таких сфер коммуникации, как обряд, заговор, эпическая поэзия. Впрочем, обработанные формы языка этого типа отнюдь не обязательно предполагают обособление от диалекта. Языковая ситуация, сложившаяся в средневековой Исландии, хотя и представляет бесспорно особый случай, вследствие изолированного географического положения этой страны и характера ее колонизации, служит, однако, примером структурной близости языка эпической поэзии — Эдды — и художественной прозы с обиходным языком, представлявшим собой один из скандинавских колониальных диалектов, который почти не знал регионального варьирования.
Что же касается собственно наддиалектных форм, как обработанных, так и обиходных, то для их развития бла17 Э.А.Макаев. Язык древнейших рунических надписей. М., 1965, стр. 49.
220


гоприятной почвой являлось взаимодействие диалектов или, точнее, диалектных ареалов, своеобразное в разные исторические периоды.
5
Становление и развитие наддиалектных форм в феодальной Германии обнаруживает явную соотнесенность с взаимодействием разных диалектных ареалов. Поскольку же диалектный ареал с развитием разных типов обработанных форм языка и наддиалектных койне обычно включал не только диалект в собственном смысле слова, по и другие региональные формы языка (в том числе на определенном этапе и местную письменную традицию), постольку взаимодействие диалектных ареалов может проявляться дифференцированно в разных сферах общения. Иными словами, взаимодействие диалектных ареалов проявляется не только в диалектном смешении или распространении какого-либо явления из первоначального очага на соседние диалекты, как это было со вторым передвижением согласных, но и во взаимодействии наддиалектных письменных и устных форм.
Несколько схематично можно утверждать, что первый тип взаимодействия преобладал в эпоху раннего средневековья, второй — начиная с XII в., хотя на разных территориях Германии процессы эти не были тождественными. Достаточно в этой связи сослаться на относительно позднее смешение диалектов в колонизованных областях восточно-средней Германии. Вместе с тем в эти два периода обозначается различие и в положении языка «высших сфер коммуникации» — литературы, религии и права. Положение немецкого языка в этих сферах общения в эпоху раннего феодализма в значительной степени определялось тем обстоятельством, что здесь в функции наддиалектных языковых форм широко использовалась и даже господствовала латынь. Постепенное вытеснение латыни, наблюдавшееся уже в XII в., проникновение родного языка в проповедь, а несколько позднее в право и делопроизводство, расцвет поэзии способствовали развитию наддиалектных типов речи. На уровне необработанных форм процесс этот связан с усилением средневековых городов, где складывались городские койне. Немаловажным фактором являлось и усиление социаль221


ной стратификации языка, в связи с чем, например, в период расцвета рыцарской культуры обработанные наддиалектные формы как высшая языковая форма господствующего класса противопоставлялись языку народных масс.
Вопрос об языковых отношениях эпохи раннего средневековья и статусе наддиалектных форм остается во многом неясным и спорным. Древненемецкие памятники, как переводные, так и оригинальные, имеют ярко выраженную региональную окраску. В языке каждого памятника бесспорно отражается некая совокупность признаков определенного диалектного ареала, что и позволяло их рассматривать как памятники на диалектах. Однако в литературе справедливо отмечалась нетождественность языка этих памятников собственно диалекту, функционирующему в обиходно-разговорой сфере 18. Утверждение это бесспорно в применении к функционально-стилистическим особенностям: в лексике, фразеологии, синтаксисе относительно многочисленной переводной, а частично и оригинальной богословской литературы, сказывалось значительное влияние латинских образцов. Если неологизмы такого типа, как heilant ‘спаситель’, touffen ‘крестить’, вместе с христианской религией проникали в народные массы, то единицы типа spahida = лат. sapientia ‘мудрость’, wistuom = лат. prudentia ‘знание’, ‘ум’, ‘мудрость’ (Tatian), wizentheit = scientia ‘наука’, ‘знание’, marcha = determi- natio ‘определение’, wist = substantia, Субстанция’, wioH- chi — qualitas ‘качество’, gewahst = quantitas ‘количество’ (Notker) остаются чаще всего окказиональными образованиями, вызванными к жизни необходимостью найти немецкие эквиваленты терминам христианской церкви на латинском языке.
Значительно сложнее вопрос о фонетико-грамматических и лексических изоглоссах в распределении исконного германского фонда. Сложность заключается в том, что отсутствуют необходимые материалы для суждения о том, каково соотношение региональных признаков того или иного памятника и связанного с ним диалектного 18 См.: Н. М. Heinrichs. cWye grois dan dyn andait eff and- achtis5? Uberlegungen zur Frage der sprachlichen Grundschicht im Mittelater. «Zeitschrift fur Mundartforschung», 1961, Bd XXVIII, Hf. 2; K. Wagner. Hochsprache und Mundart. «Der Deut- schunterricht», 1956, Hf. 2.
222


ареала. Следует ли, например, наличие в языке франкского Татиана таких синонимов, как brunno и pfuzzi/fuzze ‘колодец5, ‘источник5, рассматривать как отражение диалектных изоглосс или же это особенность языка письменности определенного ареала? Brunno относится к общегерманской лексике, тогда как второй синоним из древненемецких памятников встречается еще только у франкского Отфрида, но имеет этимологические параллели в древнеанглийском pytt и средненижненемецком put. Отражают ли орфографические варианты pf/f (ср. приведенный выше пример) только неустойчивость орфографии или процессы, связанные с освоением на письме инодиалектной аффрикаты? Наконец, как должны быть осмыслены следующие диалектные варианты в языке франкского Татиана: южн. ег, сев. he и скрещенное her, или диалектные дублеты ther/tie ‘тот5, uuo/uueo ‘как5 и т. д.? Является ли это отражением процессов, характерных в то время для франкского ареала или здесь сказалась письменная практика такого центра монастырской культуры, как Фульда, т. е. отразились наддиалектные тенденции? Нельзя в этой связи не учитывать и того обстоятельства, что диалекты VIII—IX вв. отнюдь не были простыми племенными диалектами времен Тацита и Плиния. Они формировались в результате объединительных тенденций в языке тех новых этнических образований, которые вошли в историю под именем франков, саксов и т. д., чем может объясняться и существование дублетов.
По традиции язык Татиана рассматривался как восточнофранкский диалект. Сопоставление изоглосс на карте современных диалектов и языка этого памятника позволяет обнаружить значительный параллелизм в тенденциях распространения определенной группы явлений, в том числе и отмеченных выше. Но этот параллелизм все же не дает исчерпывающего ответа о состоянии данного диалектного ареала в VIII—IX вв. и о соотношении письменного языка и диалекта в основных структурных признаках, не связанных с функционально-стилистическими особенностями, появление которых обусловлено самим процессом создания письменности с новой тематикой. Наличие в некоторых памятниках гиперкорректных форм, обычно являющихся показателем наддиалектных тенденций, свидетельствует, очевидно, о стремлении исключать из письменного языка определенные диалектные особен-
223


ности. Так, например, в языке древненижненемецких псалмов (IX в.?) встречаются формы с ложным /£: sufte вм. suchte ‘искал5, gesifte вм. gesichte ‘лик5, где ft ошибочно вводится в результате стремления исключить диалектный переход ft > cht типа kraft > kracht ‘сила519. Этих данных, впрочем, недостаточно для подтверждения гипотезы о существовании наддиалектного койне на франкской основе еще при дворе Карла Великого и его преемников 20.
Поход духовенства против древней поэзии обусловил обрыв естественного развития обработанных форм языка. Поэтому в эпоху раннего средневековья в Германии, по-видимому, не сложились еще региональные письменные койне наддиалектного типа. Слишком разрознены и не связаны с прежней устной поэтической традицией были первые попытки создания нового письменного языка. Эта черта в значительной степени отличает язык немецкой письменности VIII—XI вв. от языка литературы последующего периода, когда оформлялись определенные региональные варианты литературного языка; но тем самым язык ранней немецкой письменности отличается и от готского и рунического койне, рассмотренных выше. В этих условиях появление наддиалектных лексических пластов и формирование не свойственных диалекту синтаксических шаблонов образуют как бы начальную стадию, первое звено обособления письменного языка от диалекта, о чем свидетельствует и стремление переводчика нижнерейнских псалмов избегать определенные диалектные явления.
Иные признаки характеризовали язык тех немногих памятников, которые в той или иной форме продолжали традиции устной германской эпической поэзии. К ним относятся единственная, дошедшая до нас древненемецкая песнь «Hildebrandslied» и древнесаксонские эпические поэмы «Heliand» и «Genesis». «Heliand» привлек внимание Ф. Энгельса 21 сочетанием древнесаксонских и древнефранкских признаков. Последовательно разграничивая в письменном языке диалектное варьирование,
19 См.: Н. М. Н е i п г i с h s. Указ. соч.
20 Эту точку зрения в последние десятилетия, в частности, развивал К. Вагнер, см.: К. W a g п е г. Указ, соч., стр. 15.
21 Ф. Э н г с л ь с. Франкский диалект.— К. М а р к с и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 19, стр. 519.
224


обусловленное смешением или взаимодействием диалектов 22, от тех случаев, когда включение инодиалектных признаков было вызвано особенностями диалекта переписчика, Энгельс приписывал франкские элементы в так называемой Коттонской рукописи «Heliand»a преимущественно писцу23. Следует в этой связи указать, что сочетание признаков разных диалектных ареалов, в равной степени как и упоминавшееся выше исключение узкодиалектных явлений, может свидетельствовать также о наличии объединительных тенденций, характерных для разных типов наддиалектных форм. Важным источником для изучения этих процессов является древнесаксонский «Heliand». Язык этого памятника, написанного в стиле древнегерманской эпической поэзии аллитерационным стихом, но на христианскую тематику, привлекал внимание многих исследователей: одной из особенностей этого языка являлось сочетание признаков древнесаксонского, шире — ингвеонского и древненемецкого ареалов, к тому же нетождественное в разных рукописях. Вопрос о том, какие явления должны быть отнесены к языку подлинника и что является позднейшими вкраплениями переписчика, в равной степени как и проблема локализации памятника, были предметом многих работ 24. Не касаясь истории вопроса о соотношении языка автора и переписчика, а также проблемы «исконно западно-германской лексики» в языке «Heliand» а, так как все это требует специального исследования, можно, однако, предполагать, что в памятнике, написанном аллитерационным стихом, лексика бесспорно является наиболее устойчивым элементом: на нее вряд ли распространялся произвол переписчика. Поэтому сочетание в лексике «Heliand»a, причем и в лексике, стилистически связанной эпической 22 Там же, стр. 533 (о языке бергского кодекса XIV в.).
23 Там же, стр. 519 (о языке Коттонской рукописи «Heliand»a).
24 Ср., например: Ingerid D а 1. Zur Stellung des Altsachsischen und der Heliandsprache. «Norsk Tidsskrift for Sprogvidenskap», Bd XVII. Oslo, 1954; E. R о о t h. Uber die Heliandsprache. «Fragen und Forschungen im Bereich und Umkreis der germanischen Philo- logie». Berlin, 1956; L. W о 1 f. Zum hochdeutschen EinfluP auf das Altniederdeutsche. «Zeitschrift fur Mundartforschung», 1958, Bd XXVI, Hf. 2; Th. Frings. Zum Wortschatz des Heliand und zur Heimatfrage. «Germania Romana». 2 Aufl. Halle, 1966, стр. 196—217; A. Brettschneider. Die Heliandheimat und ihre sprachgeschichtliche Entwicklung. Marburg, 1934, и др.
8 Энгельс и языкознание
225


традицией, разнодиалектных элементов, отражает закономерности языка оригинала. Ограничимся некоторыми примерами. Из трех синонимов, обозначающих небо, два — heban и radur — этимологически тождественны др.- англ. heofon, rodor; третий — himil — встречается только в древненемецких памятниках (в готск. и др.-исл. та же основа с другим суффиксом — готск. himins, др.-исл. himinn). В сложных образованиях, типичных для эпической поэзии, употребляются как heban, так и himil; ср. he- ban-kuning, тождественное др.-англ, heofon-cyning (стих 6, 26, 278) ‘господь5 — букв, ‘небесный король5, heban- riki, др.-англ, heofon-rice (стих 2645,5391 и т. д.) ‘царство небесное5, но встречается и himil-kuning (стих 2661) и hi- mil-riki, тождественное др.-в.-нем. himil-richi у От- фрида.
Бесспорно, общность с древнеанглийскими образцами преобладает: например, из четырех синонимов, обозначающих море, geban тождественно др.-англ, geofon, lagu- в сложных образованиях типа lagu-lidandi ‘путешествующий по морю5 тождественно др.-англ, lagu, a seo и meri относятся к общегерманской лексике. Но в ряде случаев с общегерманским словом конкурирует верхненемецкий синоним: ср. sten и felis ‘камень5, ‘скала5; первый относится к общегерманской лексике, второй встречается только в верхненемецком ареале; включение felis связано с варьированием в пределах аллитерационного стиха, ср. mid thinun fotun an felis bispurnan, anhardan sten (стих 1091), где an felis, an hardan sten содержат простое повторение. Точно так же из двух основ dunkar ‘темный5, ‘мрачный5 и finistar ‘темнота5, мрак5, встречающихся в памятнике, первая регионально не ограничена, вторая специально связана с немецким ареалом. Для связей с верхненемецкой языковой традицией показательны и такие аллитерационные пары, как glitandi glimo ‘сверкающее сияние5, где оба элемента встречаются только в немецком ареале.
Однако общность с древнеанглийской традицией господствует в сложных образованиях, т. е. в производных словах как христианской, так и эпической лексики, причем тождественны не только модели, по и их лексическое заполнение — ср. синонимы, обозначающие группу людей, дружину, человечество: др.-сакс, man-werod, erl-skepi, irmin-thiod и др.-англ, man-weorod, eorl-scipe, eormen- 226


deod; др.-сакс, eli-thioda Чужестранец5, 'язычник5 и др.-англ, el-deod; др.-сакс, inwid-nid 'вражда5 и др.-англ, inwit-nid с тем же значением; gibod-skepi и др.-англ, ge-bod-scipe 'учение5, 'послание5; men-scado и др.-англ, man-sceada 'вредитель5, 'дьявол5 и т. д. Особенно показательно полное тождество сложных образований типа кенингов, ср. 'вождь5, 'король5: др.-сакс, bog-gebo и др.-англ, beah-gifa 'дарящий кольца5; 'рана5: др.-сакс, billes biti и др.-англ, billes bite ‘укус меча5. Тесные связи с традициями древнеанглийской письменности подтверждаются, в частности, некоторыми графическими особенностями.
Общие черты стилистически маркированной части лексики «Heliand»a с подобной же лексикой древнеанглийского ареала, в равной степени как и особенности графики, по-видимому, объясняются историей фульдского монастыря, где был создан памятник. Как известно, этот монастырь, ставший в IX в. своеобразным литературным центром, был основан в VIII в. группой англо-саксонских миссионеров во главе с Бонифацием. Связь с Британией сохраняется и в IX в. при его приемнике Храбане. Показательно, что второй древнесаксонский памятник — «Genesis», по языку и стилю примыкавший к «Heliand»y, а возможно, принадлежавший тому же автору, был переведен на древне-английский; тем самым подтверждается взаимодействие саксонской и англо-саксонской культурной и языковой традиций. Что касается автора «Heliand»a, то предположительно его родным диалектом был древнесаксонский диалект Эльбостфалии, района около Хальберштадта и Мерзебурга, по-видимому, уже в те далекие времена обнаруживавший некоторые «несаксонские» черты. В языке эпоса отразились как старые связи саксонского диалектного ареала с диалектами других племен побережья (фризы, англы, юты), предшествующие заселению Британии в V в., так и более поздние англосаксонские литературные влияния, особенно показательные для христианской лексики. Но, вместе с тем, и этому очевидно способствовало как окружение фульдского монастыря, так и включение саксов во франкское королевство, автор «Heliand»a обогатил вариационные возможности языка эпоса, включив элементы древневерхненемецкой лексики и усилив тем самым его наддиалектную специфику. В этом отношении автор «Heliand»a является предтечей тех 227
8*


поэтов XII—XIII вв., которые сознательно преодолевали ограниченность родного диалекта, сочетая заимствованные разнодиалектные элементы. Возможно, что этот второй путь становления наддиалектных форм в ранней письменности средневековой Германии отражает влияние традиции древнегерманской эпической поэзии. Характеристика наддиалектных элементов в эпической поэзии на германских языках нуждается, однако, в специальном исследовании и выходит за рамки данной статьи.
Положение наддиалектных форм принципиально меняется к XII в. в связи с упрочением единства немецкой народности и ее языка.
6
Проницаемость диалектных ареалов, максимальная генетическая общность фонетического строя, словарного состава и грамматики, общность основных тенденций развития синтаксиса и морфологии, включая словообразование, формируют единство языка народности, несмотря на характерную для феодализма ббльшую или меньшую разобщенность территориальных владений. В Германии осознание этого нового единства получило отражение в языке. Так, впервые в памятнике 1100 г. («Annolied») встречается выражение Diutsche lant для обозначения германского государства и Diutschiu liute, Diutschi man — для обозначения немецкой народности в целом в отличие от названий жителей отдельных феодальных земель, сохранявших старые наименования франков, саксов, швабов, баваров ит. д. За сто лет до этого появляется и общее название немецкого языка в его противопоставлении латыни (у Ноткера). Оно сохраняется и в последующие столетия как обозначение совокупности региональных вариантов, представленных разными типами речи — письменными и устными обработанными формами, городскими койне и так называемыми территориальными диалектами. Эти региональные варианты, получившие у поэта Гуго фон Тримберга название lantsprachen‘языки земель5, устойчиво осознаются как частные подсистемы целого. Но при этом никакой единой наддиалектной системы в феодальной Германии не существовало.
Имевшиеся типы обработанного языка, представленного разными устными и письменными жанрами, обнаружи228


вают непосредственную связь с отличительными признаками соответствующих диалектных ареалов: не только «Eneide» лимбуржца Генриха фон Фельдеке,по и поэзия рейнского круга в XII—XIII вв., в равной степени как и документы из Кельна или Франкфурта на Майне XIII в. совершенно четко отражают местные языковые особенности, что и отличает их язык от языка соответствующих жанров из других ареалов 2Ь. Чем ближе структуры двух диалектов, например баварского и алеманнского, тем меньше различия и в языке, функционирующем в высших сферах общения, и наоборот, наиболее значительны различия в языке литературы и канцелярских документов отдаленных диалектных ареалов. Эти региональные наддиалектные формы, функционирующие в художественной литературе, в философии и богословии, в деловой прозе и юридических книгах, являются областными вариантами литературного языка. Немотря на наличие относительной устойчивости локальной традиции, отчетливо выступает отказ от местных особенностей или использование форм, заимствованных у других поэтов или из другой канцелярской традиции. Так, например, Генрих фон Фельдеке употребляет в рифме такие инодиалектные верхненемецкие формы, как sprach ‘говорил5 — sach ‘видел5, zage ‘робкий5 — verzagen ‘робеть’, и наоборот, то обстоятельство, что первый стихотворный роман был связан с нижнефранкским ареалом, а черты рыцарской культуры раньше оформились на северо-западе, привело к превращению некоторых нижнефранкских диалектных элементов в инвентарь языка рыцарской поэзии, независимо от той территории, где возникло то или иное произведение: wapen = wafen 'оружие5, ors = ros ‘конь5, blide ‘радостный5, суфф. -ken, -se/ -sche и т. д. проникают в язык поэтов юга Германии. В связи с этим характерно и использование одним и тем же поэтом диалектных вариантов gan/gen ‘идти5, stan/sten ‘стоять5, na/nach, ‘близко5, begann/begunde ‘начал5 и т. д.
Обособлению от диалекта в значительной степени способствовали шаблоны-формулы, специфичные для разных типов обработанной речи. В рыцарской поэзии эти шаб-
м Подробнее см.: М. М. Гухман. От языка немецкой народности к национальному языку, ч. 1. М., 1955.
229


лоны были связаны с широким использованием заимствованной из французского языка лексики узкосословного характера (что в частности и подтверждается ее исчезновением из немецкого языка с упадком рыцарства). В деловой прозе взаимодействие разных канцелярских традиций было особенно интенсивным, чему немало способствовал и тот факт, что в одной и той же канцелярии подготавливались документы, направлявшиеся в разные районы Германии. Так, например, среди документов из Магдебурга можно выделить документы на нижненемецком канцелярском языке с незначительными верхненемецкими вкраплениями, верхненемецкие документы с немногочисленными нижненемецкими формами.
Сочетание разных диалектных вариантов в одних случаях отражает взаимодействие диалектных ареалов, в других взаимодействие чисто литературных или канцелярских трациций. Так, например, употребление у Фель- деке в рифме инодиалектных передвинутых форм ich, mich, ouch возвратного местоимения sich, а также wir (мы\ параллельных форм he//her, de//der обусловлено особенностями лимбургского ареала, расположенного между Брабантом и Фландрией, с одной стороны, и Кельном — с другой, чем и объяснялось смешение диалектных признаков. Точно так же сочетание юго-восточных и юго-западных признаков в языке литературы и деловой письменности Аугсбурга объяснялось самим местоположением этого города в центре излучений двух ареалов: швабского и баварского. Но приведенные выше рифмы у Фельдеке, использование поэтами разнодиалектных вариантов или включение в документы франкских городов чуждых им написаний (t вместо d типа tun ‘делать’, got- tis ‘бога’ — Вормс, pf в начале слова — Франкфурт-на- Майне, сохранение -cht — Вормс и т. д.) свидетельствуют об инодиалектных влияниях на уровне «высших сфер общения» 26. Осложнение структуры диалектных ареалов вследствие развития разных типов наддиалектных форм приводило к обособлению изоглосс в обработанных типах речи от диалектных 26 На обособление фонетико-грамматических признаков языка деловой письменности от диалекта в центрах на Рейне обращал внимание, в частности, Р. Шюцэйхель, см.: R. Schiitzei- с h е 1. Mundart, Urkundensprache und Schriftsprache. Bonn, 1960.
230


изоглосс в узком значении этого слова. Совершенно четко это проявилось в XV в. 27, но начало процесса наблюдается и ранее. Включение инодиалектных форм сопровождалось нередко стремлением исключать собственные местные явления, причем частично разрыв между локальными письменными и устными формами объяснялся устойчивостью письменной традиции, не допускавшей включения диалектных инноваций.
Дополнительным фактором в развитии наддиалектных форм на базе объединения разнодиалектных признаков в XII—XIII вв. явилось усиление городов, приобретавших все большее значение не только в экономической, но и культурной жизни феодальной Германии. В городах с их пестрым составом населения складываются городские койне — паддиалектный тип необработанного языка; ярким образцом такого койне являлся язык города Аугсбурга, сыгравший значительную роль в позднейших языковых объединительных тенденциях периода, связанного с формированием национального языка.
Развитие наддиалектных форм в пределах отдельных ареалов вело к изменению положения диалекта и наддиалектных типов языка еще в донациональный период. В каждом ареале индивидуально, в зависимости от комплекса факторов, осуществляется общая тенденция развития, способствовавшая снижению социальной значимости диалекта и сфер его применения за счет усиления позиции наддиалектных форм немецкого языка. Немаловажную роль здесь играло и постепенное вытеснение латыни из деловой письменности и некоторых других сфер общения.
Даже ограниченный материал данной статьи показывает, насколько своеобразными были пути оформления наддиалектных типов речи не только в истории разных германских языков, но и в разные периоды развития одного немецкого языка. Множество экстралингвистических и собственно языковых факторов определяли многообразие этих процессов. Существенным является то обстоятельство, что 1) становление наддиалектных форм речи на основе объединения разных диалектных признаков, 27 Убедительный материал дают работы: W. В е s с h. Sprachland- shaften und Sprachausgleich im 15. Jahrhundert. Munchen, 1967; G. Y s i n g. Zur Wortgeographie spatmittelalterlicher deutscher Schriftdialekte. Berlin, 1968.
231


а также отказ от строевых признаков конкретного диалектного ареала, и 2) функционально-стилистическое обособление обработанных форм языка представляют собой две разные, хотя часто и переплетающиеся линии развития.
Функционально-стилистическое обособление обработанных форм языка высших сфер коммуникации от диалектной обиходно-разговорной речи может осуществляться и вне сочетания разнодиалектных признаков. Становление же наддиалектных койне, как устных, так и письменных, предполагает чаще всего отказ от узкорегиональной системы и сочетание разнодиалектных признаков, независимо от большей или меньшей степени функционально-стилистического обособления.


О РОДОВЫХ ОТНОШЕНИЯХ И ТЕРМИНАХ РОДСТВА У ОСЕТИИ
В. И, Абаев
В сокровищнице марксистской литературы работа Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» 1 занимает одно из самых почетных мест. В нашей стране она относится к числу наиболее читаемых произведений классиков марксизма. За годы Советской власти эта работа издавалась 96 раз на 30 языках общим тиражом 3 миллиона 637 тысяч экземпляров. И это не случайно. Глубина научной мысли сочетается в этой работе с простотой и ясностью изложения, и она с неослабевающим интересом читается от начала до конца не только этнологами и социологами, но всеми, кого занимают проблемы истории человеческого общества.
Велико методологическое значение работы Энгельса. В ней последовательно и блестяще проводится марксистский принцип, а именно: социальные институты следует изучать в их генезисе и развитии. В этом отношении «Происхождение семьи, частной собственности и государства» сохраняет значение образца для всех гуманитариев, в том числе и для языковедов, поскольку язык есть также один из социальных институтов.
1 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства.— К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21.
ДО


Оспаривая взгляды современной ему буржуазной науки, будто семья, частная собственность и государство являются извечными и неизменными категориями, Энгельс показывает, что эти институты возникают в определенных исторических условиях и проходят в своем развитии ряд этапов, обусловленных в конечном счете уровнем производительных сил общества и производственными отношениями.
За время, прошедшее после опубликования работы Энгельса, достоянием науки стали новые обширные этнографические материалы из всех стран света. Эти материалы дополнили во многом нарисованную Энгельсом картину, но не поколебали основных положений его труда.
Ряд этнографических работ, появившихся в наше столетие, в частности посвященных так называемым классификационным системам родства, дают прямое подтверждение основным идеям Энгельса, и, если бы он был жив, он отнесся бы к ним с таким же вниманием и интересом, с каким он встретил в свое время появление книг Бахо- фена «Материнское право» и Моргана «Древнее общество», которые, как известно, дали толчок к написанию «Происхождения семьи, частной собственности и государства».
Наряду с Бахофеном, Морганом и другими западными авторами Энгельс неоднократно ссылается на исследования русского ученого Максима Ковалевского, давая им высокую оценку. Стоит отметить, что выводы М. Ковалевского основаны в значительной мере на осетинском материале. Вместе со своим другом, Всеволодом Миллером, Ковалевский много путешествовал по Осетии, изучая семейные и родовые отношения и обычное право осетин. В первом издапии «Происхождения семьи...» Энгельс пользовался предварительными публикациями Ковалевского, но для последующих изданий он располагал уже вышедшей на французском языке в Стокгольме его работой «Tableau des origines et de devolution de la famille et de la propri ete» (1890), а также двухтомным сводным трудом на русском языке, озаглавленном: «Современный обычай и древний закон. Обычное право осетин в историко-сравнительном освещении» (М., 1886).
За прошедшие с того времени 80 лет накоплен обширный новый материал о семейном и общественном строе народов Кавказа, в том числе осетин. Опубликован ряд 234


обобщающих работ 2. В обиход науки вошли памятники богатого осетинского фольклора, прежде всего монументального народного эпоса о героях «Нартах». В этих памятниках хранятся черты социальной архаики, давно отошедшие в прошлое в живом быту. Весь этот материал дает новые яркие иллюстрации к идеям Энгельса о развитии древнего общества. Тезис о том, что язык и фольклор, обряды и обычаи могут хранить следы весьма древних социальных структур и служить, таким образом, ценным историческим источником, получает на осетинском материале разностороннее подтверждение.
Мы остановимся вкратце на двух темах: на пережитках матриархата и на терминах родства.
В предисловии к четвертому изданию «Происхождения семьи, частной собственности и государства» Ф. Энгельс отмечает, что до появления труда Бахофена «Материнское право» в исторической науке патриархальную семью считали самой древней формой семьи. Лишь постепенно и не без сопротивления утвердился взгляд, что патриархальной семье предшествовала исторически матриархальная семья и матриархальный род. Но и сейчас делаются попытки отрицать универсальность матриархальной фазы, приписывая ее только некоторым, притом исключительно земледельческим племенам, тогда как для древних скотоводов, таких как «арийские» племена, будто бы искони был характерен патриархальный строй. Осетинский материал полностью опровергает эту антинаучную завуалированно расистскую концепцию. Будучи и «арийцами» и древними скотоводами, осетины хранят, однако, в эпосе и в некоторых обычаях и обрядах неопровержимые черты матриархальных отношений в прошлом.
Нартовский эпос сформировался окончательно в патриархально-родовом обществе, и, разумеется, никакого матриархата в чистом виде мы там уже не находим. Патриархальная идеология и практика решительно преоб2 См., например: М. О. К о с в е п. Из истории родового строя в Юго-Осетии. «Советская этнография», 1936, № 2; О и ж е. Этнография и история Кавказа, исследование и материалы. М., 1961; 3. Н. В а н е е в. Из истории родового быта в Юго-Осетии. Тбилиси, 1955; Б. А. К а л о е в. Осетины. М., 1967, стр. 160— 209; А. X.Магометов. Культура и быт осетинского народа. Орджоникидзе, 1968, стр. 315—468.
235


ладают. Герои зовутся обычно по имени своих отцов, а не матерей. При заключении брака жена переходит в дом мужа и т. п. Тем показательнее, однако, что черты более ранних отношений настойчиво проглядывают в древнейшем ядре эпоса. Начать с того, что центральной фигурой во всей эпопее оказывается не мужчина, а женщина, мудрая Сатана. Она выступает как истинная мать народа, центр и средоточие нартовского мира. К ней сходятся все нити. Без ее участия и совета не обходится ни одно знаменательное событие. У нее хранятся запасы пищи на случай нужды, и, когда Нартов постигает голод, она кормит их из этих запасов. Из этнографической литературы мы знаем, что именно так обстоит дело в матриархально-родовом хозяйстве: «часть урожая идет в общеродовой запас, служащий фондом на случай какого-либо бедствия» 3.
Женщина выступает обычно в нартовском эпосе как существо сильное и властное, пользующееся большой личной свободой и самостоятельностью. В сказании о женитьбе Батраза героиня бесцеремонно высмеивает и отвергает претендентов на ее руку и выбирает мужа по своему усмотрению.
Сатана берет на себя инициативу в браке с Урузмагом и добивается своего наперекор общественному мнению. Когда Урузмаг находится в длительном отъезде, она открыто посылает людей, чтобы ей отыскали и привели другого мужчину. Урузмаг, узнав об измене Сатаны, сохраняет полное спокойствие. Никаких упреков, никаких сцен ревности 4. Все это черты, несовместимые с патриархальной и моногамной идеологией современных осетин. И если народ удержал их в своем эпосе, то, надо думать, потому, что он чувствовал за ними какую-то другую, более древнюю правду. Мы знаем теперь какая эта правда. Это — правда матриархального строя и группового брака, т. е. такой формы брачных отношений, которая, как замечает Энгельс, «оставляет очень мало места для ревности» б.
3 М. О. К о с в е п. Очеики истории первобытной культуры. М., 1953, стр. 114.
4 В. И. А б а е в. Нартовский эпос. «Изв. Северо-Осетинского НИИ», т. X, вып. 1. Дзауджикау, 1945, стр. 36, 45.
5 Ф. Энгельс. Указ, соч., стр. 40.
236


Весьма любопытно в этом отношении сказание, записанное в прошлом веке Вс. Миллером 6. Герой Сослан, сокрушив крепость Гори, добывает себе в жены красавицу Агунду. Однако остальные Нарты, участники похода, недовольны тем, что Сослан единолично присвоил Агунду: они считают ее общей добычей. Чтобы избавиться от их домогательств, Сослан с женой вынужден скрываться в подземелье. Когда Нарты с помощью хитрого Сирдона открывают их убежище, они удовлетворяются тем, что увидели Агунду, и уступают ее навсегда Сослану 7. Весь этот эпизод как бы нарочито призван иллюстрировать переход от группового брака к индивидуальному, переход, на котором несколько раз останавливается Энгельс, справедливо видя в нем один из характернейших моментов в эволюции брачных отношений. Он пишет: «переход к единобрачию, при котором женщина принадлежала исключительно одному мужчине, таил в себе... нарушение исконного права остальных мужчин на эту женщину... при своем исчезновении обычай этот (групповой брак.— В. Л.) оставил после себя след в виде необходимости для женщины выкупать право на единобрачие ценой ограниченной определенными рамками обязанности отдаваться посторонним мужчинам»... 8 И далее: «При похищении женщин проявляются уже... признаки перехода к единобрачию... в форме парного брака: когда молодой человек с помощью своих друзей похитил или увел девушку, они все по очереди вступают с ней в половую связь, но после этого она считается женой того молодого человека, который был зачинщиком похищения» 9.
Приведенное выше нартовское сказание представляет наглядную иллюстрацию к обычаям переходного периода к единобрачию, как он обрисован Бахофеном и Энгельсом. Сказание носит компромиссный и, если можно так выразиться, «облагороженный» характер. С одной стороны, как будто признается право всех нартовских воинов на Агунду (иначе зачем было Сослану скрываться от них?), но под конец они удовлетворяются тем, что она им п о6 Вс. Миллер. Осетинские этюды, ч. I. М., 1881, стр. 147.
7 В. И. А б а е в. Указ, соч., стр. 45—46.
8 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 22, стр. 216, 217.
• Ф. Энгельс. Указ, соч., стр. 50.
237


к а з а н а, не добиваются брачного сожительства с нею и «великодушно» уступают ее Сослану 10.
В эпосе отчетливо распознаются реминисценции матриархальной семьи. Нарты происходят по матери от владыки водного царства Донбетра. И они все время поддерживают тесную связь со своими родичами по матери. Один из главных героев, Батраз, все свое детство проводит в водном царстве, и его лишь с трудом, с помощью особых колдовских приемов удается выманить на сушу, в дом отца. Сатана своего сына сразу же по рождении, даже не показав его мужу Урузмагу, отправляет к родичам своей матери Донбетрам. Урузмаг, попав в гости к Донбетрам, нечаянно убивает своего сына, не зная, разумеется, что это его сын. Это убийство сравнивают с убийством сына Рустемом в Шах-Наме, Ильей Муромцем в русских былинах, Кухулином в ирландских сагах, Гильдебрандтом в саге о Гильдебрандте. И совершенно справедливо видят в нем матриархальный мотив. Почему? Потому что в основе этого мотива лежит такой порядок вещей, когда сын не знает отца, а отец сына, а это как раз и есть порядок вещей при матриархальной семье.
Пережитки матриархальной семьи сохранялись не только в эпосе, но до недавнего времени и в живом быту осетин. Еще в прошлом столетии существовал обычай, согласно которому женщина должна была рожать первого ребенка не в доме мужа, а в доме своих родителей. С наступлением беременности она возвращалась к родителям. Родив здесь ребенка, она и после этого могла оставаться в доме родителей неопределенное время, и год, и два, не считаясь с тем, насколько это устраивало ее мужа, который на это время снова поневоле превращался в холостяка и. Как отмечает М. О. Косвен, «порядок возвращения домой представляет собой явление, относящееся к эпохе перехода... от матрилокального поселения к пат- рилокальному» 12.
10 Возможно, конечно, что сказитель здесь, «приличия» ради, скомкал конец эпизода и что в первоначальной версии Агунда, прежде чем стать навсегда женой Сослана, была все-таки вынуждена, повинуясь обычаю, разделить ложе с каждым из его товарищей.
11 А. X. М а г о м е т о в. Указ, соч., стр. 366.
12 М. О. К о с в е н. Обычай возвращения домой (Из истории брака). «Краткое сообщ. Ин-та этнографии», т. 1. М., 1946, стр. 31.
238


«Большое значение для человека,— пишет 3. Н. Ванеев,— имел род матери. Он выступал его защитником в необходимых случаях. Особую близость к харафырт (племяннику по сестре) имел дядя по матери. Он близко принимал интересы своих харафырт (детей сестры) и был их заступником» 13. Существовал обычай, согласно которому жених, засватав девушку, должен был помимо калыма, сделать подарок брату матери невесты в виде коня. «Этот подарок, в ряду других фактов, замечает М. Ковалевский, может быть рассматриваем, как пережиток той отдаленной эпохи, когда связь детей с их отцом, следуя показаниям Тацита, считалась менее священной, чем их связь с дядею по матери» 14.
Приведенные и другие факты дают право утверждать, что фольклор и этнография осетин содержат интересный и разнообразный материал для характеристики ранних форм семейных и общественных отношений, стоящих в центре внимания Энгельса в первых главах его знаменитого труда, и полностью подтверждают его основные положения.
Несколько слов о терминах родства.
Энгельс отмечает, что система терминов родства, будучи консервативной, не соответствует часто ныне действующим у данного народа семейным отношениям, а отражает предшествующую ступень общественного развития15. В виде примера Энгельс приводит термины родства у ирокезов Северной Америки. У них, во времена Моргана, господствовала парная семья. Можно было бы ожидать, что термины: «отец», «мать», «сын», «дочь», «брат», «сестра» по своему значению соответствуют этой форме семьи. В действительности оказалось не так. «Ирокез называет своими сыновьями и дочерьми не только своих собственных детей, но и детей своих братьев, а они называют его отцом..., ирокезка называет детей своих сестер, как и своих собственных детей, своими сыновьями и дочерьми, 13 3. Н. В а н е е в. Указ, соч., стр. 13.
14 М.Ковалевский. Современный обычай и древний закон, ч. I. М., 1886, стр. 245.— Имеется в виду сообщение Тацита о древних германцах, у которых, по его словам, связь между дядей по матери и племянником была особенно тесной («Германия», гл. 20). Это свидетельство Тацита приводится и Ф. Энгельсом (см. указ, соч., стр. 136).
1Ь Ф. Э н г е л ь с. Указ, соч., стр. 34.
239


а те называют ее матерью..., дети братьев, как и дети сестер называют друг друга братьями и сестрами» 16. Стало быть семантика таких, казалось бы вечных, категорий, как «отец», «мать», «сын», «дочь», «брат», «сестра» вовсе не остается вечной и неизменной, а меняется вместе с эволюцией общественных и семейных отношений. Значительный интерес в этом плане представляют и осетинские термины родства. М. Ковалевский и другие исследователи единодушно свидетельствуют, что у осетин основной социальной ячейкой была патриархальная семья. Но в прошлом не семья, а род был главенствующей общественной единицей, и пережитки этой стадии сохраняются еще в обычаях, обрядах, в языке, в частности в терминах родства. В результате осетинские термины родства носят двоякий характер; одни наделены, если можно так выразиться, семейной семантикой, другие родовой. Термины «отец» (fyd), «мать» (mad), «сын» (fyrt) являются семейными, т. е. применяются к внутрисемейным отношениям родства в нашем современном понимании. Иначе обстоит дело с терминами «брат», «сестра», «дочь», «дядя», «тетя», «свояк». Они и поныне являются не семейными, а родовыми, т. е. могут применяться ко всем членам рода.
Общеиндоевропейское название «брата» звучит в осетинском aervad, в греческом <рратт]р. Но в обоих языках слово означает не «брат», а «член родового объединения». Так, для меня все члены рода Абаевых являются aervad. Ясно, что это значение унаследовано от тех времен, когда все члены рода считались братьями. Когда же отдельная семья настолько обособилась от рода, что понадобилось особое обозначение для родного брата, в осетинском и греческом были созданы новые слова: осет. aevsymaer (из aem-syvaer), греч. а8еХ<рб<;. Оба эти слова этимологически обозначают одно и то же: «единоутробный» 17.
Осет. хо ‘сестра’ может применяться не только к родной сестре, но ко всем женщинам «моего» рода; mady хо 16 Ф. Э н г е л ь с. Указ, соч., стр. 34.
17 То, что родной брат зовется «единоутробным», а не «единокровным», не лишено интереса: видимо при создании этих терминов общность матери, а не общность отца делали детей братьями и сестрами. Здесь опять слышится отдаленный отзвук матриархата (см. выше).
240


букв, 'сестра матери’ — ко всем женщинам рода моей матери; xaeraefyrt букв, 'сын сестры’ — ко всем представителям того рода, который произошел от женщины моего рода; kajys 'свояк’ — ко всем представителям рода моей жены и т. п.
Такое широкое, классификационное употребление терминов родства приоткрывает завесу над целой эпохой в развитии общества. В переводе на язык социологии оно означает, что род был первичной, а семья вторичной организацией; что древний род возник не как результат расширения кровно-родственной семьи, а наоборот, семья выделилась и обособилась из древнего рода. И действительно, в осетинском слово myggag 'род’, 'фамилия’ древнее, чем binontae 'семья’. Первое происходит от myg 'семья, сперма’ (ср. лат. mucus 'слизь’). Второе — от Ьуп 'наследуемое имущество’. Последнее очень важно, так как указывает, что обособление семьи из древнего рода было связано с развитием института частной (семейной) собственности, в полном соответствии с концепцией Энгельса.
Выше, говоря о пережитках матриархата, мы отмечали особые отношения дяди по матери к своим племянникам, более близкие, чем дяди по отцу. Язык регистрировал это различие, имея разные наименования для дяди по матери и дяди по отцу. Так обстоит дело в осетинском, персидском, таджикском, латинском и многих других языках. Тот, кто переводил бы на эти языки «Евгения Онегина», был бы в затруднении с первой же строки: «Мой дядя самых честных правил...» Какой дядя? По отцу или по матери? С другой стороны, если бы Пушкин писал не на современном русском, а, скажем, на древнерусском или украинском языке, он выразился бы более точно. Там дядя по отцу и дядя по матери различаются: первый называется стрый, второй — уй, вуй.
Когда социальные функции дяди по матери и дяди по отцу перестали существенно различаться, язык также утратил это различение, как мы это видим в современном русском или французском языке. Принцип экономии, который господствует в языке, не допускает, чтобы в нем слишком долго сохранялись такие различения, которые уже не являются общественно необходимыми.
Таковы некоторые факты и соображения, которые приходят в голову, когда перечитываешь труд Энгельса «Про241


исхождение семьи, частной собственности и государства». Приведенный в статье материал является иллюстрацией того, что идеи, содержащиеся в этой работе, и сейчас, через 80 лет после ее выхода в свет, сохраняют свою жизненность и актуальность. Они помогают разобраться во многих пережиточных явлениях в быту, религии, мифологии, фольклоре, языке и дать им надлежащую историческую и социологическую интерпретацию.


Ф. ЭНГЕЛЬС И ИЗУЧЕНИЕ ИСТОРИИ НИДЕРЛАНДСКОГО ЯЗЫКА
С. Л. Миронов
В труде Ф. Энгельса «Франкский диалект» поднимается целый ряд принципиально важных вопросов, связанных с изучением структуры и истории формирования нидерландского литературного языка и его диалектов. Эта работа, однако, не получила до сих пор должной оценки со стороны исследователей нидерландского языка, хотя значение ее для развития нидерландистики представляется нам бесспорным.
Предлагаемая статья является лишь попыткой частично восполнить этот пробел и в сжатой форме охарактеризовать роль Ф. Энгельса в постановке и раскрытии наиболее существенных проблем изучения истории нидерландского языка. Ф. Энгельс освещает в своем труде — при постоянном учете экстралингвистических факторов — целый комплекс внутриязыковых процессов и явлений, реализуемых на разных уровнях структуры нидерландского языка. Известный германист и диалектолог Т. Фрингс, оценивая деятельность Ф. Энгельса как филолога, совершенно справедливо отмечает, что в его работе «дается меткая характеристика существенных особенностей нидерландского языка» х. И действительно, Ф. Энгельс опирается в своей работе не только на прекрасное
1 Т. Ф р и н г с. Энгельс как филолог.«Немецкая диалектография». М., 1955, стр. 220.
243


знание научно-теоретических основ современной ему ни- дерландистики, но и на богатый опыт своих личных наблюдений над особенностями немецких, голландских и фламандских диалектов.
Большое значение для понимания сложных путей развития языка нидерландской народности на базе различных племенных диалектов (при ведущей роли в этом процессе древненижнефранкского) имеет также тесно примыкающее к «Франкскому диалекту» историческое исследование Ф. Энгельса «К истории древних германцев», в котором дана подробная классификация древнегерманских племен с указанием зон их расселения к началу нашего летосчисления (основывающаяся на сведениях античных историков). Данная классификация вступает в противоречие со старой антиисторической схемой, согласно которой нидерландский язык, противополагаясь англо-фризской группе языков, является непосредственным ответвлением нижнефранкского (как части нижненемецкого) без учета его сложных взаимодействий и контактов на территории Нидерландов с другими близкородственными германскими племенными диалектами 2. В этих трудах Ф. Энгельса раскрывается сущность его концепции относительно франкского диалекта как языка искевонской группы племен, который «уже в VI—VII веках был самостоятельным диалектом, представлявшим переходное звено от верхненемецкого, т. е. прежде всего алеманнского, к ингевонскому, т. е. прежде всего к саксонскому и фризскому» 3. Однако очень важно подчеркнуть, что, восстанавливая целостность и самостоятельность франкского диалекта, Ф. Энгельс неизменно учитывает при этом всю сложность и многосторонность его исторических связей и взаимодействий с этими отличными от него, хотя генетически и близкими, западногерманскими диалектами в процессе складывания на их базе отдельных языков гер2 Показательно, что современные историки нидерландского языка также отказались от этой схематической классификации, считая ее «недостаточной». Ср.: М. Schonfeld, A. van L о е у. Hi- storische grammatica van het Nederlands. Zutphen, 1968, стр. XXIV; ср. также В. М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков. М.—JL, 1964, стр. 17—18.
3 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект.— К. М а р к с и Ф. Энге л ь с. Сочинения, т. 19, стр. 524; ср.: Ф. Энгельс. К истории древних германцев.— Там же, стр. 489.
244


манских народностей. Относя к искевонскому племенному союзу (с его основным франкским ядром) также целый конгломерат мелких, впоследствии исчезнувших родственных племен 4, например хамавов, бруктеров, тенк- теров, узипетов и др., Ф. Энгельс включает в него также и такие более отдаленные по своему родству племена, как принадлежавшие к хаттам (т. е. к эрминонам) батавы, заселившие дельту р. Мааса у левого берега Рейна 5. Интересно, что следы пребывания некоторых из этих племен на территории Нидерландов находят свое отражение в отдельных древних топонимах (как, например, в местных названиях: Hamaland на р. Эйсел близ г. Девентера — от Chamaven ‘хамавы’; Betuwe — в Гелдерланде между реками Рейном, Леком и Ваалем — от Bataven сбатавы"). Вышеупомянутое указание Ф. Энгельса на предположительный район древнего расселения батавов подкрепляется позднейшими данными историков нидерландского языка, в частности, К. Г. Н. де Войса в. Следует также отметить, что новейшие исследования по вопросу о франкской колонизации Южных Нидерландов (например, у историка Де Маре), позволяющие отнести ее к IV—V вв., подтверждают положение Ф. Энгельса о завершении заселения этой области салическими франками к VI в. 7
Особое значение для правильного понимания содержания диалектной базы нидерландского литературного языка приобретает очень глубокая для своего времени трактовка Ф. Энгельсом понятия ингвеонской группы племен (с выделением в ней фризско-саксонского ядра), сочетающаяся с четким и исторически обоснованным представлением об ареале ее древней локализации 8.
4 Часть их локализовалась на нижнем Рейне на территории ны¬
нешних Нидерландов и северо-западной Германии.
6 Ф. Энгельс. К истории древних германцев, стр. 448; ср. также: В. М. Жирмунский. Указ, соч., стр. 21, 28; 42—48.
6 Ср.: С. G. N. de V о о у s. Geschiedenis van de Nederlandse Taal. 5. uitg. Antwerpen—Groningen, 1952, стр. 15—17.
7 Там же, стр. 21; М. S с h о n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. XXVI.
8 Ф. Энгельс. К истории древних германцев, стр. 454, 485; ср. также: Th. Frings. Die Stellung der Niederlande im Auf- bau des Germanischen. Halle, 1944, стр. 30—42; A. Wei j nen. Nederlandse Dialectkunde. 2 dr., Assen, 1966, стр. 390—408; 432, 456; К. Heeroma. Ingwaeoons. «Tijdschrift voor Nederlandse Taal- en Letterkunde», № 58, стр. 198 и сл.; № 65, стр. 266
245


Несмотря на длительную полемику, развернувшуюся за последнее время среди нидерландистов (и шире — среди германистов) в отношении объема содержания терминов «ингвеонский», «фризский» и «саксонский» языки, а также по поводу области распространения франков, фризов и саксов, тезис об ингвеонской подоснове голландского варианта (искевонского, т. е. франкского в своей основе) нидерландского языка остался в принципе незыблемым. Весьма показательно, что М. Шенфельд и А. ван Луй, подводя итоги этой полемики среди нидерландистов и приводя попытки некоторых из них уточнить или пересмотреть старые «племенные» наименования языков 9, приходят к следующим знаменательным выводам: «На современном этапе исследований мы считаем более осторожным и несомненно более практичным не отказываться от терминов „франкский", „саксонский" и „фризский"» 10. Ср., с другой стороны: «Ингвеонский — это обобщенное наименование для группы близкородственных диалектов, на которых первоначально говорили на побережье Северного моря и важнейшими из которых были: фризский, саксонский (до его франкизации) и англский. Этот термин следует предпочесть наименованию „англо-фризский”, который, между прочим, без всякого основания предполагает более близкую связь между фризским и английским» и. В этих высказываниях, приведенных из последнего издания труда авторитетнейших историков нидерландского языка, обнаруживается точка зрения, в основном совпадающая со взглядами Ф. Энгельса, сформулированными им в 80-х годах прошлого века.
В острой полемике по поводу франкского диалекта с
и сл.; М. S с h б n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. XXII — XXIV, XXVIII-XXXII, XLIII—XLIV.
8 Как известно, ряд германистов, либо отказался от общего терми¬
на «ингвеонский», заменив его наименованиями типа «северозападногерманский» (у Л. Хаммериха), либо уточнял его географически (как, например, Т. Фрингс): «прибрежный ингвеонский» или «ингвеонский северноморского побережья» (К listening wao- nisch), «западно- и восточноингвеонский» (у К. Хееромы). Некоторые нидерландские историки (например, Слихер ван Бат) считали «племенные» наименования совершенно несостоятельными в силу своей гипотетичности. Ср.: М. S с h б n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. XXIV; XLIV.
10 Там же, стр. XXV.
11 Там же, стр. XXX.
246


М. Гейне и В. Брауне, формалистически растворявшими нижнефранкский диалект частью в саксонском, частью в нидерландском 12, у Ф. Энгельса выкристаллизовывается единственно правильное в научном отношении понимание диалектной основы нидерландского литературного языка (в обеих его разновидностях: фламандской и голландской). Он усматривает ее в диалекте салических франков — одной из главных ветвей франкских племен, противостоящей другой ветви — рипуарским франкам, говорившим на особом диалекте. Ф. Энгельс пишет: «В настоящее время нет более никаких сомнений относительно того, что салический диалект продолжает жить в обоих нидерландских диалектах, фламандском и голландском, и притом в наибольшей чистоте на тех территориях, которые уже с VI века стали франкскими» 13.
Весьма существенным является тот факт, что Ф. Энгельс, рассматривая салический диалект в качестве основы как фламандской, так и голландской разновидности нидерландского языка, отнюдь не считает его однородным целым, являющимся диалектной базой для каждой из них в равной степени. Об этом свидетельствует немаловажная оговорка, что салический диалект продолжает жить в наибольшей чистоте на тех территориях, которые уже с VI века стали франкскими. Ф. Энгельс имеет здесь в виду как раз южнонидерландский (фламандско-брабантский) ареал, в наибольшей степени сохранивший салическую специфику и наименее подверженный диалектному смешению и инодиалектному влиянию 14. С другой стороны, говоря о северном ареале, первоначально заселенном фризами и (на северо-востоке) саксами, Ф. Энгельс с предельной четкостью формулирует свое теперь уже уточненное понимание смешанной по своему характеру диалектной основы севернонидерландского (голландского) варианта литературного языка. Он пишет: «На западе он (фризский язык.— С. М.) был оттеснен или совсем вытеснен нидерландским языком, на востоке и севере — 12 См.: Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 518—519.
13 Там же, стр. 524.
14 Далее Ф. Энгельс уточняет свое понимание исконного салического ареала, включая в него, помимо фламандско-брабантской части Бельгии, «Северный Брабант и Утрехт, а также Гелдерланд
и Оверэйссел, за исключением восточной, саксонской полосы» (Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525).
247


саксонским и датским; но в обоих случаях он оставлял сильные следы в языке, который вытеснял его. Древнефризская Зеландия и Голландия сделались в XVI и XVII веках центром и опорным пунктом борьбы за независимость Нидерландов... Здесь поэтому преимущественно и складывался новонидерландский литературный язык, воспринимая фризские элементы, слова и формы слов, которые следует отличать от франкской основы. С другой стороны, с востока на прежние фризскую и франкскую территории проник саксонский язык» 15. В приведенном отрывке дана в чрезвычайно сжатой форме исчерпывающая и глубоко научная характеристика языковых отношений, сложившихся в Нидерландах в XVI—XVII вв. в связи с переносом центра языкового развития на север и со смещением диалектной базы нидерландского литературного языка. Вместе с тем здесь очень ярко и убедительно показан гетерогенный, смешанный характер новонидерландского языка: необходимость выделения в нем основного франкского ядра и элементов ингвеонского (преимущественно фризского) субстрата. Интересно в этой связи, что зеландские и голландские земли Ф. Энгельс именует «древнефризскими», имея в виду их первоначальное заселение автохтонными фризскими племенами 16. С другой стороны, отмеченное Ф. Энгельсом проникновение саксонского языка в восточнонидерландский ареал и контактирование его с франкским и фризским находит впоследствии подтверждение в некоторых точках зрения на возникновение гронингенского диалекта (в частности, у Хойзинги, Хе- еромы и др.) и в гипотезе Хееромы о «восточно-ингвеон- ской инвазии» саксов на территорию северо-восточных Нидерландов в IV—V вв. 17
Чрезвычайно важное значение имеет последовательно проводимое Ф. Энгельсом разграничение салического франкского диалекта (на базе которого сложился нидер16 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 524—525.
16 Ср.: С. G. N. de V о о у s. Указ, соч., стр. 21.— Автор фактически подтверждает эту точку зрения. Ср. также: M.Schdn- f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. XXV; XXIX, XXX.— Последний, правда, не включает в древнефризский ареал зеландскую и западно-фламандскую диалектные области, объясняя имеющиеся в них «ингвеонизмы» влиянием других ингве- онских племен, якобы живших на этой территории.
17 См.: A. W е i j n е п. Указ, соч., стр. 399.
248


ландский язык) и рипуарского франкского (на территории Германии). Устанавливая между ними тесные связи, обусловленные их близким родством, он вместе с тем выявляет определенные признаки их дифференциации и намечает диалектные границы между ареалами их распространения, которые, однако, как подчеркивает Ф. Энгельс, не совпадают с нидерландско-германской границей 18. Очень верным и интересным в историко-липгвистическом плане представляется утверждение Ф. Энгельса, что рипу- арский диалект в ряде случаев обнаруживает большее сходство со средненидерландским языком, чем с новонидерландским, в силу проникновения в последний инодиалектных (ингвеонских) элементов, изменивших его специфику 19.
Весьма плодотворным является обильное и систематическое привлечение Ф. Энгельсом диалектного материала, широко используемого им для обоснования фактов истории языка. В отношении немецких диалектов на это обратил внимание В. М. Жирмунский: «Но что имеет принципиальное, методологическое значение, данные древних письменных диалектов Энгельс контролирует показаниями современных живых народных говоров» 20. Это в полной мере относится и к оценке Ф. Энгельсом материала нидерландских территориальных диалектов, являющегося ключом к пониманию целого ряда процессов развития литературного языка. Ф. Энгельс пишет: «Более обстоятельное исследование нидерландских народных говоров, наверное, откроет еще не мало важного» 21.
Ф. Энгельс не ограничивается в своем исследовании выявлением места нидерландского языка среди ряда других западногерманских языков, выяснением специфики его диалектной основы и характеристикой общей линии его исторического развития. Он выделяет и наиболее существенные структурные признаки нидерландского языка (обнаруживаемые им как на фонетическом, так и на морфологическом уровнях), для раскрытия и обоснования 18 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 527—528.
18 Там же, стр. 529.
20 В. М. Жирмунский. Немецкая диалектология. М.— Л., 1956, стр. 46—47; ср.: Он же. «Франкский диалект» Энгельса и проблемы немецкой диалектологии. «Иностранные языки в школе», 1954, № 5, стр. 8.
21 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 527.
249


которых он привлекает большой конкретно-лингвистический материал.
Касаясь нидерландского вокализма, Ф. Энгельс останавливается, прежде всего, на явлении понижения (расширения) кратких гласных i е (в разных позициях), и о (особенно последовательно в позиции перед ш, п + согласный) типа: нид. brengen « bringen) ‘приносить’, нид. hemel « himel) ‘небо’, geweten (ср. нем. Gewissen) ‘совесть’, нид. ben (< bin) — форма 1-гол. ед. числа глагола ‘быть’, нид. stem (ср. нем. Stimme) ‘голос’, нид. mond « mnnd) ‘рот’, нид. hond « bund) ‘собака’, нид. jong « jung) ‘молодой’, нид. ons (< uns) ‘нам’, ‘нас’ и др. 22 и совершенно справедливо считает его одним из характерных фонетических признаков нидерландского литературного языка, восходящих к древней франкской специфике. Он аргументирует это примером из текста формулы присяги к капитулярию Карломанна (743 г.): ес forsacho ‘я отрекаюсь’, где «ес вместо ik и теперь еще очень распространено среди франков» 23. В качестве дополнительного материала, свидетельствующего о большой древности этого явления, Ф. Энгельс привлекает также данные салической антропонимики. Устойчивый общефранкский характер понижения i е, и > о подкрепляется также материалом современных нижнефранкских диалектов 24. В этой связи очень существенным является следующее замечание Ф. Энгельса: «Если литературный нидерландский язык имеет ik, то в народной речи особенновоФландрии (разрядка моя.— С. М.) довольно часто приходится слышать ек» 25. Весьма примечательно здесь прямое указание на фламандский ареал, который, судя по новейшим данным, полученным в результате анализа обширного сред12 Ср.: Ф. Э н г е л ьс. Франкский диалект, стр. 525.
23 Там же, стр. 523.— Об этом свидетельствует также Р. Брух (см.: R. Bruch. Das Luxemburgische im westfriinkischen Kreis. Luxemburg, 1954, стр. 60—65; ср. также: В. M. Жи p м у н- с к и й. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 179—180).
24 Ср. приводимые Ф. Энгельсом аналогичные формы с -е- из со¬
седних немецких рипуарско-франкских говоров: eich (в Трире и Люксембурге), ech (в Кёльне и Аахене), ёк (в бергском диалекте).
26 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 523.— Это очень меткое наблюдение Ф. Энгельса подтверждается данными современного фламандского разговорного языка. Даже в устах образованных горожан здесь можно слышать ек вм. ik.
250


ненидерландского и новонидерландского языкового материала, является бесспорно очагом расширения 2в. Особенно интенсивно осуществляется этот процесс в восточнофламандских диалектах, наиболее последовательно отражающих эту тенденцию, свойственную древнему языку салических франков 27. Позиционно ограничено явление расширения в западнофламандском.
Очень существенным в историко-лингвистическом плане является положение Ф. Энгельса о более последовательной реализации понижения гласных i и и в средненидерландском языке по сравнению с новонидерландским. Он иллюстрирует это положение следующими очень показательными примерами: ср.-пид. gewes вместо нов.-нид. gewis ‘определенный’; ср.-нид. es вместо нов.-нид. is — 3-е лицо ед. числа наст. вр. глагола ‘быть’, ср.-нид. blent — нов.-нид. blind ‘слепой’, ср.-нид. selver — нов.-нид. zilver ‘серебро’, ср.-нид. konst — нов.-нид. kunst ‘искусство’, ср.-нид. gonst — нов.-нид. gunst ‘покровительство’ и др. 28
Средненидерландским формам с е, о в корне здесь четко противостоят новонидерландские варианты с узкими гласными i, и в корне. Раскрывая значение этих примеров, Ф. Энгельс пишет: «Средненидерландский язык, выросший на чисто франкской почве, в этом отношении вполне согласуется с рипуарским; но уже в меньшей степени — литературный новонидерландский язык, подвергшийся фризскому влиянию» 29.
В этом утверждении заключается очень существенный вывод, что, если средненидерландские (франкские в своей основе) формы с е вместо i и с о вместо и присущи, главным образом, фламандско-брабантским и (близким к ри- пуарскому) лимбургским диалектам, то соответствующие им новонидерландские (литературные) формы с узкими вариантами гласных (i и и) являются голландскими по своему происхождению, а специфика их обусловлена воз2(5 Понижение и > о также широко представлено во фламандских диалектах, но все же оно более типично для брабантской диалектной области (а также для рипуарского).
27 По-видимому, Ф. Энгельс подмечает и это, так как приводит характерный пример из области гентской (т. е. вост.-флам.) топонимики: Destelbergen и Desteldonk (destel вм. distel ‘чертополох’). См.: Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 525.
28 Ф. Энге ль с. Франкский диалект, стр. 525, 529.
29 Там же, стр. 525.
251


действием ингвеонского (фризского) субстрата. С другой стороны, Ф. Энгельс констатирует и случаи совпадения огласовки в средненидерландском и новонидерландском (при наличии и здесь и там расширения рассматриваемых гласных), как, например: brengen, ben, mond, hond, ons и др. 30 Оперирование этими разнообразными примерами и истолкование их свидетельствуют о том, что Ф. Энгельс отчетливо осознавал гетерогенный характер литературной нормы нидерландского языка, в которой широкие варианты гласных (е, о) отражают южнонидерландскую (фламандско-брабантскую) диалектную специфику, а узкие варианты (i, и) являются рефлексами севернонидерландских (голландских) черт.
Останавливаясь на нидерландском вокализме, Ф. Энгельс бегло затрагивает и ряд других существенных явлений и процессов, сопоставляемых им с немецкими и ри- пуарскими диалектными особенностями. Так, характеризуя дифтонгизацию долгих гласных i > ei, й > ui как новонидерландское явление, он отмечает ее отсутствие в рипуарском и, «по-видимому, в средненидерландском языке» 31, где сохраняются старые долгие. Не ограничиваясь этими общими замечаниями, Ф. Энгельс уточняет фонетическую специфику нового дифтонга ei (< г), подчеркивая его относительно узкий характер, отличный от верхненемецкого ai и почти совпадающий со старым нидерландским дифтонгом ei (но менее узкий, чем датское и славянское ej) 32. Попутно отмечается также более закрытый характер нидерландского старого дифтонга ои, ouw, соответствующего верхненемецкому аи. Очень кратко касается Ф. Энгельс также вопроса об умлауте и возможности использования его в морфологических целях. Как известно, умлаут не получил широкого распространения в нидерландском литературном языке и, в результате выравнивания форм, не был использован в качестве продуктивного средства выражения тех или иных грамматических категорий (как 30 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525.
31 Там же, стр. 525. В свое время Ф. Энгельс не мог знать о раннем зарождении дифтонгизации г, £ в брабантском ареале в XIII — XIV вв., т. е. еще в средненидерландский период, тем более, что она, как правило, не отражалась в орфографии литературных памятников (диграфы ij и ui, иу обозначали первоначально долгие гласные).
32 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 525.
252


это имело место в немецком языке). По этому поводу Ф. Энгельс пишет: «Перегласовка исчезла из флексии. В склонении единственное и множественное число, а в спряжении изъявительное и сослагательное наклонения имеют одну и ту же корневую гласную» 33. При этом он подчеркивает резкое отличие в этом отношении нидерландского языка от рипуарского диалекта, где «условия... в общем совпадают с верхненемецким языком» 3\ Однако Ф. Энгельс указывает на ряд случаев проявления умлаута в нидерландском языке в словообразовании, имея в виду перегласовку краткого а в е (перед i) и специфически нидерландские формы умлаута: от долгого (типа hiis
сдом5) и от долгого ё (< ai) > ei (типа rein 'чистый5), отсутствующие в рипуарском. К явлению перегласовки Ф. Энгельс совершенно правильно относит также возникновение долгого ей [щ] из краткого о (верх.-нем. и) в результате палатализации последнего в открытом слоге. Обнаруживая в средненидерландском параллельные вариантные формы с ей и о (типа ср.-нид. jeughet наряду с joghet, нов.-нид. jeugd ‘молодость5, ‘молодежь5; deur наряду с dor 'дверь5 и др.), Ф. Энгельс говорит о «проникновении» в этот язык ей вместо о (и наряду с о). Он предвосхищает, тем самым, новейшую гипотезу о незавершенности в средненидерландском процесса реализации ей как самостоятельной фонемы (она стабилизировалась, по-видимому, лишь к концу переходного периода, т. е. к XVI-XVII вв.)35.
В сфере консонантизма Ф. Энгельс отмечает прежде всего спирантный характер согласного g (особенно в интервокальной позиции и в ауслауте), как наиболее типичный признак нидерландского, восходящий к общефранкской специфике. Он пишет: «... нидерландский язык не знает чистого g (заднеязычного итальянского, французского или английского g). Эта согласная произносится 33 Там же, стр. 525—526.
34 Там же, стр. 529. Ср. также: В.М. Жирмунский. Немецкая диалектология, стр. 185—193; О н ж е. Умлаут в немецких
диалектах с точки зрения исторической фонологии. «Акад. В. В. Виноградову к его 60-летию». М., 1956, стр. 137—146; М. S с h б n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. 40—47.
36 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 526.— Автор отмечает при этом: «Это вполне совпадает с развившимся начиная с XII века северофранцузским ей вместо латинского о под ударением».
253


как сильно придыхательное gh, которое в некоторых сочетаниях звуков не отличается от глубоко заднеязычного (швейцарского, новогреческого или русского) ch» 36. И далее: «... все франки лишены возможности произносить звук g в середине и конце слова иначе, как звонкий ch» 37. Наряду с констатацией весьма существенного признака спирантности нидерландского и общефранкского g здесь очень тонко подмечается его тенденция к оглушению в определенных комбинаторных условиях и его «глубоко заднеязычный» характер. Подчеркивая древность спирантного g в салическом франкском диалекте 38, Ф. Энгельс оперирует, между прочим, примером из вышеупомянутой формулы присяги: ес forsacho я отрекаюсь5, где вместо смычного g в интервокальном положении стоит ch, свидетельствующее о спирантном характере согласного 39. Сопоставляя нидерландское g (звонкий спирант) и глухой его вариант ch с рипуарско-франкскими g и ch, Ф. Энгельс устанавливает между ними тонкие различия, проявляющиеся в степени интенсивности их артикуляции как спирантов. Нидерландское g определяется им как более сильное, рипуарско-франкское — как более слабое 40.
К общефранкским особенностям, находящим свое отражение и в нидерландском консонантизме, Ф. Энгельс относит также спирантный характер интервокального Ь, переходящего в w (ср. в нид. leben > leven сжить5). Однако он затрагивает этот вопрос лишь вскользь и применительно к рипуарскому диалекту 41.
36 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 526.
37 Там же, стр. 543, 545. Ср. также: В. М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 150—151; 177—178; М. S с h б n f е 1 d, A. van L о- е у. Указ, соч., стр. 17.— Эту характеристику следует дополнить тем, что спирантный характер g проявляется и в начале слова, что эта черта франкского является общей и со всеми ингвеонскими диалектами (а не только с саксонским).
38 Ф. Энгельс отмечает наличие спирантного g не только в салическом, но частично и в рипуарско-франкском, а также в саксонском (Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 526, 530).
39 Там же, стр. 523, 526.
40 Там же, стр. 530.
41 Там же, стр. 543, 545. Ср. также: В. М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 151—152; 177—178.
254


Непосредственное отношение к нидерландскому консонантизму имеет также выделение Ф. Энгельсом еще одного характерного общефранкского признака — устойчивого сохранения п перед глухими спирантами (преимущественно s и |)) типа: munt ‘рот5, ‘уста5; kunt ‘известный5; uns ‘нам5, ‘нас5; andar ‘другой5 и т. д. (ср. в нид. mond, kond, ons, ander и др.)42. Особенно показательно сохранение п перед спирантами для восточно-фламандского и брабантского ареалов, отражающих в данном случае старую салическо-франкскую диалектную специфику. Ф. Энгельс противопоставляет этой исконно франкской черте выпадение п в указанной позиции как типично ингвеонскую особенность, присущую древнефризскому, древнесаксонскому и англосаксонскому — лишь в разной пропорции (ср. примеры: mudh, kudh, us, odhar и др., извлеченные из «Гелианда»). Он приводит также редкие случаи лишенных -п форм из древних франкских памятников, трактуя их как ингвеонские реликты 43.
Далее Ф. Энгельс останавливается на двух очень типичных явлениях именно нидерландского консонантизма: на выпадении интервокального -d- и на вокализации I перед дентальными (в сочетаниях al, ol + d, t) 44.
Говоря о выпадении -d- между гласными, он усматривает, однако, общность этого явления с аналогичными процессами в саксонском и скандинавских языках и очень верно отмечает максимальную частотность его в нидерландском в позиции между двумя е (в лексемах типа: leder > leer ‘кожа5; weder weer ‘погода5, ‘опять5; пе- der > neer ‘вниз5), но приводит и другие типичные случаи (vader > vaer ‘отец5, moeder > moer ‘мать5 и др.).
Явление вокализации I перед дентальными d, t (в сочетаниях типа aid, alt, old, olt > oud, out) как типично нидерландская особенность также рассматривается Ф. Энгельсом на широком фоне исторических связей и
42 Ф. Энгельс показывает, что древние салические памятники также везде сохранили п, в частности в именах собственных: Gund, Segenand, Chlodosindis, Ansbertus и т. д. (См.: Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 521).
43 Там же, стр. 520—521. Ср.: В. М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 144—146; 177; М. S с h б n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. XXXIII, 25-28.
44 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 526—527.
255


сопоставлений с другими германскими языками 45. Констатируя отсутствие этого явления во всех континентальных германских языках, он обнаруживает, однако, аналогичный процесс вокализации I в современном английском ланкаширском диалекте (в формах: gowd, howd, owd вместе gold, hold, old). В отношении нидерландского ареала отмечается реализация этого явления уже в средненидерландском и непоследовательный ее характер (сохранение вариантных форм типа: guldin, hulde, sculde) 4e. Отсутствие у Ф. Энгельса указаний на территориальные ограничения вокализации I в средненидерландском может только свидетельствовать о его прекрасной осведомленности в том, что это явление охватывало тогда уже всю основную языковую территорию Нидерландов (как фламандско-брабантский, так и голландский ареалы), за исключением северо-восточной и частично юго-восточной реликтовых областей, которые он в данном случае не учитывал, относя их соответственно к саксонскому и немецкому языковым ареалам 47.
Нельзя не отметить, что Ф. Энгельс учитывает и целый ряд более частных особенностей нидерландского консонантизма, как например: сохранение сочетания согласных wr в анлауте (типа: wringen ‘крутить5, wreed ‘жестокий5, wreken ‘мстить5) в противоположность верхненемецкому отпадению начального w в этом сочетании 48; отражение sch (< sk) как sx (s + ch) в начале слова 49, а также явление палатализации к перед гласными переднего образования, особенно в формах уменьшительного суф. -tje, -je 50.
46 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 526. Ср. также: М. S с h б n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. 70—71.
46 Возникновение этих вариантных форм вызвано i-умлаутом, в условиях которого вокализации I не происходит.
47 Характерно, что в восточнонижнефранкских «Вахтендонкских псалмах» вокализации I не наблюдается (ср.: golt ‘золото’, ge- uualt ‘сила5, uuolda ‘хотел5 и др.). Невокализованный согласный сохранялся и в древнефризском (ср.: aid ‘старый5, kald ‘холодный5 и т. п.).
48 Ф. Энгельс. Франкский диалект, стр. 527, 529.— Интересно, что отмечаемый автором переход wr > /г, свойственный рипуарскому, имеет аналогию в нидерландском обиходно-разговорном языке и в целом ряде диалектов, где wr также переходит в vr (уже в XVI в.). Это связано с изменением его артикуляции и частичным оглушением.
49 Там же, стр. 532.
60 Там же, стр. 527.
256


Значительное внимание во «Франкском диалекте» уделяется и особенностям морфологии нидерландского языка.
В сфере склонения и образования множественного числа существительных Ф. Энгельс отмечает одну из самых характерных и самобытных черт нидерландского языка, отличающих его от ряда других близкородственных германских языков (и в первую очередь, от немецкого), а именно: интенсивное стирание различий между сильным и слабым склонением и неиспользование умлаута как морфологического показателя категории множественного числа. Он пишет по этому поводу: «Нидерландское склонение обнаруживает полное смешение сильных и слабых форм, а так как перегласовки во множественном числе также не бывает, то нидерландские образования множественного числа совпадают с рипуарскими или саксонским и только в очень редких случаях, и в этом также состоит весьма ощутительная особенность нидерландского языка» 51. Не ограничиваясь этим очень существенным замечанием, Ф. Энгельс выделяет среди нидерландских суффиксов мн. числа, прежде всего, форматив -s, как один из наиболее продуктивных и широко распространенных 52. Сопоставляя сферы их употребления в нидерландском и рипуарском, он приходит к важному выводу, что они «почти никогда не совпадают». Это действительно так, так как лексемы, к которым он присоединяется, в обоих языках не являются идентичными.
Вскользь касаясь вопроса о грамматическом роде, Ф. Энгельс приводит лишь один, но тем не менее, весьма яркий пример колебания в роде существительного — нид. beek (нем. Bach) сручей\ которое, в отличие от немецкого языка (где оно сохраняет принадлежность к мужскому роду), «во всех салических и рипуарских говорах» 53 (а следовательно, и в нидерландском) имеет тенденцию переходить в женский род.
Останавливаясь кратко на местоимениях, Ф. Энгельс привлекает для иллюстрации своего положения об
61 Там же.
62 Там же, стр. 529.
63 Там же, стр. 542.— Относясь первоначально к лексемам мужского рода (к краткосложным i-основам), это существительное колеблется в роде в средненидерландском (уже с заметным перевесом в сторону женского рода, особенно во фламандском ареале), с тем, чтобы под южнонидерландским влиянием закрепиться за женским родом в современном нидерландском литературном 9 Энгельс и языкознание
257


общности франкской и ингвеонской специфики их структуры — в противоположность верхненемецкой — также нидерландские формы: hi j сон\ de (определенный артикль), die тот5, ста\ сте5 (указательное местоимение), wie 'кто5. Все они, продолжая древние салические формы (совпадающие структурно и с рипуарскими), характеризуются отсутствием элемента г как признака именительного падежа 54.
Касаясь системы спряжения, Ф. Энгельс констатирует отсутствие флексии -п в 1-м лице настоящего времени глагола в салических диалектах и в нидерландском, в отличие от рипуарских диалектов, для которых она как раз характерна (типа: dat don ek ся это делаю5) 55, а также отмечает унифицированную форму для всех лиц множественного числа настоящего времени глагола (на -d, -dh, -th с выпадением -п-) во всех ингвеонских диалектах (однако без ссылки на саксонский ареал нидерландской языковой территории, которому она была также свойственна) бв. Между прочим, известное, «вполне современное объяснение» 57 Ф. Энгельсом унифицированных форм множественного числа глагола (на (d)nd, -(e)nt), встречающихся в Коттонской рукописи «Гелианда» и сопоставляемых им с формами современного бергского диалекта 58, полностью применимо и к некоторым смешанным франкско-саксонским и франкско-фризским нидерландским диалектам, в которых отмечается выравнивание форм множественного числа не по фризскому или саксонскому типу (с обобщением конечного дентального согласного), а с характерным сохранением франкской специфики, т. е. с унификацией по трем лицам флексии -еп (как, например, в диалектах Кемпена или Западной Велюве).
Обращает на себя внимание и интерес Ф. Энгельса к особенностям нидерландского словообразования. Он останавливается, в частности, на вариантных палатализованных формах уменьшительного суффикса -кетг. -tje, -je (типа языке и в ряде его диалектов (ср.: С. А. М и р о н о в. Морфология имени в нидерландском языке. М., 1967, стр. 34, 59—61).
64 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 524, 527.
55 Там же, стр. 522, 523.— Спорадически встречающиеся формы 1-го лица глагола с окончанием -п в среднеиидерлаидском были, по-видимому, неизвестны Ф. Энгельсу.
66 Там же, стр. 519—520.
67 См.: Т. Ф р и н г с. Указ, соч., стр. 221.
58 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 520.
258


mannetje ‘человечек', halsje ‘шейка1 и др.), совершенно справедливо объясняя в них палатализацию к > tj > / ингвеонским (фризским) влиянием: «Из фризского языка нидерландский язык заимствовал смягчение уменьшительного окончания кеп» 59. Утверждение это подкрепляется позднейшими исследованиями и материалом современных нидерландских диалектов 60. Очагом этого явления считают ныне Западную Фрисландию, где в XIII—XIV вв. к подвергся палатализации (перед последующим I) и постепенно стал распространяться на юг, охватив в первую очередь Голландию.
Отмечая, что непалатализованная вариантная форма уменьшительного (на -кеп, типа manneken ‘человечек1) лучше сохраняется во фламандском диалекте, Ф. Энгельс очень точно определяет ее ареальную принадлежность и четко отграничивает ее от северно-нидерландского (голландского) варианта (на -tje, -je) 61.
Выявляя географическую дифференциацию западногерманской диалектной лексики, Ф. Энгельс попутно затрагивает и нидерландский ареал. В качестве иллюстративного материала он приводит нид. baten ‘приносить пользу5, ‘быть полезным5, zeker ‘некий5, ‘определенный5, mus(ch) ‘воробей5, восходящие к общефранкской лексической прослойке, а поэтому находящие свое отражение и в пфальцских говорах Германии 62.
Наконец, Ф. Энгельс обращается и к данным нидерландской топонимики для доказательства своего положения об общности целого ряда географических названий всему западногерманскому ареалу независимо от той или иной его племенной специфики вз. Эти данные могут быть однако использованы как дополнительный материал для изучения истории нидерландского языка и выявления 69 Там же, стр. 527. Ср. также: В. М. Жирмунский. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков, стр. 149—150; Т. Фрингс. Указ, соч., стр. 220.
60 См.: М. Schonfeld, A. van L о е у. Указ, соч., стр. 221—223; A. W е i j n е п. Указ, соч., стр. 334—335; W. Р ё е. Dialect- geographie der Nederlandsche diminutiva, 1 —II, 1936—1938.
61 Ф. Э н г e л ь с. Франкский диалект, стр. 527.— Ср. в этой связи аналогичное замечание М. Шенфельда: «Ныне -ке употребляется... прежде всего в южных диалектах» (М. S с h о n f е 1 d, A. van L о е у. Указ, соч., стр. 218).
82 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект, стр. 532; 545—546.
83 Там же, стр. 528; 535—541.
259


общефранкских (а также ингвеонских и эрминонских) диалектных особенностей. Рассматриваемые им древние топонимы, встречающиеся и на территории Нидерландов, представляют собой сложные слова со вторыми компонентами -wilier 64, -hoven 65, -ingen ee, -hausen (нид. -huizen) 87, -ham (юго-вост. нид. и нем. -heim) 68, -Ьеек (ср. нем. -bach), -loo 69 и др. Оформление этих лексем (при общности их корней в различных западногерманских ареалах) отражает диалектную специфику и проявляется в сосуществовании вариантных форм (типа -hoven, -hove, -hof', -ham, -hem, -heim), очень тонко и с большой эрудицией анализируемых Ф. Энгельсом в его работе.
Подводя итоги, следует отметить чрезвычайно широкий охват Ф. Энгельсом в его «Франкском диалекте» нидерландского языкового материала (на всех его уровнях), его исключительную осведомленность в вопросах истории нидерландского языка и его диалектологии, а также большую научную ценность и актуальность целого ряда его положений, во многом предвосхитивших выводы позднейших исследователей. Роль Ф. Энгельса в изучении истории нидерландского языка до сего времени еще не учтена и совершенно не оценена по достоинству в зарубежной нидерландистике, а между тем указанный труд его является несомненно основополагающим научным исследованием и в этой области германского языкознания.
64 Ф. Энгельс находит на территории Нидерландов два из них: Waaswiller и Nuswiller. Для них характерно сокращение долготы
корневого гласного (i > i) в -wilier и отсутствие дифтонгизации i > ei‘, ср. нем. -weiler (там же, стр. 535).
66 Ф. Энгельс обнаруживает большое количество топонимов на -hoven как в Нидерландах, так и в Бельгии (ср. Ophoven, Kink- hoven н др.) и отмечает также расположенные на юго-западе его вариантные формы на -hove и -hof. По мнению Ф. Энгельса, -hoven носит общефранкский характер (там же, стр. 535—536).
66 Очень широкое распространение на территории Нидерландов и Бельгии топонимов на -ingen увязывается Ф. Энгельсом с их одновременно ингвеонской и франкской спецификой (там же, стр. 537-539).
67 Нидерландские топонимы на -huizen подтверждают положение Ф. Энгельса об очень широком распространении этого образования во всем западногерманском ареале.
68 Рассматривая вариантную форму -ham как исконно салическую, Ф. Энгельс противопоставляет ей юго-восточный вариант-heim (лит. нид. -hem), зарегистрированный им в зоне, пограничной с рипуарским ареалом (там же, стр. 540).
89 Оба топонима относятся к общефранкскому ареалу.


ВОПРОСЫ КОМПАРАТИВИСТИКИ В ТРУДАХ Ф. ЭНГЕЛЬСА
Г. А, Климов
Лингвистические интересы Ф. Энгельса стимулировались прежде всего необходимостью решения тех или иных вопросов общесоциологической проблематики. При очень широкой временной перспективе этих исследований, нередко уходящей в глубь доистории — в период существования родового общества, вполне понятно, если иметь в виду скудость соответствующих источников, и его неоднократное обращение к различного рода языковым свидетельствам. Подобные апелляции к языку встречаются в наследии Ф. Энгельса настолько часто и имеют при этом столь основательный характер, что они с несомненностью свидетельствуют не только об энциклопедическом складе ума их автора, но и о его специальных интересах в области лингвистики. Наиболее красноречивым доказательством этому может послужить его лингвистическое исследование «Франкский диалект», посвященное вопросам исторической диалектологии германских языков х. Об этом же говорят и другие работы, переписка и, наконец, многие факты его биографии. Многоаспектная по своему содержанию тема «Ф. Энгельс и языкознание» включает, в частности, и проблематику сравнительно- исторического языкознания, современником больших успехов которого ему посчастливилось быть.
1 К. МарксиФ. Энгельс. Сочинения, т. 19, стр. 518—546.
281


Отношение Ф. Энгельса к сравнительно-историческому языкознанию логически вытекало из его известной формулировки, согласно которой «„материя и форма родного языка44 становятся понятными лишь тогда, когда прослеживается его возникновение и постепенное развитие, а это невозможно, если не уделять внимания, во-первых, его собственным отмершим формам и, во-вторых, родственным живым и мертвым языкам» 2. Совершенно новую эпоху, наступившую с начала XIX в. в развитии науки о языке вместе со становлением компаративистики, он отчетливо противопоставлял «сравнительному» языкознанию XVIII в., в частности «ерундовской старонемецкой этимологии — по Аделунгу, у которого сплошное вранье» 3, а также по существу собирательской деятельности Ю. Клапрота, получившей у Ф. Энгельса немногим более благоприятную характеристику 4. Критикуя на фоне последних достижений индоевропейской компаративистики узкоприкладную по своему содержанию программу филологического образования, предлагавшуюся для граждан общества будущего Е. Дюрингом, он писал: «Ясно, что мы имеем дело с филологом, никогда ничего не слыхавшим об историческом языкознании, которое за последние 60 лет получило такое мощное и плодотворное развитие,— и поэтому-то г-н Дюринг ищет «в высокой степени современные образовательные элементы» изучения языков не у Боппа, Гримма и Дица, а у блаженной памяти Хейзе и Беккера» б. Ф. Энгельс обратил внимание и на работы английского филолога У. Джонса в, одним из первых обнаружившего родство санскрита с рядом языков Европы и сыгравшего видную роль в ознакомлении европейских лингвистов с персидским языком и санскритом.
В лингвистических штудиях самого Ф. Энгельса компаративистика занимала довольно видное место. Фактически на протяжении всей своей жизни он время от времени возвращался, по его собственным словам, к «своей старой любви — сравнительной филологии» 7; эта склонность впервые проявилась у него еще в юношеские годы.
2 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 20, стр. 333.
3 Там же, т. 27, стр. 39.
4 Там же, т. 28, стр. 23.
6 Там же, т. 20, стр. 333—334.
6 Там же, т. 28, стр. 223.
Там же, т. 29, стр. 477.
ДО


В письме от 1 марта 1869 г. К. Маркс, обращаясь к Ф. Энгельсу за одной лингвистической справкой, прямо называет его исследователем в области сравнительного языкознания 8.
В круг занятий Ф. Энгельса-компаративиста входило изучение не только многих современных индоевропейских языков, но и целого ряда древних. Из более экзотических для европейской науки того периода языков здесь следует назвать персидский, санскрит, а также древнеирландский (знакомство с последним позволило ему опираться на первоисточники в ходе работы над «Историей Ирландии»). О своем способе изучения языков Ф. Энгельс пишет: «Вот какого метода я всегда придерживаюсь при изучении какого-либо языка: не заниматься грамматикой (за исключением склонений и спряжений, а также местоимений), а читать со словарем самые трудные произведения классического автора, какие только можно найти. Так, итальянский я начал с Данте, Петрарки и Ариосто, испанский — с Сервантеса и Кальдерона, русский с Пушкина; затем я читал газеты и прочее» 9. В своих работах и переписке он нередко применял аппарат сравнительно-исторического языкознания, в каком виде он сложился к тому времени: приводил межъязыковые этимологические соответствия, оперировал формулами звуковых корреспонденций, использовал праязыковые архетипы и т. д. О том, насколько внимательно Ф. Энгельс следил за прогрессом индоевропеистики, можно судить, например, по тому факту, что еще за несколько лет до выхода в свет исследования Фр. Боппа о принадлежности албанского языка к индоевропейским, и когда в его распоряжении могла быть только касающаяся этого вопроса работа И. Ксиланде- ра 10, он писал, что народ арнаутов «говорит на своем особом языке, принадлежащем, по-видимому, к великой индоевропейской семье языков» и. Переписка классиков марксизма свидетельствует о том, что Ф. Энгельс неоднократно консультировал К. Маркса и позднее П. Лафарга по конкретным вопросам индоевропейской (главным обра8 Там же, т. 32, стр. 211.
8 Там же, т. 36, стр. 46.
10 J. X у 1 a n d е г. Die Sprache der Albanesen oder Schkipetaren. Frankfurt a. M., 1835.
11 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 9, стр. 7.


зом — германской и романской) и, отчасти, семитской этимологии 12.
В компаративистических занятиях Ф. Энгельса особое место принадлежало двум областям — славистике и германистике. Свой специальный интерес к славянскому языкознанию он засвидетельствовал еще в одном из своих ранних писем, адресованных К. Марксу 13. Вероятно, мало кому известен факт, что одно время — по всей вероятности, с самого начала пятидесятых годов — Ф. Энгельс предполагал написать сравнительную грамматику славянских языков. С этим замыслом, по-видимому, в немалой степени связано то обстоятельство, что начиная с 1851 г. он приступил к более или менее регулярному изучению русского, чешского, словенского и сербскохорватского языков, из которых последний давался ему, по его собственному признанию, легче других 14. Позже к ним был присоединен и болгарский. Сохранилось несколько документальных свидетельств того, как основательно Ф. Энгельс штудировал в этот период специальные работы представителей наиболее сильной в то время австрийской славистической школы. Среди них следует назвать исследования Й. Добровского, П. Шафарика, В. Копита- ра, А. Шлецера, В. Ганки и особенно Ф. Миклошича. Й. Добровского он считал основоположником научной филологии славянских диалектов 15, а Ф. Миклошича с полным основанием характеризовал как виднейшего современного слависта 16 и неоднократно прибегал к ссылкам на его авторитет (так было, например, когда Ф. Энгельс высказывался за самостоятельный статус украинского как языка)17.
О профессионализме его подхода к этим работам говорит то обстоятельство, что он всегда отграничивал их объективно ценное с точки зрения науки содержание от всего того, что было продиктовано свойственной по крайней мере некоторым из них ориентацией на реакционную концепцию панславизма. В частности, неоднократные 12 Ср., например, К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 30, стр. 339; т. 32, стр. 40, 41, 47; т. 38, стр. 91 и др.
13 См. там же, т. 28, стр. 30—31.
14 См. там же, т. 30, стр. 284
16 См. там же, т. И, стр. 204.
16 См. там же, т. 22, стр. 19.
I7 См. там же.
264


высказывания Ф. Энгельса по вопросам классификации славянских языков были у него увязаны с задачами критики псевдонаучной теории единого для всех славян «славянского» языка. В этих высказываниях, относящихся еще ко времени до появления в свет фундаментальных трудов Ф. Миклошича, он подчеркивал значительную степень дифференцированности основных славянских языков. Всего он насчитывал до двенадцати «основных языков и диалектов» этой языковой группы (русский, украинский, польский, чешский, оба лужицких, словенский, сербскохорватский, болгарский, македонский, древнецерковнославянский и, возможно, так называемый «русинский», нередко выделявшийся в работах немецких ученых того времени), которые объединялись им в четыре или пять ветвей 18.
О степени владения Ф. Энгельсом славянским корнесловом свидетельствуют не только встречающиеся в его наследии отдельные комментарии (так, по поводу фамилии Флеровского он замечает, что «имя это неславянское, и тем более нерусское, ни одно русское слово не начинается с фл., кроме фланговый, флот, фланкировать и т. д.» 19). Показательно в этом отношении и содержащееся в одном из его писем сообщение о том, что славянская этимология наряду с латинской помогает ему в изучении румынского языка, в какой-то степени компенсируя отсутствие под руками надлежащего словаря 20.
В очень продолжительный манчестерский период жизни Ф. Энгельса существенную помощь его сравнительным штудиям оказывал К. Маркс, извещавший его из Лондона о славистических и германистических изданиях, а также об отдельных языковых памятниках, попадавших в поле его зрения во время работы в библиотеке Британского 18 См. там же, т. 6, стр. 179, 181—182.— Интересно, что столкнувшись с проблемой разграничения языка и диалекта, Ф. Энгельс задолго до специальной постановки этого вопроса в социолингвистике отказывается от апелляции к структурным признакам и прибегает к социологическому по своей сущности критерию использования носителями того или иного диалекта определенного литературного языка (см. там же, т. 13, стр. 619—620). Другим использованным Ф. Энгельсом критерием такого разграничения был признак наличия или отсутствия языкового взаимопонимания (см. там же, т. И, стр. 204—205).
19 Там же, т. 32, стр. 303.
90 См. там же, т. 37, стр. 3.
265


музея. Ф. Энгельс внимательно следил за соответствующей литературой. Из его ответа на одну из очередных информаций «ad slavica» К. Маркса видно, что многие перечисленные последним работы были так или иначе известны Ф. Энгельсу 21.
Служебные обстоятельства, а также параллельно протекавшая работа над циклом исследований по военной стратегии не позволили, однако, ему воплотить в действительность наиболее крупное задуманное в этой области предприятие. В письме к Ф. Лассалю от 14 марта 1859 г. он писал по этому поводу следующее: «Но когда целый день занимаешься благородной коммерцией (речь идет о служебной деятельности Ф. Энгельса в конторе фирмы.— Г. К.), то в области такой колоссально обширной науки, как филология, не удается выйти за рамки чистейшего дилетантизма, и если я некогда лелеял смелую мысль разработать сравнительную грамматику славянских языков, то теперь я уже давно отказался от этого, в особенности после того, как эту задачу с таким блестящим успехом выполнил Миклошич» 22. Впрочем о том, насколько славистические занятия Ф. Энгельса были «чистейшим дилетантизмом», достаточно красноречиво свидетельствует данная в одном из его писем оценка действительно дилетантской обзорной книги Ф. Эйхгофа о славянских языках и литературах 23.
В последующий период лингвистические интересы Ф. Энгельса все отчетливее смещались в сторону истории германских языков, что было непосредственно связано с его многолетними исследованиями в области истории древних германцев. По переписке Ф. Энгельса видно, что начиная с 60-х годов все более заметным становится его внимание к конкретным вопросам сравнительной германистики. Так, в одном письме он сообщает: «Я в последнее время немного занимался фризско-англо-ютско-сканди- 21 См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 29, стр. 23.
22 Там же, т. 29, стр. 477.— Имеется в виду: Fr. М i k 1 о s i с h. Vergleichende Lautlehre der slawischen Sprachen. Wien, 1852; Он же. Vergleichende Formenlehre der slawischen Sprachen. Wien, 1856.
23 К. M a p к с и Ф. Э н г e л ь с. Сочинения, т. 29, стр. 23.— Имеется в виду: F. G. Е i с h h о f f. Histoire de la langue et de la litterature des slaves, russes, serbes, bohemes, polonais et lettons... Paris, 1839.
266


навской филологией» 24. В другом говорится: «На этой неделе я основательно занимался голландско-фризским языком и нашел там весьма любопытные вещи с филологической точки зрения» 25. К 1865 г. относится сделанный им немецкий перевод стародатской народной песни «Барин Тидман».
Известно, что Ф. Энгельс достаточно хорошо знал основные германские языки. Немало времени он посвятил и изучению их исторических предшественников. В письме к К. Марксу от 4 ноября 1859 г. содержится нечто вроде программы его занятий в области последних. Здесь сообщается: «Я теперь совсем увяз в Ульфиле... надо же когда-нибудь покончить с проклятым готским языком, которым я до сих пор занимался лишь мимоходом. К своему удивлению, убеждаюсь, что знаю гораздо больше, чем думал; если получу еще какое-нибудь пособие, то рассчитываю вполне справиться с этим в две недели. Тогда перейду к древненорвежскому и англосаксонскому, которыми я тоже всегда владел недостаточно прочно. До сих пор работаю без словаря или каких-либо других пособий: у меня только готский текст и Гримм, но старик действительно изумителен» 26.
Следует отметить, что Ф. Энгельс вообще очень высоко ценил Я. Гримма как основоположника сравнительной грамматики германских языков и считал его гениальным ученым. Помимо только что упомянутой работы он внимательно штудировал «Немецкий словарь», подготовленный под руководством Я. Гримма, и особенно — его двухтомную «Историю немецкого языка» 27, которую называл классическим трудом 28. К. Маркс был полностью солидарен с энгельсовской оценкой Я. Гримма; это дало себя знать в критике им взгляда Б. Бауэра, считавшего Й. Добровского гораздо «более выдающимся», чем Я. Гримм, и даже называвшего его «отцом сравнительного языкознания» 29.
24 К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 31, стр. 5.
26 Там же, т. 32, стр. 229.
26 Там же, т. 29, стр. 406.— Имеется в виду: J. G г i mm. Deutsche Grammatik, I —IV. Gottingen, 1819—1837.
27 J. G г i m m. Deutsches Worterbuch, I. Leipzig, 1854; Он же. Geschichte der deutschen Spcache, I —II. Leipzig, 1848.
28 См.: К. Маркс и Ф. Э н г e л ь с. Сочинения, т. 19, стр. 483.
° См. там же, т. 28, стр. 389.
W7


Энгельсовская концепция сравнительной грамматики германских языков в какой-то мере находит свое отражение в его исследовании «Франкский диалект», в котором Ф. Энгельсом вносятся существенные коррективы в традиционную классификацию древнегерманских диалектов, основы которой были выдвинуты еще Я. Гриммом. Немало высказываний по отдельным вопросам сравнительной грамматики германских языков разбросано и в письмах Ф. Энгельса. Так, например, характеризуя медленные по сравнению с другими германскими языками темпы развития исландского языка, он отмечал, что исландец и в настоящее время «говорит еще на том же самом языке, на каком изъяснялись... викинги 900 года» 30. В другом контексте он касается языковой принадлежности ютов, мигрировавших вместе с англами и саксами в Англию 31.
Как известно, преимущественным объектом внимания Ф. Энгельса-германиста была проблема диалектного членения древнегерманской языковой области и его последующего преобразования. Во «Франкском диалекте» он продемонстрировал во всей исторической конкретности сложность процесса языковой филиации, определяющегося не только явлениями дивергенции, но и фактами параллельного и, наконец, контактного развития. Едва ли возможно сомневаться в том, что уже самый факт сосредоточения данного исследования на разносторонней характеристике этого процесса служит очевидным свидетельством неприятия Ф. Энгельсом прямолинейной схемы языковой дифференциации, популярной во многих компаративисти- ческих работах того времени. Конкретную характеристику концепции сравнительной грамматики германских языков, которой придерживался Ф. Энгельс, мы оставляем здесь в стороне, поскольку она составляет уже предмет специального германистического исследования32.
В наследии Ф. Энгельса встречается несколько указаний на то, что в известной степени он был знаком и со сравнительной грамматикой романских языков; ср., на80 К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. 27, стр. 71.
31 Там же, т. 31, стр. 4.
32 См. в этой связи: В. М. Ж и р м у н с к и й. Немецкая диалектология. М., 1956, стр. 45—63; О п ж е. Введение в сравнительно-историческое изучение германских языков. М.— Л., 1964, стр. 11—52 и др., а также: Т. Фрингс. Энгельс как филолог. «Немецкая диалектография». М., 1955.
268


пример, его довольно подробные замечания об историческом соотношении фонетического и грамматического строя провансальского языка и северноитальянских диалектов Пьемонта и Ломбардии 33. Как сообщается в одном из писем Ф. Энгельса, со «Сравнительной грамматикой романских языков» Ф. Дица — очевидно, имеются в виду два ее первых тома 34 —он познакомился около 1840 г. 35
Коротко остановимся на некоторых общих положениях компаративистики, разделявшихся Ф. Энгельсом. В энгельсовском понимании путей формирования лингвистических семей прежде всего подчеркивается роль процесса языковой дивергенции. Об этом красноречиво свидетельствуют, например, несколько хорошо известных высказываний из его труда «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Здесь указывается, в частности: «На примере североамериканских индейцев мы видим, как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства» 36 (в этой цитате содержится и фактическое признание неограниченности процесса языковой дивергенции). Характеризуя политическое объединение ирокезских племен, сложившееся не позднее начала XV в. в Северной Америке, Ф. Энгельс отмечает, что их «общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения» 37. В соответствии с этим в истории германских языков он прежде всего подчеркивал факт их генетической зависимости от общеиндоевропейского состояния. Он отмечал, в частности, что в готском языке «формы флексий в спряжении настоящего времени (изъявительного наклонения) еще тесно примыкают к формам искони родственных языков, особенно греческого и латинского, с соблюдением передвижения согласных» 38.
33 См.: К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 13, стр. 619— 620.
34 Fr. D i е t z. Grammatik der romanischen Sprachen, 1. Bonn, 1836; II, 1838.
86 См.: К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, г. 41, стр. 459.
38 Там же, т. 21, стр. 97.
87 Там же, стр. 96.
38 Там же, т. 19, с.р. 493.
269


Выше уже говорилось о том, что Ф. Энгельс не принимал прямолинейной схемы языковой филиации, выдвинутой А. Шлейхером. Судя по ряду высказываний, он видел различный вес процессов языковой дивергенции и конвергенции в разные эпохи. Для ранних общественно- экономических формаций характерен первый. Об этом говорит высказывание Ф. Энгельса, согласно которому «новообразование племен и диалектов путем разделения происходило в Америке еще недавно и едва ли совсем прекратилось и теперь» 39. Вместе с тем для более поздних этапов развития общества, особенно же начиная с эпохи капитализма, классики марксизма подчеркивают усиление в языках роли всякого рода центростремительных процессов, обусловленных как экономической, так и политической концентрацией. Нг фактах контактной природы языковых явлений Ф. Энгельс неоднократно останавливается при рассмотрении вопросов древнегерманской диалектологии. Аналогичные явления отмечаются им и в другой связи. Например, в контексте, посвященном провансальскому языку, который имел в прошлом блестящую лите- ратуру, Ф. Энгельс пишет, что после трехсотлетней борьбы он оказался фактически низведенным до уровня французского диалекта 40. В этой связи следует отметить, что в своем исследовании о франкском диалекте Ф. Энгельс показал, что внешняя хронология, устанавливаемая в сравнительном языкознании на основе письменных памятников, может быть неадекватной и вступать в противоречие с данными диалектологии (специально об этом см. публикуемую в сборнике статью С. Д. Кацнельсона).
Имеются два замечания Ф. Энгельса о румынском языке, по-видимому, указывающие на то, что он разделял тезис об односторонней генетической принадлежности языков. Так, несмотря на то обстоятельство, что носители этого языка, по его образному выражению, «с одинаково очаровательной небрежностью обращаются с латинским и со славянским (из которого восприняли много слов и звуков)», он рассматривал румынский язык как одно из современных продолжений латинского 41. Согласно его другому замечанию, румыны представляют собой сильно 38 К. М а р к с и Ф. Энгельс. Сочинения, г. 21, стр. 93.
40 См. там же, т. 5, стр. 378; ср. также: т. 13, стр. 619.
41 Там же, т. 36, стр. 520.
270


смешанный народ, говорящий на языке, который происходит от латинского 42.
Ф. Энгельс безоговорочно разделял тезис о тесной связи языка и общества, истории языка и истории народа, отчетливо сформулированный уже в работах Я. Гримма. Наличие такой связи он констатировал, например, когда, характеризуя терминологию родства в северноамериканском языке сенека, подчеркивал, что «это — не просто не имеющие значения названия, а выражения фактически существующих взглядов на близость и дальность, одинаковость и неодинаковость кровного родства» 43. На этом убеждении и основано его неоднократное обращение в своих работах к популярной в то время методике «слов и вещей» («Wortcr und Sachen»), позволяющей на основе анализа конкретного лингвистического материала реконструировать соответствующие реалии общественной жизни. В одном месте он прямо пишет: факт, «что германцы принесли с собой со своей азиатской родины знакомство с употреблением металлов (подобно большинству индоевропеистов своего времени Ф. Энгельс придерживался гипотезы об азиатской прародине индоевропейских языков.— Г. К.), доказывает сравнительное языкознание» 44. В другом месте он присоединяется к известным выводам культурно-исторического порядка, сделанным индоевропеистикой на том основании, что «у европейских и азиатских арийцев домашние животные имеют еще общие названия, культурные же растения — почти никогда» 4б. В третьем — он замечает, что самоназвания бедуинских племен типа бени-Салед, бени-Юсуф и т. д. обязаны своим происхождением древнепатриархальному способу их существования 4в.
Приведем в этой связи следующее рассуждение Ф. Энгельса, связанное с предпринятой им реконструкцией структуры родового общества у древних германцев: «Латинское слово гех — соответствует кельтско-ирландскому righ (старейшина племени) и готскому reiks; что последнее слово, как первоначально и немецкое Fiirst (означает то же, что по-английски first, по-датски forste, то 42 Там же, т. 9, стр. 7.
43 Там же, т. 21, стр. 34.
44 Там же, т. 19, стр. 476.
4Ь Там же, т. 21, стр 31.
Там же, т. 28, стр. 209.
271


есть ,,первый“), означало также старейшину рода или племени, явствует из того, что готы уже в IV веке имели особое слово для короля последующего времени, военачальника своего народа: thiudans. Артаксеркс и Ирод в библии, переведенной Ульфилой, никогда не называются reiks, а только thiudans, государство императора Тиберия — не reiki, a thiudinassus» 47.
Вместе с тем можно привести некоторые высказывания Ф. Энгельса, свидетельствующие о понимании им тех трудностей, с которыми нередко сталкивается компаративист при использовании этой методики. Так, в одном контексте он говорит, в частности, о том, что «памятники языка оставляют перед нами открытым вопрос относительно того, существовало ли у всех германцев общее выражение для обозначения рода — и какое именно» 48. В этом отношении особенно интересно его следующее высказывание. «Первые общественные установления, которые были введены в действие,— пишет он,— неизбежно были связаны с производством и способами добывания средств к жизни. Вполне естественно, что это подтверждается развитием языка. Но если пойти дальше и вывести из этимологии legere и v£[xuj (относительно этимологии обоих слов у Ф. Энгельса консультировался П. Лафарг в одном из своих писем.— Г. ^.) законченную систему, то это может привести лишь к фантастическим результатам, хотя бы по той причине, что мы не знаем, в какое время образовалось каждое отдельное производное слово, и еще меньше знаем, когда оно получило то значение, в котором дошло до нас. А кроме того, старые этимологи, подобно Вико,— плохие советчики... Этимологию, как и физиологию и всякую другую „логию“,— заключает Энгельс,— нужно изучать, ее нельзя изобретать» 49. Отсюда, между прочим, и вытекал ряд его возражений 50 по поводу некоторых ошибочных этимологических сближений, предпринятых П. Лафаргом в его известной статье о французском языке до и после революции и. Ср. также критику 47 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 127 (примеч.).
48 Там же, стр. 135.
48 Там же, т. 36, стр. 256—257.
50 Там же, т. 37, стр. 37—39.
61 F е г g u s. La langue fran^aise avant et apres la Involution* «Nouvellerevue»,t. 51. Paris, 1888 (русский перевод: П. Л аф a p г. Язык и революция. Французский язык до и после революции. М.-Л., 1930).
т


этимологических сопоставлений философа-младогегельянца М. Штирнера, содержащуюся в совместном труде К. Маркса и Ф. Энгельса «Немецкая идеология» 52.
Ф. Энгельс, по-видимому, вообще сомневался в возможности установления сколько-нибудь прямолинейных корреляций между явлениями языка и общества. Он, например, подчеркивал, что «едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем, объяснить экономически... происхождение верхненемецкого передвижения согласных, превратившего географическое разделение, образованное горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещину, проходящую через всю Германию» 53.
При характеристике компаративистических взглядов Ф. Энгельса нельзя не учитывать, что многие из его высказываний относятся к тому периоду, когда сравнительно- историческое языкознание по существу еще делало свои первые уверенные шаги. Вполне естественно поэтому, что дальнейшее развитие науки о языке внесло существенные видоизменения в некоторые положения компаративистики, разделявшиеся в свое время Ф. Энгельсом. Так, например, такие понятия, как индоевропейский, семитический ит. п. имеют в настоящее время исключительно лингвистический, а не сколько-нибудь более широкий смысл, что было общим местом компаративистики прошлого столетия. В современном индоевропейском языкознании по существу оставлена и гипотеза об азиатской прародине индоевропейских языков, разделявшаяся Ф. Энгельсом 54 (вслед за авторитетами индоевропеистики прошлого он признавал факт продвижения индийских языков в область Пя- тиречья и в долину Ганга из смежных районов Средней Азии). Следует отметить, впрочем, что, как правило, это были взгляды, стоявшие на переднем крае современной ему компаративистики.
В плане истории науки наиболее важным представляется то обстоятельство, что в период почти безраздельного господства в языкознании натуралистической и позднее младограмматической доктрин Ф. Энгельс и в компаративистике последовательно отстаивал принципы социально-исторического рассмотрения языка.
62 К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. 3, стр. 264—267. 63 Там же, т. 37, стр. 395.
64 Там же, т. 19, стр. 329, 444—445,450, 476; т. 20, стр. 645; т. 21, стр. 57; т. 37, стр. 38.
1/210 Энгельс и языкознание


МЕТОД СИСТЕМНОЙ РЕКОНСТРУКЦИИ II ВНУТРЕННЯЯ ХРОНОЛОГИЯ ИСТОРИКО-ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ФАКТОВ
С. Д, Кацнельсон
Метод системной реконструкции был, как известно, впервые применен Ф. де Соссюром в его знаменитых «Записках о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках» В отличие от принятого в классической компаративистике метода атомистической реконструкции, этот метод позволял представить язык реконструируемой эпохи не в виде простого набора разрозненных и независимых друг от друга языковых единиц, а как сложную, внутренне организованную и закономерно развивающуюся систему.
Ф. де Соссюр предложил новую концепцию развития общеиндоевропейского вокализма. Всякая реконструкция общеиндоевропейского звукового состава опирается на регулярные соответствия между звуками родственных языков. Звуковые соответствия не даны в прямом наблюдении, для их выявления требуется разработанная методика сравнительного исследования. Каждое звуковое соответствие, устанавливаемое сравнением родственных языков, как, например, соответствие греч. е, ит. е, кельт, е, герм, е или i, ст.-слав, е, лит. е, др.-инд. а, предполагает определенный звуковой архетип, к которому восходят все
1 F. de S a u s s и г е. M6moire sur le systeme primitif de voyelles dans les langues indoeuropeennes. Leipzig, 1879. 274


звуки данного ряда. В качестве архетипа может быть принят любой из звуков приведенного ряда, т. е. либо е, засвидетельствованное в большинстве языков, либо а, засвидетельствованное в древнеиндийском, либо еще i, засвидетельствованное в германском наряду с герм. е. Старшее поколение компаративистов, заложившее основы индоевропейского языкознания, исходило при выборе архетипа из степени древности письменной документации языка, в котором засвидетельствован данный звук,— принцип, который в дальнейшем мы будем называть «принципом внешней хронологии». В соответствии с этим принципом за архетипы принимались звуки древнеиндийского языка, тексты которого являлись древнейшими среди известных в науке того времени индоевропейских языков. Для приведенного выше ряда корреспондирующих гласных в качестве архетипа принималось др.-инд. а. Выступившие в последней четверти минувшего века младограмматики в общем удержали принцип внешней хронологии, но с существенной поправкой. Критерием общеиндоевропейской древности того или иного звука становился теперь хронологический момент не сам по себе, а в сочетании с принципом строгости и безысключительно- сти фонетических законов.
Младограмматики показали, что если отказаться от древнеиндийского языка как абсолютного эталона общеиндоевропейской древности и в ряде случаев признать большую архаичность греческого, то звуковые законы примут более строгий и последовательный вид. Для приведенного выше ряда соответствий, как и для некоторых других вокалических рядов, до младограмматиков постулировался архетип а. При этом получалось, что в ходе дальнейшего развития такое а расщеплялось на несколько гласных при неясных позиционных условиях. С заменой др.-инд. а в этой роли на его греческие соответствия трудности исчезали.
Корректив, внесенный младограмматиками в методику сравнительного изучения индоевропейских языков, имел принципиальное значение, поскольку выяснилось, что ни один отдельно взятый индоевропейский язык, сколь древними бы ни были дошедшие от него письменные памятники, не может претендовать на роль эталона общеиндоевропейского языкового состояния. Выяснилось, что генетическое объяснение родства индоевропейских язы275
10*


ков может быть достигнуто только путем реконструкции, опирающейся на комбинированное использование данных сравниваемых языков. Принцип внешней хронологии, отдающий предпочтение языку с древнейшими письменными памятниками, претерпел, таким образом, существенные изменения. Но в преобразованном виде он сохранился. При реконструкции праязыковых форм доминирующая роль и теперь отводилась двум древнейшим по документации языкам, древнеиндийскому и древнегреческому. Структурные различия не позволяли отождествлять какой- либо один из этих языков с подлежащим реконструкции общеиндоевропейским типом. В целом все же предполагалось, что оба этих языка лучше других сохранили черты исходного состояния.
Младограмматическая реконструкция общеипдоевро- пейского звукового состава не шла дальше выявления архетипов, лежащих в основе звуковых соответствий. Определяя архетипы, младограмматическая реконструкция заранее ограничивала себя в двух отношениях. Отношения внутри реконструированной фонетической системы ее, в общем, не интересовали. Лишь в исключительных случаях отмечались системные связи между архетипами, как отношения апофонии в вокализме. В целом же общеиндоевропейская звуковая система представлялась в виде атомизированных, изолированных друг от друга звуков-архетипов.
Невнимание к системным связям было не единственным проявлением ограниченности атомистической реконструкции. Другим, не менее существенным, проявлением ее ограниченности был принципиальный отказ от углубления реконструкции, дальнейшего проникновения в глубь времен. Классическая компаративистика сводила реконструкцию общеиндоевропейского языкового состояния к выявлению архетипов. Восстанавливаемая таким путем эпоха «распадения индоевропейского единства» считалась пределом допустимой реконструкции, дальше которого исследование не шло. Допускалось, что дальнейшая реконструкция станет возможной только в случае, если будут открыты еще неизвестные науке родственные языки, сопоставимые по своей архаичности с восстановленным «праязыком». Ограничение временной глубины исследования было следствием атомизма младограмматической компаративистики. Как показал Соссюр, реконструкция ин276


доевропейского прошлого может продолжаться вглубь только в опоре на системные связи и отношения.
Метод системной реконструкции был развернут Сос- сюром на материале общеиндоевропейского вокализма. Среди звуковых архетипов, восстановленных младограмматиками (при активной помощи молодого Соссюра), кроме гласных и согласных имелись еще и сонанты, занимавшие промежуточное место между первыми двумя разрядами. Особенностью индоевропейских сонантов была их способность выступать то в виде согласных, то в вокализованном виде. В составе корня гласный и следующий за ним сонант составляли единое целое, в котором изменения гласного находились в обратном соответствии с изменениями следующего за ним сонанта, или, как выражался Соссюр, «сонантического коэффициента». Эти изменения, входившие в систему индоевропейской апофонии гласных, принимали различный характер, обуславливая тем самым различия «ступеней корня». На сильной ступени корня краткий гласный звучал в полную силу, а следующий за ним сонант выступал в качестве согласного, образуя вместе с предшествующим гласным дифтонг или дифтонгическое сочетание. На слабой ступени корня гласный подвергался редукции либо полностью исчезал, а его «сонан- тический коэффициент» приобретал вокалические свойства. Ср. полную ступень KopHH*bheidh- (греч. Ttei^-ojxat «верю5, ‘повинуюсь5) и слабую ступень *bhidh (греч.
‘мы доверились5), полную ступень корня *geus (готск. kiusan ‘избирать’) и слабую ступень *gus- (готск. kusum ‘мы избрали5).
Теория сонантических коэффициентов, как мы ее здесь воспроизвели, лишь резче воспроизводит некоторые детали апофонии, восстанавливаемой классической компаративистикой для эпохи «распадения» индоевропейской общности. Внося некоторые уточнения в представления об апофонии, Соссюр еще не выходил за рамки принятого в классической компаративистике метода. Но в отличие от младограмматиков Соссюр не останавливался на такой реконструкции. Она служила ему отправной точкой для проникновения в более древние состояния индоевропейской речи.
Соссюр счел возможным распространить понятие «сонантического коэффициента» на корни с исконным долгим гласным, в которых сонанты непосредственно не наблю277


дались. Основанием для такого «обобщения» понятия сонанта послужило то обстоятельство, что исконным долговокалическим корням также была свойственна апофония, проявлявшаяся в этом случае как чередование долгого гласного с «индоевропейским шва» (э). Соссюр счел возможным допустить, что исконная долгота восходит к сочетанию краткого гласного с исчезнувшим впоследствии особым сонантическим коэффициентом, и что на слабой ступени корня такой сонантический коэффициент, как и в корнях с исконно кратким гласным, подвергался вокализации. Чередования типа *dho- (ср. лат. do-num ‘дар5) — dho- (ср. лат. da-tus ‘данный5) он объяснял, как чередования сильной ступени корня (с дифтонгом, образованным сочетанием краткого гласного и специфического сонанта) и слабой ступени корня с вокализованным сонантом. Гипотетические сонантические коэффициенты, исчезновение которых вызывало превращение краткого гласного в долгий, восстанавливались Соссюром в виде двух архетипов — а и о. Предположение о существовании подобных архетипов позволило представить древние апофонические чередования в виде стройной системы, охватывающей индоевропейские корни всех известных типов.
Мы не останавливаемся здесь на других аспектах сос- сюровской реконструкции общеиндоевропейского вокализма. Как известно, гипотеза о специфических сонантах, исчезновение которых вызвало удлинение предшествующего гласного, позднее была подтверждена (по крайней мере отчасти) новооткрытыми хеттскими данными. Так называемые индоевропейские ларингалы, реликтово сохранившиеся в хеттском, хотя и не являются сонантами в собственном смысле слова, но их место в звуковой системе и функционирование в системе апофонии совпадает с предсказанными Соссюром сонантическими коэффициентами. Здесь не место вдаваться в детали ларингальной теории и ее современного состояния 2. В плане рассмотрения метода системной реконструкции достаточно указать на то, что реконструкция Соссюра начинается с того пункта, на котором кончалась реконструкция классической компаративистики. Период «распадения» общеиндоевропейского единства не остался для нее исторической границей, 2 О современном состоянии ларингальной теории см.: И. М. Т р опеки й. Общеиндоевропейское языковое состояние. Вопросы реконструкции. Л., 1967, стр. 8 и ел.
278


дальше которой реконструкция невозможна. Расширение исторических границ исследования достигалось при этом не путем привлечения вновь открытых древнеписьменных языков к сравнительному исследованию, а с помощью системного исследования традиционных материалов. В системе индоевропейской апофонии были разграничены продуктивные и непродуктивные слои апофонии и в результате гипотетического перенесения норм продуктивной апофонии на омертвевшие ее звенья была восстановлена картина древнейшего состояния индоевропейской апофонии.
Восстановив древнейшую фазу в развитии индоевропейской апофонии, отмеченную участием ларингалов в чередованиях ступеней корня, Соссюр не остановился на этом. Под древнейшими пластами индоевропейского чередования гласных он сумел разглядеть следы эпохи, когда весь индоевропейский вокализм сводился к одному гласному, и, следовательно, чередования гласных вообще еще не существовали.
Системный метод, впервые примененный Соссюром, значительно расширил возможности сравнительно-исторического языкознания. Новый метод отличался не только системным освещением данных первичной реконструкции, но и углублением хронологических рамок реконструкции. Вдобавок ко всему новый метод видоизменил старые представления об архаичности языковых фактов. Классическая компаративистика была слишком привязана к хронологии письменных памятников. Самые древние по письменной документации языки она склонна была считать и самыми архаическими. Пережиточные явления в языках с относительно поздними памятниками, как литовский, она признавала архаическими лишь тогда, когда они совпадали с чертами древнеиндийского и древнегреческого языков. Соссюр в своей стратификации древнейших эпох исходил из «внутренней хронологии» развития реконструированной системы. Такие понятия как моновокаличе- ский строй, гипотетические ларингалы, эпоха исчезновения ларингалов и др., сами в себе носят хронологическую шкалу, деления которой зависят не от хронологии письменных памятников языка, а от внутренней логики развития языковых систем.
Конечно, многое из того, что намечено в реконструкциях Соссюра, нельзя еще считать окончательно подтвержденным. Примечательно, однако, что архиосторожная, 279


решавшаяся в своей реконструкции лишь на один шаг по направлению к общеиндоевропейскому языковому состоянию классическая компаративистика не сумела предугадать многие особенности хеттского языка, письменные памятники которого были открыты позднее. Соссюр же отважившийся на, казалось бы, «безрассудные» и «чисто спекулятивные» гипотезы, предвидел некоторые факты хеттского языка, весьма далекого от индогреческого языкового типа.
Соссюровский метод системной реконструкции иногда квалифицируют как метод внутренней реконструкции, приложенный к общеиндоевропейскому языку эпохи его «распадения». Если этим хотят сказать, что метод системной реконструкции приложим только к готовым результатам реконструкции, проведенной по методам традиционной компаративистики, то такое представление о дополнительном распределении сфер употребления между методами атомистической и системной реконструкции представляется нам спорным. И не только потому, что новый метод с самого начала предполагает выявление господствующих в системе отношений, но и потому еще, что он может быть применен и к реально засвидетельствованным языкам и диалектам, не только мертвым, но также живым. Сходство системной реконструкции с внутренней является полным, пока реконструкция замыкается в сфере языка или диалекта. Но системная реконструкция может с успехом применяться и к данным сравнительного изучения ряда языков и диалектов. Занимаясь системной реконструкцией далекого прошлого индоевропейских языков, Соссюр в сущности начинал не с «праязыка», а с анализа апофонических чередований в древних индоевропейских языках.
Метод системной реконструкции разрабатывался Соссю- ром применительно к задачам сравнительной грамматики индоевропейских языков, оперировавшей преимущественно данными древнеписьменных языков. Своим острием этот метод был направлен против атомизации реконструированных общеиндоевропейских явлений и их внешней хронологизации. Но атомистический метод классической компаративистики и связанный с ним принцип внешней хронологии ощущались не только в реконструкции древнейших эпох, но также в освещении более поздних эпох в развитии индоевропейских языков.
280


В сравнительных грамматиках отдельных ветвей — греческой, славянской, германской и т. д.— принцип внешней хронологии проявлялся в том, что при восстановлении архетипов данной ветви эталоном древности служили все те же древнеписьменные языки с древнейшими по датировке памятниками. Отступление от хронологии памятников допускалось и в этом случае только тогда, когда оно придавало фонетическим законам более точный «безысключительный» характер. Сходным образом и в исторических грамматиках отдельных языков датировка элементов языковой структуры производилась в соответствии с хронологией письменных памятников. Бесписьменные диалекты при таком рассмотрении, естественно, выпадали из поля зрения исследователя как заведомо поздние и несущественные в историческом плане источники.
Атомизация позднейшей истории звукового строя выражалась в том, что, беря за отправной пункт реконструированные звуковые архетипы общеиндоевропейского состояния, сравнительная грамматика каждой отдельной ветви и историческая грамматика каждого языка данной ветви прослеживала дальнейшее развитие звукового состава так, как если бы развитие каждого звука протекало независимо и обособленно от всех остальных. Если отвлечься от редких случаев, когда в результате апофонии, передвижений согласных и некоторых других исторических явлений отмечались изменения, охватывающие какое-то множество гласных или согласных, то в остальном историческая фонетика представляла собой описание разрозненных фонетических процессов, в котором каждый диахронический факт рассматривался сам по себе, независимо от всех остальных.
Однако метод системной реконструкции применим не только к древнеписьменным языкам, но и к живым языкам и диалектам, что доказывается развитием как компаративистики, так и современной диалектологии. Ярким примером приложения метода системной реконструкции к материалам живых языков и диалектов является балтийская и славянская акцентология, давно уже обособившаяся как самостоятельная дисциплина в рамках сравнительной грамматики балто-славянских языков.
Главными источниками сравнительной акцентологии славянских языков являются современные сербохорват11 Энгельс и языкознание
281


ские и словенские просодические («интонационные») явления, чешские квантитативные различия и отражения просодических различий в восточно-славянском полногласии. В балтийском ареале просодические различия косвенно засвидетельствованы в памятниках прусского языка, но главными источниками являются и здесь данные живых литературных языков и диалектов литовского и латышского ареала. На базе этих данных были выделены две фонологически значимые «интонации» — точнее, два слоговых акцента или просодемы,— акут и циркумфлекс, фонетическая реализация которых значительно варьирует по отдельным районам. Сравнительная акцентология давно уже установила общебалтийскую и общеславянскую древность оппозиции «акут/циркумфлекс». Сравнение литовских и греческих просодем в конечных слогах привело в свое время А. Беценбергера и Ф. Хансена к выводу об общеиндоевропейской древности акута и циркумфлекса в данной позиции 3. Ф. Ф. Фортунатов пошел в своих выводах гораздо дальше. Он счел, что показаний одних только славянских и балтийских языков достаточно для того, чтобы допустить общеиндоевропейскую древность названных просодем не только в конечных, но и в корневых слогах 4.
Проблема происхождения балто-славянской просодики окончательно еще не решена. Споры по этому вопросу продолжаются и в наши дни. Е. Курилович в предложенной им генетической концепции рассматривает акут и циркумфлекс как балто-славянскую инновацию 5. Кр. Станг, напротив того, отстаивает с некоторыми оговорками гипотезу А. Беценбергера 6. Имеются основания думать, что окончательный приговор истории не вынесен и в отношении оригинальной теории Ф. Ф. Фортунатова, 3 А. В е z z о n bergc г. Grammatische Bemerkungen. «Beitrage zur Kunde der indogermanischen Sprachen (Bezzenbergers Beitrage)», Bd VII. Gottingen, 1883, стр. 66; F. H a n s s e n. Der grie- chische Circumflex stammt aus der Ursprache. «Zeitschrift fur vergleichende Sprachforschung auf dem Gebiete der indogermanischen Sprachen», Bd XXVII. Berlin, 1885, стр. 612 и сл.
4 Ф. Ф. Фортунатов. Краткий очерк сравнительной фонетики индоевропейских языков. Пг., 1922, стр. 148, 169 и сл.
5 J. К и г у 1 о w i с z. L’accentuation deslangues indoeuropeennes. Krakow. 1952, стр. 193 и сл.
6 Chr. S. S t a n g. Vergleichende Grammatik der Baltischen Sprachen. Oslo—Bergen—Tromso, стр. 127 и сл.
282


оставшейся совершенно неизвестной на Западе. Для суждений о развитии балто-славянской просодики важны к тому же не только историко-фонетические, но и историкоморфологические данные, мало учитывавшиеся до последней поры. Дело в том, что просодемы в тесном взаимодействии с словесными акцентами активно участвуют в образовании именных и глагольных парадигм, являясь своего рода «акцентуационным стержнем» последних. История балто-славянской просодики неотделима от истории акцентуационных парадигм. В плане исследования акцентуационных парадигм заслуживает внимания монография советского акцентолога В. М. Иллича-Свитыча, посвященная именной акцентуации. Сопоставляя реконструированные им древнейшие балто-славянские именные акцентуационные парадигмы с общеиндоевропейскими реконструкциями, осуществленными по преимуществу на материале древнеиндийского и древнегреческого, В. М. Иллич-Свитыч допускал, что балто-славянские факты в некоторых отношениях более архаичны, чем факты тех языков, которые казались классической компаративистике наиболее архаическими древнеписьменными языками 7.
В наши задачи не входит разбор и оценка упомянутых теорий генезиса и развития балто-славянских просодем и акцентуационных парадигм. В плане настоящей статьи важно было лишь отметить, что сравнительный анализ просодических систем современных литературных языков и диалектов мог явиться отправным пунктом для реконструкции балто-славянской, а в известной мере также общеиндоевропейской акцентуации. Толчком к системной реконструкции балто-славянской акцентуации послужили то обстоятельство, что балтийские и славянские просодемы плохо засвидетельствованы в старых письменных памятниках. Обращение к материалам живых говоров диктовалось здесь самим материалом. Но каковы бы ни были побудительные мотивы и внешние условия исследования, факт успешного осуществления системной реконструкции говорит сам за себя.
Своеобразие новых методов реконструкции, применявшихся в балто-славянской акцентологии, мало ощущалось 7 В. М. Иллич-Свитыч. Именная акцентуация в балтийском и славянском. Судьба акцентуационных парадигм. М., 1963, стр. 162.
283
11*


в компаративистике по той, видимо, причине, что полученные с их помощью сведения в общем не затрагивали область звуковых законов, в которой специализировалась классическая компаративистика. Данные об историческом развитии просодем лишь дополняли накопленные в пауке историко-фонетические факты, не вступая с ними в конфликт. По сути дела, однако, необходимой предпосылкой системной реконструкции был отказ от принципов внешней хронологии и атомизации языкового строя. Степень древности письменной документации языка не играла уже здесь той ведущей роли, которая принадлежала ей в классической компаративистике. Периодизация результатов реконструкции производилась теперь не в опоре на хронологию письменных памятников, а на основе вскрытых исследованием закономерностей внутреннего развития системы.
Балто-славянская историческая диалектология не единственный пример использования современных языков в целях реконструкции их исторического прошлого. Можно еще сослаться на немецкую диалектологию, в которой отчетливо выделяются два направления исторической интерпретации современных данных. Одно из них можно назвать «сравнительно-историческим изучением народных говоров», другое известно под именем «исторической диалектографии».
Первое направление представлено трудами Л. Зюттер- лина, В. М. Жирмунского и некоторых других выдающихся германистов 8. Применяя сравнительно-исторический метод к живым народным говорам, представители этого направления стремятся восполнить историческую грамматику немецкого языка диалектологическими данными. Содержанием таких исследований являются те же историко-лингвистические факты, с которыми обычно имеет дело историческая грамматика немецкого языка. В области фонетики это передвижения согласных, умляут, дифтонгизация древних долгот и т. д., в области морфологии — изменения форм склонения и спряжения. Но помимо явлений, известных из истории письменного языка? в орбиту исследования теперь втягиваются многие явле_
8 L. S u t t е г 1 i n. Neuhochdeuts?he Grammatik mit besonderer Beriicksichtigung der neuhochdeutschen Mundarten. Munchen, 1924; В. M. Жирмунски й. Немецкая диалектология. M. — Л., 1956.
284


ния, с которыми ориентированная па письменные источники история языка ранее не сталкивалась. Таковы, например, слоговая акцептуация, лениция согласных, палатализация гласных перед дентальными и некоторые Другие.
Метод системного анализа в исследованиях этого рода используется редко. Новизна их заключается, скорее, в другом, а именно, в отходе от традиционного принципа внешней хронологии. Исторический процесс рассматривается теперь не в направлении от древних письменных источников к современному состоянию, а ретроспективно, от современных диалектов к их историческому прошлому. Задача заключается теперь в том, чтобы полнее уловить основные тенденции развития языка, которые, как убеждены диалектологи-компаративисты, свободнее проявляются в устной народной речи, чем в скованном письменной традицией литературном языке 9.
Историческая диалектография в меньшей мере интересуется внутренней историей языкового строя. В фокусе ее внимания находятся проблемы реконструкции старых языковых границ и их последующих изменений. Элементы языкового строя интересуют историческую диалектографию лишь постольку, поскольку их границы на лингвистической карте отражают процессы взаимодействия и смешения говоров, а также распространение языковых форм за пределы очагов их первоначального зарождения. Если для внутренней истории языка исследование изоглосс дает очень мало, то перед внешней историей языка оно открывает широкие перспективы. Прослеживание «языковых движений» (Sprachbewegungen) и анализ конфигураций «языковых ландшафтов» позволяют воссоздать историческую картину изменений границ языковых территорий, а наложение языковых границ на исторические границы социально-политических и культурно-хозяйственных территорий эффективно способствует социальноисторической интерпретации смещений языковых границ.
Виднейшим представителем исторической диалектографии был Т. Фрингс, предпринявший обширные исследования ряда лингвогеографических районов немецкого ареала. Хорошо известна коллективная работа, подготовленная Т. Фрингсом в сотрудничестве с историком
9 В. М. Жирмунский. Указ, соч., стр. 143.
285


Г. Обэном и краеведом Й. Мюллером по комплексной истории Рейнской области10. Положительным итогом этого исследования явилось открытие совпадения языковых и фольклорных границ с политическими границами позднего средневековья.
Большое значение для восстановления языковой истории Рейнского края имели также исследования Фрингса, установившие распространение верхненемецкого передвижения с юга немецкого ареала на север. В результате исторической интерпретации картографических данных удалось обнаружить былое единство нижнерейнских кельнских говоров. Пе будучи еще знаком с «Франкским диалектом» Ф. Энгельса, Фрингс заново открыл факт автономности франкских говоров и их огромное значение для проблемы наречий древних германских племен п. В подготовленной под руководством Фрингса коллективной работе по восточно-среднепемецким диалектам 12, как и в некоторых других его работах, были вскрыты исторические условия образования говоров Верхней Саксонии, колонизованной переселенцами из разных областей Западной Германии.
Методика исследования, примененная в немецкой диалектографии, сохраняет принцип атомизации языковой структуры, господствовавший в классической компаративистике. Фонетическим законам младограмматиков, фиксирующим исторические изменения атомизированных звуков, в лингвистической географии соответствуют фонетические изоглоссы, т. е. линии на карте, отмечающие границы распространения изолированных звуков. С известным правом можно утверждать, что фонетические изоглоссы — это те же фонетические законы, но перемещенные из времени в пространство. На этом, однако, сходство с младограмматической методикой кончается. Историческая интерпретация изоглосс коренным образом отличает диалектографическую историю языка от младограмматической. Существенным в этом отношении являются не только 10 Н. A u b i n, Th. Frings, J.Muller. Kulturstromungen und Kulturprovinzen in den Rheinlanden. Bonn, 1926.
11 Th. Frings. Rheinische Sprachgeschichte. 1922 (перепечатано в кн.: Th. Frings. Sprache und Geschichte, I. Leipzig, 1956).
12 Th. Frings, W. Ebert, K. Gleissner, R. К otschke, G. Streitberg. Kulturraume und Kulturstromungen im mitteldeutschen Osten. Halle, 1936.
286


социально-историческое освещение передвижений языки" вых границ, но также принципиально новое отношение к показаниям живых диалектов. Отказ от принципа внешней хронологии и связанное с этим привлечение устной речи к историческим реконструкциям является одной из характернейших особенностей исторической диалектографии.
Конфликт с традиционными методами историко-лингвистического исследования в полной мере проявился уже в «Франкском диалекте» Ф. Энгельса 13, опередившем развитие германистики на целых 40 лет. Энгельс, как известно, неизменно проявлял живой интерес к сравнительно-грамматическим штудиям и высоко ценил успехи в области исторического изучения индоевропейских языков. Вместе с тем, приступив к изучению говоров родного края в связи с разработкой истории расселения древних германских племен и возникновения франкского государства, автор «Франкского диалекта» пришел к ряду выводов, имеющих первостепенную значимость не только для истории древних племенных диалектов, но также для критического пересмотра основоположений сравнительно- исторического метода.
Здесь не место излагать содержание лингвистической работы Ф. Энгельса. Напомним лишь, что в ней отстаивается значение франкских говоров для классификации немецких диалектов, в противовес господствовавшим в младограмматической германистике воззрениям, по которым отдельные пижнефранкские («салические») и кельнские («рипуарские») говоры не выделялись в особый диалект и произвольно распределялись между верхненемецкими и нижненемецкими диалектами. Корни ошибочных воззрений на этот счет Энгельс усматривал в том, что основным критерием для отнесения говора к тому или иному диалекту служило верхненемецкое передвижение согласных. Только, применяя в качестве классификационного признака степень проникновения верхненемецкого передвижения согласных в диалекты, можно было, по словам Энгельса, не заметить своеобразия и единства интересовавших его говоров: «именно этот способ... вно-
13 Ф. Э н г е л ь с. Франкский диалект. — К. М а р к с и Ф. Э н г е л ь с. Сочинения, т. 19.
287


сит всю путаницу в суждение нефранков о франкском языке» 14.
Но отвергая верхненемецкое передвижение согласных в качестве классификационного критерия, Энгельс не игнорировал относящиеся к делу факты. Напротив, он требовал более тщательного изучения передвижения согласных и его роли в системе того или иного диалекта. Подробно проанализировав множество самолично собранных им фактов, Энгельс показал, что этот признак существен для южнонемецких, в определенном смысле также для южнофранкских диалектов (рейнскофранкского и мозельскофранкского). Для рипуарских же говоров, где также встречаются факты передвижения, этот признак нерелевантен, так как он иначе «лежит» в системе этих говоров. Если в некоторых говорах этого района говорят losse вм. lote (lassen), holz вм. holt (Holz), ek вм. ech (ich), pif вм. pipe (Pfeife) и т. д., то спорадические отклонения этого рода не выделяются языковым самосознанием говорящих. Традиционная диалектология склонна была придавать этим расхождениям преувеличенное значение и в силу этого «разрывала» рипуарские говоры «на части». Но, как замечает Энгельс, проникшие в эти говоры слова с передвижением согласных нигде не создают серьезных границ. Несмотря на некоторые расхождения все говоры рассматриваемого района «воспринимаются в народном сознании как взаимно связанные» 15.
В замечаниях Энгельса, касающихся классификации диалектов, ясно ощущается системный подход к определению диалекта. Одно и то же явление языкового строя может выступать то как отличительная особенность диалекта, то как несущественная для его строя черта, в зависимости от роли в системе. В основу классификации диалектов должны быть положены релевантные, системообразующие, важные в плане «языкового самосознания» признаки. Это положение резко контрастирует с младограмматической атомизацией языковых фактов.
Энгельс резко осуждал и свойственный младограмматикам метод внешней хронологизации историко-лингвистических фактов, в силу которого фрагментарные данные древних письменных памятников получают в глазах ис14 Ф. Э и г е л ь с. Указ, соч., стр. 519.
1Б Там же, стр. 530.
288


следователя перевес над конкретными свидетельств ши современной устной речи. Утвердившуюся в традиционной истории немецкого языка точку зрения он характеризовал как проявление «кабинетной учености», позволяющей втискивать «мало известные или совсем не известные ей живые народные говоры в прокрустово ложе a priori сконструированных признаков» 1в.
Критика методологической ограниченности традиционного исторического языкознания в «Франкском диалекте» не теряет свою актуальность и для языкознания наших дней.
18 Ф. Энгельс. Указ, соч., стр. 531.


О СООТНОШЕНИИ ГЕНЕТИЧЕСКИХ И ТИПОЛОГИЧЕСКИХ КРИТЕРИЕВ ПРИ УСТАНОВЛЕНИИ ЯЗЫКОВОГО РОДСТВА
Э. А. Макаев
Понятие языкового родства и методы его установления относятся к тем «вечным» вопросам общего и сравнительного языкознания, к которым постоянно возвращаются исследователи, особенно в связи с вновь открытыми языками, языковая принадлежность которых остается невыясненной, а также в связи с неоднократно имевшим место пересмотром исходных положений лингвистики во второй половине XIX и в первой половине XX в. При этом пе может не броситься в глаза известная двойственность в решении вопроса о языковом родстве и принципах генеалогической классификации языков разных систем, отчетливо сказавшаяся в исследованиях, относящихся к 30—60 годам XX в.: с одной стороны, в работах, посвященных новооткрытым индоевропейским языкам, особенно хетто-лувийским и тохарским, а также в работах, где ставится вопрос о генеалогической классификации ряда африканских, полинезийских и других языковых семей, находят отражение классические (или, что — одно и то же — традиционные) приемы установления языкового родства, принятые в сравнительном языкознании, когда ведущей оказывается процедура реконструкции исходного состояния ряда языков, входящих в определенную языковую семью, выясняются причины эволюции того или иного языка и степень его расхождения по сравнению с исходным состоянием или праязыком в пределах, 290


дозволяемых сравнительной или внутренней реконструкцией.
С другой стороны, в ряде работ, посвященных тому же кругу проблем, предлагается пересмотреть основания, на коих покоится генеалогическая классификация языков, предлагается отказаться от реконструкции праязыка, а также от самого понятия генетического родства языков, причем последнее предлагается заменить понятием языкового союза и конвергентности языкового развития группы первоначально различных и вовсе неродственных языков. В этой двойственности решения вопроса об установлении генетического родства языков нельзя не усматривать известную реакцию на теорию родословного древа, нашедшую свое классическое выражение в работах А. Шлейхера 1 и его многочисленных последователей. В то же время в этой двойственности сказалась попытка компромиссного решения вопроса, стремление ряда исследователей сохранить традиционные приемы установления языкового родства, согласовав их с новыми методами лингвистического анализа, все более интенсивно внедряемыми в индоевропейское сравнительное языкознание. В связи с этим некоторые исследователи предлагают уточнить само понятие генетического языкового родства. Так, Дж. Гринберг выдвигает три главных метода классификации языков: 1) генетический, 2) типологический, 3) ареальный 2.
Однако данное членение, с большими одобрениями воспринятое и узаконенное в современном языкознании Р. О. Якобсоном 3, далеко не является безукоризненным. Как уже неоднократно отмечалось мною4, ареальный 1 См. об этом полемически заостренные положения В. Пизани в его работе: V. Р i s a n i. August Schleicher und einige Richtungen der heutigen Sprachwissenschaft. «Lingua», v. IV, 4, 1955, стр. 337—368.
2 J. H. Greenberg. Essays in linguistics. Chicago, 1957.
3 P. Я к о б с о н. Типологические исследования и их вклад в сравнительно-историческое языкознание. «Новое в лингвистике», вып. III. М., 1963, стр. 97.— Здесь Р. Якобсон указывает на то, что генетический метод имеет дело с родством, ареальный — со сродством языков, а типологический — с изоморфизмом.
4 Э.А.Макаев. Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики. М.— Л., 1964, стр. 50—57; ср.: О н ж е. Проблемы и методы современного сравнительно-исторического индоевропейского языкознания. — ВЯ, 1965, К» 4, стр. 5, 18—19.
291


критерии лишь дополняет, уточняет методику генетической и типологической классификации языков, являясь их составной частью, но он не противопоставлен как особая, самостоятельная лингвистическая процедура генетической и типологической характеристике языков. В уточнении и, в известном смысле, в пересмотре нуждается также понятие «языкового сродства». Термин «сродство» (Affinitat) был впервые предложен А. Поттом 5, который высказывал сожаление по поводу того, что языковеды не всегда проводят различие между близостью языков, основанной на кровном родстве (Sprachkonsanguineitat), и сродством языков, что является не чем иным, как усвоением чужих языковых элементов и что следует рассматривать как смешанное образование. И. Кноблох в, опираясь на Э. Швицера 7, определяет сродство как языковое родство типологического или культурного характера, или как обусловленное контактом. Г. Шухардт, как известно, не принимал понятия языкового сродства (elementare Sprachverwandtschaft), поскольку он полагал, что между языковым сродством и генетическим родством по сути дела нет различий 8. Вряд ли стоит специально оговаривать, что данное положение Г. Шухардта явилось логическим следствием его весьма одностороннего и гипертрофированного учения о смешанном характере всех языков мира. Однако суть дела не только в этом.
Гораздо более существенным оказывается то, что генетическое родство, как будет более подробно раскрыто ниже, обязательно предполагает наличие известной совокупности конститутивных единиц разных уровней языка, тождественных (или модифицированных строго в соответствии с действующими в данной языковой семье законами) как в плане выражения, так и в плане содержания у всех или большинства членов данной языковой семьи, могущих быть возведенными к исходному или пра5 А. Р о 11. Etymologische Forschungen auf dem Gebiet der indo- germanischen Sprachen, Bd I, Aufl. 2. Lemgo, 1859, стр. XIV.
6 J. Knobloch. Sprachwissenschaftliches Worterbuch, Lief. I. Heidelberg, 1961, стр. 56.
7 E. Schwyzer. «Sprachbund»? — «Zeitschrift fiir vergleichende Sprachforschung», Bd 68, Hf. 1/2, 1943, стр. 98.
8 H. Schuchardt. Sprachverwandschaft. «Sitzungsberichte der Koniglichpreussischen Akademie der Wissenschaften», Bd 37, 1917, стр. 524.
292


языковому состоянию. Что касается языкового сродства, то здесь речь может идти о наличии известной совокупности общих структурных черт у языков определенного ареала, общих лишь в плане содержания, что далает невозможным и просто бессмысленным возведение этих общих структурных признаков к какому-либо исходному состоянию. Следовательно, так называемое языковое сродство не имеет ничего общего с языковым родством, основанном па критериях генетического порядка, и поэтому логически неоправдано определение языкового сродства как языкового родства типологического или культурного характера 9 (см. об этом выше). В этом плане таким же неоправданным представляется обозначение «типологическое родство языков» у Е. Ельмслева10. При типологическом сопоставлении языков разных систем исследователь имеет дело с установлением и определением наличия/отсутствия однотипной структуры или типологического тождества в языках, подлежащих сравнению п. Таким образом, понятие языкового родства, основанное на критериях генетического порядка, противополагается типологической характеристике языков или языковой типологии 12.
Поскольку генетические критерии противополагаются типологическим критериям, возникает вопрос об их соотношении, об их удельном весе в решении комплекса проблем, связанных с генеалогической классификацией языков. Как уже отмечалось выше, в работах ряда исследователей обозначилась более или менее явно выраженная тенденция дополнять типологическими критериями генетические критерии определения языкового родства, а иные из исследователей идут так далеко, что предлагают вообще отказаться от понятия генетического родства языков, от понятия, исходного для группы родственных языков состояния или праязыка, вводя вместо этих поня8 J.Knobloch. Указ. соч.
10 L. Н j е 1 m s 1 е v. Sproget. Kobenhavn, 1963, стр. 88 («Typolo-
gisk sprogslaegtskab».)
11 Э. A. M ак a e в. Сравнительная, сопоставительная и типологическая грамматика.— ВЯ, 1964, № 1, стр. 7—13.
12 Г. Бирнбаум в известной мере прав, указывая на то, что обозначение «генетическое родство языков» является по сути дела тавтологией; см.: Н. Birnbaum. Balkanslavisch und Sud_ slavisch. «Zeitschrift fiir Balkanologie», III, 1965, Hf. 1/2,стр. 13.
293


тий учение о языковых контактах и языковых союзах 13. В свете этих контроверз представляется вполне уместным более детальное рассмотрение данного комплекса проблем. Так как идея языкового союза была впервые выдвинута Н. С. Трубецким, а понятие балканского языкового союза было обосновано К. Сандфельдом, то прежде всего рассмотрим концепцию данных исследователей. Н. С. Трубецкой в своей работе «Мысли об индоевропейской проблеме», как известно, исходил из того, что «предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря конвергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших „ветвей44 индоевропейского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские языки развились из единого индоевропейского праязыка путем чисто дивергентной эволюции» 14. В другом месте той же работы автор подчеркивал, что «понятие „языкового семейства44 отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка» 15.
Большой теоретический и познавательный интерес представляют соображения, заставляющие Н. С. Тру- бецкого отказаться от понятия праязыка и заменить учение о семье индоевропейских языков, образовавшейся в результате распада общеиндоевропейского языка или праязыка, учением об индоевропейском языковом союзе. Н. С. Трубецкой полагает, что презумпция индоевропейского праязыка противоречит тому факту, что «мы всегда находим в древности множество индоевропейских языков» 1в. Аргументация поразительно беспомощная! Бесспорно, что, опускаясь в глубь веков, мы находим множество индоевропейских языков. Но разве нужно доказывать, что индоевропеист может дойти лишь до сравнительно небольшой временной глубины (II тысячелетие до н. э.), в то время как между существованием 13 Список всех сюда относящихся работ см. в реферате: A. Scherer. Der Stand der indogermanischen Sprachwissenschaft. «Trends in European and American Linguistics 1930—1960». Utrecht-Antwerp, 1961, стр. 225—228.
14 H. С. Тру бедкой. Мысли об индоевропейской проблеме.—
ВЯ, 1958, № 1, стр. 68.
16 Н. С. Т р у б е ц к о й. Указ, соч., стр. 66.
18 Там же.
294


индоевропейского праязыка и древнейшими памятниками на отдельных индоевропейских языках лежит ничем не заполнимая пропасть в несколько тысячелетий. Нужно не доказывать наличие множества индоевропейских языков в древности, а объяснить, почему при углублении хронологического среза индоевропейские языки бесспорно обнаруживают все большее и большее материальное и формальное сходство (т. е. лингвистическое расстояние от древнеперсидского до древнеиндийского меньше, чем расстояние от современного персидского до хинди или маратхи), в то время как по отношению к современному состоянию индоевропейских языков их различия все более возрастают. Этот бесспорный факт, мимо которого не может пройти ни один исследователь, находит свое логически единственно оправданное объяснение только в гипотезе индоевропейского праязыка или общего исходного состояния. Никакое другое объяснение, помимо праязыка, не может рассматриваться как удовлетворительное, ибо соображения географического и культурного контактирования, на которые в данном случае обычно ссылаются В. Пизани, Дж. Девото и некоторые другие итальянские языковеды, оказываются совершенно беспочвенными пред тем обстоятельством, что возрастание материального и формального сходства у группы родственных языков по мере углубления хронологического среза наблюдается в истории индоевропейских, семитских, финно-угорских, тюркских и других языков. Данную закономерность следует вообще рассматривать как одну из универсалий диахронической лингвистики.
Касаясь проблемы материальных и формальных соответствий в группе родственных языков, Н. С. Трубецкой и в данном случае полагает, что «для объяснения закономерности звуковых соответствий вовсе не надо прибегать к предположению общего происхождения языков данной группы, так как такая закономерность существует и при массовых заимствованиях одним неродственным языком у другого» 17. При этом Н. С. Трубецкой указывает на наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинских языках и ссылается на П. Кречмера, который исходил из того, что между понятием языкового родства и заимствования 17 Там же.
295


существует только хронологическое различие. Следует признать и данную аргументацию совершенно неудовлетворительной. Прежде всего приходится со всей определенностью подчеркнуть, что наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заимствованиях в западнофинских языках говорят о том, что исследователь имеет дело в западнофинских языках именно с заимствованиями, а не исконными словами: те и другие четко противопоставлены друг другу. Консонантизм и вокализм славянских заимствований в западнофинских языках может пролить свет на древнейшую историю как финно-угорского, так и славянского фонологического строя; данные этих языков используются для построения относительной хронологии ряда фонологических процессов в славянских и в западнофинских языках, но вышеупомянутые языковые соответствия возможны, и они получают осмысленную интерпретацию лишь при допущении как славянского, так и западнофинского исходного состояния, т. е. они доказывают противоположное тому, что выдвигал и на чем настаивал Трубецкой 18.
Сам автор подчеркивал в своей работе, что «слова, проникшие из одного индоевропейского языка в другой после известного звукового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной» 19. Это бесспорно правильно, но это положение лучше всего свидетельствует о том, что при установлении звуковых корреспонденций между отдельными индоевропейскими языками проводится всякий раз жесткое различие между исконным корнесловом и заимствованиями, а это оказывается 18 Укажу на наиболее важные работы, где рассматривается данный вопрос: Р. А а 1 t о. Verwandtschaft, Entlehnung, Zufall. «Кга- tylos», X, 1965, Hf. 2; О н ж е. Uralisch und Altaisch. «Ural- Altaischo Jahrbiicher», 41, 1969, Hf. 1/4; V. S k a 1 i c k a. Fin- nougrisch und Indogermanisch. «Ural-Atlaische Jahrbiicher», 41, 1969, Hf. 1/4, стр. 335 и сл.; J. Schro pf er. Zum typologischen Verhaltnis von Uralisch, Altaisch und Indogermanisch. «Ural- Altaische Jahrbiicher», 41, 1969, Hf. 1/4; G. Lako. Lehnwort und Begriff in der Urheimatforschung. «Ural-Altaische Jahrbiicher», 41, 1969, Hf. 1/4; B. W i c k m a n. Die Verwandtschaft des Fin- nougrischen mit anderen Sprachen. «Ural-Altaische Jahrbiicher», 41, 1969. Hf. 1/4.
19 H. С. T p у б e ц к о й. Указ, соч., стр. 66.
296


возможным лишь при допущении индоевропейского исходного состояния или праязыка.
Все вышесказанное заставляет исследователя при построении сравнительной грамматики группы родственных языков исходить именно из общего для данной группы языков состояния или праязыка. Трубецкой на основании рассмотренных выше аргументов приходит к противоположному выводу: «Таким образом, нет собственно никакого основания, заставляющего предполагать единый индоевропейский праязык, из которого якобы развились все индоевропейские языки»20. Далее Трубецкой набрасывает картину становления индоевропейской семьи языков: «С таким же основанием можно предполагать и обратную картину развития, т. е. предполагать, что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря постоянному контакту, взаимным влияниям и заимствованиям значительно сблизились друг с другом, однако без того, чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие» 21.
Эти мысли Трубецкого перекликаются с положениями итальянских лингвистов, исходящих из того, что черты сходства между отдельными индоевропейскими языками — более позднее явление, а различия между ними — древнее явление. Так, В. Пизани полагает, что следствием контактирования двух групп италийских языков — оскско-умбрских и латинского — явилось то, что латинский и оскско-умбрские сблизились, и это привело к образованию общих двум группам инноваций. Следовательно, заключает В. Пизани, общность латинского и оскско- умбрских языков восходит не к мнимому италийскому праязыку, а к италийскому языковому союзу, связь между членами которого была более тесной, чем то наблюдалось в балканском языковом союзе. На более раннем этапе развития оскско-умбрские языки входили в состав иного языкового союза, который В. Пизани локализует в Македонии и Фракии и к которому относились предшественники эолийцев, осков, умбров, фригийцев, 20 Там же, стр. 67.
11 Там же.
297


армян и в известной мере кельтов 22. Таким образом, Трубецкой, как и итальянские лингвисты, сообенно Дж. Девото и В. Пизани, противопоставляет праязыковым реконструкциям, утвержденным в индоевропейском сравнительном языкознании, основанным на обязательном допущении генетического родства сравниваемых языков, концепцию языковых союзов с характерным для них конвергентным путем развития, следствием чего является постулат, что черты общности индоевропейских языков — явление вторичное, позднейшее, а черты различия индоевропейских языков — явление древнее и исконное. Остается доказать, что индоевропейские языки, индоевропейский структурный тип образовались вследствие вхождения неродственных различных языков в определенный языковой союз, в котором постепенно сплавлялись, благодаря постоянным контактам и взаимным влияниям, гетерогенные элементы, приводя в результате к их нивелировке и унификации. Существуют ли основания для подобного предположенния? Для ответа на данный вопрос обратимся к балканскому языковому союзу, как это было описано Кр. Сандфельдом 23.
Указывая на языковую общность ряда языков, входящих в балканский языковый союз, Кр. Сандфельд прежде всего расчленяет весь относящийся сюда материал на три группы: I. Заимствования; II. Нелексические соответствия между отдельными балканскими языками;
22 Изложение дается по нашей работе: Э. А. Макаев. Проблемы индоевропейской ареальной лингвистики. М.— Л., 1964,
стр. 50—53, где приводится библиография вопроса.
23 Кг. S a n d f е 1 d. Linguistique balkanique. Problemes et resul- tats. Paris, 1930.— Дискуссионным является вопрос, какие языки следует причислить к балканскому языковому союзу. Кр. Сандфельд включал в данный союз в первую очередь греческий, албанский, болгарский, румынский, а также и сербохорватский (Кг. Sandfeld. Указ, соч., стр. 163), исключая турецкий язык. Г. Бирнбаум включает в балканский языковый союз следующие языки и диалекты: румынский, македонорумынский, мегленорумынский, болгарский, македонский, новогреческий и албанский. Сербохорватский причисляется лишь условно к данному союзу; Г. Бирнбаум исключает из данного союза словенский, венгерский и турецкий; см.: Н. Birnbaum. Bal- kanslavisch und Siidslavisch. «Zeitschrift fur Balkanologie», III, 1965, стр. 20—21.— Данный вопрос, принципиально важный для балканистики, для нашей работы не имеет существенного значения.
298


III. Нелексические соответствия, охватывающие все балканские языки. Именно явления этой последней группы следует рассматривать как характерные признаки балканского языкового союза. Сюда относятся: 1) постпозитивный член; 2) элиминирование инфинитива; 3) образование категории будущего времени; 4) синкретизм родительного и дательного падежей; 5) антиципация личного местоимения; 6) плеонастическое употребление винительного падежа; 7) некоторые особенности образования числительных; 8) синтаксические и фразеологические особенности 24. Как полагает Кр. Сандфельд, весьма существенным для формирования балканского языкового союза было то, что одному из языков, входящих в данный союз, именно греческому, принадлежала доминирующая роль, или, в иных терминах, в балканском языковом союзе греческий язык являлся языком-эталоном. В последнее воемя в работах балканистов замечается постепенный отход от этой точки зрения Кр. Сандфель- да, причем обычно подчеркивается, что в формировании балканского языкового союза ведущая роль принадлежала не греческому языку, а прежде всего языковой интерференции и языковому смешению, а также мощным влияниям, исходившим от греческого койне, народной латыни и славянских языков 25. Последнее обстоятельство в известной мере предопределяет решение вопроса о terminus post quem в формировании балканского языкового союза. Кр. Сандфельд оставлял в принципе данный вопрос открытым, подчеркивая: «Трудно высказать определенное суждение по вопросу о том, к какой эпохе восходит балканская языковая общность» 2в, однако он все же указывал на то, что многие из балканизмов относятся к эпохе не ранее X в. н. э., а некоторые из них возникли, возможно, и несколько раньше27. Во свяком случае, возникновение балканского языкового союза относится самое раннее к первым векам н. э., ибо до этого времени вообще не могла идти речь об интерференции со стороны народной латыни и славянских языков.
24 Кг. Sandfeld. Указ, соч., стр. 163—216.
26 Н. В i г n b a u т. Указ, соч., стр. 26—30.
26 Кг. Sandfeld. Указ, соч., стр. 214.
27 Там же, стр. 214—216.
299


Данное соображение хронологического порядка заставляет усомниться в справедливости положения, высказываемого в коллективной монографии «Общее языкознание». «Любопытно, что перечисленные черты в той или иной мере разделяет и армянский язык, что как будто говорит в пользу фригийской гипотезы его происхождения, указывающей в конечном счете на Балканы» 28. Не говоря уже о том, что гипотеза о фригийском происхождении армянского языка является весьма спорной, не может подлежать сомнению, что в III — I вв. до н. э. армяне уже находились на Кавказе, следовательно, если признать, что армянский язык разделяет некоторые черты балканского языкового союза, то в таком случае придется принять его формирование еще в I тысячелетии до н. э., что совершенно невероятно. Кроме того, ряд особенностей балканской языковой общности, как отмечал Кр. Сандфельд, перед появлением первых памятников на славянских языках, т. е. в IX—X вв. п. э., еще находился в состоянии формирования; это замечание относится и к румынскому языку 29. В то же время вышеуказанные особенности находят отражение в армянском языке, начиная с древнейших текстов V в. н. э. (например, постпозитивный член, синкретизм дательного и винительного падежей и др.)? что заставляет говорить о том, что они существовали в армянском языке по крайней мере несколько столетий и что, как уже отмечалось выше, заставляет отнести формирование балканского языкового союза к I тысячелетию до н. э. 30 Взгляды Кр. Сапд- фельда на формирование балканского языкового союза с доминантой греческого языка были механически перенесены В. Пизани на индоевропейскую плоскость: «Именно потому, что санскрит обладает большей частью тех явлений, которые характерны для сети изоглосс, образующих единство индоевропейских языков, и вследствие того, что данные явления в санскрите образуют более замкнутую систему, чем в каком-либо другом индоевро28 «Общее языкознание». М., 1970, стр. 290.
29 Кг. S a n d f е 1 d. Указ, соч., стр. 214—215.
30 О. Н a a s. Die phrygischen Sprachdenkmaler. Sofia, 1966; W. Dressier. Armenisch und Phrygysch. «Handes Amsorya», 78, 1964; Э. А. Макаев. Армяно-кельтские изоглоссы. «Кельты и кельтские языки» (в печати).
300


пейском языке, я прихожу к убеждению, что вышеуказанное единство с его, так сказать, диалектными различиями явилось результатом языкового союза, в который входили как туземные языки средней и восточной Европы, а возможно также и примыкающей сюда части Азии, так и язык, прямым продолжением которого является санскрит и который я соотвественно называю „протосанскрит“; данный язык играл роль доминирующего языка в формировании вышеуказанного единства индоевропейских языков, что можно сравнить с ролью латинского языка Рима в формировании народной латыни. Скорее всего то был процесс колонизации со стороны завоевателей, которые принесли с собой новый жизненный уклад, новую технику и новый культурный тип и которые постепенно расселялись за пределами своей первоначальной области (как я полагаю, вблизи Черного моря и Кавказа), ассимилируя в культурном и языковом отношении автохтонные народности и предпринимая новые завоевательные походы с этими „санскритизированпыми* народами» 31.
Взгляды Кр. Сандфельда на балканский языковый союз весьма поучительны, поскольку они позволяют ответить па поставленный выше вопрос; в какой мере формирование языкового союза приводит или может привести к возникновению новых языков? Материал, собранный и проанализированный Кр. Сандфельдом, со всей определенностью свидетельствует о том, что языки, входящие в балканский языковой союз (а, при прочих равных условиях, и в любой другой языковой союз), приобретают некоторые черты, характерные для структурного облика данного союза, сохраняя при этом свой статус самостоятельного языка, генетические узы которого продолжают сохраняться и при вхождении данного языка в определенный языковой союз; так, румынский язык, входящий в балканский языковой союз, по-прежнему остается романским языком, а болгарский язык, входящий в тот же союз, остается славянским языком. На протяжении более чем тысячелетнего существования балканского языкового союза входящие в него 31 V. Р i s a n i. Entstehung von Einzelsprachen aus Sprachbiinden. «Kratylos», XI, 1966, Hf. 1/2, стр. 138; Он же. Indogermanisch und Sanskrit. «Zeitschrift fur vergleichende Sprachforschung», 76, 1959, Hf. 1/2, стр. 43-51.
301


языки вовсе не утеряли генетических связей со своими предками, в результате функционирования данного союза не образовался новый языковой тип, не был создан иной грамматический строй, генетически отличный от предшествующих этапов развития каждого из входящих в данный языковой союз языков. В то же время еще более важным представляется то, что в результате не получился сплав всех языков в некий унифицированный тип, что позволило бы говорить о балканской группе языков; как известно, такой группы языков не существует по совершенно попятным причинам, ибо балканский языковой союз не был в состоянии обеспечить то, что единственно гарантировала генетическая характеристика балканских языков — возведение их к определенной генетической семье и возможность реконструкции их исходного состояния.
Различие между индоевропейской семьей языков и балканским языковом союзом поразительно и одновременно весьма поучительно. При всем подчас огромном различии между отдельными индоевропейскими языками бесспорным остается их единство, поскольку реконструкция каждого из индоевропейских языков всегда приводит к единому для всех языков данного семейства исходному состоянию или праязыку. Определять исходное состояние для языков балканского или какого-либо иного языкового союза невозможно и даже бессмысленно. Весьма характерно, что входящие в балканский союз языки смогли в условиях теснейшего географического, культурного и языкового контактирования их носителей на протяжении многих веков приобрести лишь некоторые структурные черты, не противоречащие структурному облику каждого из языков данного союза. Весьма существенно обстоятельство, на которое до сих пор вовсе не обращалось внимания 32, именно то, что многие из 32 Можно указать на ряд работ, специально посвященных проблеме языковых союзов, критике генетических критериев при определении языкового родства и критике праязыка, где вообще не рассматривается и не упоминается данная проблема: G. В о п- fante. Il concetto di «Lega linguistica» e la sua applicazione all’ «indeuropeo». «Indeuropeo e protostoria». Milano, 1961; V. Pisani. Concetto storico di «Indeuropeo».— Там же; J. К n о b- 1 о ch. Concetto storico di protolingua e possibility e limiti di applicazione ad esso dei principi structuralistici. Le protolingue. «Atti del IV Convegno Internazionale di linguisti». Milano, 1965; V. P i-
Ш


балканизмов, которые были перечислены выше, как бы имплицитно содержались в древнейшем состоянии индоевропейских языков. Так, индоевропейским языкам, начиная с ведических текстов, Гомера и древнейших хетт- ских ритуальных текстов, хорошо известны явления энк- лизы и постпозиции некоторых служебных слов; постпозитивный член в языках балканского союза, это — структурное завершение еще общеиндоевропейских тенденций, принявших парадигматический характер; появление в балканских языках аналитической формы будущего времени с глаголом «хотеть» также известно древним индоевропейским языкам, поскольку в общеиндоевропейском не существовало единой категории будущего времени; синкретизм родительного и дательного падежей прослеживается в ряде типов склонения уже в древнейших индоевропейских языках.
Это все говорит о том, что в языковом союзе не происходит амальгамирование всех входящих в него языков в новый структурный тип, а наблюдается или 1) элиминирование некоторых структурных черт или категориальных признаков, или 2) появление ряда инноваций, распространяющихся па все или на большинство языков данного союза и объяснимых, а нередко просто подготовленных конкретной историей одного из входящих в данный союз языков. Справедливость этих положений становится еще более очевидной, если мы рассмотрим еще один пример языкового союза, как это было продемонстрировано В. Пизани. Пытаясь доказать, что языковой союз может явиться основанием для появления нового языка, В. Пизани обращается к истории английского языка, указывая на то, что в конце XI в. в Англии господствовали три языка: древнеанглийский, датский и французский. Автор подчеркивает также, что в то время на северо-западе Европы, во франкском государстве был образован хотя и в зачаточном состоянии языковой союз, и продолжает: «Спустя два-три века мы застаем совершенно иную картину: среднеанглийский язык, распространяющийся из Лондона, не только словарь, но морфология и структура которого совершенно отличны
з a n i. Origini е costituzione dell’ unita linguistica germanica in rapporto alle altre lingue indeuropee.—Там же; P. R a m a t. L’indoeuropeo nella linguistica contenporanea. «Lingua e Stile», IV, 1969, № 3. 303


от трех вышеназванных языков; если удельный вес датского языка незначителен, то элементы англосаксонского и французского происхождения уравновешивают друг друга. Смешно рассматривать английский язык как германский язык: структура языка в основном романская (следует лишь вспомнить об исчезновении, за исключением небольшого количества архаизмов, внутренней флексии, именно аблаута и умлаута, о распаде склонения, об образовании множественного числа у существительных, которые обобщают по французскому образцу -s мужских а-оспов, об артикле, об описательных временах в системе глагола, о модели twenty five вместо five and twenty), романскими являются также значительная часть словаря и именные и глагольные суффиксы». Автор далее продолжает: «В данном случае речь идет о дву- и многоязычных связях между соседствующими и отчасти смешанными народностями, между господами и угнетенными, т. е. о горизонтальных и вертикальных связях, что имело следствием возникновение нового языка, четко отличающегося от тех трех языков, элементы которых он вобрал в себя» 33.
33 V. Р i s a n i. Entstehung von Einzelsprachen aus Sprachbiinden, стр. 131—132;— А. Пальяро и В. Беларди в своей книге «Очерки лингвистической истории Европы», исходя из положения, лежащего в основе данной книги, что «лингвистическая история Европы на протяжении всех веков обнаруживает постоянную тенденцию к образованию общего лингвистического наследия (стр. 227), рассматривают английский язык как смешанный романо-германский и указывают на то, что «английский язык со своим романо-германским конвергентным путем развития по всей видимости является тем европейским языком, который наиболее явственно выявляет эту тенденцию к интеграции и нивелированию» (стр. 227). Хотя авторы оговаривают, что «Европа с лингвистической и Европа с политической точки зрения совпадают лишь частично» (стр. 227), они пытаются доказать общность лингвистического развития Европы, отражающую общие основы западной цивилизации (стр. 124). Доказательство этой общности лингвистического развития Европы, основанной не на узах генетического родства, а на общности географической, культурной и духовной, авторы ищут в некоторых, подчас довольно случайных, общих чертах в синтаксисе литературных языков и в периферической лексической системе (научная терминология, заимствования, кальки). Методологические основы подобной концепции вряд ли нуждаются в критике. См.: А. Р a g 1 i а г о, W. В е 1 а г d i. Linee di storia linguistica dell’ Europa. Roma, 1963
304


Весь ход рассуждений В. Пизани представляется мне ошибочным. Английский язык был и бесспорно остается германским языком именно потому, что продолжает сохраняться его лингвистическая традиция, именно потому, что возможно установить тождество его элементов в древнеанглийском и в современном английском языке, потому что продолжает поддерживаться непрерывность его развития. Именно это дает исследователю возможность отождествить тексты английского языка, относящиеся к разным периодам его истории, и признать в них отражение одного и того же языка. Можно доказать принадлежность английского языка к германским языкам и другим способом: реконструкция любого текста из средне- или новоанглийского периода всегда приведет по меньшей мере к древнеанглийскому состоянию, что по определению относится к германским языкам, в то время как данная реконструкция никогда не приведет к исходному романскому состоянию. Неправильно утверждение В. Пизани, что структура английского языка романская, а не германская: все приводимые автором явления (см. их перечень выше) в равной степени относятся и к таким германским языкам, как шведский и норвежский, в принадлежности которых к германским языкам не сомневается и сам В. Пизани; все эти явления объясняются (и это уже давно сделано!) на основе внутреннего развития самих германских языков, что избавляет от необходимости обращаться за их объяснениями к романским языкам. Английскую модель числительного twenty five вместо five and twenty В. Пизани объясняет как возникшую по романским образцам. Между тем в современном исландском языке мы находим ту же модель, что и в английском: tuttugu og fimm. Та же модель представлена и в шведском языке, однако нет никаких оснований объяснять исландскую или шведскую модель числительного как романскую модель, перенесенную на германскую почву. Этот частный пример, как и некоторые другие, не подтверждает общих положений В. Пизани.
Таким образом, мы приходим к выводу, что стабилизация определенного языкового союза пе приводит и не может привести к возникновению новых языков с новым структурным обликом, совершенно отличным от предшествующих этапов развития языков, втянутых в данный 305


языковой союз. Теперь еще раз обратимся к цитированному выше положению Н. С. Трубецкого о том, что индоевропейская языковая общность, следовательно, новый языковой тип образовались в результате вхождения различных неродственных языков в определенный языковой союз, где они благодаря контактам и взаимовлияниям постепенно настолько сблизились, что образовали языковое единство. Вышеизложенные соображения заставляют отвергнуть это объяснение. Единство индоевропейских языков покоится только на их происхождении из общего источника — общеиндоевропейского языка или праязыка. Ни концепция языковых союзов, ни соображения, почерпнутые из общей типологии языка, не смогут поколебать это фундаментальное положение. Вплоть до настоящего времени сохраняют свою полную действенную силу известные положения Ф. Энгельса: «На примере североамериканских индейцев мы видим, как первоначально единое племя постепенно распространяется по огромному материку; как племена, расчленяясь, превращаются в народы, в целые группы племен, как изменяются языки, становясь не только взаимно непонятными, но и утрачивая почти всякий след первоначального единства...» И еще одно положение: «Общий язык, имевший различия только в диалектах, был выражением и доказательством общего происхождения» 34.
Говоря о контактах и взаимовлияниях как своего рода ферменте для образования нового языкового единства, Н. С. Трубецкой совершенно не касается вопроса, имеющего решающее значение для проблемы формирования индоевропейской языковой общности, именно того, возможно ли вообще даже при самых длительных и интенсивных контактах и взаимовлияниях без обращения к общему источнику или праязыку создание весьма значительной совокупности общих всем или большинству индоевропейских языков формативов. На примере балканского языкового союза можно было убедиться в том, что стабилизация определенного языкового союза может привести к появлению некоторого количества общих структурных признаков, уже заложенных в одном из
31 Ф. Энгельс. Происхождение семьи, частной собственности и государства.— К. Маркой Ф. Энгельс. Сочинения, т. 21, стр. 97, 96. 306


языков, входящих в данный союз и затем распространяющихся и на другие языки, но это не приводит к созданию определенной совокупности формативов или особой парадигматики. Как раз это имеет место в истории индоевропейских языков. Помимо обязательного наличия строгих фонетических корреспонденций между отдельными индоевропейскими языками, носящими глобальный характер, ибо они охватывают все подсистемы — гласные, согласные и сонанты, — что не имеет и не может иметь места при стабилизации языкового союза, индоевропейская языковая общность характеризуется наличием не менее жестких парадигматических корреспонденций, что может быть объяснено лишь на основе возведения данных корреспонденций к общему источнику или праязыку и на что справедливо обращает внимание П. Тиме35, отмечая, например, что др.-инд. avis ‘овца5 не только соответствует греч. dig с тем же значением, но, что гораздо важнее, др.-инд. род. п. ед. ч. avyas, парадигматически (i-основа) поддержанное лишь др.-инд. aris ‘чужеземец5 — aryas, полностью соответствует греч. род. п. ед. ч. о’од. Та же картина наблюдается и в парадигме u-основ: др.-инд. madhu- ‘сладкий, медовый напиток5, род. п. ед. ч. madhvas; греч. ‘колено5, род. п. ед. ч. ^ovaxog, но греч. эпич. < * ^ovopg36 (где приводится большое количество весьма инструктивных парадигматических корреспонденций).
Все эти соображения позволяют со всей определенностью утверждать, что единство индоевропейских языков является следствием их общего происхождения из индоевропейского праязыка и концепция языковых союзов не снимает и не в состоянии элиминировать эту общность, основанную на критериях генетического порядка 37. В таком случае вполне уместно поставить вопрос 35 Р. Т h i е me. Die Heimat der indogermanischen Gemeinsprache. «Akademie der Wissenschaften und der Literatur. Geistes- und So- zialwiss. Kl.», Jg. 1953, № 11. Wiesbaden, 1954.
36 P. T h i e m e. Указ, соч., стр. 61 и сл.
37 Лишь упоминания, но не критического разбора, заслуживает статья У. С. Аллена (W. S. А 1 1 е n. Relationship in comparative linguistics. «Transactions of the Philological Society». Oxford, 1953), в которой автор пытается доказать, что не только гипотеза праязыка и методика его реконструкции, но и все индоевропейское сравнительное языкознание не имеют никакой научной ценности и должны быть отброшены современным языкознанием.
307


о том, какой удельный вес имеют типологические критерии при решении вопроса о языковом родстве. До известной степени прав К. X. Шмидт38, который полагает, что типологические критерии лишь дополняют, уточняют и расширяют выводы, к которым приходит сравнительно-историческое языкознание.
В одном отношении типологические критерии могут внести существенный корректив в решение вопроса о степени родства между отдельными языками, принадлежащими к одному языковому семейству, а также в решение вопроса о путях вычленения из первоначального языкового единства отдельных ареалов и самостоятельных языков, именно в том случае, когда речь может идти о кон- вергентности языкового развития, что имеет принципиальное значение для определения архаизмов и инноваций, а также для установления относительной хронологии различных процессов, протекающих неравномерно в различных языках одного семейства. Именно типологические критерии помогают прояснить вопрос, в какой мере явления разных уровней языка, представленные в языках одной семьи, можно возвести к исходному состоянию, т. е. в какой мере их можно приписать праязыку, и что в этих явлениях отложилось как результат контактирования того или иного языка с другими языками — родственными и неродственными — благодаря возможности быть втянутыми в различные языковые союзы, ибо стабилизация данных союзов могла одновременно иметь следствием установление резких границ между близкородственными языками, которые втягивались в различные языковые союзы (что, по всей вероятности, имело место в истории индийских и иранских языков 39), и нивелироОснованием для подобного утверждения служит у Аллена то, что сравнительно-историческое языкознание не является, по автору, ни сравнительным, ни историческим, ибо оно не согласуется с принципами дескриптивного и структурного языкознания. Вздорность рассуждений Аллена подробно освещается в следующих работах: J. Ellis. General linguistics and comparative philology. «Lingua», VII, 2, 1958; A. Scherer. Indogermanische Altertumskunde (seit 1956). «Kratylos», X, 1965, Hf. 1.
38 К. H. Schmidt. Historische Sprachvergleichung und ihre typologische Erganzung. «Zeitschrift der Deutschen Morgenlan- dischen Gesellschaft», 116, 1966, Hf. 1, стр. 8—22.
39 См. об этом в работе: Э.А.Макаев. Проблема индоиранского языкового единства.— ВЯ, 1971, № 3.
308


вание структурных различии между родственными и неродственными языками (ср., например, некоторые фонетические тенденции в развитии скандинавских и финно- угорских языков 40). Не приходится и нет нужды преувеличивать роль типологических критериев при установлении языкового родства, но в такой же степени было бы неверным преуменьшать их значение или вообще элиминировать их в сравнительно-исторических исследованиях. Нет особой необходимости специально обосновывать положение, что роль именно типологических критериев при определении языкового родства заметно возрастает, когда исследователь переходит от языков с многовековой письменной традицией к младописьменным и, тем более, к бесписьменным языкам. Но одно положение остается бесспорным: типологические критерии не в состоянии ни заменить, ни отменить генетические критерии при установлении языкового родства; в данном вопросе именно последним всегда принадлежало и будет принадлежать решающее слово.
40 Н. W a g п с г. Nordeuropaische Lautgeographie. «Zeitschrift fui- ceitisclie Philologie», 29, 1964, Hf. 3/4, стр. 225—298.


СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 5
Ф. Энгельс и некоторые проблемы языкознания (Р. А. Будагов) 7
Ф. Энгельс о социальной обусловленности языка
(И. С. Чемоданов) ..................... 21
Проблема противоречий в структуре языка
(Г. В. Колшанский) 36
Внутренние противоречия как источник исторического развития структуры языка
(Т. П. Ломтев) 57
Абстракции и проблема абстрактных сущностей в лингвистике
(В. М. Солнцев) 81
Категории мышления и языка. Становление и развитие категории количества в языке
(В. 3. Панфилов) 107
Проблема глоттогенеза в современной науке
(А. А. Леонтьев) 135
К вопросу о языковых отношениях в родовом обществе
(А. В. Десницкая) 158
Соотношение территориальных диалектов в разных исторических условиях
(В. Н. Ярцева) 189
Взаимодействие диалектных ареалов и развитие наддиалектных форм в донациональный период (на материале германских языков)
(М. М. Гухман) 208
310


О родовых отношениях и терминах родства у осетин (В. И. Абаев) 233
Ф. Энгельс и изучение истории нидерландского языка (С. А. Миронов) 243
Вопросы компаративистики в трудах Ф. Энгельса (Г. А. Климов) 261
Метод системной реконструкции и внутренняя хронология историко-лингвистических фактов (С. Д. Кацнельсон) 274
О соотношении генетических и типологических критериев при установлении языкового родства (Э. А. Макаев) 290


Энгельс и языкознание
Утверждено к печати Институтом языкознания АН СССР
Редактор издательства Р. М. Залесковская
Художественный редактор Т. 1L Поленова Художник В, Н. Ходоровский Технический редактор Е. Н. Евтянова
Сдано в набор 15/XI 1971 г. Подписано к печати З/Ш 1972 г.
Формат 84х108‘/з2. Бумага Кя 2. Усл. печ. л. 16,38.
Уч.-изд. л. 16,4. Тираж 4000 экз. Тип. зак. 3145.
Цена 1 р. 21 к.
Издательство «Наука».
Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука».
Москва, Г-99, Шубинский пер., 10